Эльза Гильдина

И за мной однажды придут

© Гильдина Э., 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

* * *

Первая часть

…Мы живы, а они ушли Туда,

Взяв на себя все боли наши, раны.

Горит на небе новая звезда,

Ее зажгли, конечно, хулиганы.

В. Гафт

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

1

– …с утра гулял с собакой. Через час поехал на работу. В обед пошел дворами в кафе.

– Дворами до кафе – это его постоянный маршрут? Ну, значит, в тех же дворах и будем брать, – решился наконец Прокыш, еще ближе придвинул к себе вентилятор, подставляя струям воздуха лоснящееся лицо, и не с первой попытки прикурил.

Набравшись решимости, я наконец выдал ему то, о чем болела душа в последние дни, недели и месяцы. Другого подходящего момента не будет. Перед смертью не надышишься:

– Паш, я на это не подписывался. Мне достаточно того, что ты и так меня каждый день морально добиваешь. А «загрузки» – это не мое. И я, скорее всего, уходить буду.

Прокыш бросил на меня свой характерный взгляд. Он всегда так смотрит, когда от него сбегают на волю. Для него мир делится на своих, чужих и предателей. Первые две категории безболезненно пересыпаются из одной в другую, в зависимости от обстоятельств. Из категории «предатели» обратного хода нет. Сейчас начнет совестить: дескать, вот вы, молодые (а он всего-то на пять лет старше), привыкли на все готовенькое, не ловится рыбка без труда, а оперативные навыки годами нарабатываются… Я этих его фарисейских проповедей наслушался еще в армии, когда он был моим командиром.

– Не ссы, друг сердечный, и на меня уповай, – неожиданно участливо примостился передо мной на край стола, – не первый год замужем, у меня половина таких дел. А у тебя наблюдается, как это сказать, «снижение интереса к результатам оперативно-служебной деятельности». Так и быть, сходишь в отпуск – и похлопал по плечу. А рука у него горячая, тяжелая, твердая.

Что правда, то правда, этот никогда не бросит. И не забудет. От него вперед ногами. Его присутствие – гарантия надежности. С таким не пропадешь. Пока впрягается за тебя, ничего худого не случится. Когда год назад я с неделю обретался на Казанском вокзале и некуда было приткнуться, он, единственный знакомец в большом городе, помог с проживанием и работой. Правда, меня еще тогда смутил его потасканный, изможденный вид. Весь он был выжатый как лимон. И, конечно, предупредил тогда же:

– Готов жертвовать семьей и свободным временем? Это не работа, а образ жизни.

– У меня нет семьи, а времени – навалом, – был легкомысленный ответ.

– Работа на чем будет строиться… Как в оркестре, на барабанах (ну ему лучше знать). Нашел себе барабана, и пускай себе стучит…

Барабаны сплошь дырявые. И сам я теперь как измочаленная веревка. Давно не гляжусь в зеркало. Нечего там глядеть. Жалко себя порой становится. А вот Прокыша – уже не жаль. Добрался с его помощью до дна людской жизни, до страха, до грязи, до трупных червей, доедающих очередного бомжа на промзоне.

– Дело не в отпуске, – пытался ему объяснить, – можно перетерпеть, когда есть ради чего. А тут не то что перспектив, а просто смысла не вижу. Не лежит у меня душа, понимаешь? Выгорел, без остатка живу.

– Хочешь тайну – перетерпи! На гражданке все равно никому не нужны. Здесь проще всего сделать карьеру. Средний срок службы – пять-семь лет. Молодые приходят, служат и увольняются. А мы остаемся. Я вообще далеко пойду, вот увидишь. И мне свои люди нужны.

Охотно верю. Остаются либо совсем конченые, либо фанатики. Вон Дима Панов не хочет отрабатывать свою академию, собирается в будущем году кредит брать, чтоб рассчитаться с государством и на гражданку с чистой совестью. А для Прокыша лучше быть первым в аду, чем последним в раю. Вполне возможно, что дома он достает из шкафа парадный китель, надевает перед зеркалом, любуется собой… Такая служба сильно все упрощает. Подчиняйся и выполняй. Базовые, обеспечительные инстинкты у него исправные, как у лесной зверюги, которую зубы и ноги кормят.

– Карьера, – протянул я с тоской, – никто не мечтает в детстве стать дворником или пастухом. Никогда не понимал взрослых, даже когда сам стал взрослым. Ведь гораздо приятнее мести дорожки в парке в пять утра, смотреть на собак и кормить белок. Или тупо пасти коров и бесконечно постигать: почему корова гадит лепешкой, а коза горошком?

Честно, я не издевался. Просто мысли вслух. Оказалось, по-глупому полез в бутылку и не заметил, как Прокыш начал закипать. Бывало, в минуты бешенства ему не хватало воздуха, дышал загнанно. Одного этого хватало, чтобы заранее вжать голову в плечи.

– Я в детстве тоже мечтал стать бульдозеристом. Но однажды увидел, как бульдозер перевернулся (они ведь часто переворачиваются), и передумал. Откуда вы, бляди слабохарактерные, беретесь на мою голову! Забыл, с каким трудом устраивался? У тебя же после ВВК и ЦПД в личном деле запись: «условно рекомендуется» вместо «рекомендуется в первую очередь» или хотя бы просто «рекомендуется». Взяли под мою ответственность, отмыли, блох вывели… А ты все в лес смотришь. Года не прошло! И столько же будешь увольняться, – пообещал злорадно, – и пойдешь, горемыка, дальше позориться случайными записями в трудовой. Всю жизнь промаешься, не зная, куда приткнуться, искать работу «по душе».

Мне матушка при жизни то же самое твердила. Я пока на третьем десятке, и ничего не поменялось. Сложно спорить с Прокышем, чем можно опоганить трудовую или честь мундира. Глядя на его дела, не стал бы развивать эту тему. Себе дороже. Без того много времени потерял впустую. Все тыкался вслепую, как случайный гость, прохожий, проходимец… Без дома, без почвы, без прошлого мотало всеми ветрами.

До сих пор помню первое место работы после армии. В службе безопасности банка. Продержался ровно до обеда. В первый день накинули на меня пиджачок с бейджиком и поставили на входе с рацией. Народ с утра идет, а я отворачиваюсь, мне стыдно… Вдруг подъезжает черный гелик (я только такие тогда уважал), оттуда премиум-баба с секьюрити-референтом (потом узнал, одна из учредителей), поднимается по лестнице… Меня увидела, задержалась взглядом, притормозила на ступеньках. И такая своему секьюрити-референту (особо не заморачиваясь, что мне слышно):

– Вить, смотри, какой мальчик, – вроде как с ноткой заинтересованности.

– Ну да, – вежливо согласился тот.

– Вить, ну вот что он здесь делает…

Меня аж пот прошиб. Они ушли, а я вызвал старшего. Он на панике прибежал. Че такое? Ниче. Надоело. Я ему назад и рацию, и пиджак с бейджем… С тех пор начал мнить себя особенным. И даже мог бы сниматься в кино. Но это не точно.

– …помяни мое слово, заочка твоя только здесь тебе пригодилась. Да и то, честно сказать, не пригодилась. Как юрист ты полный ноль. Даже вшивую консультацию по телефону на гражданке не осилишь. Хоть одну статью помнишь, кроме двести двадцать восьмой? Но для продажи шаурмы тебе и это не понадобится. Вот свежая медицинская книжка и чистый фартук точно нужны будут… Короче, вали на все четыре стороны под ближайший КамАЗ. На этом свете никого не задерживаю, – с деланным равнодушием вернулся за стол к своим бумажкам, единственному, что не любил на своей должности. В начальственном кабинете без «стволов» и бандитов человеческих переживаний меньше, зато других – больше. То ли действительно забил на меня, то ли тактика такая новая, но как всегда хитрая: надеется, что передумаю и сам прибегу назад проситься.

А мне тоже надоело с Прокышем с утра бодаться. Я вообще мечтал залечь в берлогу и выспаться, как за весь год.

– Не жалею, не зову, не плачу, – облегченно поднялся со стула.

Но и тут остановил меня в дверях:

– Вечером после планерки заедем по одному адресу. Ничего серьезного. Так, для галочки отметиться. Будем создавать видимость оперативной поддержки. У покойного Кармашика объявился байстрюк. И теперь там беда бедой! Почтенное семейство трясется за наследство. Несчастная вдова одной рукой хватается за сердце и накрапывает себе корвалол, а второй впопыхах набирает министру, которому когда-то на День милиции посчастливилось пить с Кармашиком. Тот и рад выпендриться перед общественностью. Показушная профессиональная солидарность: «Руки прочь! Не дадим запятнать память о народном артисте, воспевшем нашу службу, которая, как известно, и опасна, и трудна!» Меж тем, Кармашик тоже сидел!

– В смысле Кармашик? – Руки в брюки, и прислонился к дверному косяку.

– А ты еще какого-то Кармашика знаешь? – не оборачиваясь, через плечо большим пальцем показал на стену позади себя.

Я перевел взгляд на плакат своего киношного тезки. В каких-то начальственных кабинетах наравне с портретами президента и текущего министра МВД можно увидеть Высоцкого в образе оперативника МУРа. У Прокыша за спиной капитан Гоша Ловчев в колоритном исполнении Григория Кармашика. Вот были же раньше актеры, чье появление в фильме – знак качества, залог стóящей истории.

– А за что сидел? При Сталине, что ли? Но это не западло. Там и за колоски сажали.

– При каком Сталине… При Сталине он еще пешком под стол ходил.

Они все для меня – при Сталине. Я про свой-то день рождения не каждый год вспоминаю, если только mail.ru поздравлялку не пришлет.

– При Хрущеве дело было. И не за колоски. То ли смерть по неосторожности, то ли кража организованной группой: на станции товарные вагоны «чистили».

– В Википедии прочитал? Верь больше, там всякое пишут.

– Еще хорошо отделался. Срок – так себе. А после – сразу в артисты, прикинь?

– А ты меня шаурмой попрекаешь, – напомнил ему.

2

– …я думал, они где-то в центре или на западе живут, вроде Тверская-херская… Там же раньше давали квартиры поднятым: культурно-научно-партийным работникам.

– Да нет, здесь недалече. – Прокыш свернул на Бульвар Рокоссовского. – В Восточном округе этих знаменитостей тоже в свое время расплодилось. – И стал припоминать. – На Краснобогатырской улице жила Островская с кошками, которая цигель-цигель, ай-лю-лю… Вицин с варежками на резиночках кормил голубей на Преображенке… Плотникова лично видел в поликлинике, когда мать водил…

Я поразился даже не наличию доктора Борменталя в отдельно взятой районной поликлинике, а тому, что у Прокыша есть родители. Его, оказывается, не на заводе собирали. Тоже человек.

– Густо башляют? – поинтересовался на всякий случай.

– Откуда алмазы, Гошан? Там ловить нечего, – без энтузиазма отозвался Прокыш, – обедневшее семейство после потери кормильца. Зато сохранились полезные знакомства. Пришлют кого-то сверху для солидности…

Нырнули в один из дворов на Бойцовой, остановились перед домом с выносной застекленной шахтой неработающего лифта. Поднялись на третий этаж.

Дверь открыла низенькая полная женщина с приветливым круглым лицом-блином. Такой доброжелательный, крепко сколоченный бочонок. Но оказалась не вдова. Вдова и дочка с юристом дожидались нас на кухне. И там еще кто-то сочувственно басил:

– …я ведь в милицию пошел благодаря Кармашику после «Рыцаря с Петровки»…

Все же пригнали какого-то отставника из совета ветеранов МВД. У наших пенсов одна байка на всех: дескать, в милицию пошел не по причине того, что после армии некуда было пойти, а потому, что в детстве пересмотрел «Знатоков», «Место встречи», «Трактир на Пятницкой», «Рыцаря с Петровки»… Вещал как на открытии памятника. Несчастные бабы со слезной благодарностью внимали.

В прихожей попросили снять обувь. Я думал, в таких домах не принято разуваться. Проклятые стереотипы о жизни селебов, почерпнутые еще в детстве из заграничных мылодрам. У меня с неделю дырка на носке, который снять и выбросить некогда, не то что постирать и заштопать. А некоторые свое будущее по дыркам предсказывают. Любая прореха в одежде – знак судьбы. Через мелкие неприятности с нами связывается Вселенная, весело подмигивает. Если протерлась подошва носка, как у меня, значит, удача буквально «жжет» ноги. Такие дырочки лучше не зашивать, а носки надевать на ответственные встречи.

На нас, вошедших, почти не обратили внимания. Едва кивнули в нашу сторону. Правда, из вежливости предложили чай, и мы из той же вежливости отказались, хотя с утра не емши. Приняли озабоченный вид, скромно уселись врубаться и не отсвечивать. Но всем не терпелось поговорить о деле, а общие слова отставника начинали утомлять.

– …в райсуде у нас приняли заявление о защите чести и достоинства, – перебил наконец отставника молодой человек с юридическим выражением лица и папкой на коленях (Максимом представился), – и теперь мы на стадии назначения досудебного заседания. Кроме того, на днях Лилия Григорьевна приняла участие в программе, где выступила с опровержением. Это была единственная возможность встретиться лицом к лицу с самозванцем, призвать его к ответу. До этого он не шел с нами на контакт. Это подтверждение того, что он сам стремится к публичности. Лидию Сергеевну, к сожалению, на момент съемок госпитализировали, она отсутствовала…

Вдова, успевшая к нашему появлению выписаться, в знак подтверждения горестно поджала рот, и над верхней губой тут же собрались складки. А так она вполне ничего, почти моложавая, дама «фур-фур». Я рассчитывал увидеть Гришиных женщин разодетыми, с пышными укладками или хотя бы в пластмассовых клипсах, как из сериала «Династия». Именно такими с детских лет мне представлялись все люксовые бабы. Эти две брунгильды – и впрямь холодно-роскошные миниатюрные блонды с чувством превосходства на тонких лицах и легко охватными талиями.

В основном сыпал аблакат, как его тезка-пулемет. Очень толковый «пулемет» оказался. Как говорится, «маленькай, но уже матерый…» Видно, что от природы смышленый, сноровистый. Язык подвешен, наглый, грамотный, палец в рот не клади. Вдова изредка поскуливала. Мне в память врезалось несколько ее горьких фраз:

– …когда Гриша заболел, я больше всего боялась, что его не станет. Потом бояться стало нечего. Думала, хуже быть не может. Оказывается, есть вещи страшнее. Когда Гриша ушел от нас, я вдруг стала никем. Меня сровняли с землей. В тот день много птиц кружило и над нашим домом, и над театром. Потом они улетели вместе с Гришей. На следующий день выпал снег. Много снега. Теперь и Гришу нашего хотят размыть…

Зато Гришина дщерь часто перебивала. И все наперебой курили, хоть топор вешай. Если бы у меня была дочь и если бы она при мне курила… Но с другой стороны, с кого ей было брать пример? Григорий Кармашик почти в каждом фильме мужественно смолил, весь экран заполнял табачным дымом, который, казалось, стелился дальше в зал, где громко стучат сердца зрителей…

Не помню, с какого момента перестал следить за беседой. Подробности их семейной трагедии действовали усыпляюще. Все равно от меня толку ноль. А чего тогда притащился? Ну во-первых, Прокыш взял с собой. Во-вторых, любопытно побывать в доме народного артиста, пусть и по такому скорбному случаю. Будет о чем рассказать знакомым. Селфи с ними, конечно, делать не буду. Да, заявился сюда не сочувствовать и не помогать, а просто пялиться на чужое горе. Но на женщин пялиться нельзя. Им не до этого. Борясь с приступом зевоты, украдкой изучал обстановку огромной кухни. Обычно такие квартиры напоминают музей, масса антикварных безделушек, серванты… Все это остатки былой роскоши. Ремонта давно не было. Старый ухоженный паркет, деревянные оконные рамы, красный кухонный гарнитур, который раньше не покупали, а «доставали». Хорошо бы заснуть на этом продавленном клетчатом диванчике под аппетитные кухонные запахи. Ну чего им неймется? Самое главное в жизни – выспаться!

Было слышно, как на Игральной проезжали трамваи. От их вибрации на стеклянных полочках дрожали столовый сервиз и фигурки ЛФЗ. У меня в детстве были такие: зайчик с морковкой и узбек с виноградом. У Кармашиков на полках фарфор и хрусталь, а у нас с Прокышем грязь под ногтями. Из-за работы некогда вычистить.

Иногда мельком посматривал на Прокыша, как чадо на родителя, застрявшего на скучном совещании. Пап, а скоро домой? На его вроде бы непроницаемом лице едва уловимая ухмылка, заметная лишь тем, кто имеет несчастный опыт многолетнего с ним общения. И я догадывался, о чем он думал, глядя на этих недоступных Гришиных женщин. Признаться, я и сам о том же мечтал, несмотря на то что одной из них, кажется, под полтос. Наверно, эта вдова Лидия Сергеевна шустрая была молодуха: успела выскочить за народного артиста, родить ему курящую дочку. Хотя, конечно, жаль их.

– …что от нас требуется? – перешел Прокыш к делу, чувствуя, как я мысленно ерзаю на стуле.

– Мы будем работать в разных направлениях, – распоряжался аблакат, – я действую исключительно в правовом поле. А вы, – делано замялся, в присутствии дам подбирая подходящее слово и тем самым вынуждая Прокыша продолжить за него нехорошую мысль.

Но Прокыш и не думал помогать с эвфемизмами. Едва ли знал, что это такое. Бровью не повел, а просто, сложив на груди руки, вперился плотоядными глазками в аблаката, и тому ничего не оставалось, как выдоить «признание»:

– Раз все свои…

– Когда мы успели стать своими? – не удержался Прокыш.

– …мы не отрицаем возможности каких-либо провокаций в его сторону. Нам сейчас как никогда нужна поддержка общественности. У нас впереди информационная война. Его необходимо дискредитировать перед общественностью. Такой вариант развития мы уже обсуждали с вашим руководством, поэтому Америки я вам не открыл…

Мы, Николай Второй, мои подданные и мой народ… Это не мания величия. Это попытка соорудить на скорую руку – круговую поруку. Так откровенно подставлять других и самому палиться! Мы с Прокышем переглянулись. Женщины опустили глаза. Отставник и вовсе пошел пятнами, напоминая председателя бубличной артели, захотевшего дать пятьдесят рублей, лишь бы никогда больше не приходить на заседания «Меча и Орала». Втравили бедолагу в блудняк.

– Вы хотите, чтоб ему наркоту подкинули? – «догадался» Прокыш. Ему надоело ходить вокруг да около, он уже обвыкся тут со всеми. Безмятежно откинувшись на стуле, перекинув руку через спинку, пытливо разглядывал аблаката из-под насупленных бровей, словно неведомую зверушку, и продолжал: – Странно, а я не в курсе, «мое руководство» не проинформировало меня.

Аблакат нервно прыснул, попытался свести к шутке, чтобы сгладить неловкий момент. Но Прокыш шутить не умел. Максимум – гусарский анекдот. Прокыш умел вести дела. Авантюрный склад характера насильно не задвинешь. Взвешивал все за и против, после чего принимал единственно верное решение.

– Почему бы вам для начала не написать заявление? – предложил Прокыш.

– Это выстрел вхолостую. Это мы оставим на последнее. Я прекрасно знаю, как работают наши органы следствия. Отпишутся, что нет состава преступления, что это гражданско-правовые отношения и нужно идти в гражданский суд. Я не стану впустую тратить время и деньги Кармашиков. Я впервые возопию о справедливости! Такое в моей практике впервые, чтобы включались не только профессиональные, но и личные мотивы. Только суд и только огласка. Суд, который мы однозначно выигрываем, потому что с той стороны никаких доказательств, ни одного юридического факта. Наш иск обязаны будут удовлетворить на основании того, что ответчик говорит неправду. Публичное извинение, возмещение морального вреда и последующий запрет называться сыном Кармашика, – все более возводил понты аблакат, а в глазах женщин все более разгоралась надежда.

Очередной пустозвон, который наобещает с три короба, а легковерные клиенты, жаждущие справедливой мести, ведутся… С трудом продыхаешь от духоты такой самовлюбленности. Этому Максиму, наверняка, еще и тридцати нет, но все уже на мази. Своя фирма (с папашиной помощью), годовой абонемент в фитнес-зал (ни разу не проспал утреннее посещение), пошитые на заказ костюмы (носит с легкой небрежностью), очки в оправе Lindberg (без ободков) и с детства увлечение каким-нибудь дорогостоящим спортом, например горнолыжным (чтоб в сугробе провалился). И у аблаката не рвутся носки. Не в «Ашане» же их покупает. Наверняка, это какие-то итальянские чулочно-носочные изделия… Чем я старше, тем сильнее ранили меня успехи сверстников. Нарочно растравливал себя, представляя в красках, как прекрасно живется на свете другим. Все боялся упустить что-то важное, словно стоял перед закрывающимися воротами. А кого-то уже и в рай пустили. Этому аблакату бы для полного комплекта благоверную из благополучной семьи. Гришина дщерь вполне сгодится. Она чуть младше и до сей поры ничего плохого не видела, классное детство, тепличные условия. Разумеется, уже с пробегом, очень уж наружность приятная, но без долгих отношений и больших романов, чтобы не сравнивать с другими. В семье культ отца, он и сформировал представление о мужчинах. Несчастный аблакат еще не подозревает, как трудно угодить тем, кто живет прошлым и не может забыть покойника. Мертвых любят больше, чем живых. Если люди и плачут, то по холодным ногам. Гришина дщерь без опыта ответственности за себя. С опытом доверия к тем, кто ее кормит. Ей все купят, все подарят, лишь бы хорошо себя вела. Ей привито королевское убеждение, что мир по праву рождения должен расстелить перед ней красную ковровую дорожку. Но хорошие девочки тоже глядят в лес. Вот она и уставилась на моего Прокыша. Глаз с него не сводит. Под ее пристальным взглядом он заиграл всеми гранями мужественной души. Прокыш всегда отлично рисовался перед бабами и нужными людьми. Позер, каких еще поискать.

И он единственный, кто способен трезво оценить ситуацию, не льет елей на душу:

– Не стоит обнадеживать клиентов. Суд также может решить, что ответчик, имея свою точку зрения, добросовестно заблуждался.

– Получается, любой проходимец может называться моим братом? – дщерь неожиданно ткнула пальцем в мою сторону, – да хоть вот ваш коллега! Он, например, тоже похож на моего папу. Вы на чьей стороне? Вас для чего сюда пригласили?..

Выйдя от Кармашиков, Прокыш глубокомысленно заметил:

– А Гришина дочка ничего такая, да? Глаза мамины, улыбка папина, характер Сталина! Дочь народного артиста, сама по себе еще не знаменитость, а самомнения столько! Как думаешь, стоит заняться?

Я слегка удивился его наглости, но виду не подал:

– Становись в очередь, – и на всякий случай уточнил: – После аблаката. Слышал: «Впервые включились личные мотивы»?

– Вряд ли ей теперь до этого. Будем подождать. Сначала что-то с Гришей надо решать. Ты уже понял, что этот гемор на нас ляжет. Всю плешь проест своим папашей. Если половой акт неизбежен, остается понять, с какой стороны: мы – их или они – нас.

Меня слегка передернуло от «папаши». Он почти кощунствовал, мечтая присунуть Гришиной дочке. С другой стороны, это же Прокыш, чего от него ждать? У нас трахнуть следачку – в порядке вещей, а все следачки – чьи-то жены, в основном сослуживцев.

– Если что, Гриша тебя с того света достанет, – полувсерьез предупредил его.

– Гриша – наше все, – согласился и поспешил откреститься: – Да это я так, в порядке бреда. Только зря они на телик пошли. Скоро откопают засохшую Гришину соплю, чтобы замутить ДНК. И станут крутить долгоиграющую пластинку, выжимая из усопшего Кармашика все соки. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Может статься, семье даже понравится: лицом светить, языками чесать. Заиграются в это дело, помяни мое слово, за уши от эфиров не оттащишь. Лицедейство передается в генах.

3

Я тоже в детстве завидовал взрослым, у которых после работы никакой домашки. Я ж не знал, что после работы они хотят сдохнуть. Не держат ноги, трясутся руки, инфаркт микарда, вот такой рубец! Но мне до моей смерти еще далеко. Даже до очень маленькой, которая la petite mort. Все маюсь от бессонницы и не могу ни с кем кончить. И мысли по дороге домой о спасительном душе и хрусткой постели не утешают. Это мираж. Простыни только тогда дарят радостный покой, когда прохладные и чистые, а я теперь сплю на засаленном матрасе. С предыдущей фатеры так спешно сваливал, что забыл об одеяле и подушке. Короче, с постельным бельем дела обстоят такие же, как и с носками. Вещь вроде бы хорошая и даже необходимая, а руки все не доберутся. Зато уже на пороге дома озарило: в холодильнике дожидается селедка. Вот что скрасит холостяцкое одиночество! И вернулся в магазин добрать к ней пива и черного хлебушка.

Когда покупал рыбу, она была свежая, целая, слабосоленая, с ясными глазами. Но и теперь сойдет. Острым ножом сделал продольный надрез от хвостика до головы, аккуратно выпотрошил, прополоснул брюшко под краном, затем отделил хвост и голову, убрал плавники, снял кожицу. Отделять филе от костей и извлекать хребет не стал. Порезал брусочками, выложил красиво на тарелке, подлил масла, посыпал лучком, обложил лимончиком. С шипением открыл пиво, мерный плеск при наливании в кружку.

Может, вернуться в отдел и заловить кого-нибудь? Сегодня как раз рейд по шлюхам. Хочется чего-нибудь пугливого и в то же время бесстыжего, крикливого, мерзотного до приятности и приятного до гадливости. Состояние отчаянное, и лишь одно желание – ощутить рядом прерывистое женское дыхание. Я, как вампир в гробешнике, тоскую и вою по живой плоти. Своей давно не хочется, мозоли на ладонях. От этой суходрочки скоро на еду собственную начну кидаться.

Прокыш по очередному «великому» блату временно поселил меня в аварийный двухэтажный дом на Ивантеевской с центральным входом. Эти сложенные немецкими пленными кирпичики ни разу не видели ремонта и доживали свой век тихой сапой. По фасаду расползлись трещины, в них дышала неровная кладка, живая и влажная, в жаркие дни от нее веяло прохладой. Этому дому положено снаружи выглядеть нежилым и заброшенным. Его будто изобразил, используя технику рисования по мокрому листу, депрессивный бесталанный ребенок после развода родителей и смены детского садика. Но внутри все еще кипит жизнь: до сих пор не обрубили свет, и льется вода, пусть и ржавая, но вода. Со дня на день жильцов со второго этажа окончательно расселят, и за моими окнами, оклеенными черной бумагой (чтоб без палева), роют котлован, собираются проложить новые коммуникации. Целый квартал из таких домов снесли. Я, когда впервые оказался на этой улице, решил, что попал в Германию или Прибалтику.

Незачем любоваться унылыми разрушенными видами. Я здесь тупо отсыпался. И брезговал убогими стенами, лампочку на длинном витом шнуре в паутинном коконе без лишней надобности не зажигал. Утыкался перед сном в телефон, стараясь незаметно для себя, боясь спугнуть капризно наползающую на веки дрему, слегка выпилиться из реальности. В целой квартире обжил лишь одну комнату, где разборная койка с панцирной сеткой, под ней моя спортивная сумка, а там сменное белье, футболка, свитер, джинсы… И коньяк на черный день, когда особенно прижимает. Прежние хозяева знали о грядущем переезде и годами не запаривались состоянием жилья, сдавали приезжим. На подоконниках взбухшие от сырости подшивки пожелтевших газет. Видать, какой-то упоротый советский дед старательно собирал, полагая, что все это важно и как-то упорядочивает общую жизнь. Статьи кто-то придумывал, фиксировал действительность, а в итоге никому ничего не надо, пылится и место занимает.

В другие комнаты почти не заглядывал. Они оставались для меня холодными и мрачными. Взирали из дверных проемов зловещей темнотой. Иногда среди ночи, в самый страшный час, сквозь беспокойный сон эта темнота вдруг особенно сгущалась, нарастала и надвигалась на меня. Просыпался в поту, думая, что проспал сутки, а на самом деле (в панике – на часы!) всего-то четверть часа. Скидывал с груди насевшую тяжесть, садился на край кровати, потому что больше не мог пялиться в глухой потолок, на ощупь нашаривал под матрасом пачку сигарет с зажигалкой и смолил, взявшись за голову и уставившись в никуда. До основания фильтра выкуривал одну за другой, высекая искры, освещавшие на мгновение подступившую непролазную черноту. В такие ясные минуты приходила простая до жути мысль: никуда мне не деться от моего Прокыша. Заточил в темницу, и не выбраться. Не отпустит из своего легализованного ОПГ. Это западня, душный гробушек, в котором сгноят заживо. Коммунальщики заварят подъездную дверь, как только съедут соседи сверху. В первый день после полного отселения выпилят перила, батареи и ванны. И перед самым сносом вынут оконные рамы. И такой беспросветностью накрывало, швыряло в рассеянное угнетение, задыхался, воздуха не хватало! Снова окунался в атмосферу привидевшегося кошмара. И выхода никакого ни в мыслях, ни с разбегу в глухое окно. С недосыпа или похмелья мир открывался с обратной стороны, и в этой ирреальности он был особенно точен и правдив.

Вышел с сигаретой на лестничную площадку. Там угрюмо курил Чебок. И мы затянули в два дыма. Его определили в квартиру напротив. Но с семьей, что уже легче. Хотя по их ежевечерним скандалам не скажешь. Из их кухни пахло поздним ужином. Видимо, я неосторожно принюхался – Чебок предложил заглянуть. Я отказался. Зачем вторгаться на чужую территорию, портить чужой вечер, дразниться чужой семьей? Придется с ним пить, жена станет коситься, а он, может, приревнует ее ко мне, потому что спьяну могу как-нибудь не так на нее посмотреть. Руки у нее мягкие, нежные, как коровье вымя… Чебок вроде взвешенный, но в последнее время тоже задроченный уполномоченный, ни с того ни с сего заводится… И меня взашей, и дочка их начнет плакать, а у жены наутро фонарь под глазом… Интересно, каково ребенку жить в этих плесневелых стенах с черными окнами? Хотя за этими окнами ничего нового, все та же непроглядная мгла и хозяин этой непроглядной мглы, хозяин вечной ночи – Прокыш.

– Как там с этим журналюгой? – нехотя спросил Чебок, говорить все равно не о чем.

– Вчера весь день перед его домом дежурил. На днях будут брать. Прокышу не терпится. Знаешь ведь, какой он, когда «хочется и колется». В порыве срочной злобы готов всех придушить. Изнемогает весь. Я уже отказался. Ясно же, на кого переведут стрелки в случае чего. Не хочу в Рязанскую область.

– Прокыш теперь точно от тебя не отвяжется. Ты должен быть грязным, как все.

– По-хорошему, сваливать надо по тихой грусти, – со вздохом присел на корточки.

– Тебе отработка оставшегося времени покажется адом, по-хорошему не уйдешь, замучают проверками, – со знанием дела предупредил Чебок. – В лучшем случае под разными предлогами навесят несколько взысканий и уволят по статье.

– А в худшем?

– При тебе даже предсмертную записку не найдут. Если где-то действующий сотрудник покончил с собой, значит, был серьезный компромат (шантаж уголовкой за какой-нибудь служебный подлог). Спишут на бытовой характер происшествия: «Погиб в результате неосторожного обращения с оружием». И расследование твоего самоубийства закончится стандартной формулировкой: «В ходе тщательной служебной проверки вины руководства не установлено». А в личном деле Прокыша все останется без изменений: «Грамотный, требовательный руководитель, обладающий умением мобилизовать личный состав на выполнение ответственных задач. Хорошо знает нормативные акты, руководствуется ими при организации и проведении оперативно-разыскной деятельности. Накопленный практический опыт позволяет ему правильно строить работу личного состава». Зато найдут табельное оружие.

Умеет Чебок нагнать жути. Все верно, ходит среди обывателей такая страшилка-легенда, что ежели на месте суицида (не в рабочее время) находят табельное оружие, значит, на службе были серьезные терки. Это такой способ давления со стороны руководства, от которого по окончании смены поступает приказ дежурным под любым предлогом не разоружать неугодного подчиненного. Он, не сдав оружие и покинув рабочее место, автоматически нарушает регламент.

Вернулся к себе. И вроде стал забываться. В голове с угасанием проносились события дня, в том числе знакомство с Кармашиками. Моя скудная на нормальные события жизнь слишком жадно отозвалась на эту встречу. Впервые за последнее время оказался в приличном доме, слушал приличных людей. Даже чаем собирались угостить. И снова захотелось туда! Я бы собакой под их дверью выл, я бы прополз на брюхе весь белый свет к их порогу, лишь бы они меня подобрали, потрепали за ушки и разрешили лежать у ножек дочки Кармашика.

Потянулся к телефону, набрал в поисковике название той программы, где в погоне за ДНК-истиной люди продают души. Эфир уже вышел, и запись выложили. Я, чуть приподнявшись на локтях, решился поглядеть одним глазком, все равно не засну:

Первый акт

Ведущий: …в этой студии мы обсуждаем невыдуманные истории, о которых невозможно молчать.

Вступительный ролик. Голос ведущего за кадром (нарочито задорный): Скандал вокруг семьи Григория Кармашика! В его жизни не было поспешных свадеб и скоропалительных разводов. Однако спустя десять лет после кончины всенародно любимого артиста молодой музыкант публично объявляет себя его внебрачным сыном. (В кадре скрипач играет на сцене какого-то замшелого ДК.) Вдова и дочь считают, что память их любимого мужа и отца оскорблена, и называют молодого человека самозванцем. (Кадры с уже знакомыми мне женщинами, жалуются и слезами обливаются.) В этой запутанной истории много вопросов, и сегодня вечером мы постараемся в ней разобраться. (Камера возвращается в зал.) У нас в гостях Егор Марашка, он готов поведать о трагедии (пауза) всей своей жизни.

Под возмущенный зрительский гул входит на тоненьких ножках скрипач. Губастенький смугляш, как и Гриша, но чуть косенький, хотя вполне симпатичный. Подтянув брюки на острых коленках, скромно занимает крайний диван.

На протяжении всей программы на экране сопоставляют две похожие (по ракурсу) ч/б фотографии Кармашика и скрипача.

Ведущий (подсаживается к нему): Кто внушил вам, что Кармашик ваш отец?

Скрипач (с достоинством): Мне никто не внушал. Я всегда об этом знал, сколько себя помню. В детстве, когда по телевизору шел «Позывной “Рамзай”» или «Рыцарь с Петровки», мать кричала из окна: «Отца показывают!» И я бежал со двора в дом, забывал обо всем. И только одно помнил, что я не один, у меня есть отец.

Ведущий (иронично): Есть воскресные папы, а у вас, получается, такой телевизионный папа. Видимо, с вашей мамой он тоже встречался по телевизору?

Смех в студии.

Продюсер (один из гостей): Между прочим, ничего смешного. Точнее, и смех и грех. Есть такие сумасшедшие фанатки, которые у себя в голове выходят замуж за известных артистов, спортсменов и политиков, заводят с ними семьи, «рожают» от них детей, а на самом деле ребенок от Васи Пупкина. И растят этих глубоко несчастных детей в уверенности, что где-то на Олимпе живут их отцы. Всю жизнь, особенно по весне, они преследуют своих жертв: донимают ночными звонками, требуют признать отцовство, подают на алименты, угрожают близким, дежурят возле служебных входов, расписывают подъезды…

Популярный блогер: На самом деле это страшно! Вспомните, как в свое время Магомаева преследовали! Теперь и до Григория Саныча добрались. Все эти женщины больны, живут иллюзиями и таким образом в своей провинции спасаются от невыносимости бытия.

Тему невыносимости бытия в провинции бодро подхватил один из диванных экспертов – депутат псевдооппозиционной партии.

Депутат (одной рукой крепко сжимает микрофон, другой – отчаянно рубит перед собой невидимую колбасу): А все потому, что у нас провальная региональная политика. Чиновники на местах занимаются самоуправством, казнокрадством! Повсеместно сокращаются рабочие места! Работоспособных мужчин на селе и в малых городах не хватает, так они от безнадеги и безработицы спиваются. И наши бедные женщины вынуждены становиться проститутками и любовницами женатых обеспеченных людей…

Ведущий: Что вы почувствовали на первой встрече? (Подбирает из заветного, выученного словаря наиболее подходящие слова.) Боль, отчаяние, радость?

Скрипач: Честно сказать, я вообще не помню нашу первую встречу. Я же тогда еще ребенком был, чтобы что-то осознавать так ясно… Мне кажется, он был всегда, просто он как будто постоянно отсутствовал. Где-то снимался в кино про бесстрашных моряков и потом вернулся из дальнего плавания. И чего точно не помню, врать не буду, его приездов к нам в Калиновск. Отец ассоциировался исключительно с Москвой.

Продюсер: И с его московской квартирой!

Скрипач: Позже мы стали видеться чаще и общаться уже по-настоящему. Я поступил в школу-интернат для одаренных детей. Это интернат Центральной музыкальной школы при Московской консерватории.

Ведущий: Он навещал вас? Преподаватели должны были знать ваших родителей.

Скрипач: Нет, не навещал. Но содержал меня. Я никогда не жил в Москве впроголодь. Я не требовал много. Я ни в чем не нуждался. У меня было самое необходимое. Мне не нужны фамилия, наследство, известность…

Блогер: А что вам нужно? Запоздалая родительская любовь? Так ее не было и не будет. Если вас не признали, значит, вы действительно ему были не нужны.

Скрипач: Отцовской любви я не требую больше, чем ее было. А она была, поверьте. Я просто хочу сказать, что я есть.

Продюсер: Да вы никто, чтобы кем-то быть! И хотите перестать быть этим никем за счет чужой семьи! Вы рассчитываете, что теперь у вас пойдут скрипичные концерты? Думаете, с фамилией Кармашика будет проще? Зачем вам чужая слава?

Скрипач: Я не могу быть никем только потому, что обо мне ничего не знали.

Певец из 90-х: Кто вы такой, чтобы вас знать? Вот мне до сих пор фанаты пишут.

Скрипач: Очень рад за вас. Но, по крайней мере, я старше Лили. Моя мама появилась в жизни отца раньше, чем Лидия Сергеевна.

Продюсер: Но, судя по всему, по развитию дочь давно вас обогнала. И мать оказалась не самой порядочной, раз вы ее выставили в таком свете. Если бы Григорий Саныч был жив, он бы первым заехал вам по физиономии! Опозорили женщину, собственную мать, на всю страну, вытащив ее интимные подробности.

Ведущий: А кто вообще ваша мать?

Скрипач: Она непубличный человек. Она стесняется всей этой истории. И не будет в этом участвовать. Это ее личное дело.

Пожилая актриса: Но имя-то у нее хотя бы есть?

Скрипач: Ее зовут Диля. Как и мать Григория Саныча. Он хотел, чтоб имя дочери фонетически напоминало о дорогих его сердцу людях.

Продюсер: Давайте все же отделять мух от котлет. «Лилия» перекликается с «Лидией». Это две главные женщины в его жизни: жена и дочь!

Ведущий: А где Кармашик познакомился с вашей матерью?

Скрипач: В Калиновске. Но тогда она была почти ребенком. Это было беглое общение. Ничего особенного. Короткая вспышка. Настоящее знакомство произошло, когда с моей матерью уже было о чем поговорить, через много лет на съемках фильма «Усталый комиссар». Отец снимал в родном Калиновске, там была подходящая натура. На тот момент он заинтересовался ею уже всерьез. Она тогда писала стихи.

На экране сюжет. (В кадре местный краевед на фоне ДК Калиновска повествует о том, как в счастливые советские годы здесь проходили съемки фильма о Гражданской войне.) Снимали в ДК, бывшем храме, на восстановление которого Григорий Кармашик уже в девяностые давал немалые пожертвования.

Ведущий: А вы сами бывали у него дома?

Скрипач: Я дважды бывал у них, когда Лидия Сергеевна с Лилей уезжали лечиться на море. Лиля вообще была очень болезненной. Отец все силы положил на ее выздоровление.

Продюсер: Это не ваши воспоминания. Это украденные детские воспоминания дочери из газетной статьи. А своего нет! За что ни возьмись, ничего вы не помните.

Скрипач: Я мало что помню, какими-то детскими отрывками. Мама приучила не лезть в его жизнь, не попадаться на глаза его знакомым. Мы старались ему не мешать. Хотя он нас особо не скрывал. Пусть и не афишировал нарочно. Мы с Лилей жили в разных семьях, но любил он нас одинаково. Я никогда не был его тайной. Думаю, та семья догадывалась о нас, хотя теперь утверждает обратное. Шила в мешке не утаишь, и мир не без добрых людей, вы понимаете… Тем более примерно раз в четверть, когда приезжала мама, мы шли на детский спектакль «Трехгорки», где отец играл ворона Абрахоса.

На экране кадры из советского телеспектакля «Маленькая Баба-Яга». Кармашик в птичьем гриме машет крыльями и широко раскрывает клюв… Голос ведущего за кадром: Любимая московскими школьниками роль Григория Кармашика!

Зал умиляется, некоторые эксперты смахивают слезу.

Продюсер (продолжает допрос с пристрастием): На какой машине ездил Григорий Саныч?

Скрипач: Долгое время ездил на «Газ-21». В восьмидесятых приобрел BMW E28. Большие деньги вложил. Но потом вовсе отказался от машины, тяжело было по здоровью.

Ведущий: Сейчас мы сделаем перерыв на короткую рекламу, далее в нашей программе: дочь Григория Кармашика! Что скажет она? Не переключайтесь.

Закон подлости: только находишь среди ночи занятие, пусть и беспонтовое, начинает смаривать. Глаза слипались. Едва не пропустил начало второго действия, но разбудил голос той, ради которой решился досмотреть телемудянку.

Второй акт

В студию врывается уже знакомая мне девица. С воинствующим видом начинает гасить всех инакомыслящих.

Дочь: Во-первых, почему его пригласили первым? Я что, тут в роли статиста? (Обращается к скрипачу.) Во-вторых, ты уже несколько раз за вечер нарушил закон, назвав моего папу своим. А вы все, кто его слушает и не препятствует, вы соучастники (обводит взглядом притихших экспертов и зрителей).

Занятная все же у Гриши дочка! Аблакатова работа, он настропалил.

Ведущий (снисходительно): Нам всем уши заткнуть? Из студии выйти? На сто метров к нему не приближаться? Вы же хотели призвать его к ответу. Пусть говорит.

Актриса (в образе сестры милосердия подсаживается к ней, берет за руку): Душенька, у вас было счастливое детство. Вы росли в полной семье. У вашего брата всего этого не было. Чем он хуже вас? И пусть он незаконный. Он защищает право говорить свободно, что он сын! Он тоже хочет гордиться Григорием Санычем.

Дочь (раздельно): Он… Не… Сын! (Отстраняется от актрисы.)

Депутат: Пусть гордится у себя дома, а тут заткнется. Пусть отстаивает это право в суде, а не шляется по каналам. На основании доказательств, если они имеются, ему надо обратиться в суд для установления родства. Либо юридически это надо признать, либо публично не говорить об этом. Оттого, что десять раз сходит на программу, он сыном не сделается. Но ему не интересно быть сыном в рамках одной семьи. Он хочет заявить об этом в информационном пространстве.

Актриса (возвращается на место): Но вдова и дочь уже обратились в суд.

Аблакат (во время перепалки нарисовался с папкой в руках и неизменным выражением подлой доброжелательности на лице): У нас иск о защите чести и достоинства, что не предполагает исследования отцовства. Это другой предмет иска, и нам это не нужно. Мы и так знаем, что он не сын. Только он может подать на установление отцовства. И все это надо было делать при жизни Григория Саныча. При отсутствии предполагаемого биологического родителя и генетического материала экспертиза с достоверностью сделана быть не может.

Скрипач: Мне не нужен анализ ДНК. Я не сомневаюсь в родстве.

Певец: Ага, он боится ДНК!

Дочь: Папа всю жизнь мечтал о сыне. Как бы ни любил дочь, сын – продолжение мужчины. Он сам рос без отца. И не стал бы разводить безотцовщину, прятать ребенка по углам, знакомиться под лестницей, встречаться в скверах.

Ведущий: Но бывает, что мужчины стыдятся случайных связей и их последствий.

Дочь: Это не про моего папу. Он был слишком гордый и щепетильный. Он слишком уважал себя, чтобы чего бы то ни было стыдиться. И все, к чему прикасался, как бы дотягивал до своего уровня.

Продюсер: Известный артист – это человек, который всегда на виду. Здесь невозможно ничего скрыть. В то же время про таких легко сочинить. Я учился на его курсе. Он стольким дал путевку в жизнь! Многие считали его вторым отцом. Из своих учеников он создал настоящую семью…

Дочь: Почему тогда папа не дал тебе свою фамилию, раз ты такой желанный и запланированный? Когда я родилась, он не отходил от меня, пылинки с меня сдувал.

Скрипач: Замуж мою мать отец не звал, врать не буду. Возможно, в отместку (у нее тоже были свои женские обиды) она меня на него не записала. К сожалению, наш ЗАГС в Калиновске в конце восьмидесятых горел. У меня на руках лишь свидетельство о рождении.

Почти за час экранного времени скрипача несколько раз успели обмакнуть в поганое ведро, а он и глазом не повел. До чего сдержанный! Причем без натуги. Невозмутимость будто профессиональная, отрепетированная!

Дочь: Бог с ней, с фамилией. Она дорогого стоит. Мой папа любил делать подарки. Где твои подарки, обожаемый сын?

Скрипач: Если ваша любовь измеряется подарками, то, пожалуйста, главный подарок отца, вернее его завещание, – оригинал сценария «Усталого комиссара». Это наша семейная реликвия. Он передал матери в больнице за день до смерти. Она последней видела его живым. Он умирал один. Звал ее по имени. Она была рядом, держала за руку…

Аблакат: Что значит «умирал один, но она была рядом»? Ваша мама – невидимка?

Скрипач (загадочно): Скорее, отголосок прошлого…

Дочь (хватается за голову): Ну как вам не стыдно? Мой папа ушел от нас очень достойно и тихо. Его «забрали» во сне глубоко за полночь. Мы с мамой сутками дежурили в палате, но иногда брали ночную сиделку. Это милая женщина – друг нашей семьи. Всю жизнь проработала с папой. Она живет в нашем доме. На суде она подтвердит, что посторонних в момент папиной смерти в палате не было. И кто бы ее пропустил в больницу Управделами? Это не проходной двор, там пропускная система строжайшая!

Скрипач: Поймите, я просто хочу с полным правом приходить на могилу отца, при этом не слышать обидных слов.

Дочь: Да я тебя к нему на пушечный выстрел!..

Продюсер: А что значит «оригинал сценария»? Оригинал – это основной документ кинопроизводства со всеми печатями. Копий сколь угодно, а оригинал на данный момент находится в архиве киностудии. Заверен ваш «оригинал» соответствующими печатями?

Скрипач: Я неверно выразился. Это его личный экземпляр.

Продюсер (расслабленно откидывается на спинку дивана): Усы, лапы и хвост!

Ведущий: У меня в руках тот самый сценарий! (Потряхивает в руке, будто сейчас прольет свет на истину.) Здесь рабочие пометки и правки, а на титульном листе цифры…

Скрипач: Это телефон матери. Григорий Саныч попросил ее номер, а записать было некуда. Вот он и воспользовался тем, что под руку попало.

Ведущий: И что, можно позвонить сейчас?

Скрипач: Нет, конечно. От городского телефона мы давно отказались.

Аблакат: Чтобы поставить в то время телефон, еще надо было побегать. Дефицитная услуга для простой женщины.

Скрипач: Моя мама работала закройщицей. Она могла достать все. Ей дефицит приносили прямо на работу. Она трудилась в лучшем ателье Калиновска, его в народе еще прозвали «Смерть мужьям, тюрьма любовникам».

Дочь: Мой папа на этом фильме заработал свой первый инфаркт. К сценарию, который писал сам, относился очень трепетно. Это «болезненный» кусок его жизни. А вы говорите «что под руку попало». Сомневаюсь, что мой папа стал бы марать его случайным номерком мимолетной шалавы.

Актриса: Как вам не стыдно? При батюшке!

Продюсер: «Усталый комиссар», к сожалению, не известен широкому зрителю. Но это редчайшее произведение по своей проникновенности и выразительности.

Дочь (вырывает из рук ведущего сценарий): Ну какой это экземпляр? Кого вы лечите? Это даже не экземпляр. Это копия. Выкрали и тупо на ксероксе отшлепали.

Скрипач: Нет, просто пометки сделаны черной ручкой.

Дочь: Это подделка под почерк. Вы думаете, я руку моего папы не узнаю?

Аблакат: И экспертиза, на которой мы будем настаивать в суде, это подтвердит.

Продюсер: И чтоб вы знали, на съемочной площадке работают с режиссерским сценарием, а это литературная основа! На площадке работают еще и с КПП, и раскадровками, и с вызывными листами.

Аблакат: У вас нет ничего, кроме внешнего сходства. Где совместные фотографии? Где личные письма? Где собственные воспоминания, а не натасканные из разных интервью. Даже легенду более-менее правдоподобную не подготовили. В каждом слове противоречие. На ходу придумываете разные отговорки, изворачиваетесь, выскальзываете, как уж на сковородке. Вашу лирику к делу не пришьешь. Самое главное – документы!

Батюшка: Документы – это еще не вся жизнь.

Скрипач (достает из своей папки): Вот контрамарки с его спектаклей, фотография, письма, поздравительные открытки, телеграммы, талоны денежных переводов… Только с письмами осторожнее, они хрупкие, буквально в руках рассыпаются. Обратите внимание, все даты совпадают с датами киноэкспедиций и гастролей Театра на Трехгорке.

Дочь и аблакат жадно набрасываются на бумаги, фотографируют, изучают. Вся корреспонденция от некоего Гриши (Московский главпочтамт, до востребования) некой Диляре Марашке (г. Калиновск, ул. Смородинная, д. 1).

Дочь (победно): Пригласительные без мест! Любому зрителю могла достаться такая контрамарка. А фотка в каком-то парке, будто мимо пробегал. Ты на почтительном расстоянии от него. Лица расплывчатые. Это, может, и не ты вовсе. Фотомонтаж!

Третий акт

Ведущий проникновенным голосом зачитывает одно из писем, где некто Гриша обещает некоему Егору купить детский велосипед.

Зал умиляется, некоторые эксперты смахивают слезу.

Драматург (до этого молча и брезгливо взиравший на происходящее): Раздули историю, будто идет борьба Вселенских сил Зла и Добра, Бога и Дьявола, Света и Тьмы, Космоса и Хаоса, Времени и Вечности. Кому достанется Отец? Лиля, вы сейчас занимаетесь идеализацией, канонизацией, как угодно… Всем детям хочется думать, что они произошли в результате непорочного зачатия от ангелов и святых духов. Но у нас в сухом остатке обычная история: земная женщина родила от земного мужчины. Не от иконы. Не от идеала. Гриша имел право на некоторые человеческие слабости. Будучи мудрым, он выстроил две линии, которые никогда не пересекались при жизни.

Певец: Если в его жизни происходило то, о чем он не хотел говорить, значит, никто, кроме него, не имел права это обнародовать.

Драматург: Раз мужик подписал контракт на величие, значит, разделяет себя с миром. И нет конкретных женщин, нет конкретных семей.

Депутат: Нет уж, народный артист – это не индульгенция. Это образец для подражания. С него берут пример. Вести себя надо порядочно не только на экране и на сцене, но и в своей семье.

Блогер: При всем уважении к Григорию Санычу, надо было при жизни расставлять акценты, а не прятать голову в песок. И тогда у детей не было бы такой головной боли.

Актриса: А представьте, что Гриня признается в измене? Я думаю, разразилась бы атомная война, дочь спалила бы Вселенную! И хорошо, что открыто не гулял, а тихонько завел себе душевную подругу на стороне. Иначе какой пример для нашей молодежи?

Дочь: Почему вы так легко отказываетесь от моего папы и так просто соглашаетесь с этими сплетнями? Ведь дело даже не в том, что нам сложно в это поверить. А в том, что поверили все остальные, хотя это продолжает оставаться неправдой.

Драматург: Мы не отказываемся и не соглашаемся. Мы просто по-человечески понимаем вашего отца. Нормальный мужик оказался. Тоже мне невидаль – вторая семья. Ну что вы такого узнали? Вы как будто вчера родились, у половины (если не более) страны – внебрачные дети.

Певец: Правильно, но та половина страны (если не более), родившая от сантехника Васи, помалкивает в тряпочку и не трясет на телевидении грязным бельем.

Актриса: Это не грязное белье. Это божий промысел. И пусть та девушка поначалу повелась на взрослого знаменитого актера, но она за это заплатила и пронесла свой крест через всю жизнь. Тихо и скромно вырастила прекрасного сына, ни на что не претендуя.

Драматург: Зато Гриша воспитать дочку достойно не сумел. Сидит тут в истерике бьется, обзывается, топает ножками. Лиля, вы ведете себя слишком самонадеянно, по-хозяйски! Народную любовь надо еще заслужить, она по наследству не передается. Вам вообще ничего не передалось. Если уж сравнивать, то парень больше похож на Гришу.

Лиля (теряется лишь на секунду): Я пострадавшая сторона, и вы меня еще совестите!

Батюшка: Вам надо понять, что отец любил не только вас. Эгоисты не бывают счастливыми. Простите отца, примите брата в семью!

Аплодисменты в зале.

Дочь (разражается обличительной речью): До чего у вас все просто! Просто изменили, просто родили, просто извинились, просто признали… Вам всем на пальцах приходится объяснять обыкновенные вещи, что неприлично спать с чужими мужьями, неприлично говорить о своих абортах (если это не исповедь), неприлично распускать сплетни, неприлично сниматься голыми… Налетели стервятники, выползли гады из всех щелей, завсегдатаи ток-шоу, бывшие завистники и подхалимы, поглумиться над Глыбой, хайпануть на чужой трагедии. Потирают ручонки, подленько хихикают… А что такого? Все гуляют, и этот гулял! Как вам всем хочется опустить моего папу до своего уровня. Чтобы он оказался таким же низким и подлым! Как вам хочется сделать его гадким! Но только он вам не ровня. Не бывает среди актеров святых, вы говорите? А вот бывает! Мой папа был святым! Вы можете не верить, смеяться надо мной, называть наивной и избалованной. Он был порядочным!

Драматург (подавляя зевоту): Да, порядочным ходоком, только скрытным. Все порядком утомились вашим шекспировским монологом, полным театрального трагизма.

Ведущий: Наличие сына не ставит под сомнение заслуги и положительные качества Григория Саныча.

Актриса: Ну посмотрите, какой Гриня был породистый зверюга! Зона поражения Гришиного обаяния была впечатляющей. Честно сказать, он по женской части сильно свирепствовал. Без похождений просто чах на глазах. Ему даже не женщины, а впечатления от них были нужны. Разве можно за это осуждать? И раз уж у нас зашел такой разговор, то у меня тоже произошел с ним краткосрочный роман на съемках в Риге.

Ведущий (загораются глаза): Мы готовы сделать под вас выпуск. Дети были?

Актриса (с хохотком): Мне тогда было не до детей. У меня случился… выкидыш. Я много снималась. Режиссеры в очередь выстраивались. Мужчины толпами ходили…

Продюсер: Все о себе да о себе! Это программа не о вас, уважаемая! На каждом углу рассказываете о своих несуществующих романах. Мы уже устали читать про ваши многочисленные аборты, глядеть на вашу неудачную пластическую операцию. Все никак не переживете благополучно свой климакс.

Зал гудит. Актриса скулит. Выясняется, что драматург – бывший муж актрисы.

Драматург (кричит продюсеру): Тебе пора е(пи-и-ип)о начистить!

Ведущий: Так, давайте сейчас все успокоимся…

Продюсер: Рискни, падла! Всю жизнь напрашивался Грише в друзья. Мечтал, чтоб он твои бездарные пьесы на Трехгорке ставил. Ты ему завидовал! Он умер, и теперь появилась возможность отомстить, втоптать его в грязь, сравнять с собой.

Драматург срывается с места и пробует втащить продюсеру. Тот обороняется и прячется за диван. Их пытаются разнять.

Депутат: Да угомонитесь уже, деятели искусств!

Ведущий просит скрипача сыграть что-нибудь под финал. Роялем в кустах оказывается скрипка. Инструмент надрывается, рвет душу.

Ведущий (под звуки Равеля, на фоне безобразной потасовки): Наше эфирное время подходит к концу. Как жаль, что зачастую родные и близкие не могут понять, что они родные и близкие. Мы будем следить за этой историей. Берегите себя и своих близких.

Отъезд камеры. Внизу экрана бегут титры.

4

Я бы не вспомнил об этой истории. Но побочный эффект узнавания нового (или хорошо забытого старого) не дал забыть о ней. Отовсюду, почти из каждого утюга хлынуло потоком имя Кармашика. И дочка его не сразу стаяла в памяти. Заглядывал к ней в соцсеть. Все как положено для профиля одинокой ляльки: красивые платья, светские мероприятия, умные цитатки. И ни одной фотки в купальнике с заморского отдыха.

Прокыш наказал малость попасти этого скрипача. Ничего особенного: чем занимается, куда ездит, с кем общается… Значит, там наверху держат руку на пульсе.

Бог знает, сколько времени я потратил бы на это, если бы не инфа от соседей: скрипач сразу после эфира технично свалил со съемной фатеры. Приехала за ним какая-то баба на черном джипе (номера не засветила) и увезла со всеми пожитками в неизвестном направлении. Видимо, навстречу новой прекрасной жизни.

– И как его теперь выцепить? Нигде не прописан: ни в Москве, ни у себя. Симка левая. Телефон левый. Камеры ничего не дали.

Прокыш, сплетя пальцы на затылке и растопырив локти, крутился в кресле:

– И база ЗИЦ ничего не дала. Странное дело, если не сказать больше. Ну ладно, уже есть за что сцапать – человек без регистрации дышит. Хоть поквартирный обход научился делать. Ни одна камера не даст того, что дают разговоры с жителями. Это называется «владеть достоверной оперативной информацией на территории обслуживания» – важничал Прокыш в своем излюбленном покровительственном образе, придавая словам житейскую мудрость, значительность.

– Может, его через редакцию выцепить? С ними-то он связь поддерживает.

– Без заявы да с голыми руками в редакцию особо не сунешься. Пошлют куда подальше и правильно сделают. До суда придется ждать. А после заседания «выставить ноги». Но тоже палевно, будет херова куча журналюг. Самый бесполезный и поганый народ. Вот кому спозаранку и до поздней ночи разгружать вагоны с углем. И так до посинения, пока не передóхнут, чтоб от безделья не маялись и не мешали работать.

Прокыш с недавнего времени недолюбливал журналистов – его новое «увлечение».

– Не факт, что явится, – предположил я, – тупо зассал. Или ему теперь некогда – отправится на новоявленные скрипичные гастроли.

– Опасные гастроли… Кстати, насчет гастролей! Гошан, ты как самый культур-мультурный из нас сгоняй-ка на Трехгорку. Надо сопоставить даты гастролей с датами тех писем и телеграмм, которые скрипач предъявил. Не бог весть что, но уже кое-что. Надо же и нам имитировать бурную деятельность, шевелить ложноножками.

Мне не очень пришлась по душе перспектива угрохать на это сомнительное мероприятие свой единственный отсыпной.

– А вдруг не Гришин почерк? Чего заранее гоношиться?

– Суд может и не назначить почерковедческую экспертизу. Здесь бабка надвое сказала. Работаем на опережение. Аблакат будет стряпать внесудебную.

– А чего Кармашики сами туда не поедут?

– Руководство театра с ними в контрах. Дочка и там успела посраться. Видите ли, на передачу не явились. Сам же знаешь, Гришины бабы не в адеквате, планку им сорвало.

– Это вообще-то аблакатские обязанности.

– Аблакат нынче едет в Калиновск разнюхивать про эту скрипично-швейную семейку. Иначе Гришина саранча выест его без гандона. Ему проще, он хотя бы через адвокатский запрос может действовать.

Пришлось делать вид, что проникся важностью, брать под козырек и ехать в центр.

Сам театр располагался недалеко от Трехгорной мануфактуры. Сориентировался. Да и трудно не заметить здание в монументальном стиле сталинского ампира с портиком. Давно не был в театре. Точнее, ни разу, если не считать школьных лет. Но не зря Прокыш считает меня самым «культур-мультурным». Отовсюду знаю понемногу: в каком городе похоронена Цветаева, в каком году произошло Цусимское сражение, кто на Чемпионате Европы 1960 года забил победный мяч…

Взявшись за резную ручку, с усилием оттянул на себя дубовые двустворчатые двери, предвкушая встречу не иначе как с самим Гришей. Но ожидание и реальность – две вещи несовместимые. Внутри долго мурыжили:

– …а что вы хотите, – разводила руками администраторша, постоянно с кем-то созваниваясь, – театр еще на гастролях.

Я ни на чем не настаивал, ничего не объяснял, никуда не торопился. Просто ждал. Самый действенный способ добиться чего-то – продавить нужную тему. У Прокыша научился. Прислонившись к мраморной колонне и откинув голову, любовался балюстрадой парадной лестницы, по которой когда-то взбирался Гриша.

Помню, на днях с Чебоком пришли к одному злодею. Он из норы своей которую неделю носа не высовывал, а Прокышу позарез нужен был. Я тупо выкрутил дверной глазок (сам удивился) и в отверстие ему:

– Дима, выходи гулять!

А он засел там и стаканами гремит:

– Гошан, сука-блядь, будь человеком, дай надышаться напоследок.

– Ну дыши, – и баллончиком ему в это же отверстие…

Вот бы на Гришу через такой же глазок, как в кинообъектив, поглядеть и вызволить оттуда. Но его больше нет, сам растворился, как дым.

Их нервы не выдержали первыми. Оказывается, худрук вернулся раньше труппы. Никто ко мне, конечно, не спустился. Зато объяснили, куда идти.

Я все же заплутал, пропустив дверь за бархатной портьерой, ведущую в закрытую административную часть. По наитию сразу устремился в зрительный зал. Шаги приятно утопали в ковровой дорожке, прижатой к ступеням блестящими металлическими прутьями. На стенах проплывали большие фотографии актеров, художников, режиссеров… и Гриши! В пустом зрительном зале будто провалился в другую реальность. Засосали плафонные росписи, многорожковая люстра, богатая лепнина балюстрады балкона, над сценой советский герб… Всегда подозревал, что в настоящих театрах пахнет чем-то особенным. И чем дальше к сцене, тем запах отчетливее и сильнее. Это запах горячей пыли, пудры, лака, клея, старых досок и разогретого от софитов пластика. Это воздух, которым дышал Гриша. И сам он до сих пор слышался в этом воздухе.

На сцене работали монтировщики. Думал, выгонят из зала, но они не актеры, они увереннее и проще, спокойно разрешили через сцену напрямую выйти к кабинету худрука, совсем близкому к зрительской части. Я оказался в темном, заставленном реквизитом коридоре. Какое-то время копошился, пятился, больно натыкался на углы объемных предметов. Пожарной инспекции на этих лицедеев нет! Уже собирался посветить себе телефонным фонариком, но справа под дверью увидел полоску света. Пошел на него. Оказалась грим-уборная. Осмотрелся – никого. Собрался уходить, но в трельяже одного из гримерных столов увидел старуху с косой. Отпрянул в испуге, снова обо что-то саданулся, кажется о деревянный подлокотник старого дивана.

– Молодой человек, вы не меня ищете? – выйдя из-за ширмы, за которой переодевались, игриво обратились ко мне с сигаретой в зубах, явно довольные произведенным впечатлением. Голос манерный, астматический, как у Дорониной. Коса тонкой рыжей змеей мирно лежала на груди. Косу венчал красный бантик, в тон маникюру. Платье в пол. Спина ровная, будто палку проглотила. Глаза густо накрашены. Челюсть взглядом выбивает. На гримерном столе стакан с бутылкой коньяка, в пепельнице гора окурков. Не мхатовская, но старуха!

– А не подскажете, как найти кабинет вашего художественного руководителя?

– Значит, опять из газеты, – потеряла ко мне интерес и, перекинув косу за спину, уселась в свое кресло, – много вас тут топает.

Я показал удостоверение.

– А-а, так вы а-ля Гоша Ловчев! – снова засияла. – Не зря сослепу померещилось, что Гришкин призрак бродит по театру. Вот кому на телике светиться, клянчить наследство, а то подобрали непохожего. Тот скрипач даже на его ношеные тапки не тянет.

Представилась Ритой Подволодской. Ни о чем не говорило. В кино вроде не мелькала, хотя тут же добавила, что много снималась, особенно у Рязанова.

Предложила второй стакан и выдвинула стул рядом с собой. Пришлось отказать (на работе) и обойтись диваном у выхода. От этой гранд-дамы лучше держаться на безопасном расстоянии, и с него против воли любоваться породистым злом (иногда Прокышем так любуюсь, тот еще лукавый бес). Я вообще симпатизирую бывшим хулиганкам. С них песок сыплется при каждом кашле, а эти гусарихи продолжают для тонуса накручивать бигуди, выкуривать по пачке в день, в одиночку глушить коньяк, безвредно заигрывать с юношами, не выпадая из вечной игры между полами. Им до сих пор важно, как они выглядят и что о них думают. Из «большого спорта» только вперед ногами. Все элегантные бабушки были когда-то модными дамочками, а до этого – нарядными девочками. Мастерство не пропьешь. Такие артачатся с пеленок и до самого конца, переживают всех мужей, детей и даже внуков, снова выходят замуж, и в гроб их приходится загонять палками. Им некогда сидеть в поликлиниках с потухшими глазами, сдавать анализы, ругаться с врачами и думать о болезнях. А если в результате травмы или пережитого инсульта теряют возможность двигаться, то быстро угасают. Не умеют быть потерпевшими и жить по инерции, как растение. Страстно всем интересуются. Без наводящих вопросов сами все выложат.

– А вы тоже не верите, что он сын? – чиркнув зажигалкой, предупредительно поднес к ее губам пламя, когда та привычным движением потянулась к своей пачке. Оценила мою галантность – одарила чарующей игривой улыбкой. Зубы целые и белые.

– Сын не сын, а в жизни каждого мужика была такая, с которой все было, – с сигаретой, зажатой меж дрожащих пальцев, принялась наносить себе грим, следя за мной через зеркало. – Вот у тебя, Егорушка, была такая? Значит, будет, – уверенно пообещала и придирчиво оглядела свое отражение: смоляные брови криво взлетели вверх. Довольная увиденным, в качестве поощрения добавила себе коньячку, – и у Гришки была. Это уж потом он нашел себе подходящую. Приперся в Москву с голой жопой и тощей душонкой. Растиньяк в драных галошах. Вместо совести пустой желудок. Лидка поначалу вписалась в его систему ожиданий, какой должна быть московская невеста. Но он ошибся. Лидка, еврейская дочка, держала этого хитрого татарина на коротком поводке и в черном теле. Она же истеричка. И Лилька такая же припадочная. Неудивительно, в такой-то нездоровой гнетущей обстановке, где постоянные склоки и подозрения. А мужику после спектакля и на гастролях одного требуется – тепла и покоя. Вот Гришка от своей еврейки и погуливал втихаря. Сбегал из дома по любому удобному случаю. Ты думаешь, та Скрипочка единственная? Гришка умудрялся крутить и со своим вторым режиссером, а эта режиссерша – та еще лиса, умудрилась сдружиться с Лидкой. Жена до сих пор не чухнулась про рога-то свои, считает любовницу мужа лучшей подругой. Вот представь степень Гришкиного цинизма, когда он этой любовнице, второму режиссеру, выбил квартиру в том же доме, где сам проживал! В театре знали, что у Гришки байстрюк развивается. Достаточно расспросить не тех, кто по старой памяти дружит с Лидкой, а незаинтересованных, – и стала загибать костлявые пальцы в массивных кольцах, – костюмеров, контролеров, администраторов, монтировщиков сцены… Меня тоже могли позвать, я ведь у Рязанова снималась. Даже эту абортницу потасканную позвали… Еще раз повторюсь, все всё знали. Никто не видел, но все знали. И все молчали.

– А вы сами видели?

– В восьмидесятых, примерно раз в полгода, караулила его одна верной псинкой у служебного входа. У ее кутенка, то есть у мальчонки, в ручонках скрипчонка… Гришке звонили с проходной. Он тут же спускался, воровато оглядывался, сажал их в машину и уезжал в неизвестном направлении. Уж не знаю, где их прятал. У него тогда много квартир было, когда я, коренная москвичка, у Рязанова играла, много лет ютилась с семьей в коммуналке… Потом оправдывался, дескать, это двоюродная сестра с племянником из родного Калиновска. Хорошо, хоть не из Глуповска. И без того жизнь прожил, будто в пьесе чужой сыграл.

– А как выглядела та женщина?

Подволодская в задумчивости выпятила нижнюю губу, крутя стакан вокруг его оси, как бы припоминая или на ходу выдумывая:

– Баба как баба. Ничего особенного. Чего мне ее разглядывать? Не она первая и не она последняя. Когда мужик едет за успехом, хочет покорить мир, всегда где-то остается женщина с разбитой судьбой. Правда, у нее шубка была интересная. Свакара, африканский каракуль. Я потому и запомнила, что сама себе такую безуспешно искала. Я ж сама по себе, птица вольная, без «папиков». На меня не сыпались материальные блага. – И, разглаживая складки на платье, с полным удовлетворением понесла дальше. – Все же удивительно, как иногда поворачивается жизнь, расставляет по своим местам! Гришка по жизни был очень подлым человеком. И весьма посредственным актером. Весьма переоцененным. Просто попал в струю. Везде ужом пролезал. Вам же, приезжим, больше всех надо! Рветесь в дамки, а за душой ни грамма, ни нитки! Зато самомнения не занимать. Непомерная, раздутая гордыня, неуемная мечтательность о себе. Это мы, москвичи, никуда не торопимся, знаем свое место и сохраняем достоинство. А где Гришкино обаяние не помогало, кулаками выбивал блага. Якобы каждую копеечку в театр. Везде, где бюджетные деньги, найдется ворюга. В театре – тем более. Гришка с директором, тем еще пройдохой (тоже еврей, Гришка любил с такими дела делать), всю жизнь обкрадывали актеров. Недоплачивали, отщипывали с каждой зарплаты. У нас на носу премьера, а костюмы с прошлых спектаклей. Декорации через левых подрядчиков, вот они и сыпались на втором спектакле. А по бумагам все закуплено в лучшем виде. А как на ремонте со сметами мухлевали! Директора потом, правда, посадили. Воровали вместе, а «уехал» один… Гришку еле отмазали. Со всеми министрами – лучшие друзья. Дескать, подставили, Гришка пригрел змею! А рыба с головы гниет…

После скандала сам стал и директором, и худруком, и главрежем. К концу жизни настолько обнаглел, что перед Новым годом заплатил мне всего четыре тысячи рублей. Я тогда отпахала всю праздничную кампанию, а это три-четыре спектакля в день. Отказалась от всех подработок на стороне (меня даже Снегурочкой еще звали) – и тридцать первого декабря я получаю четыре поганые бумажки, представляешь? – в обличительном запале забывала о тлеющей сигарете, затем спохватывалась, снова прикуривала и снова отвлекалась, распалялась. – Зато Лидка его всю жизнь форсила в норковой шубке. Даже в дефицитные времена вся от Кардена и Зайцева. Это она Гришку развратила, хотя он и сам был не промах. Ты бывал у них дома? Мне рассказывали про ее семейный антиквариат. Лидкин еврейский дед в годы войны был директором ленинградской продуктовой базы. Сечешь, Егорушка? Кто-то выживал в блокадном Ленинграде, а кто-то выменивал за еду бесценные сокровища. И папаша у Лидки был зубопротезник. Такие во все времена хорошо живут. Теперь пришлось класть зубы на полку, – и улыбнулась своему каламбуру, посчитав его вполне удачным, – в девяностые, когда все рухнуло и спектакли шли при пустых залах, Гришка сдавал подвал вьетнамцам. Они там и жили, и срали, и селедку с одуванчиками жарили… Весь театр ими пропах. Гришка зарплату нам выдавал их гомеопатией. Это такие пакетики, типа чайных, только больше, и ни слова на русском. А у меня на нервной почве очередная дрянь на коже вскочила, я все перепробовала! Перекрестившись, обмазалась их бодягой. А вдруг порошок из толченых тараканов! Как ни странно, помогло. Но потом азиатов вычистили быстро. Наехали братки, не смогли договориться. Изгнание торгующих из храма! Такое время было: утром открываешь свое дело, а вечером скрываешься от братков. Гришка еще должен остался, даром что сам напялил малиновый пиджак. Квартирой на Кирова откупался. И куда-то подевались ментовские друзья? А они тоже бесплатно не помогают, как выяснилось. За красивые Гришины глаза впрягаться? За его роли, которые никому не нужны, потому что той страны уже нет? Это ж не Высоцкий, которому Гришка, к слову, всю жизнь завидовал. Сначала ему самому, потом его посмертной славе… Высоцкого любили простые люди, а этот всю жизнь чинам прислуживал. Я сама не слышала, но мне рассказывали, какую лицемерную речь Гришка состряпал на его гражданской панихиде… Когда напивался, то орал благим матом: «Чем я хуже Володьки? Тоже пишу! Тоже пою!» Ага, в бане все поют. И на заборе тоже пишут. А сам набивался в друзья, мечтал попасть в его компанию. Его не принимали, там свой круг… Лидка, медичка, таскала Гришке препараты. А родная гэбня прикрывала. Ну как же! Он же у нас Зорге! Да в каком месте? Ни рылом, ни ухом, ни сном, ни духом. С татарской хитрой мордой да в калашный ряд. Гришка Отрепьев. Он же со своим почетным значком чекиста стучал безбожно на своих же товарищей, аж стены театра сотрясались! Если бы не амбиции, то, глядишь, и сохранился бы человеком. И с той портнихой, с которой познакомился в очереди за квашеной капустой, спокойно доживал бы свой век в вытянутых трикошках. В местном Доме культуры читал бы в косоворотке Есенина, чтобы утолить надуманную тягу к сценическим видам искусства. Была бы немудрящая, но своя честная жизнь вместо вечной погони за чужим успехом… Хотя горбатого могила исправит. Если человек и меняется в течение жизни, кается, производит переоценку, то происходит это по причине возрастных изменений, угасания мозговых клеток…

Но брошенная женщина все равно утащит за собой в могилу. Якобы Гришка помер от почечной недостаточности… У него же печень пропитая донельзя. Он в Соловьевке на Шаболовке почти прописался. По полгода не вылезал из-под физрастворов с глюкозой. Знаешь эту психушку для блатных? Клиника неврозов называется. Туда актеров пачками свозили. А чего удивляться, все актеры пьют. А когда им не дают ролей, уходят в запой. Запомни, Егорушка, все сплетни об актерах – правда. Все актеры – глупы, лживы и тщеславны. И Гришка тому подтверждение. У нас театральная байка ходит, дескать, когда Гришка ночью издох, на следующий день во время репетиции над сценой пролетел белый голубь. Якобы душа его прощалась с подмостками. Вранье! То ворона была! Такая же черная, жирная, наглая, как его душа…

Я слушал ее с тем порочным любопытством, с каким обыватель, разинув рот, слушает, как Пушкину наставляли рога, как Лермонтов обрюхатил сестру Мартынова, как Тургенев спал на собачьем коврике… Продолжать можно бесконечно. И слушать тоже.

– И я тоже стала бы звездой! А мне Гришка жизнь сломал! Я пришла на Трехгорку по распределению. Гришка за тридцать лет ни одной роли мне не дал. Выживал изо всех сил. И уволить не мог. При всех задевал меня: «Ритка, чего в артистки подалась? Ты ж страшненькая! Тебе Бабу-ягу играть!» А я не страшненькая была, а очень даже симпатичная. У Рязанова снималась. Это Гришка мстил за мою гордость и недоступность. У нас роли распределялись через постель. Если бы голливудский херассмент добрался до наших широт при его жизни, то сколько бы разобиженных баб по его душу выползло из всех щелей! От души потоптались бы на его могиле! Он столько молоденьких артисточек загубил… И ни один подлец не раскаялся, и ни одна жертва не сумела за себя постоять, – Подволодская вся аспидная: с оголенными нервами, раздвоенным язычком, немигающим взглядом, раздувающимся капюшоном и прицельным «жующим» укусом, – я так никогда не хотела. Вот и просидела тридцать лет без ролей, как Илья Муромец на печи пролежал. Будто и не жила вовсе. Одни лишь унижения и разврат. Как же уксуса хотелось выпить! Или театр поджечь. Сколько раз себя одергивала, чтобы не брать грех на душу. Это уж потом, можно сказать к концу жизни, Гришка остыл и, как обещал, определил меня Бабой-ягой во все детские спектакли. До сих пор играю. Окончить курс Массальского, быть лучшей на его курсе, чтобы на старости лет радоваться роли Бабы-яги. Зато теперь они в могилах, а я живая на сцене! Один Бог знает, чего мне стоило их пережить. Все ушли. И всех забудут. Рано или поздно. А на меня зритель ходит! – понизила голос до шипения. – Я такие бородавки наблатыкалась делать, мне гримеры завидуют! Знаешь, как я жути нагоняю? Кровь в жилах стынет, дети со спектаклей зареванные уходят, заикание зарабатывают. Вот так я играю! – чокнулась со своим отражением и осушила залпом стакан.

Я готов был аплодировать стоя. Мне было жаль ее. И было жаль всех: Гришу, Лидию Сергеевну, их дочку и даже проворовавшегося директора…

– Маргарита Михайловна, вы опять несуществующую роль репетируете?

Я обернулся. В дверях представительный мужчина. Подволодская тут же поменялась в лице, наспех натянула прежнюю заискивающую, жеманную улыбку:

– Ой, а я тут нашего гостя развлекаю. Вас дожидаются.

– А я ищу его повсюду, – и сухо со мной поздоровался.

Значит, это и есть неуловимый худрук. Стареющий хипстер или молодящийся пижон в роговых затемненных очках и бабушкином джемпере крупной вязки. Сосредоточенный, знающий своему времени цену, не настроенный на праздное общение и подчеркнуто вежливый с теми, кого считает ниже статусом. То есть со мной. Не мой человек, однозначно. Кокетливая пьянчужка Подволодская и то мне ближе. Мы с ней попрощались как старые знакомые. Еще бы, вся ее жизнь передо мной пронеслась!

5

Худрук, свободно ориентируясь в потемках, провел в кабинет, тот оказался рядом.

– Я в курсе просьб родных Григория Саныча, – с ходу начал, – нужно поднимать архивы. Я, правда, не совсем представляю, как это будет выглядеть. У нас все в отпусках. Но мы в любом случае пойдем навстречу родным Григория Саныча.

– А на саму программу не хотите пойти? – попытался его пристыдить. – Оппоненты семьи утверждают, что театр знал о той стороне жизни Григория Саныча. Но сам театр никак не комментирует эти слухи. Отсюда бесконечные спекуляции на тему…

Худрук, внешне отстраненный, тут же испепелил меня взглядом:

– Есть такие говно-программы, на которые нельзя ходить. Из соображений нравственной гигиены. Я запретил сотрудникам участвовать в этой вакханалии.

Мягко стелет, жестко спать. Театрально-режиссерская закалка. Кажется, простуженный. Ему принесли горячий чай, он медленно стал пить его, откашливаясь и шмыгая носом. Я так и представлял, как его растопленные сопли затекали обратно в пазухи костей черепа, и с нарастающей досадой всячески желал ему развития гайморита.

– Родные хотят защитить память, – пробовал заступиться за Гришиных женщин.

– Продавать свои страдания и достоинство на мягком диване в телестудии, согласитесь, странный способ защитить чью-то память. Когда все это набирало обороты, мы были на стороне родных Григория Саныча. Но то, что устроили ТВ-бордельеро… Как можно свою жизнь и память об отце превратить в ЭТО? Я Григорию Санычу по большому счету посторонний человек, но сам чувствую, как он там переворачивается. Кармашик со стыда сгорел бы, увидев это… Всю жизнь пахал на свою фамилию. Она стала нарицательной. Его имя олицетворяло уважаемую профессию. Очень дорожил ею. Безупречная у человека репутация… была. А эти дети за один эфир пустили все по ветру. Теперь «Трехгорка» будет ассоциироваться исключительно с этой шумихой. Мне больно, что любимые актеры посмертно становятся героями скандальной светской хроники. Анализы ДНК и дележка имущества стали какой-то народной забавой.

– А что вы предлагаете?

– Есть отличный королевский метод: «Никогда не жалуйся и ничего не объясняй». Жесткая верхняя губа. Увы, стоицизм вышел из моды. Семья пошла по пути эмоциональной распущенности.

Я даже не понял, о чем он. И он даже попытался объяснить:

– Раньше папарацци преследовали знаменитостей. Раньше купил черно-белую открытку в киоске, а перед тобой – загадка. Ничего не знаешь об этом экранном человеке. Только его роли. Теперь знаменитости сами вторгаются в частную жизнь граждан, демонстрируя личные проблемы, заставляя таращиться на их горести и переживания: внебрачные дети, биполярное расстройство, тяжелое детство, физические недуги, супружеские кризисы… Это такая законная форма подглядывания за чужими слабостями. Это такой перфоманс. Полностью стирается грань между частным и общественным. И личное теряет свой смысл, утрачивает понятие святости. Человек лишается интимного пространства, в котором может быть самим собой, откровенным и рефлексивным. О тех же, кто держит чувства при себе, говорят, что у них комплексы, что они в отрицании.

Он произносил слова резкие, но отрезвляющие, проникающие до глубины души.

– Зато ваши подчиненные так не думают, – ответил ему, – вот, например, Маргарита Михайловна изъявила жгучее желание пойти на это ТВ-бордельеро и поведать миру о детях Григория Саныча во всех подробностях. Она якобы лично видела с конца восьмидесятых женщину в каракулевой шубе с мальчиком под мышкой, вернее, со скрипкой у мальчика под мышкой…

Худрук нахмурился и церемонно меня выпроводил, но я напоследок напросился в режиссерскую ложу, совсем близкую к его кабинету. А то когда еще случай будет… В зрительном зале гулкая сумрачная тишина. Рабочие ушли обедать, свет потушен.

– Маргарита Михайловна не могла ничего видеть, – оглядывая стынущее в сумраке пространство зала, нехотя поделился со мной худрук, – по той простой причине, что в восьмидесятых она пережила страшную аварию. В машине разбилась вся ее семья: родители и сын. Сама получила сотрясение, долго находилась в реанимации. Года через два значительно ухудшилось зрение. Об инвалидности речи не шло, но тем не легче. Она до сих пор весну с осенью путает. Ей вместо опадающих листьев часто бабочки мерещатся. Ей вообще многое мерещится… Но очки носить стеснялась, пока Григорий Саныч в девяностые не привез ей линзы из Швейцарии. Театр в лице Кармашика сильно помогал ей. У него было редкое чувство – милость к падшим. Более честного человека в общественно-социальных делах, чем он, я не встречал. И вопрос об ее увольнении никогда не стоял. Хотя она своеобразная дама, мягко скажем… Когда Маргарита Михайловна в очередной раз теряет свои линзы, мы ей текст чуть ли не семьдесят вторым кеглем распечатываем. Правда, память у нее отличная, свои роли знает. Не прима, но старейшая актриса нашего театра. Задействована во всех детских постановках, играет ведьму в «Макбете»… Она говорила вам, что играла у Рязанова? Я несколько раз пытался выяснить, где именно… С лупой при стоп-кадре, но увы…

Понимаете, театр сам выбирает себе персонажей. Многие приходят сюда, и многие остаются. И многие никем не становятся. Вернее, становятся – сороковой тенью от пятидесятого софита. Я называю это стоянием у воды. А чтобы запомниться, чтобы их заметили, начинают говорить и делать лишнее. Завидуют и сплетничают. Идут на подлости. И все напрасно. Потому что не понимают своего места. Пространство их не принимает, в этом и заключается их бездарность. А талант заключается в везении и в том, чтобы вовремя понять свое призвание. Если поймаешь импульс пространства, оно проведет тебя по всем топям, а если не пойдешь по ним, значит, ваши пути разойдутся, и тебя выгонят. Практический, жесткий договор. Вы же понимаете, сколь угодно можно быть одаренным, но успешно работают самые удачливые, самые подвижные, самые открытые счастью. Я говорю не только о театре или кино. Я говорю обо всем. В театре много жестокого, а в жизни и того больше. Знаете, человеческие пороки везде: и в школе, и в редакции, и где-нибудь на производстве, но в театре они особенно на виду…

– Не скажите, в полиции бездарей мало, но расставлены они так удачно, что встречаются на каждом шагу.

– В театре они особенно обнажены, потому что здесь идет постоянная борьба за роли. Там, где есть конкурентная среда, дружбы быть не может. Конкурировать придется с лучшими друзьями, и не у всех получится остаться таковыми. Все актеры жутко ревнивы друг к другу. Дружба возможна либо между артистами разных поколений, либо когда интересы не пересекаются. Как у нас с Григорием Санычем. Если он видел талантливого человека, то брался за него и отдавал ему все. Помню, как впервые пришел к нему в этот зал. Мы поговорили, и он пригласил меня посидеть на его репетиции. Во-о-он на том месте, – и показал на седьмой ряд, – место № 13, – кажется, это кресло до сих пор вбирает в себя все, что театр пережил и еще переживет. Все вокруг охвачено магнитным полем. Это средоточие всех наших кроветворных витальных ощущений…

Я, когда искал худрука, проходя мимо рядов старых кресел из красного плюша, заметил в спинке одного из них врезанную медную табличку. На ней вспыхнул луч софита, и блеском промелькнула надпись «Место Г. А. Кармашика».

– …режиссер, если не профессиональный актер, может дать лишь импульс, но сыграть за актера не всегда способен, – продолжил худрук, который, кажется, более-менее проникся ко мне, я не перебивал и благодарно слушал. – Кармашик умел это делать. Он блестяще показывал. При этом требовал от актеров не копировать и не заучивать его интонации. Он выстраивал на сцене и в кадре живую глубокую жизнь. Помните, как у Моэма: «Каучуковое лицо… Лицо, которое может быть любым, даже прекрасным, лицо, на котором отражается каждая мысль, проносящаяся в уме». У него была изумительная мимическая выразительность, пластичность и вроде бы неприметная психологическая нюансировка, точная, мельчайшая, детальная эмоциональная прорисовка. Он как бы наслаивал внутри себя, лепил образ не вовне, а вглубь. Он наделял своих героев особой внутренней напряженностью, сосредоточением и концентрацией, отключением от окружающей действительности.

Я решил поумничать и тоже вставил свои пять копеек:

– У меня его любимая роль – поручика Этингофа в фильме «Белый путь». Она в основном состоит из служебных команд и по-военному коротких ответов, но какой же он там ублюдок! В какие-то моменты его жалко. В какие-то – выбешивает. А иногда просто страшно… Но оторваться от его игры невозможно. А в «Городе черных бушлатов» с первого его появления понятно, что он иностранец. Он еще ничего не сказал, никак не проявился, но сразу видно… А в «Рамзае» все двадцать минут его сна от него глаз не оторвать. И все понимаешь, о чем спит или молчит его герой.

– Ну спит он не двадцать минут, конечно. Гораздо меньше, – слегка усмехнулся худрук и тут же ожидаемо согласился, – но спорить сложно. Григорий Саныч – непревзойденный мастер пауз. С ним огромное значение имели немые сцены, крупный план и игра глаз. По необходимости играл экономно. Скудными средствами (поворотом головы, движением уголков рта) создавал удивительные образы. В то же время одно его молчаливое присутствие в кадре моментально оживляло сцену. Редкая способность передавать эмоции одним взглядом. Такое вот не актерское, а человеческое органичное существование. Современные артисты утеряли способность жить на сцене и в кадре. Это называется даром presence. Он погружался в тебя целиком, как будто вышел только для тебя и ради тебя. Я много раз специально приходил на его спектакли, чтобы увидеть остальных, но всегда заканчивал просмотр с одной мыслью, что, кроме него, все равно никого не видел. Он такого масштаба человек, его отовсюду было видно. Все всегда серые, все всегда в толпе, а на него будто луч направлен. Он сам по себе очень заметный, от природы сольный.

Конечно, Григорий Саныч учился не в Царскосельском лицее. На репетициях из его уст зачастую выскакивала такая площадная брань, что актрисы, вроде Подволодской, поначалу совершенно терялись… Григорий Саныч не обязан был всем нравиться. И не обязан был со всеми дружить. С ним можно было сосуществовать на уважительной творческой дистанции. Он был очень общительный и в то же время очень закрытый. Он не терпел панибратства. И не давал сесть себе на голову. Он всех опережал. Простой парень из рабочей семьи приехал в Москву, стал артистом-героем, на пустом месте создал один из главных театров страны. Причем без блата, без связей, без всего! Потому что помимо идеальных способностей и фортуны у него был железный характер. Художники – это люди, маниакально сосредоточенные на своем процессе. Все остальное не важно. Это жертвенное служение, и за это многое можно простить. Разве важно, что творится на репетициях, когда в результате появляются чудесные фильмы и спектакли? – казалось, глаза худрука за непроницаемыми стеклами очков вдруг потеплели, пропустили сквозь себя невидимый свет. – Думаю, в скором времени Григория Кармашика наряду с Товстоноговым, Любимовым и Ефремовым будут изучать как крупнейших реформаторов советского послевоенного театра. Это диктаторы высокой культуры и высокой идеи. Мне рассказывали, когда «Трехгорку» сделали наконец драматическим театром, Григорий Саныч на первом собрании предупредил обновленную профессиональную труппу, что несъедобен и никому не позволит разрушить свое детище. Он не уступал ни миллиметра своей собственности. Почему ничего не растет в горах? Потому что там не выживает ничего. Но мало людей в мире, кто добровольно отдаст эту вершину. А некоторые, которых стесняет эта вершина, летят вниз. Я не знаю его семейных дел. И знать не хочу, если честно. Мы говорили лишь о работе. Это было самое интересное. И Подволодская не пойдет ни в суд, ни на телевидение, за это ручаюсь, ей это место дороже, – неожиданно подытожил, – передайте родным Григория Саныча.

И на том спасибо. Самолично довел меня до выхода, чтобы уж наверняка выставить. Напоследок я успел задать еще вопрос:

– Правда, что после смерти Кармашика на сцену вылетел голубь?

– Театральные байки – хорошая штука. Про птиц не знаю. Знаю точно: однажды на моем первом спектакле на середину сцены вышла кошка и от души нагадила. Один актер, не заметив, наступил и поскользнулся. Критики потом писали дружно, что это красноречивая метафора всей моей постановки.

Вторая часть

I’m sick and tired of being sick and tired

I used to go to bed so high and wired, yeah

I think I’ll buy myself some plastic water

I guess I should have married Lennon’s daughter

Ozzy Osbourne

1

Телефонное бряканье со сна – как гром среди ясного неба.

Не разлепляя глаз, нащупал у изголовья телефон и приложил к уху. Это Прокышу все неймется, сейчас начнет выдергивать меня с моего заслуженного отсыпного:

– Ну что, сгонял на «Трехгорку»?

– Ага, – медленно ворочал языком спросонья.

– А почему не доложил?

– Думал, время терпит, – еле-еле выползал из зыбучих песков сонливости.

– Гошан, в твоем случае время даже не лечит…

С трудом припоминая события первой половины дня, в нескольких коротких предложениях обрисовал ему ситуацию.

– Ясно. Тогда дуй к Кармашикам. Отчитаешься за меня. Им надо во всех подробностях. Я тут до ночи с делами не управлюсь. А они с меня живого не слезут. Вдова всю трубку оборвала. Отключиться не могу, а сбрасывать тоже неудобно. Сделай милость – утешь вдовушку.

Знаю его дела. Такая неуемная, энергичная и довольная своим омерзением гадина!

– Куда ж я поеду на ночь глядя?

– У тебя в конуре ночь сутками! На улице чудный закат. Высунь нос, полюбуйся.

И точно, с непривычки забываю, что мои окна оклеены непроницаемой бумагой.

– Паш, ну дай уже выспаться.

– На том свете выспишься. Сон для слабаков. Все, на связи.

Ничего не поделаешь, пришлось тянуть себя на подъем, собираться и ехать.

Дверь мне открыла Старость. Как она есть.

– Здравствуйте, мой хороший. Павел нас предупредил. Проходите, мы вас очень ждали, – пригласила Старость прежним голосом Лидии Сергеевны.

Даже растерялся поначалу. Звук не совпал с картинкой. Ни следа от той холеной блондинки, которая гордо именовалась вдовой Григория Саныча. Ушел матовый нежный тон кожи. Разом проступили положенные возрасту складки на лице. Глубоко залегшие тени под глазами. Залом у рта. На шее не красовался синий (под цвет глаз) платочек. Теперь, говоря со мной, растерянно прикрывала артритной рукой морщинистую шею. Но от нее по-прежнему, как и в первую встречу, исходил запах розы на талом снегу.

Ко мне авансом отнеслись хорошо. Жаждали подробностей встречи с худруком. Будто рассчитывали на отсрочку, как рассчитывают приговоренные к смерти на перенос страшной казни. А мне заранее было не по себе. Нечем порадовать. Не зря в старину гонец, принесший дурную весть, по определению становился смертником. Не знаю, можно ли умилостивить моей головой грозных богов, наславших несчастье на Гришину семью.

И в то же время, переступая порог, поверил и вполне обрадовался тому, что меня «очень ждали». Но когда проводили на кухню, вместо Гришиной дочки увидел доброжелательный бочонок с лицом-блином. Нас познакомили, бочонком оказалась соседка Надюша. В прошлый раз принял ее за домработницу. Весь мой гусарский настрой вмиг улетучился. Ну посижу немного со старухами. Может, снова чаю предложат. Все равно хорошо у них. Чай с пирогом и вправду предложили.

За столом и выложил последние новости. Они тут же поникли. И уютно дымящийся чай с теплым пирогом сразу остыли.

– После программы наш телефон будто взбесился. Едва успевала отвечать. Нам обещали поддержку. В один голос кричали: мы за вас и за Григория Саныча, – устало завела прежнюю пластинку Лидия Сергеевна, – но потом доброжелатели разбежались, и телефоны смолкли. И где же преданные поклонники Гриши, которые стояли в очередях, лишь бы достать у перекупщиков билет на фильм или спектакль с его участием? Почему они так запросто разменяли народную любовь к великому актеру? Почему не встали на защиту его осиротевшей семьи?

– Они все умерли, – «обрадовала» Надюша.

– Из старожилов театра тоже никого. У нас впереди разбирательства, и мы все еще нуждаемся в свидетелях. С нами железно Надюша и Владимир Львович (тот самый продюсер, выступавший на программе), он хорошо помог нам и советами, и со связями. С остальными надо общаться, убеждать, упрашивать. Но никто не хочет связываться с судами, все это нервы, грязь… В конце пути Григория Саныча стали окружать люди, неравные ему. Новый худрук, называющий себя Гришиным преемником, на деле разогнал прежнюю труппу, набрал своих, сломал традиции, эстетику. И с точки зрения хозяйства (афиши, туалеты, ковры, кресла) все там криво и продавлено, все чудовищно организовано. Мы, родные основателя театра, не можем прийти туда, не купив билет. «Трехгорку» перепрофилировали в какой-то театрально-концертный зал. Вместо новых постановок мюзиклы, дефиле, презентации, съемки, конференции, банкеты…

Во всем ее облике и суждениях – неторопливое печальное достоинство. Изредка сбивалась на всхлипы и вздохи, и в этих натянутых зазорах-паузах звенели трамваи на Игральной. И фигурки дребезжали на полках. Вдова и дочка сами как керамические статуэтки: после обжига деформированные, на двух неровных точках. Не находили себе места на когда-то ровной и устойчивой поверхности жизни.

– Ты знаешь, Лида, – после молчания заговорила Надюша, – тут рецепт самый простой: максимально долго спать, чтобы отключить сознание и не думать…

– Я не могу больше спать. Я не могу не думать, – завела глаза Лидия Сергеевна.

– …а когда выспишься, начинай уборку. В чистой квартире невозможно горевать. По себе знаю. Я обычно не киплю от обиды, а мою окна. Или посуду. Или полы. Сделала самой себе благо и освободилась от черных мыслей через физнагрузку.

– Ты смеешься надо мной? Я иногда поражаюсь тебе, Надя! – взорвалась вдруг хозяйка, – Где у меня грязно? С детства на всю жизнь от матери правило: никакой посуды в мойке. И по уборке: один день мою полы, на второй день протираю. И дочь моя к тому приучена. Хоть одну соринку видела? Какие у меня черные мысли? Эти сволочи каждый день, каждую секунду с таким упоением размазывают память о Грише, на чем держалась вся моя жизнь, а я должна радугой пахнуть? Ты видела, что они пишут в интернете?

Кажется, Надюша при всей своей кротости не обладала чувством такта. Простота хуже воровства. Вроде всю жизнь дружила с Кармашиками, а все равно не чувствовала эту семью и промахивалась иной раз.

– У меня кнопочный телефон, – растерялась Надюша. – И компьютера нет.

– А я к Лилькиному ноутбуку подойти боюсь! Мне кажется, что оттуда польется настоящая грязь и выскочат страшные тролли. Меня дочь к нему не подпускает. Один раз случайно прочитала (она не закрыла страницу), так мне потом скорую вызвали, ты помнишь… Пишут, якобы Лиля с нашим адвокатом Максимом тайно сожительствует, а он женатый, с детьми… Картинки какие-то мерзкие монтируют и выставляют. Создают петиции, чтоб ее отчислили из института. А я будто Грише житья не давала, он много раз уходил к любовницам, но я, неудачница, нарочно спаивала его, бегала к гадалкам, привораживала, наводила порчи, а когда не помогало, угрожала ему и жаловалась в партком. Ничего этого не было, ты же знаешь, Надюш!

– Знаю, знаю, – торопливо соглашалась соседка.

– Откуда в людях это? Чего им не хватает? Неужели им платят? Ведь так думать, как они пишут, невозможно. Максим говорит, есть специальные агентства, которые занимаются организацией массовой травли для устранения конкурентов. Заказывают разгромные статьи. В чем мы провинились? За что наказывают? Кому перешли дорогу? Жили себе, никого не трогали и никого не звали. Неужели нам мстят за то, что Гриша любил нас больше жизни? За все приходится платить, так получается? Мы никогда столько не плакали, как теперь. Все это их забавляет. Они делают ставки: сын – не сын, а нам же жить не хочется. Они не знали Гришу, не знают нашу семью, но считают себя вправе осуждать, злословить, а мы вынуждены унижаться, искать поддержки у тех, кого в былые времена не усадили бы за общий стол…

Я принял на свой счет, но промолчал.

– Вот почему у нас нет передач о женах актеров, которые прожили с ними всю жизнь, деля трудности и беды? – искренне недоумевала Надюша.

– В свое время про меня тоже говорили, что пришла к взрослому Грише на все готовенькое в зените его славы, – с ноткой застарелой обиды высказалась Лидия Сергеевна. – Да, благодаря Грише я объездила весь свет. Меж тем, не на премьерных показах мы познакомились. И не с плакатных афиш он ко мне спустился, как в «Розе Каира». Совсем наоборот. Встретились, когда его даже на эпизоды уже не приглашали и до настоящих звездных ролей было далеко! Он тогда работал на зонтичной фабрике. Там делали зонтики на японском оборудовании. «Tri Slona», помните, мой хороший?

– Откуда ему помнить? – ласково напомнила Надюша. – Ему тридцать-то есть?

Стало совестно, что мне все еще не тридцать и что не знаю «Tri Slona», будто отлучили от чего-то стóящего. Постарался исправить мнение о себе:

– Я знаю чай «со слоном».

– Та фабрика одной стеной примыкала к больнице Семашко, – пояснила Лидия Сергеевна, – я там подрабатывала санитаркой, пока училась. Это потом уже через много лет стала главной медицинской сестрой.

Сразу представил ухоженную медсестричку в накрахмаленных до скрипучести халате и колпаке. Наверно, она была хорошей медсестрой. У таких навсегда остается привычка жалеть пациентов и в минуты их острой боли приговаривать: «Верю, мой хороший. Потерпи, мой хороший».

– А зонтики были яркие, красивые! Не то, что советские – однотонные. У меня до сих пор лежит тот самый, который свел нас тогда… На станции однажды его ветром унесло за железнодорожное полотно. И проходящая электричка не дала догнать. Одна рукоятка в руках осталась… А рабочие той фабрики, как сейчас говорят, имели свой «бизнес». Они под заказ воровали с конвейера готовую продукцию и обменивались с нашей больницей через общую ограду. Деньги брали неохотно. Это же не барыги, а честные алкаши. У них котировался медицинский спирт. А Гриша, как потом признался, сначала ручку мою в щели ограды полюбил: бледную, тонкую, на пальце узкое серебряное колечко от матери… После смены у ворот больницы высматривал всех симпатичных девушек, пытался угадать меня по руке. Все боялся, что окажусь некрасивой. Но так и обомлел, когда выплыла та самая, даже руки проверять не стал.

– Как с Золушкой, – умилились мы с Надюшей в один голос, хотя Надюша наверняка раз сто слышала это «семейное предание».

– А мне голос его очень понравился, – погружалась в спасительные воспоминания Лидия Сергеевна, и на глаза ее наворачивались слезы. Ей хотелось выговориться кому-то еще, кроме навечно приклеенной наперсницы Надюши. – Уже с хрипотцой, курил много, но очень родной и теплый… К ним тогда приехали японские наладчики – конвейер сломался. Они на своем языке что-то пробормотали, залезли в ящик с электроникой, вытащили пакет с микросхемой. Но вместо того, чтобы паять диоды, триоды и транзисторы, как наши по бедности, просто поменяли плату. Они же и привезли cans of coke. Их, разумеется, тут же разобрали начальство и передовики. А Гриша не был передовиком. Но во что бы то ни стало решил сделать мне дорогой подарок. Напоил своего бригадира и по пьяной лавочке выпросил у него одну баночку. Потом подозвал меня к ограде. До сих пор помню прохладу этой алюминиевой баночки, когда просунула руку через щель. Вдвоем выпили ее (Гриша еще сказал, что напиток отдает хозяйственным мылом), отнесла банку домой, поставила в сервант, и с тех пор мы с Гришей не расставались. Отлично помню то ощущение, когда чужой мужчина в выглаженном костюме, пепельном ратиновом пальто и мохеровом шарфе вдруг потом оказался таким близким в моем доме и уже без верхней одежды, в вытянутом трико и майке. Мог запросто ближе к ночи, к ужасу моих родителей, московских рафинированных, налепить пельменей и всех накормить. И все равно весь как эстетический объект! Не был красавцем и ничем особенно не выделялся, но все красавцы уходили на второй план, когда появлялся он. Высокий, с тонкой талией, слегка цыганистый, с кошачьей походкой, немного сутулился, но подбородок приподнят. На носу горбинка – сломал в драке. С приблатненными манерами и чинариком на губе. Иногда вел себя как заправский грузчик, чуть что в драку лез. Но это с теми, кого считал равными себе, кто мог дать сдачи.

– Барышня и хулиган, – подсказала Надюша.

– Девочка-пай, рядом жиган, – добавил я.

– Вот вы, Гоша, на него этим очень похожи, не только внешне, – отвлеклась и залюбовалась мной Лидия Сергеевна, склонив голову набок, а за ней и Надюша, – я еще в первую нашу встречу отметила. Вы не из московских татар будете?

– По материнской линии. Но не из Москвы, – на протяжении всей моей жизни многие отмечали, что я похож на известного артиста, но услышать об этом из уст вдовы известного артиста – совсем другое дело! Я был польщен и потерял осторожность. – Правда похож? Может, тоже податься в сыновья Григория Саныча?

Шутка не зашла. И она мне дорого стоила. В этом доме о Грише говорят с придыханием, а я нарушил намоленность вокруг него. Наши доверительные отношения, установившиеся с первых фраз, едва переступил порог, мгновенно стаяли. Меня, как бы это сказать, ментально вышвырнуло за пределы уютной кухни, и включилась обратная перемотка: оказался в темной прихожей, потом на лестничной площадке, затем на прохладной улице и наконец в своей глухой норе на Ивантеевской.

Интеллигентная Лидия Сергеевна не прокомментировала, сделала вид, что не заметила оплошности, но и не смотрела больше в мою сторону, а уставилась в окно, продолжая переживать свой внутренний монолог.

Принялся вытаскивать себя за волосы из лужи, в которую сам же себя и посадил:

– Кажется, Виктор Цой, известный рок-музыкант, в одном интервью говорил, что подсознательно копировал свой образ и с Григория Саныча в том числе.

Лидия Сергеевна не соизволила сменить тихий гнев на милость:

– Я знаю, кто такой Цой, – произнесла насмешливо и в качестве прощания пожелала: – передавайте привет вашей татарской матушке.

Надюша принялась убирать со стола, вместе с хлебными крошками безжалостно смахивая тряпкой остатки вдовьей симпатии ко мне.

– Некому, – все еще пытался выпрямить ситуацию, давил на жалость, – она умерла. Меня старшая сестра досматривала, пока замуж не вышла. У нее теперь своя семья, а я вот… к вам зашел на огонек, – и нехотя поднялся из-за стола.

Как назло, после чая сильно приспичило. Во дворе камера, народ ходит, и Лидия Сергеевна может в окно посмотреть. Потому, помявшись, попросил разрешения воспользоваться их уборной. Так и выразился старорежимно. Лидия Сергеевна сжалилась. Санузел оказался совмещенный. Хозяйка подробно стала рассказывать, каким мылом и каким полотенцем для гостей могу воспользоваться. Я вообще-то не сторонник мытья рук после туалета. Я ведь просто касаюсь половины сантиметра своей кожи, которая и так чистая. Потому отказывался тратить ценные ресурсы (воду, мыло, бумагу, электричество) и наказывать окружающую среду только потому, что коснулся крошечного кусочка моего невероятно важного члена. Люди получают больше микробов при рукопожатии.

Не заходя в ванную (для двоих слишком тесную, не осмелился нарушить личную дистанцию), в широченном коридоре, где можно кататься на велосипеде, я послушно кивал и мельком оглядывал комнаты с чуть приоткрытыми дверцами справа и слева, размышляя, в какой из них спал Гриша, а в какой – его дочь. Лидия Сергеевна заметила мой интерес к комнатам и запросто распахнула дверь в одну из них, удовлетворив праздное любопытство. Я увидел холсты и витражи, с помощью лампы красиво озарявшие комнату.

– Мы с Гришей раньше жили в этой комнате. Теперь здесь мастерская Лили. Я переехала в большую комнату, а Лиля спит напротив, – и быстро потянулась к двери дочкиной комнаты, чтобы притворить ее и скрыть от чужих глаз. Но я успел заметить на разобранной смятой постели черный домашний сарафан, под которым почти физически вообразил в своей руке мягкую прохладную плоть Гришиной дочки.

Старые москвичи не говорят «зал» и «спальня». Они произносят с апломбом: «большая комната» и «малая комната»…

Ох, Гриша! Ты умер, дно твоего корабля обросло ракушками, но ты продолжаешь на экране ловить филиппинских пиратов, вокруг тебя разгораются нешуточные страсти, по тебе продолжают лить настоящие слезы. Где найти такую любовь, неподкупную, всепрощающую, готовую заранее оправдать? Даже сомнений никаких относительно его блядства… Их сознание крепко защищено от всякой крамольной мысли о Гришиной неверности. Они ничего не знали, кроме того, что говорил им сам Гриша. Он заменил им солнце и луну. Он отгородил их от всего. Он выращивал своих декоративных женщин на устричной ферме и кормил теми же устрицами. Теперь от них будто большой кусок отвалили. Незыблемую твердыню. Они выползли на божий свет, и оказалось, что божий свет совсем не белый. Он чернее ночи. Теперь их самих заглатывают живьем, специальным ножом вскрыв ракушку и впрыснув лимонного сока. Нет, они не дуры. Они лучше всех. Мне плевать, было – не было. Я никого не осуждаю. Даже сидельцев. Насмотрелся на них. Тоже разные попадаются. Всех под одну гребенку не причешешь. Просто разные судьбы. Но мне хочется, чтобы Гришиным женщинам жилось спокойнее.

Меня наконец оставили одного. Открыл кран с холодной водой, побрызгал себе на лицо и некоторое время сидел на краю ванны в диком отупении. Да, у них умер Гриша, но зато у них цветная ароматизированная туалетная бумага и унитаз, в котором можно смывать, а не бегать вокруг него с бубном. Я в детстве ходил в компостный туалет в сарае. Летом еще хорошо, через крышу можно за ласточками наблюдать и все такое, а вот зимой, конечно, не посидишь… За шумом воды едва различил рыдания и крики. Я наспех застегнулся и выбежал. В коридоре Надюша над обмякшей и бледной Лидией Сергеевной. Я поднял ее с пола и перенес на диван в зале. Надюша тем временем дрожащей рукой отмеряла в стакане нужные капли. Я попытался разжать Лидии Сергеевне рот. Неожиданно выпала вставная челюсть… Мы кое-как влили ей лекарство. Повернул ее на бок. Для верности не глядя выбросил на ковер цветы из рядом стоящей вазы, набрал в ладонь воды, опрыснул ей лицо и виски. Стал прислушиваться к неровному дыханию. Надюша набирала 112. Лидия Сергеевна застонала, веки задрожали.

– Лидия Сергеевна, слышите меня? – склонился над ней. – Можете говорить? Пальцами пошевелить?

– Ававава…

…Скорая приехала минут через десять. Пока возились с Лидией Сергеевной, мы с Надюшей в коридоре, затаив дыхание, ждали. Из-за двери резко запахло спиртом, зажужжал портативный кардиограф, зашуршала лента…

– Все это даром не пройдет, даже если хорошо закончится, – скорбно шептала Надюша, разглядывая в руках чужую сломанную челюсть, на которую нечаянно наступил грузный фельдшер, – все это дается колоссальной ценой здоровья. Но я больше за девочку переживаю. Психика у Лилечки тончайшая.

Ничего себе тончайшая! На той программе чуть ли не херами всех крыла!

Надюша будто мысли мои прочитала:

– Вы не глядите, какая она сейчас, – оправдывалась передо мной, – да, она болезненный, нервный, но трогательный и честный ребенок. Гриша всю жизнь трясся над ней. Дышать на нее боялся. Все потому, что тяжело им далась эта девочка. Все ее очень ждали. Двадцать с лишним лет. Никаких шансов. Одни риски. В итоге Лида родила ее почти на пятом десятке. Была угроза жизни и матери, и ребенка. Гриша их чуть обеих не потерял. Их, можно сказать, с того света вытащили. Гриша, партийный, впервые пошел в церковь свечку за них ставить. Тогда в чем только ни поклялся перед Богом, только бы от беды отвести. Родилась Лиля слабенькой, недоношенной, с Гришину ладонь, почти дюймовочка. Он положил ее на эту ладонь, так всю жизнь и пронес в сердце. И не мог больше отпустить. Он превратился в одно большое ухо и в один большой глаз. Он всегда хотел девочку, похожую на Полу Раксу, с которой познакомился на Московском кинофестивале. Большеглазое совершенство, дивное создание, глаза «со слезой»…

– Надо бы дочери сообщить, – напомнил я.

– Во время съемок Лиля отключает телефон, я уже пробовала. Вечером ее вызвали на смену. Она еле подняла себя с кровати, натянула одежду, даже не умылась и не поела, как сомнамбула в тумане, поехала спасать чужую дипломную с ночными переработками. Она не поехала бы, но обещали заплатить. Лиля – единственная кормилица в семье. На Лидину пенсию разве проживешь? Гоша, у них в доме шаром покати. Она потчевала вас пирогом, который я принесла. Лида за всю жизнь и не научилась печь, – и потом, подумав, уточнила, – а разве вы на машине?

Я кивнул. Когда устраивался, первый вопрос от Прокыша: «Тачка имеется?» Перевозку задержанных (бомжей и наркоманов, туберкулезников) на личной машине никто не отменял. Теперь вот за дочкой народного артиста поеду.

– Может, съездите за ней? Они за Преображенкой. На Суворовской снимают. Это небольшая улица, сразу увидите съемочную группу. На машине недалеко.

За четверть часа оказался на Преображенском Валу, свернул на Ковылинский переулок, пересек Девятую Роту и выбрался наконец на узкую Суворовскую. Надюша не знала точный адрес, но я сориентировался по генераторной машине с работающим двигателем возле одного из подъездов старого краснокирпичного дома, судя по всему нежилого, потому что окна первого этажа заварены железными листами. По проложенным толстым электрокабелям вошел в мрачный подъезд. В лицо ударил запах сырости и чего-то давно покинутого, прямо как в моей норе. Неужели и в таких местах снимают кино? На свой страх и риск стал подниматься по разбитым ступеням.

На лестничной площадке третьего этажа курили двое в капюшонах. Мимо них из одной двери в другую озабоченно шныряли люди. Я наугад проследовал за ними в одну из двух квартир. Заглянул в первую комнату, видимо бывшую кухню. Среди груды строительного мусора стол с компьютером, за ним парень ковыряет в носу, гоняет на экране отснятые кадры. Я поинтересовался, где можно найти Лилю Кармашик? Он, наверно, подумал, что я про актрису (фамилия сбила с толку):

– Может, в гримерной, – и неуверенно показал на противоположную дверь.

Я тихонько приоткрыл ее (ох уж эти гримерки, кого там только не встретишь). Куча народа, на столах ворох тряпья, накаливают утюг, тут же красят и расчесывают девушку, и седовласый мужик, примеряя халат, орет кому-то:

– Я это не надену! Я в этом себя не ощущаю!

Прошел в зал и попал в святая святых – на съемочную площадку. Под высоким потолком по всему периметру на горизонтальных штангах подвешены осветительные приборы. Ребята, бегавшие туда-сюда, оказались осветителями. С помощью стремянки поднимались наверх, что-то прикручивали, измеряли, меняли… Короче, готовили свет. С улицы через большие окна оборудование на телескопических подъемниках заливало мощным светом комнату, обставленную мебелью шестидесятых. На высвеченных стенах мохнатые тени медленно порхающих за окном снежинок. Я даже не перенесся в другую эпоху, а запутался во временах года. Уюта добавляли новогодняя елка и эркерный камин. Вокруг праздничного стола двумя черными змеями вились рельсы для операторской тележки, а на самой тележке симулятор машины времени – Ее Величество Кинокамера. В энциклопедиях пишут, что кинокамера – устройство, предназначенное для записи движущегося изображения, а по существу это медиатор, проводник в мир иллюзий. Камера, как пылесборник, всасывает в свой тканевый мешочек, то есть на жесткий диск, непосредственное, неуловимое расплывающееся ощущение жизни со всеми случайностями и выдает уже отфильтрованную реальность, помогая проникнуть в тайну жизни, запечатлеть время…

Те, что курили в капюшонах на лестнице, вернулись. Один из них через бригадира осветителей начал раздавать указания. Это оказался повелитель пылесборника – оператор.

Подметавшая полы девушка с «хлопушкой» под мышкой знала, кто такая Лиля Кармашик, предположила, что она у себя – в художественном цехе, и показала метлой в сторону выхода.

Снова нырнул в темноту. Где в этих развалинах искать «цех художников»? Мое внимание привлек грузный человек, стоявший пролетом выше ко мне спиной. На извечный вопрос, как найти Гришину дочку, он неожиданно закрыл руками лицо, широкие плечи его задрожали, послышались сдавленные рыдания…

По тем же выщербленным ступеням поднялся мимо него на последний, четвертый, этаж. Пробрался в квартиру, откуда подавали признаки жизни: шипели динамики раций и гудел электродвигатель. На мусорном хребте, ощетиненном обломками кирпичей, восседали двое. На меня не обратили внимания. Один из них с налобным фонариком усердно изучал яркие иллюстрации раскрытой на коленях книги подарочного типа. Я по картинкам успел понять, что за книга. Второй просто скучал, время от времени переговариваясь по рации с нижним этажом. Из их генератора через окно на значительное расстояние подавалась расщепленная на хлопья пена. Вот откуда снег зимой…

Без особой надежды обратился к ним: где же обретается Лиля Кармашик? Один повел плечами, а второй, с «Камасутрой», задал встречный вопрос:

– Эта, у которой папаша Гришиó осеменял женщин Союза? Где-то внизу бегала.

…Вернулся на третий этаж. Плачущий человек глотал таблетки. Оператор снова курил. Рядом примостился седовласый актер. Скандал с халатом вышел за пределы гримерной. Перед каждым мимо снующим «светиком» он, как заправский эксбиционист, распахивал халат, выясняя, можно ли в таком играть? В лице оператора нашел наконец понимание. Полоски на халате забраковали.

Я вошел в противоположную дверь, откуда вышмыгивали «светики». Здесь квартира той же планировки, но, в отличие от первой, скупо освещена, буквально для того, чтобы не натыкаться на людей и стены. В зале, судя по расставленному оборудованию, расположилась бригада осветителей. Заглянул в бывшую спальню. В центре на частично выбитом паркетном полу среди сваленного реквизита горела переноска. И здесь столкнулся с Гришиной дочкой. Она в контражуре, с ламповым нимбом задумчиво водила телефонным фонариком по какой-то табличке, повешенной у входа, и с кем-то в сумрачном углу советовалась:

– Так, а следующая какая сцена? Тогда уносим сервант, трельяж и проигрыватель, – заметив краем глаза постороннего, с недоумением повернулась ко мне.

– Добрый вечер, – облегченно вздохнул. – Лидии Сергеевне там нехорошо…

2

С медиками столкнулись уже в дверях. Они задержались, пока у Лидии Сергеевны давление не снизилось. Я спустился с ними, даже не попрощался с Кармашиками. Очевидно же, им не до меня. Чего под ногами путаться?

Скорая отъехала, и я уже садился в машину, когда меня окликнули. Обернулся и, еле скрывая щенячий восторг, подошел к подъездному крыльцу.

– Я забыла поблагодарить, – запыхавшись, сообщила Лиля со ступенек, дальше которых не двинулась. Успела дома переобуться в мягкие тканевые тапочки.

– Не за что. Выздоравливайте. Берегите себя.

– Посмотрим, – неуверенно сказала она. Видно, тоже хотелось выговориться. – Повторный гипертонический криз. Маме вкололи дибазол с ношпой. Заснула. Надюша к себе пошла, тоже устала. Три недели назад то же самое было. Тогда мама пролежала неделю в больнице. Выписали с дальнейшим наблюдением участкового. Ей прописали успокаивающие и снижающие давление. Но принимала нерегулярно.

– Зря от госпитализации отказались.

– Сами медики не любят лечиться. Но главное, не показывать ей, что что-то не так. А то сильнее начинает беспокоиться. Получается, каждая сама по себе в своей комнате страдает по общему горю. Иногда заходим друг к другу, спрашиваем, не нужно ли чего, может, чаю горячего? И снова закрываемся, прячемся, чтобы заново не разреветься друг у друга на плече. Потому что, если вместе начинаем переживать, получается еще хуже. Мы это уже проходили, когда папа уходил. Когда его подключили к аппарату искусственной почки, он на глазах усох. В тень превратился. Как скелет, обтянутый наждачной бумагой. С него опадали отшелушенные частицы кожи, как рыбья чешуя. Но мы держались. Рассказывали ему обо всем на свете, смеялись, а внутри все разрывалось на части. И папа на время оживал, советовал что-то, интересовался. Еще раз простите, что вас напрягли.

Ну какие пустяки. И все не уходил. Ждал, что она первая попрощается и скроется в подъезде. Ну глупо же возвращаться к машине после того, как тебя подозвали вроде бы на пару дежурных фраз. Лиля это просекла и спокойно прислонилась к перилам крыльца, достала из кармана курительный «карандаш», продолжая глядеть на меня сверху вниз.

– Я вообще думала, тот приедет… ваш начальник.

– Вы его ждали?

Она даже обиделась, будто уличили в чем-то непозволительном:

– Не ждала, а думала, что приедет, – повторила настойчивее, – и хорошо, что не он.

– Почему? Хороший человек, между прочим, – бессовестно соврал.

– А давно с ним работаешь? Не против, если на «ты»? Я вот только одну встречу его знаю, и все мне ясно. У меня от него оторопь, если честно. Глядя на него, вспоминаю, что единственное односложное прилагательное в русском языке – это слово «злой».

И я решил доказать, в том числе и себе, что Прокыш не злой. К тому же чувствовал, ее нужно отвлечь сторонним, легким, шутейным.

– Раньше служили на одной заставе, – поднялся на крыльцо и тоже закурил, – «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, а один пограннаряд заменяет весь стройбат».

– Три сержанта ППС заменяют взвод СС, – добавила и дальше серьезно спросила: – На какой границе?

– С Норвегией. Вместе служили по контракту. Но он после юрфака, а я после школы. Все же есть разница между восемнадцатилетними и теми, кто старше, с отсрочкой. Они по-другому на мир глядят… А знаете, где пограничники греют руки?

– В подмышках, очевидно?

– В паху. Когда долго идешь по контрольно-следовой полосе, огонь разводить нельзя, чтобы себя не демаскировать. Скидываешь рукавицы и засовываешь руки между ног. А «поводырь» наш грелся о свою собаку, засунув руки под собачьи ляжки.

– Кто такой «поводырь»?

– Проводник собаки.

– Это Прокыш?

– Нет, Прокыш был сержантом, старшим пограннаряда. А «поводырь» – ефрейтор Харитонов. Он, кстати, родом из тех же мест, откуда Григорий Саныч. Потом он уехал. И пропал. Я и звонил, и писал ему, но все без толку. Как в воду канул.

– Может, еще найдется?

– «Возвращаются все, кроме лучших друзей, кроме тех, кто нужней». Отличная у него псина была. Он с ней с гражданки пришел. Воспитал в ДОСААФ. Ее звали Тьмой. Черная, как клякса. Собака в пограннаряде – это все. В пургу мы ложились, накрывались маскхалатами и пережидали с Тьмой бураны.

Я вроде как поднялся, отряхнулся, дослужил, демобилизовался, а Харитонов, кажется, так и остался лежать с Тьмой. Будто заживо всех замело. Я однажды на Арбатской из машины увидел похожего паренька в камуфляже с похожей собакой. Попрошайничали на корм. Пока искал место припарковаться, пока добежал, их и след простыл.

– Показалось, наверно. А чего вас в пургу понесло?

– Служба такая. Получили сигнал по рации: на одном участке нарушение границы. А мы на лыжах уже обратно шли на заставу, обойдя свой участок. А каждый участок границы стыкуется со следующей заставой. Пришлось поворачивать назад. Еле плелись. Харитонову надоело, он отпустил поводок, несколько метров в длину, и дал Тьме команду «вперед». Она и потянула его на лыжах. Далеко оторвались. А когда добрались, у собаки все лапы обледенели. Харитонов варежками отогревал, очищал от ледяных наростов.

– Нарушителя поймали?

– Следовую полосу тогда перешел молодой олень. На колючую проволоку попал, запутался рогами, полуживой был. Прокыш с досады и добил его из калаша. Сообщили на заставу. Парни с волокушами пришли, оттащили, и потом его несколько дней в казарме жрали. И котлеты, и гуляш, и даже шашлык ели…

Докурили. Вот и все, разойдемся как в море корабли. Мне не найти повод, чтобы задержаться с ней. На ум ничего не шло.

– Сильно торопишься? – поинтересовалась неожиданно. Все это время поглядывала на меня выжидающе, оценивающе: можно ли иметь со мной дело.

Я как можно равнодушнее пожал плечами, но внутри обрадовался. Вдруг снова пригласят к себе? Это было бы кстати. Не хотелось возвращаться в свою конуру.

– Я собиралась пройтись немного перед сном. Так себя успокаиваю шагами. Хожу иногда по комнате из стороны в сторону, что даже соседи снизу жалуются. Одной по Рокоссовского боязно. Нужен провожатый.

Она вернулась в квартиру, чтобы вновь переобуться, и спустилась ко мне в белых кроссах на радужной подошве. И мы побрели по зеленому бульвару, подсвеченному желтыми фонарями на фоне черного неба, в сторону Архиерейского пруда мимо пельменной, кормившей в позднее время всех, на ком еще мир держится: скорую, ППСников, таксистов; и мимо работающего фонтана, из его макушки выскакивали хрусталики и тут же исчезали в струящемся полотне воды.

– Оленя убил. А говоришь, Прокыш хороший, – задумалась Лиля. – Папа всю жизнь вас играл, но в реальности терпеть вас не мог. Дрочите на звездочки, как подорванные.

Что тут скажешь? Даже наши кумиры нас не любят, чего про других говорить… Я вот тоже недавно столкнулся с одним из кумиров детства, и когда увидел, как он жил, то этот кумир рухнул, рассыпался… Странное чувство – как будто после долгих лет разглядывания фотографии увидел наконец живого человека.

– На Рокоссовского ваши «фокусничают». Сына Надюши однажды тормознули. Задержали за какое-то нарушение, отвели в отделение. При досмотре обнаружили пакетик с «веществом серо-зеленого цвета растительного происхождения». А он с завернутыми сзади руками в наручниках, на него навалились и прижали пальцы к пакетику. Если бы не мой папа, который одним звонком отмазал… Теперь сын живет в Вальхаллене. Это в Германии. Оттуда Надюше письма шлет. Она родила без мужа. Все ждала его откуда-то. Откуда-то он должен был вернуться. Но так и не вернулся. Мы подозревали, что у него другая семья. Надюша удивительного терпения и преданности человек.

Как все выборочно и относительно. Ведь мать скрипача, с его же слов, тоже всю жизнь ждала Гришу, но ей Лилей в преданности и терпении отказано.

– Чистопрудный и Рокоссовского не сравнить, – посочувствовал ей, – хотя бомжи везде одинаковые.

– Когда с родителями жила в «доме со львом» на Мясницкой, то бомжей еще не было. Они еще назывались просто алкашами. Или они уже были, но я точно не помню. Но был свежий воздух. Тогда еще было мало машин и много деревьев. Я спала с открытым окном. А теперь невозможно заснуть даже ночью. Душно, грязно, людно, слышно. А тогда каждый день просыпалась с ощущением непередаваемого счастья. Брала папу за руку и шла рядом, думая, что так будет всегда и ничего не поменяется. Эта радость возникала ниоткуда, она просто жила во мне. Это бесценный детский дар – любовь ко всему. И если поверить в скрипичную историю, значит, перестать верить в мою жизнь, где были самозабвенно влюбленные друг в друга родители и никто не мог их разлучить, настолько они любили друг друга. Значит, поверить, что ничего не было, и я никто? После смерти папы та беспричинная радость повторилась только дважды. Когда впервые поступила и когда влюбилась. Переехали в этот район, и все закончилось. Началась какая-то другая, тоже еще хорошая, но не моя жизнь. Наш переезд совпал с окончанием детства.

Иногда гуляю по центру, чтобы воспроизвести нужные воспоминания. Порой удается. Вдруг понимаешь, вот это все – оно все еще мое. В моем детстве было много детей, проходных подъездов, чердаков и потайных переулочков. Было интересно играть. Мы гуляли допоздна, родители не боялись нас отпускать и с трудом зазывали обратно. Правда, был случай: меня выкараулила одна из папиных поклонниц, вечно дежуривших у дома, погналась за мной. Кричала, что по горло стоять будет, а меня с матерью не будет. Кажется, даже успела садануть по голове. Помню, что-то липкое залило глаза. Я с диким верещанием успела забежать в подъезд. Жильцы ее задержали и милицию вызвали. Вроде бы отправили лечиться. А у нее ребенок остался.

– Может, это и есть матушка скрипача?

– Да нет, она умерла потом. Папа узнавал, хотел чем-нибудь помочь. Он всех жалел. Мой папа, когда выходил на улицу, обязательно в одном кармане держал бутерброд для случайной бездомной собаки, а во втором – мелочь для подаяния или на опохмел местным хроникам. Ох, папа, за что ты оставил нас? – вздохнула Лиля.

Добрались до Архиерейского пруда. По набережной миновали лодочный причал. Поднялись на небольшой, поросший травой холм и замерли перед Большой Черкизовской. Улица от движения в огненных лентах вечерних огней. С ревом проносились мотоциклы, растекались ярким светом. А позади в тиши остывали Храм Пророка Ильи и старинное кладбище.

– С тех пор вся Москва какая-то переменчивая, – продолжила она, – была человеческой, словно время остановилось, а теперь за угол зайдешь – и жизнь заканчивается. Папа любил повторять, что Москва такая, какой ты ее видишь. Я, например, хочу видеть ее только с воды. Иногда сажусь на прогулочный катер, и вода примиряет с этим городом. Можно представить, что паришь и медленно растворяешься над водой, такой созвучной, медленно текущей…

Вот у москвичей всегда так: вечно недовольны своим городом. Она, наверно, и на митинги ходит. Не зря же в соцсетях зависает. Они из соцсетей все туда таскаются. Хотя в столице при любой власти будет комфортно жить, сюда вливается достаточно денег, чтобы горожане чувствовали себя нормально. Но вслух сказал:

– Где же взять столько воды, чтобы примириться с Москвой? Нужен целый океан.

– Вот мы прямо сейчас стоим над тоннелем метро, – попрыгала на месте, – здесь под сводами протекает река. Не помню название. И прямо сейчас под нами проносятся поезда.

Я прислушался, но ничего, естественно, не почувствовал: ни грохота, ни вибрации. Очень уж хорошо, с добротной звукоизоляцией запрятана подземка.

– Москва, как и Ленинград, стоит на реках. Но московские купцы строили на них фабрики и заводы, и почти все они глубоко запрятаны в коллекторы.

– Какое прекрасное забытое слово, – и повторил за ней, – Ле-нин-град. Как в анекдоте: «Место рождения?» – «Ленинград». – «Место проживания?» – «Санкт-Петербург». – «Причина переезда?» – «Геополитическая катастрофа».

– Мой папа называл его именно так. Других новых названий не принимал. И у меня в привычку постепенно вошло. Язык не поворачивается называть этот город по-другому.

– А почему с Рокоссовского перебираетесь?

– На суды и юристов деньги нужны. Экспертизы очень дорогие. Теперь еще искать нормальных квартирантов, чтоб не загадили последнее. У меня голова кругом. А хотела нормально подготовиться к пересдаче… Хорошо, что все остальное взял на себя Максим.

– Разве Максим вам не на безвозмездной основе помогает?

– А почему ты решил, что на безвозмездной основе? – с подозрением сузила глаза.

Я растерялся. Пауза затянулась, так и не сообразил с ответом. Она поджала капризную губу, кажется созданную для вечной усмешки, и демонстративно повернула в обратную сторону. Послушно поплелся за ней. Сегодня определенно не мой день. Говорят, дважды в одну воронку снаряд не попадает, а вот попадает.

У подъезда, не сговариваясь, в тягостном выжидающем молчании снова закурили. Лиля продолжала неотрывно изучать меня, будто снова пыталась понять, с кем имеет дело. Докурив свой «карандаш», оттолкнулась от перил, но вместо того, чтобы сухо попрощаться, набрать код и оттянуть на себя дверь подъезда, вдруг приблизилась ко мне вплотную и, привстав на цыпочки, жарко и кратко шепнула на ухо, хотя вокруг ни души, никто не услышит… Будто током пробило, вывело из равновесия, как если бы передо мной колыхнулись налитые, призывно торчащие женские груди. Призрак эрекции забродил в штанах. Пока не опомнилась (папины дочки такие ненадежные), без лишних слов с ощущением невероятного фарта, чего-то с триумфом свершившегося, взял ее за руку и повел к машине.

Выехали со двора, а кровь все приливала к одному месту, и я, внешне невозмутимый, лихорадочно соображал, в какую нору, крепко держа в пасти, волочь свою добровольную жертву. Но я зверь без норы, а значит, не зверь вовсе, а кот помойный.

К себе не повезу. Со стыда сгорю, когда увидит мое обиталище, пусть и не станем зажигать свет. В почасовую гостиницу не поедет, сразу предупредила. Ее теперь вся Москва знает. Можно, конечно, схорониться в темном переулке или на стоянке. Но для этого любой таксист сгодится, не обязательно я. Это же дочка Кармашика как-никак. Рядом с ней непреодолимое желание уступать и быть рядом. Но посыпаться нельзя, иначе взашей прогонит. У нее таких робких, наглухо застрявших во френдзоне, как собак нерезаных. Ей же другое надо. Спутала меня с Прокышем. Сама же призналась, что ждала его. И тут я. «Ну и хули разница, такой тоже сгодится», – подумала и схватила меня за шкирку. А ведь я еще в первый день нашего знакомства по ее волосам понял, что у меня с этой девушкой обязательно завяжется. Но постоянно приходилось держать ее на расстоянии, а мысли, сами собой при виде ее наползающие, как мог, отгонял прочь.

Паша, черная твоя душа, спасай! Набрал ему сообщение:

– Пашка, есть где?

– Приспичило?

Прямо вижу, как ухмыльнулся. А может, и нет. Дело-то, в сущности, житейское. Это для меня «завести отношения» обрастает множеством сложностей, выше перечисленных, а ему раз плюнуть, потому что нарочно не ищет. И я тоже особо не искал, а тут подфартило, да еще с кем! Уже собрался везти ее на свой страх и риск в Лосиный остров, но тут Прокыш скинул адрес на Открытом шоссе. Ключи у консьержки. Сама консьержка предупреждена. По любому другому вопросу он послал бы, а тут дело святое.

Ехали в неловкой тишине. Лиля, сжав зубы и сцепив пальцы, смотрела перед собой или в боковое окно. Но я и там отражался. Она заранее меня ненавидела. Будто на заклание вез. Ушла в глухую оборону. Пахла она чем-то едва уловимым, почти прозрачным, нестойким, кристально чистым и влажным. Так пахнут летающие в сентябре паутинки. Включил радио в поисках ненавязчивой музыки, чтобы играла фоном, не мешала вести машину и в гнетущую молчанку играть. Удачно попал на Сашу Васильева:

Она была так прекрасна,

что у меня нет слов.

Она как будто явилась из песен,

из книг, из снов.

Она сказала – не смейте на меня

так смотреть.

Ведь я не боюсь смерти,

потому что я и есть смерть… [1]

Моя пассажирка отняла затылок от подголовника сиденья и повернулась ко мне:

– Никогда не понимала смысла, но всегда завораживало. Что думаешь об этом?

Редко задумываюсь над словами популярных песен, слишком уж там все размыто. Но тут пришлось напрячь мозги:

– Наверно, здесь девушка олицетворяет любовь, но любовь рано или поздно уходит, в этом и есть ее смерть. Но девушка не боится смерти, потому что уже пережила ее – потерю любви. Как-то так. Я не силен в анализе художественных текстов.

– А сны разгадывать умеешь?

– Крокодил во сне предвещает появление суженого.

– Я серьезно, – слабо улыбнулась, – перед тем, как все это случилось, ко мне во сне явилась Смерть. Пришла на экзамен по истории кино, который я все никак не сдам, и стала по очереди вызывать студентов. Все с ужасом выбегали из аудитории, а я не могла с места сдвинуться. Даже закричать не было сил. Такой ужас меня сковал! Вопрос ко всем был один, и никто не мог ответить. А я не могла разобрать его до тех пор, пока очередь не дошла до меня. И мы с ней остались наедине. Не могу описать, как она выглядела. Просто знала, что передо мной Смерть. Она сначала спросила какую-то ерунду про папу, тоже не помню. А потом стала выяснять, знаю ли песню, в которой поется о Смерти. Не о смерти кого-либо, а именно о ней самой. Мне на тот момент ничего не пришло в голову. Смерть ответила, что это все не то, ведь ей нужна песня, и даже расстроилась и на время забыла обо мне. Глядя на нее, я вдруг пожалела ее, страх ушел, и я подумала, что ведь на самом деле Смерть дарит нам истинный покой. И делает это с теплом и заботой. Но люди этого не понимают и ненавидят ее. Вспомнила у Солженицына: «Смерть представляется нам черной, но это только подступы к ней, а сама она – белая». Она будто услышала мои мысли, поблагодарила и сказала, что долго живет тот, кто воспевает Смерть. И мне стало легко, и я сразу проснулась. Я спрашивала у Надюши (маму пугают такие вещи), что это все значит? Она и сказала: чтобы никто во сне не приходил, чтобы не приходилось от кого-то бежать, нужно высыпаться, ложиться и вставать в одно и то же время, не ужинать перед сном, не курить и не пить алкоголь на ночь. Вот и вся разгадка.

– Надюша крепко стоит на ногах, – усмехнулся и остановился у ближайшей дежурной аптеки по нашей общей надобности.

Лиля попросила еще захватить ей воду без газа в стеклянной бутылке. Такие девушки пьют только из стеклянной тары, никакого пластика.

Интересно, а предохранители ей какие? Всю мелочь из карманов выгреб (карточку дома оставил), взял самые дешманские, впотьмах все равно не разберешь. Если что, через Прокыша пожалуюсь министру китайской промышленности на их латексные изделия. Была у меня знакомая, с которой однажды порвался… Я такого ужаса в глазах женщины никогда не видел. И так как штопать было некогда и незачем, она вызвонила среди ночи свою подружку, выясняя название срочной таблетки. Но название та спросонья не вспомнила. И мы наперегонки стали гуглить. И, тоже кто быстрее, побежали в круглосуточную аптеку. Вот такой я заботливый.

На воду без газа в стеклянной бутылке не хватило. Как нарочно, перед зарплатой такая интимная пруха, а расплатиться нечем. Глупо возвращаться и просить взаймы. Весь мой обольстительный образ смоет отсутствующая негазированная вода в стеклянной бутылке. Обмирая со стыда, пряча взгляд, достал ксиву и показал фармацевту на кассе. Эта аптека знает Прокыша и весь наш отдел. Собирая дань, он утверждал свою власть, демонстрируя ее истинный смысл – отобрать, вернее, заставить отдать без серьезных последствий заведомо преувеличенную сумму.

Чувствовал, как меня обдают ледяным презрением. На «трахаться», сударь, деньги нужны. Все так же не поднимая глаз, почти выбежал с бутылкой из аптеки.

А дева моя без присмотра совсем остыла в салоне:

– Гоша, мне домой. Мама проснется. Я же не предупредила и записку не оставила, – и посмотрела на меня какими-то блуждающими, плавающими от безысходности и отчаяния глазами.

Что и следовало ожидать. Соскочила с темы, и все закончилось обломом. И ведь не пристыдишь, пальцем не погрозишь. Вообще не надо было с ними связываться. Я определенно что-то нарушил, когда пришел поглядеть, как живут люди из кино и как продолжается Гриша в своей дочери. А они живут своей обычной жизнью. Но для меня они все равно как из кино, и для меня здесь нет места. Но я же, тщеславная тварь, решил дотронуться до Гришиной дочки, и теперь сам Гриша перестал казаться вечным и недоступным. И теперь буду грустить по развенчанному идеалу, а надо было пронести свою мечту через всю жизнь. Они светили бы мне издали, и я согревался бы их светом.

Что тебе сказать, Лилечка? «Ничего, прорвемся, будет и на нашей улице море»… А будет ли море? Я свою родную улицу не видел дольше, чем море. У моей сестры уже второй подрастает, уже третьего ждут, а я все никак не доеду до дома и никак не дождусь отпуска с морем. Я видел море лишь на картинах Айвазовского и в кино с Гришиным участием, где он спасает советское судно от филиппинских пиратов.

И я ведь не нанимался в няньки чужой взрослой дочери, которая до сих пор думает, что отцовский мир по-прежнему принадлежит ей. Но того мира больше нет. Отцы уходят. Кумиры умирают. По одному раз в полгода. Вроде бы незаметно. Но чем мы старше, тем чаще. Исчезают, как тени. Будто и не было никогда. В тихих квартирах и больничных палатах, в теплых постелях и на казенных койках, не выдерживая того шума и мишуры, что творится за пределами.

3

Когда включил в прихожей свет, вспомнил эту хату. Уже бывал здесь. Прокыш много погани сюда водит. И ни одна за собой не помоет. Им за это не платят.

Не разуваясь, сразу прошли в спальню. Приблизил к себе и обхватил ее. Снял с нее длинную расклешенную юбку, с шеи платок, кофточку с длинными рукавами, и оказалось, что она не так уж и ладно сложена: шея длинная, руки худые, грудь маленькая, талия узкая. Но мне все равно. Те ее горно-цветочные духи уже истончились, а сама она чудно пахла женской плотью. Но опять все не слава богу: не откидывала голову, не давалась в губы, выставляя вперед руку, сдерживала напор. Однако после полуночи у меня второе дыхание. Чем ближе к цели, тем сильнее развивался дар убеждения, смекалка. У Прокыша в холодильнике припасена водка на случай кого «оглушить» или самому душу отвести.

Плеснул нам обоим. Рука дрожала, и горлышко звякнуло о край стакана. Свой стакан хлопнул сразу. Мне всегда помогает. Для нее же это не лекарство. Отводила от себя, куксилась. Взял за подбородок, насильно влил в рот, отчего скорчилась вся, попыталась вырваться и, как результат, расплескала половину. Спаивать и принуждать не собирался. Так, для настроения, чтобы расслабиться и спустить все на тормозах. Я ведь не хотел оказаться, как она, героем передач великого и ужасного прайм-тайма, дожидающегося своего обывателя после его скучной работы. Днями ранее это была красивая злая самостоятельная роза. Теперь увядший лепесток на чужой постели. Сердце кровью обливалось при виде ее бескровного лица с ввалившимися глазами, впалыми щеками и примятыми завитушками.

– Загоняешься много, – как в бреду, нашептывал горячо дрожащим голосом и в изнеможении зарывался носом в ее волосы, – это анестетик. Выпивай. Выдыхай. Отпускай. Боль – яркое проявление работы нервных клеток. И нельзя прожить жизнь и не причинить никому этой боли. Ты еще молодая, в начале пути, и этого не понимаешь. Но ты уже делаешь больно и в первую очередь самой себе…

Испортил ей прическу, разгладив и убрав со лба светлые колечки волос. И только теперь заметил «пик красоты» или «вдовий мыс», какой был и у Лидии Сергеевны. Линия роста волос в форме сердца или треугольника, обращенного вершиной вниз. Будто английский вдовий чепец с углом на лбу. Голливудские красавицы Монро и Хейворт убирали мыс. А мою Лилю даже это красит. Это доминантный генетический признак. От него нелегко избавиться. Преследует, как родовое проклятье. Если верить приметам, быть Лиле вдовой. Как и ее матери. А сами всех переживут.

Вдруг каким-то неучтенным чувством ощутил Гришино присутствие. Поднял голову: на фоне окна померещился знакомый силуэт худой высокой фигуры. Не иначе получил талон на жизнь, вернулся за дочерью, будто ее силком сюда приволокли. Я представил на своем месте злоебучего Прокыша. Он не стал бы с ней церемониться. У него все просто и быстро. И мне стало стыдно перед Гришей за нас обоих с Прокышем.

– Отвезти тебя домой? – спросил в последний раз. Лучше разом обрубить все сомнения и выспаться всласть, пусть и в одиночестве, чем полночи и вполглаза уговаривать неуравновешенную девчонку.

Ответа не последовало. Не стала дальше кривляться. Поняла, что бесполезно и сама всего хочет. Затихла, вытянулась в струнку, боясь пошевелиться, приготовилась со мной к боли ради удовольствия…

«Может, неизвестный собачий принц-инкогнито. Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом. То-то, я смотрю, у меня на морде – белое пятно. Откуда оно, спрашивается?» – крутилось в моей голове.

– С тобой спокойно, – было мне ответом от девушки, все еще мало знакомой, но как никогда близкой, бесстыдно расслабленной, не смыкающей колени, удовлетворенно прикрывающейся ресницами, – будто пришел из папиных фильмов всех нас спасти.

Понял? Ты теперь спокойный и сильный. А я ведь дрожу осиновым листом каждый раз, когда звенит будильник и день начинается. Видимость у меня такая, что ли, равнодушная? Я ведь и вправду равнодушный. Однажды давно-давно проснулся и понял, что мне грустно, сил никаких и чего-то еще не хватает, и так будет всю жизнь. Так чего боюсь? Или привык бояться или думать, что боюсь. Теперь вот пугался безоглядной, безотчетной доверчивости, чего ни разу не заслужил, от некогда самой сдержанной девушки, которую, честно говоря, тоже не заслужил. Женщины любят наделять случайных кавалеров мнимыми достоинствами.

У соседей сверху играла знакомая с детства заунывная «Blue Canary». Мелодия спускалась к нам и вытягивала всю усталую суть спальни. Она озвучивала беспредметную тоску, душевную пустоту, беспричинную жалость к себе, будто все уже закончилось, не успев начаться, и тонко-тонко, ровно-ровно размазывала общее отчаяние по жизни.

Blue canary di ramo in ramo,

Gorgheggi al vento il tuo richiamo.

Blue canary attendo invano

Che torni al nido chi andò lontano.

– Раньше думала, что клоуны поют не о голубых канарейках, а о комариках, – прислушалась чутко Лиля, прижавшись ко мне, – иначе для чего клоуну посередине, который невпопад подпрыгивает на припеве, сачок?

Забавно, я раньше тоже так думал. Кажется, все тогдашние дети так думали, глядя на «Лицедеев». У нас с ней похожее детство и общий Гриша. Она мне сестра по стране.

…Лиля поднялась первой. Нашарила в полутьме раскиданную по полу одежду, вытащила из кармана зеркальце, проверила в отражении свою плаксивую несчастную мордочку, подсвечивая себе телефоном, протяжно вздохнула. Я каждый раз замирал, с какой секунды начнет жалеть о случившемся? Все это очевидно и неизбежно.

И вдруг повернулась ко мне, во взгляде все разом: вопрошание, благодарность, упование на что-то лучшее… Ну куда тебя понесло? На кой ляд я тебе сдался? Ты заслуженная дочь артиста, то есть дочь заслуженного артиста, то есть народного артиста, а я батю своего прибил бы на месте за то, что сам жил и меня за собой в этот мир потащил. Ни кола ни двора, ни рыба ни мясо – нечего дать, кроме слюны, пота и причинного места со всеми «вытекающими». Мой батя, когда свалил из семьи, обходил нас стороной, а завидев меня с сестрой, орал благим матом, чтобы на пушечный выстрел к нему не подбирались. А мы не могли не подбираться, потому что он обретался на рынке, клянча на выпивку и подбирая за другими бычки. Мы же, после того как уезжали торгаши, собирали там остатки резаной картошки. На сэкономленные деньги покупали второсортную муку, которую разводили в воде с солью, и делали постные лепешки, но есть их нужно было теплыми, они быстро высыхали в жесткую подошву.

В лучшие времена делили на всю семью «Баунти» и действительно получали райское наслаждение. А фантики отдавали мне, как самому младшему, я закладывал их в учебники. Но обертки постоянно крали. Я с опозданием об этом узнавал – плохо учился, книги открывал редко. А еще, благодаря отцу, у меня странное отношение к собакам. До сих пор испытываю чувство вины перед ними. В детстве батя подманивал их на меня, и потом тазы с собачатиной мокли в маринаде на кухне, уксусом отбивали отвратный запах псины. До сих пор помню бесконечные хрящи в мясе. Теперь рынка нет, на его месте построили дом. И бати моего нет, пропал без вести. Наверно, сдох от алкашки. Очень хочется, чтобы на его месте росли цветы и травы.

Чистоплотная и правильная Лилечка собрала за нами постельное белье, хотела поместить в стиральную машинку, видимо, не желала оставлять следы своего пребывания в этой затасканной хате. Ну тогда пусть еще полы помоет, скроет следы белых кроссиков на радужной подошве. И меня заодно окатит хлоркой, чтобы вообще ничего не осталось, чтоб через неделю загнулся в тоске по ней.

В прихожей помог ей накинуть на плечи свою ветровку и, думая, что в последний раз видимся, снова обнял свой незаслуженный трофей. Лобызались долго, как бы подводя итог проведенной ночи, в то же время давали друг другу понять (и прежде всего – самим себе): все случившееся – не случайно, не походу и не похоти ради, а по великому блату от Судьбы и по взаимному на то согласию.

4

Я отвез ее домой. Лидия Сергеевна так и не проснулась. После Лили не получалось уснуть. Рука сама потянулась к телефону. У того злополучного выпуска миллионы просмотров, а в комментах за пару недель проросло до самых адовых глубин могучее ветвистое древо срача. И на каждой ветке окаменелые куски дерьма обывателей, которых возбуждает тема «Великие тоже ебутся». Чтобы избавиться от скверны на душе, набрел в списке рекомендуемых видео на другую передачу с Гришиным участием. Так, «Клуб “Белый попугай”», «Приют комедиантов»… Нет, здесь он травит старые байки… А вот и прощание с артистом много лет спустя. На сцене «Трехгорки» гроб. Все те же лица, но слова другие:

«…Случилась большая трагедия. Невосполнимая утрата не только для близких и друзей Григория Саныча. Это конец целой эпохи в нашей культуре. Столько всего сыграть и остаться настоящим! Кумир – слишком обыденное слово для такого человека. Григорий Саныч – судьба русского народа, его совесть и душа».

Все эти слова – ерунда по сравнению с тем, что случилось со мной в детстве из-за Гриши. До него я тоже слушал радио и смотрел кино. Но это была какая-то внешняя посторонняя жизнь. Никогда раньше не убеждали меня мысли из глупого старого телика. Со страниц многое волновало, я был читающим ребенком. Но так, чтобы сокрушительное впечатление вдруг произвела визуальная мысль, этого еще не было. По-настоящему магией кино проникся, когда впервые увидел поручика Этингофа, он устало бежал и невпопад отстреливался… Когда увидел такого же загнанного и обреченного Рамзая, ему не поверили, его вели на расстрел… Когда увидел жестокую детскую «Рыжую лапу» с тем же Гришиным печально-отстраненным закадровым голосом… И я почувствовал себя мужчиной, почувствовал себя частью этого страшного мира, меня будто насильно присоединили к миру взрослых… На экране уже не просто шевелилось и звучало что-то малопонятное. Наоборот, что-то такое значительное, от чего зависела вся последующая жизнь. Никто до этого не говорил со мной, ребенком, так убедительно, так ясно, так уважительно… Облик и голос его навсегда врезались в память. В тех фильмах столько горькой иронии и простой красоты! Никогда раньше не испытывал такого доверия к чужому старшему человеку. Со мной будто отец общался. Не этот, а настоящий который… После Гришиных фильмов меня сложно было чем-то зацепить, какими-то глупостями, потому что я и так все понял. Выше Гриши не было ничего. У нас случилась с ним такая генетическая, своего рода кровная связь. С тех пор мама всегда кричала мне из окна, звала домой, если по телику показывали затертое до дыр Гришино кино. И я забывал про игры, друзей, бросал все и бежал со двора в стотысячный раз глядеть на него.

Наткнулся на старый выпуск программы, где талантливые и знаменитые рассказывают о том, как они стали талантливыми и знаменитыми. Я включал иногда от скуки и, разглядывая полоски на своих штанах «Абибас», с горечью размышлял: ведь случаются на свете бесконечно прекрасные судьбы, полные творческих подвигов и человеческих слабостей, порой трагические и поначалу трудные, полные лишений, но по итогу вознагражденные. Неужели бывает, что у кого-то получается? Ты – ни разу не они. Ни грамма в тебе того, из чего состоят герои этой программы: упорство, покой, страсть, отвага, трудолюбие, созидание. Творцы. Титаны. Отличники. Везунчики. Хулиганы… Гриша! Что же они теперь с тобой сделали!

На сцену после продолжительных аплодисментов выходит Гриша. Прост, как буддийский монах. Знакомый прищур – результат паралича лицевого нерва. Дугообразные бровки, ямочка на щетинистом подбородке. Физиогномика сулит таким закаленный характер. Я всегда умилялся потертым джинсам и светлым кедикам на подвижных сухоньких старичках (видимо, подросшая дочь подбирала). Они выглядят трогательно, как подростки. Все это выдавало в нем далекого шпаненка послевоенных дворов с блатняцким говорком, только что спрыгнувшего к зрителям с забора или вышедшего из подворотни. Но теперь уже с вязью глубоких морщин. Но все равно не старый, а еще более возмужавший. И от говорка ни следа. Знакомый тембр, как просеиваемый ветром песок. И небольшой живот выдавал возраст. И говорить стал тише и скупее прежнего, речь пробуксовывала, будто преодолевал бессонницу, морок, попеременно задыхаясь и заходясь в приступах кашля. Голос, словно горло до этого крепко и надолго чем-то перетянули. Запись датируется последним годом его жизни. Впереди продолжительные болезни, больницы, капельницы… Словом, жить осталось три понедельника. Он еще ничего не знает, но во взгляде затаенная настороженность.

– Начнем, пожалуй, сразу с вопросов, – сипло распорядился Гриша, – чтобы не тратить время: ни ваше, ни мое…

Просьба из зала:

– Дорогой Григорий Александрович, расскажите, пожалуйста, о своем детстве.

– О детстве рассказывают, если оно счастливое. У нашего поколения, сами понимаете, какое оно было. Я почти не помню войны. То есть знал, что она есть, но мы как-то свыклись с ней, были ей практически ровесниками. Думали, иначе не бывает и уже не будет. И была мама, которая оберегала от всего. Зато помню ощущение после войны. Да, сначала радость. Но тревога осталась, это тоже было привычным делом. Страх, что посреди ночи за кем-то из наших соседей могут прийти. Звук машины под окнами, шаги, скрип лестницы. По ночам никто просто так не ходит. Если только по чью-то душу. И вот это ощущение самое верное. Мои родители не имели отношения к миру искусства. Я из семьи железнодорожников. Отец мой был машинистом. Он погиб на одной из прифронтовых станций, его зарезало собственным паровозом. Когда пошел осматривать паровоз сзади, помощник замешкался: не дал реверс-контрпар, и золотники заработали в обратном направлении. Мать была проводницей. Ее убили уже после войны. Деповские слесаря нашли ее с пробитой головой в тупике, куда отогнали вагон. Видно, кто-то откручивал гайки, а мать заметила, подняла шум…

Я сам на железке с четырнадцати лет. Пришел учеником слесаря в депо, где работали родители. Работали сутками, без сна и отдыха. До сих пор при любой удобной возможности засыпаю. Спать – мое любимое занятие. Так что двадцать минут сна из «Рамзая» – это не про меня. Я не разведчик, знаете ли. Максимум – китайский шпион. Люблю существовать во сне. Это главное утешение человечества. И самая доступная форма для творчества. Во сне компенсируются все проблемы реальности. Но иногда кажется, что ты владеешь сном, а на самом деле сон владеет тобой. Это очень опасно. Незаметно погружаешься, растворяешься, сливаешься с миром, теряешь повседневное ощущение себя, отказываешься от личного представления о собственном «Я», перебарываешь несовместимость сознания со смертью, избавляешься от боли ее раздельности. Морфей и Танатос, как известно, братья. Не зря говорят, сон – это маленькая смерть. Заснуть можно так, что и просыпаться не захочется. И наоборот. Слава богу, меня до сих пор спасала работа. Если бы не театр, который тоже своего рода сновидение, я уединялся бы на своей даче и остаток жизни проводил бы во сне. Но у меня еще дочь, а у нее много друзей, и все они приезжают к нам на дачу шуметь и отдыхать.

Еще я люблю белый хлеб. Моя жена замечательно печет. Черного наелся в детстве.

– А как вы решили стать артистом?

– Всерьез артистом захотел стать не слишком рано и не слишком поздно – в армии. Знаете, самое тоскливое время – сразу после призыва в ноябре, когда впереди целых два года службы, а вокруг только и разговоры, что, пока еще не принял присягу, можно спокойно сбежать… Нас однажды повезли на полигон. На Можайском шоссе сзади нашего армейского грузовика пристроился громадный черный ЗИМ (я такие только в кино раньше видел), а за рулем никого. Как же так? И вот на светофоре автомобиль вырулил вперед. Наши машины встали рядом. Когда включился зеленый, ЗИМ не тронулся – мотор заглох. Наш водитель со старшиной выскочили к нему. Нас, солдат, попросили подтолкнуть, чтобы разогнать машину. Когда помогли, из левой дверцы вышел маленький серьезный человечек, почти ребенок, со сморщенным, как печеное яблочко, лицом. Тоненьким голоском пропищал: «Ребята, большое спасибо! Приходите в наш цирк. Спросите народного артиста Михаила Румянцева, и вас пропустят».

Да, это был великий клоун Карандаш. И я совершенно точно помню, как во мне в одну секунду проросло: тоже так хочу! С той встречи другой идеи больше не было.

Конечно, артистом цирка я быть не мог. Для этого с самого детства нужны подготовка, тренировки. На эстраду меня тоже не взяли бы. Слух есть, а гортань хрипящая, голос слабый, артикуляция невнятная. Что остается незадачливому, но честолюбивому пацану из маленького городка? Правильно, стать актером театра и кино.

Но тогда, кроме дикого наивного желания, сформированного на пустом месте, я не имел ничего. После армии вернулся на малую родину в свое депо… В моем деповском окружении кино и театр считались глупым бесполезным кривляньем. Я сам долго думал, что киношники – это такой сказочный народец, витающий в облаках и создающий грезы. Народ у нас был грубоватый, угрюмый, немного замшелый, без телячьих нежностей. Работа сложная, грязная, ответственная, требует жесткой дисциплины и хороших теоретических знаний. За каждую гайку отвечаешь головой. Все суровые правила железки писаны на крови. У меня была настоящая специальность, уважаемая профессия, но я не то что не любил ее, а просто не чувствовал. Помню, как в моем автоматно-автостопном цеху пальцы прилипали к ледяному металлу, как пахло холодным керосином, а мне нужно было у тормозного цилиндра открутить шестнадцать гаек. Помню застывшие сталактиты пассажирской мочи, висевшие под дверями и тамбурами вагонов электричек. Оттаяв, эти толстые желтые сосульки начинали издавать свойственный им запах и капать на шею. Иногда от безысходности в обеденный перерыв прятался в каком-нибудь вагоне. Наши в это время в цеху забивали козла. Сидел там, не шелохнувшись, «точил» бутерброды (на столовскую еду смотреть не мог), через грязные окна с тоской глядел на слепые фонари, липкий снег… Мне до сих пор мерещатся железнодорожные запахи: керосина, креозота… Очень тяжело выветриваются из памяти, с ними быстро свыкаешься. Так пахли моя работа, я сам, мой дом, мои друзья (работали там же) и вся моя жизнь… И так могли пахнуть мои дети, потому что работали бы там же. Кто знает, может, стал бы мастером, потом начальником цеха, пошел бы учиться в МИИТ и дорос бы до путейского генерала. Породу свою не обманешь.

В итоге выбрал то, что предначертано. Это не значит, что мне нравится собственный выбор. Я просто несу за него ответственность, стараюсь работать хорошо и выкладываться полностью. Талант – это крест. Его надо нести. Ему нужно расчищать дорогу. Его нельзя предавать. Иначе он отомстит. Несбывшиеся мечты, нереализованные планы – страшное дело, это существенно отравляет жизнь. Не заметите, как быстро превратитесь в желчного и завистливого человека. Всю жизнь будете расплачиваться: упрекать и мучить близких за то, что сами же уступили, побоялись и не рискнули. Я, может, и хотел бы остаться в родном городе с теми, с которыми… был. Но время побежало очень быстро. Так много надо было успеть. К сожалению или счастью, я из тех, для кого предыдущая реальность, если она отрезана, перестает быть значимой. Но я никому не перешел дорогу, кроме себя самого. Окружающие, самые близкие, не видят и не понимают ваших проблем. Мы же – единственные, кто чувствует себя и может отстоять право быть собой. Помните, как Негина в «Талантах и поклонниках»: «А если талант… если у меня впереди слава? Что ж мне, отказаться, а? А потом жалеть, убиваться всю жизнь… Если я родилась актрисой?.. Если б я и вышла за тебя замуж, я бы скоро бросила тебя и ушла на сцену, хотя за маленькое жалованье, да только бы на сцене быть. Разве я могу без театра жить?»

К этой мысли я пришел уже после того, как убил человека… Это был такой страшный знак. Дело в том, что после десятилетки я окончил курсы помощника машиниста. Как-то заканчивали смену и ночью подъезжали к станции. Видим, в метрах десяти-пятнадцати, почти перед самой «мордой», спрыгнула женщина. Машинист применил экстренное торможение, завизжали колодки… Думали, побежит вперед. А она на колени встала и голову положила на рельс. Мы выпустили из тормозных цилиндров весь воздух, а состав продолжил движение, около километра тормозной путь, и все тянулся-тянулся на инерции… Подбежал дежурный милиционер. Дежурный по станции с белым лицом прискочил с носилками. Оцепили тепловоз, отогнали его, спустились на путь и стали светить фонариками под поезд. Нашли останки: голова отдельно от туловища. Один туфель отскочил… Накрыли и унесли. В кармане у самоубийцы нашли прощальную записку: «Люди добрые, он меня обманул, уехал и женился на другой. Я так жить не могу. Простите меня, пожалуйста».

Никого не посадили. Виновных не оказалось. Мы все сделали правильно. (Пауза)

Стал выяснять, где учат на этих самых недоступных артистов? Раньше в моем представлении все было просто: при театре как-то сразу возникает взрослый артист, его определяют на сцену с готовой ролью, он заранее знает ее наизусть. То есть ни малейшего представления о театральных школах, где конкурс – до пятисот человек на место. Нужно подойти под типаж, угодить сложившимся стереотипам и одновременно личному вкусу мастера, который набирает ребят под будущий выпускной спектакль. Но даже если выдержишь жесточайший отбор, с первого дня обучения тебя будут критиковать, унижать и размазывать по стенке. Я не знал, что эта профессия требует максимального усилия воли, постоянной работы над собой, а впереди – лишь малая толика надежды на счастливое будущее. Я не знал, что, желая стать актером, нужно заранее готовиться к слезам и вселенскому чувству несправедливости.

У меня не было сценического опыта. В Калиновске не было ничего похожего хотя бы на драмкружок. Но был летний кинотеатр, куда детей не всегда пускали. Но мы по вечерам залезали на деревья, сидели там в таком плотном цветочном аромате и смотрели запрещенные фильмы. До сих пор помню запах того детства и запах той пленки. Кино в темном зале на белом экране не заменить ничем – никакими самыми изощренными технологиями. Поэтому когда говорят, что в кинотеатре не та проекция, не те краски, то просто смешно. Кино – это сон. А когда видишь сон, не важно, в каком он разрешении… Конечно, смотрели Бабочкина, Черкасова, Алейникова, Жарова… И помню сладкое наваждение, свалившееся на наши послевоенные головы, – трофейный «Тарзан». Все окрестные пацаны в то лето играли в Тарзана. Вопили и качались на ветках, распугивая прохожих и кошек. Замечательная эта детская способность: в сотый раз смотреть фильм, заранее знать сюжет, предугадывать все движения героев, но переживать, как в первый раз. То, что испытываешь в это время, – ни с чем не сравнимое чувство. Любой профессионал работает для нескольких человек в зале. Остальная же публика воспринимает искусство подсознательно. Но от очень хорошего искусства, даже предельно некомфортного, ни у кого не бывает плохого впечатления.

Когда снова приехал в Москву, вам не передать, как с первого мгновения ее полюбил! Говорят, ту уютную, светлую, умытую Москву придумали за нас шестидесятники. Но, по моим ощущениям, именно такой она и была… Я жил с ощущением всевозможности, будто вытащил главный собачий билет! Наконец понял, как это здорово, когда все получается только потому, что очень сильно хочется. С перепуга наскоком поступил и во ВГИК, и в «Щепку», и в школу-студию МХАТ, и в ГИТИС, лишь бы куда-нибудь ткнуться. Взяли всюду за темперамент. Я в то время существовал свободнее, без зажимов (уже потом научили опасаться всего на свете), глаза и мышцы подвижные, очень хорошо реагировал на любое внутреннее движение. От природы был готовым актером, очень точным исполнителем. У меня все получалось очень собранно и в то же время очень искренне, и как-то по-своему. По какому-то чудесному стечению обстоятельств почти вся эта «золотая пятерка» оказалась у моих ног. Кроме тех, где очень консервативные взгляды на неславянскую внешность. Для актера все имеет значение: тип лица, форма зубов, рост, фигура, волосы, голос, чистая кожа… Любой дефект речи, веснушки, неправильный прикус – пожалуйте на выход. Впоследствии часто слышал, что моя внешность нестандартная, а игра слишком живая и резвая. Хотя в дальнейшем моя легкая азиатчина не мешала мне играть породистых белогвардейцев в белых парадных перчатках.

Я долгое время был откровенный неуч, лапоть из глухой провинции. Наши мастера много раз пеняли на мое невежество. Говорили, что я темный, как безлунная ночь, и дремучий, как тайга. И пока мои сокурсники гуляли, я восполнял пробелы образования: перечитывал школьную классику, читал всю доступную переводную литературу. Период учебы стал для меня моментом присоединения к цивилизации. Но мне не хотелось быть как все. Я хотел стать лучше всех! Мечтал не просто читать модных авторов, вроде Аксенова или Нагибина, а быть с ними на короткой ноге, чтобы они почитали меня за равного. А для этого надо было стать как они и при этом остаться самобытным. Лучше всех с этим справился в свое время Шукшин… Я экстерном прошел курс столичной социализации. Бывших железнодорожников не бывает, у них точный глаз и твердая рука. Учился быть обаятельным, образованным, остроумным. Правда, после поступления эйфория стаяла. Начались учеба, общага, существование впроголодь, нудные этюды, безролье, много несправедливости и жгучего отчаяния. Но то первое согревающее впечатление о Москве пронес через всю жизнь. В трудные минуты оно вдохновляло, отводило от пропасти. Я всегда буду благодарен Москве, как бы она ни менялась, что бы со мной ни случилось. Москва – она такая, какой хочешь ее видеть. Правда, она в последнее время подозрительно радостная. И огоньки, и ленточки, и шарики, как на ярмарке варенья. Все дорого и приторно. Или как на утреннике в детском саду. Чувствуешь, что все равно отругают и в угол поставят. Зимой, глядя на всю эту иллюминацию, прямо чувствую, как сжигаются наши деньги.

– Театр на Трехгорке – неотделимая часть вашей жизни. Как вы пришли к этому?

– Я был звездой на своем курсе, уже снимался, в выпускном спектакле «Мещане» у меня была роль машиниста Нила (насмешка судьбы). Меня пригласили в театр, о котором не люблю вспоминать и который до сих пор обхожу стороной, хотя вполне дружен с нынешним его руководителем (когда-то молодыми артистами снимались вместе). Там раньше взаимоотношения строились на каких-то отвратительных принципах, на том, что одним приходится унижать других. Это такая гадкая порочная зависимость от непреодолимых обстоятельств! Ты зависишь буквально от всего и прежде всего от художественного руководства, дирекции и так далее. На это еще накладывается гадкий характер людей. Театр – школа высокородных подлецов. Мое первое место службы надолго отравило во мне любовь к театру. Знаете, наверно, расхожую фразу Станиславского об артистах. Он говорил: артисты – дети. И добавлял: сукины дети.

И я ушел. Пару раз выпил очень основательно, и от меня поспешили избавиться. В других театрах не показывался. Там было то же самое. Скитался по знакомым девушкам. А когда негде было переночевать, шел на вокзал. Казанский в этом отношении мой любимый и единственный. Он многих приютил в своих стенах. И многих вывел в свет. Изредка продолжал сниматься, но чаще получал отказы по причине некиногеничности. Моя внешность, видите ли, не звала в коммунистическое будущее. Наоборот, возвращала в прошлое. Я в кадре всегда оставался отдельным от пейзажа, не сливался с массой. Слабые партнеры поначалу недолюбливали меня, хотя никогда нарочно не тянул одеяло на себя. И уже потом научился растворять своих героев в окружающей среде. Как впоследствии сказал мой чехословацкий друг и голливудский режиссер Милош Форман: «Твое присутствие в кадре делает любой ваш госзаказ о войне или заводе фильмом французской “новой волны”». Я не поверил, но было приятно!

Тогда я захотел, чтобы обо мне все забыли. И снова пошел в рабочий класс. Физического труда никогда не боялся. Перебивался кое-как, пока с большим трудом не устроился слесарем по наладке ткацкого оборудования на Трехгорной мануфактуре. Старейшее текстильное предприятие. В советское время оно было ведущим в стране. Но горбатого, как известно, могила исправит. Зарекалась ворона! Все равно вернулся бы на сцену. Пришел бы работать осветителем, рабочим или еще кем-нибудь. Для актера долгий период без сцены невыносим. Теряется мотивация, начинаешь сомневаться в том, что когда-то выступал для зрителя. Размывается ощущение сцены, темного зала, присутствия большого количества людей, аплодисментов. На фабрике была неплохая самодеятельность. После смены играл в драмкружке. Самодеятельные актеры тем и хороши, что по-настоящему любят театр. Им негде приложить таланты за пределами родной сцены. Поэтому отдаются ей всецело, сохраняя свою живую человеческую энергию. Некоторые профессиональные актеры всю жизнь играют одни и те же спектакли, не привнося новых эмоций и нюансов. Так они теряют свою органику и подлинный темперамент. Студенты-актеры учатся движению, танцу, постановке голоса, но часто за этим перестают быть людьми, теряют последние крупицы детской чистоты.

Но я уже остывал к исполнительскому труду. Постепенно стал пробовать себя в режиссерских работах. Перевели на ставку массовика. При мне обычный драмкружок начал складываться в нечто большее. Оформилась труппа, наработался постоянный репертуар. И я захотел создать настоящий Народный театр. Ставил много. Среди постановок, разумеется, были и проходные, но удач было больше. Мы не делали ничего особенного. Не выпендривались, не искали новые формы, не играли в Брехта. У нас текст на сцене по-прежнему имел первостепенный смысл. Не как у других, где на передний план выходили музыка и движения. Мы просто брали и расцвечивали человеческие истории. Без закидонов и технических шоу. С проработкой образов и характеров. Единственное, хотелось поменять интонацию современного театра: без пафоса, а простой живой подачей реплик производить эффект взорвавшейся бомбы.

В итоге решил первые две задачи: административную и кассовую. Пора было делать «Трехгорку» театром-явлением: «Путь наверх» Брейна, «Американская трагедия» Драйзера и пьеса «Визит дамы», которая шла у нас как «Девочка, ведущая на смерть». Это самые точные истории о крушении надежд, предательстве и покаянии. И все они выстрелили. Зритель валом шел на Трехгорку. Понимаю, многие шли на Трехгорку ради Гоши Ловчева. К тому моменту как раз на экраны вышел «Рыцарь с Петровки». Потом «Позывной “Рамзай”», «Баллада о Щорсе», «Город черных бушлатов», «Белый путь», «Рыжая лапа»… Но ни одна звезда не вывезет лишь на себе почти пятьдесят театральных сезонов. Многие спектакли до сих пор идут с неизменным успехом, те же «Таланты и поклонники». «Ундина» (по «Тамани») – по сей день наша визитная карточка. «Маленькая Баба-яга» – наш спектакль-талисман. Для будущего сезона готовим «Бубен Верхнего мира» и «Хозяйку Медной горы». Интересно должно получиться. «Приходите, ребята, в наш театр. Спросите народного артиста Григория Кармашика, и вас пропустят».

(Смех, аплодисменты)

– Расскажите о своей самой звездной роли, без которой вас уже не представляют.

– Я пришел в кино тихо. Меня никто не заметил. У меня не было стремительной карьеры. Это и хорошо, пожалуй. У людей, которым суждена короткая жизнь, есть предчувствие, их судьба торопит, и взлет происходит быстро. Как говорится, живи быстро, умри красиво. Вот Пушкин – всю жизнь в авангарде. Первый в Петербурге начал боксировать. А толку-то? Поэтому, когда после выпуска начались мои мытарства, понял, что буду жить долго. Мне много не везло. Но везло еще больше. Признаться, поначалу не слишком серьезно отнесся к первой главной роли – роли Гоши Ловчева. Но аудитория увидела в этом нечто большее, чем обычный отечественный детектив с погоней и перестрелками. Она увидела, что плохих людей все же больше, чем хороших, но это не означает, что им нельзя противостоять. У фильма было рабочее название «Последний рыцарь Петровки», но цензура убрала слово «последний», то есть единственный. Мой Гоша совсем не идеальный, совсем не книжный, а постоянно на грани превышения должностных полномочий, с бандитами нельзя не общаться – это и есть работа. И он не может идти по формальному пути, когда все по инструкции.

Он мог отпустить воришку, если тот, например, спер буханку хлеба, потому что жрать хотелось. Не сравнить с теми, кто теперь намеренно разваливает дело и отпускает бандита за деньги. Коллеги Гоши «мерились», кто сколько раскрыл. А нынешние сотрудники выясняют, кто больше сошкурил. Неграмотно составленные документы, неправомерные действия, высокий уровень коррупции… Это шлак и больше ничего. Я был уверен в своем герое, теперь не могу быть уверен даже в тех, кого знаю лично.

Благодаря «Рыцарю с Петровки» по результатам ежегодного опроса читателей журнала «Советский экран» меня назвали лучшим актером года. Открылись все двери, стало легче дышать. Появились радио, концерты, награды, заграница, соблазны… Я очень долго к этому шел. На некоторое время стал завсегдатаем столичных ресторанов. Со мной за руку здоровались первые люди Москвы, как и мечтал. Но потом начался чистый ад. Представьте, жил себе спокойно, на улицах никто не приставал. И вдруг в один прекрасный день все перевернулось с ног на голову! Всем нужно меня видеть, общаться, трогать. Если надо ехать куда-то на съемки, то в поезде спать не давали, мгновенно узнавали, предлагали посидеть за бутылочкой. И от такого ежесекундного посягательства на свободу я не был защищен. В то время не могли нанять телохранителей и машину с тонированными стеклами. К сожалению, народ не разделяет экранный образ и актера. Актеры становятся причастными к своим ролям. Зрители наделяют актеров чертами сыгранных ими героев. Отождествляют их с ними. Шутка сказать, фильму много лет, а он до сих пор не сходит с домашних экранов.

Но говорить только о Гоше Ловчеве – значит обкрадывать самого себя. Есть актеры, которые одной фактурой могут играть, ничего не добавляя, а просто грамотно и выгодно распределяются и на этом делают карьеру. Все же я считаю себя в большей степени театральным человеком, нежели актером кино. Театр предлагал мне разноплановые роли. Вернее, я сам себе их предлагал. Я играл сильных волевых личностей: Цезаря, Ричарда III, Ленина… Вообще считаю, настоящий актер должен обладать широким спектром приемов для создания образов. Ему должны быть подвластны любые краски: от патетики и драмы до гротеска и эксцентрики. В кино были революционеры и белогвардейцы, разведчики и ученые-ядерщики, рабочие и моряки… Все мои герои оказывались на перепутье между молотом и наковальней, старым и новым, домом и чужбиной. Меня всегда привлекало играть таких личностей, которых трудно понять. Я помогал им разобраться с собственными воспоминаниями, найти свое место в мире. С первого жеста, с первой интонации, с первого шага стараюсь обрисовать своего героя. И я всегда подбираюсь к образам через «ноги», то есть иду от походки. У каждого человека своя судьба, свой характер, своя походка… Есть походка барская, неспешная. Есть походка беспечная, как бы пританцовывающая, пижонистая… А есть обреченная, когда ведут на казнь и впереди смерть. Голова вжата, спина сгорблена… Вот у моего Гоши Ловчева примерно такая же ходьба. От него заранее веет обреченностью. Помните слова бандита Хромого: «Плохо будет тому, кого зовут Гошей». Поэтому Гоша Ловчев живет с чувством вечно подстерегающей опасности. Он не жаждет ни покоя, ни мирного жития.

Роли Зорге и Щорса дались тяжелее. Они забрали все силы, больше года обжигали и заставляли жить с предельным напряжением. После них чувствовал себя опустошенным. Трудно было начинать что-то новое. Но была поездка на Берлинский кинофестиваль. И был приз независимого жюри «Золотая камера» на Каннском кинофестивале. Там же познакомился со своим кумиром Марлоном Брандо.

– Григорий Александрович, задолго до «Хатико» вы сняли самый грустный советский фильм о собаке «Рыжая лапа». Почему вы решили податься в кинорежиссуру?

– Продолжая тему о Марлоне Брандо. Однажды на закрытом показе в Доме кино я увидел… нет, даже не фильм. То был какой-то гипнотический сеанс. До сих пор не могу разобрать его на компоненты. Наоборот, на компоненты разобрали меня, пока смотрел эту картину. Сказать, что она произвела на меня колоссальное впечатление, – ничего не сказать. Хотя никаких точек соприкосновения с чужой войной у меня не было. В нашей стране вообще не было никаких эмоциональных и трагических привязок к Вьетнаму. Географически это было от нас очень далеко, а по настроению и по-человечески – очень близко. Но для меня через это кино мир рухнул. Вот какое это было кино! Курц-кино! Образы, кадры, ракурсы – все осталось со мной, всплывало в памяти легко, а отпускало с трудом. Эта работа растворила меня в себе, как в соляной кислоте. Вместе с тем растоптала и уничтожила меня как художника, потому что раскрыла глаза на самого себя. Я плакал от бессилия и одновременно благодарности к человеку, посмевшему снять этот фильм. Во мне обострился синдром самозванца, который и без того преследовал всю жизнь. Мне постоянно казалось, что я не тот, за кого себя выдаю. И в очередной раз понял, что я никто. Моя жизнь ничто. Наше кино – ничто. Мы безнадежно от них отстали. Не только в кино, а вообще! Бессмысленно снимать что-то, когда есть такое величайшее высказывание. Многие думают, что Голливуд – это исключительно блокбастеры. Эти глупцы ничего хорошего в жизни не видели. Америка – великая кинонация. Голливуд – про все на свете и на любой вкус. Я обожаю американское кино. Как и японское, французское, итальянское… В последнее время полюбил корейское. Россия – не кинематографическая страна. Русские – это все-таки больше про театр.

Так вот, после того просмотра своими сомнениями поделился с некоторыми коллегами. Одни согласились, а другие, более умные, поспешили успокоить: кино бывает хорошее и разное, но все сводится к одному: Эрос и Танатос, Жизнь и Смерть, Любовь и Война. Кто-то с вертолетами снимает масштабное антивоенное кино, а кто-то ведет лирическое повествование о собаке, потерявшей хозяина. И там и там изуродованные жизни. Трагедия никому не нужной собаки не уступает трагедии брошенных солдат. Эти истории равнозначные, хотя сняты по-разному.

Мне захотелось снять такой же фильм, по накалу не уступающий и так же заставляющий страдать. Вспомнил о нашей деповской собаке Лапе. Никто не знал, как она появилась у нас. Никто ее не приводил. Как-то сама собой образовалась. Жила в компрессорной комнате, где гремел и стучал здоровенный агрегат с электровоза, подававший в цех сжатый воздух приборам для стендовых испытаний. До сих пор не понимаю, как она со своим чувствительным нюхом спала в керосиновой комнате рядом с рычащим чудовищем-компрессором. Щенки у нее рождались здесь же на промасленных «концах». Были крупными и красивыми. Их с удовольствием разбирали, в основном для продажи на «Птичке». Лапа не возражала. Она жила и даже радовалась своей счастливой собачьей жизни. Наши ребята кормили ее бесплатным столовским обедом. Это была настоящая «железнодорожница». Лапа всегда была рядом. Приветливо махала хвостом, подставляя широкую, пропитанную солидолом спину. Слесаря с удовольствием вытирали об нее руки. Лапа разрешала. Она никого не боялась. У нее не было врагов. Но люто ненавидела людей в чистой и, значит, чужой (по запаху) одежде. Если ненароком забредал кто-то не по форме одетый в автостопный цех, Лапа с лаем выскакивала и прижимала гостя к стене, так и держала его до прихода «своих». Погибла Лапа нелепо. До сих пор перед глазами, как она, застряв рыжей лапкой в железнодорожной стрелке, скулила и смотрела на огни поезда, мчащегося на нее. В фильме этого нет. По сюжету решил ее спасти. Я пожалел и зрителей, и собственные воспоминания. Но тем не легче. У меня до сих пор сердце кровью обливается. Сам не всегда решаюсь пересматривать этот фильм.

Подходящую суку мы не нашли, поэтому Лапу играл талантливый кобель Тиша, который оказался настоящим артистом. Он словно сценарий читал, легко находил контакт со съемочной группой и безупречно справлялся со сложными сценами.

За свои работы был удостоен многих наград и регалий. Но особо ценен специальный приз жюри Венецианского кинофестиваля за этот фильм. Лицензию на показ закупили более сорока стран, включая США. «Рыжая лапа» – одна из немногих советских картин, снятая на импортную пленку «Kodak». Наши отечественные обладали низкой чувствительностью. И без мощных софитов, когда даже днем приходится подсвечивать кадр, невозможно добиться четкого изображения. Собака не выдержала бы такого перегрева, и руководство пошло мне навстречу…

– А что стало с Тишей? Вы следили за ним? Говорят, он повторил судьбу Лапы.

– Не знаю, как-то особо не интересовался… Потом была еще попытка снять картину о Гражданской войне, но о ней говорить не вижу смысла. Она осталась незаконченной, ее вообще никто не видел и вряд ли теперь увидит. Больше я ничего не снимал. И больше не снимался. Настоящего удовлетворения от съемок уже не получал. А в жизни все должно происходить по большой любви. Обычно интересные роли предлагают до сорока. До этого возраста в кино играть очень легко. Потом происходит переход на другую мудрость, на другую крупность характера… Сказывается усталость от сцены и камеры. Нет сил на игру, поэтому артисты возвращаются к своей органике. Но современные режиссеры этого не понимают. Теперь мне предлагают роли спившихся генералов, проворовавшихся чиновников, разнузданных депутатов. Присылают сценарии, в которых диалоги написаны первоклассником. Пустые сюжеты, отвратительные физиономии… Я всегда внимательно подходил к выбору экранных героев и старался не играть в плохом кино ради кассовых сборов. Не хотел участвовать в омерзительном рыночном кинопроцессе. С нынешним кино все понятно, оно у меня на большом подозрении. Раньше у людей был Никулин, Ульянов, Рыбников, Стриженов, Прыгунов… Нынешние шоумены профукали тот капитал любви и почитания, который достался от предшественников. А тогда актеров уважали, прощали им мелкие грешки. Потому что они дарили героев, на которых хотелось быть похожими. Они учили отличать хорошее от плохого, разбираться в людях, признавать свои ошибки, помогать слабым… И чтобы стать частью этого волшебного мира, нужен был всего лишь билет в кинотеатр. Пропуск в этот мир стоил пятьдесят копеек. А сколько теперь стоит вернуть тот исчезнувший мир? Я не очень люблю наши блокбастеры. Они заведомо вторичны, неумело копируют Голливуд (имитация лососевой икры), не несут в себе никакой художественной ценности. И сколько денег в это вкладывают! Сила отечественных картин в человеческих историях, где основной упор не на дешевую графику, а на хороший сценарий и богатую актерскую игру. Именно поэтому зритель до сих пор помнит и любит Гошу Ловчева. Да, я сейчас опускаюсь до стариковских ворчаний: раньше трава была зеленее, рюмочные ближе, а девушки моложе.

– Григорий Александрович, есть что-то, о чем вы сожалеете в своей жизни?

(Пауза не театральная, а тщательное обдумывание, будто застали врасплох.)

– У меня есть мой мир: дом, театр, преподавание, общественная работа. И в этом мире получаю всю гамму необходимой человеку эмоциональной пищи. Мне некогда сожалеть о каких-то упущенных возможностях… Я много лет был членом Комиссии по помилованию при Президенте России, а с 2004 года – членом Совета при Президенте России по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека.

И да, я тот человек, для которого распад СССР оказался не только крупнейшей геополитической катастрофой, но и личной трагедией. И Пятый съезд кинематографистов, который фактически поставил крест на советском кино, тоже считаю предательством. Предали всех, кто успел сделать хоть что-то значительное. При всех сложностях, та власть дала мне образование, театр, известность. Так зачем кидать камень в прошлое? Постепенно исчезают, спускаются без остатка в какую-то черную трубу мои товарищи, коллеги и просто знакомые. Закрывается за ними вечность. С каждым годом этот водоворот все шире, все сильнее заглатывает… Чувствую его приближение, надвигается на меня бесконечная дыра. Понимаю, что уйду раньше, чем жена и дочь. И если существуют талоны на жизнь, с удовольствием поменял бы пару лет жизни на несколько секунд, чтобы лет через десять-двадцать посмотреть, как здесь мои Лида и Лиля… У всех нас, глупых и умных, бедных и богатых, удел тот же: «тело, оставленное душой, сделается добычей червей и тления и, наконец, весь состав твой превратится в горсть праха» [2]. Живой – смерти всегда проиграет. Так что живите и радуйтесь, пока живется и радуется, потому что дальше – ничего. Смерть неизбежна. Смерть не управляется никакими нравственными законами. Цель же искусства и заключается в том, чтобы временно отвлечь от этой истины и подготовить человека к самой неизбежности. Все обязательно умрут, но уйдут все ангелами. «Но смерти нет, а есть сальто-мортале греховной плоти и предсмертный страх» [3].

А под занавес, раз уж позвали сюда, я хотел бы вам немного почитать из моего любимого Ярослава Смелякова:

Кладбище паровозов.

Ржавые корпуса.

Трубы полны забвенья,

свинчены голоса… [4]

(Аплодисменты. Титры)

5

На следующем «Совете в Филях» все было обычно, Лиля на меня ни разу не взглянула, ничем интерес ко мне не проявила. Я тоже из своего угла особо не выделялся и не напрашивался, облизывая распухшие с ночи губы. И даже потихоньку начал отвыкать от нее. А было ли? Да просто наваждение… Но потом как гром среди ясного неба после ночного дежурства сообщение: «Спишь? Приезжай, короче».

По прибытии сразу затолкала мою одежду в стиралку, завела под душ, откуда, шлепая босыми ногами по чистому полу, прикрываясь полотенцем, забрался в ее теплую постель с желанием больше не вылезать, по крайней мере целую вечность, греть носики, млеть от поцелуев и ничего не соображать.

Так и началось наше нехитрое горемычное жениховство. Нехитрое, потому что бывал у нее от случая к случаю, насколько занятость каждому позволяла. Лиля пропадала на съемках, киношная переработка накопилась. И меня сжирала работа, весь на звонках да в засадах. У них Гришу увели, а у нас весь район обворовали, велики да самокаты каждый день утекали, по семь-восемь заявлений с утра, сезон-то еще не кончился. Шутка сказать, у меня по несколько дел, с которыми управиться за три дня, а потом все равно продлить на десять, а дальше снова не успеть…

Лидия Сергеевна окончательно переехала на дачу, а сама Лиля, чтобы свести концы с концами, осталась подбирать квартирантов, посмевших претендовать на их «хоромы». А горемычное жениховство потому, что все наши встречи начинались с Лилиных беспокойных арий на тему вселенской несправедливости, которые, в свою очередь, возникали с неизменных первых трех нот «мой-па-па», то есть «ре-фа-до». Песня та же, поет она же… Она долго мяукала, шипела, царапала мне спину (я был громоотводом), и ее отпускало, гнев источался, ее обдавало жаром стыда и облегчения. Долгие жалобы рано или поздно утомят любого кавалера, даже самого терпеливого, и тогда Лиля спохватывалась, меняла тему. Хотя говорить было особо не о чем. Спасало кино. «Папино кино». Ей надо было готовиться к пересдаче по истории кино, а я лежал под боком, как дремлющий пес.

«Мы часто ходили в кино. Зажигался экран, и мы трепетали. Но чаще всего мы были разочарованы. Изображение было старым и дерганым, и Мэрилин Монро была ужасно постаревшей. Нам было грустно. Мы не видели фильма, о котором мечтали, всеобъемлющего фильма, который каждый из нас носит в себе, фильма, который мы хотели бы снять или тайно в душе хотели бы прожить» [5].

Мне не привыкать засыпать под скучный фильм. В детстве не было других развлечений, кроме двора и черно-белого лампового телика с плоскогубцами на переключателе вместо отвалившейся пластмассовой ручки. Умели совки подручными средствами рассказать шикарную историю. Я ведь раньше думал, что в «Иване Лапшине» Миронова убивают по-настоящему. И очень удивился, когда увидел этого актера в другом, более раннем фильме, где он еще молодой и здоровый.

Но ближе к середине ее манерных и замысловатых шедевров я все равно засыпал. Она толкала в бок.

– Почему они все черно-белые? – как бы оправдывался я. – Это все равно что наблюдать, как рассыхается краска на заборе.

– В детстве спросила папу однажды, почему он раньше снимался в черно-белых фильмах, а потом появились цветные. Папа сказал, что раньше все до меня было черно-белым, но потом, когда я родилась, все изменилось: на Северном полюсе построили машину, которая стала распространять по всему миру цветовые волны. Я же не знала тогда, что цвета на самом деле не существуют, что это всего лишь отраженная пигментами часть видимого спектра солнечного света. И раньше аппараты снимали истинный вид объектов.

Нет, мне никогда не одолеть Антониони с Брессоном, как и Пруста с Джойсом. Я не синефил, у меня нет соответствующего образования, есть лишь наивное восприятие обывателя, получающего эстетическое удовольствие от боевиков с Ван Даммом и Шварценеггером. Из всей ее артхаусной фуеты мне заходило лишь японское кино об отважных самураях и загадочных кицунэ, живущих под радугой.

Кстати, о тех, кто жил под радугой, то есть в другом измерении. Я часто вспоминал ту загадочную киноночь на Суворовской, которая свела нас.

– А тот человек, который плакал наверху, он кто?

– Режиссер.

– Это вы его допекли?

– Это он сам «сварился». Некоторые думают, достаточно сесть в режиссерское кресло, как они уже все умеют.

– Ну не скажи. Он ведь под свою идею нашел финансирование.

– Да какое финансирование? Половине группы должен остался. Я кое-как выгрызла зубами свою денежку. Спасибо Максиму, подсказал, на что давить. На этом проекте не было четкого разделения обязанностей. Я, например, ни разу не локейшен, но нашла этот дом случайно, просто гуляя по Суворовской. Это старый район. Еще в девяностые на ней попадались добротные купеческие домишки, небольшие заводики и деревянный мост. Увидела постройку двадцатых годов, забралась внутрь, и все нам подошло: потолки под три метра, разве что без лепнины, резные двери, паркетный пол и даже камин с эркером. По-тихому договорились с управой, иначе долго ждать официального разрешения. Всё на коленках.

Взялась за этот проект, потому что должно в итоге получиться красиво. Для художников там интересная задача. По сюжету герой, пожилой мужчина, в отдельно взятой квартире вспоминает свою уходящую жизнь. Когда-то у него была семья. Но жена умерла, а дочь вышла замуж и уехала. Три десятилетия: шестидесятые, восьмидесятые и нулевые. Под каждое время своя обстановка, своя мебель, свои стены, свои костюмы, лишь за окном непрерывно идет снег, потому что дело происходит под Новый год. Иногда эпохи сменяются, герои стареют в одном кадре, без монтажной склейки. А как этого добиться без спецэффектов? Благодаря панорамирующей камере (это когда камера движется, пересекает пространство). То есть в одной половине комнаты все остается прежним, а во второй мы меняем обои, убираем мебель, переодеваем актеров…

Я, честно, ничего не понял:

– А «локейшен» – это фамилия? Еврей, что ли?

Но мне нравилось ее слушать. И смотреть ее работы.

– А почему сама актрисой не стала? У тебя же все данные.

– Мой папа не разрешил поступать на актерский, хотя росла закулисным ребенком. Часто брал меня на репетиции и спектакли. Эта театральная магия, конечно, существует. Она не может не заразить. Если за кулисами были обычные люди, то на сцене эти же люди – уже другие. Тоже так хотела. Превращения, которые происходили на моих глазах, не могли не завораживать. Все равно не могу быть актрисой. Не умею притворяться. Профессия очень зависимая. При поступлении будущих актрис просят задирать юбки, а на прослушиваниях заставляют раздеваться. И, как показала жизнь, я не умею нравиться публике. А мой папа умел. И этот умеет. Боюсь подумать, в кого он такой. Но я от кино и театра все равно недалеко ушла. Поначалу долго себя искала. Поступала, бросала, снова поступала… Не спорю, с детства была избалована выбором. Теперь учусь на художественном факультете. Хорошо чувствую пространство, детали… Дизайн интерьера, одежды – это у меня от нашего дедушки. Обычно девочки с художественных факультетов в облаках витают. Я же рукастая, умею воплощать идеи: и свои, и чужие. Постоянно на проектах каких-то, учебу почти забросила, куча пересдач. Думала, в этом году нагоню, исправлю, но теперь самозванец этот…

К слову, о Патриках или Китай-городе. Иногда выбирались в центр. Бродили по Покровскому и Яузскому бульварам, Маросейке, Покровке, Солянке и по всему, что между ними… Приятное городское пространство, кинематографическая историческая застройка: много усадеб, церквей и доходных домов. Исследовали маленькие хипстерские бары, пиццерии, кофейни с хорошей музыкой и пониманием, как надо себя вести. Пробовали коктейли или просто брали веганскую шаурму, корейскую лапшу (по мне, тот же доширак) и шли сидеть на тротуарах, или в парке «Горка», или в амфитеатре «Яма». Хорошо, что мне хватило ума не пригласить ее по привычке в Макдак. В детстве нас туда не водили, и в меня просто впихнули мысль, что питаются там только мажоры. Я завидовал тем, у кого видел эти заветные красные коробочки.

У Лили был узкий круг общения, тонкая прослойка брутальных операторов-бородачей, вечных обитателей френдзоны, и некрасивых киноведок, этих недотраханных кинобаб, которые никогда не говорят, например, «да ну нах, мы тупо посрались и разбежались». Нет, они говорят: «Вселенная уводит с моей орбиты неподходящих людей». (С девочками с актерского факультета Лиля не дружила). И те и другие глядели на меня с завистью и недоверием: как это ему удалось заловить такую щучку, избалованную общением с приличными людьми? Все просто: я напоминал ей отца.

Все встречи с друзьями начинались с тех же надоедливых нот: «мой-па-па». Лиля с пеной у рта доказывала (и себя убеждала в том же), что все на мази и наказать скрипача – дело времени, в качестве доказательства предъявляя мою персону. Мне кажется, для того и таскала меня на эти посиделки. Друзья вежливо сочувствовали, цокали языками, а потом плавно переходили на кино. Болтали о нем в любом его виде. На самой съемочной площадке, как я понял, киношники никогда не говорили отвлеченно об искусстве. Для этого был подготовительный период. Это просто работа. На отдыхе же до одури рассуждали о чужих фильмах: классике или новинках, снисходительно или восторженно. И непременно все эти споры заканчивались тем, какое кино сами хотели бы снять.

Часто Лиле названивал аблакат, и по ее коротким ответам понимал, что, кроме судебных дел, он выспрашивал: где она, с кем и чем занимается. Старалась не палиться, играла с ним в кошки-мышки, а я терпеливо дожидался окончания их разговора. Однажды он позвонил в самый неподходящий момент. Увидел на экране его имя.

– Давай уже отвечай своему чухану. Или мне вынуть, чтобы тебе не так неловко было с ним перетирать за жизнь?

– Я тебя люблю.

– Ты дохуя кого любишь.

Она промолчала. Дождалась, пока ее домучил. Я собрался и даже не попрощался. А ей того и надо, чтобы скорее ушел, и кинулась к телефону. Не терпелось ему набрать.

После таких ссор зарекался с ней связываться. Я мальчиком на побегушках не нанимался. Быть с ней – постоянно подстраиваться под ее изменчивое настроение. А ведь думал поначалу, что любовь получится быстрая, неприхотливая. Она же оказалась коварной зверюгой. Трепала нервы и портила кровь. Всю душу вымотала. До самых печенок добралась… Но через день или два приходило сообщение. И я, будто на привязи, против воли тащился к той, которая меня выбрала. Было это в радость, но радость была подозрительная – с душком мазохизма.

Была у нее еще подруга, окончившая сценарный факультет, мастерскую некоего Арабова (что бы это ни значило), что являлось предметом ее гордости и в то же время поводом для фрустраций, потому что трудилась несостоявшаяся сценаристка гостевым редактором в Дирекции спецпроектов канала, выпустившего то злополучное ток-шоу.

Я в один из дней встретился с этой подругой. Нам кровь из носа нужны были контакты скрипача. Без этого дело стопорилось. Мы посидели на лавочке возле Останкинского пруда в ее перерыв, когда выбегала за пончиками.

– Никто не знает, откуда появился ваш скрипач, – отпивала кофе, – конкретно с этим молодым человеком работает шеф-редактор. Связь с ним держит только она, и никого к нему не подпускает, что само по себе странно. Обычно всю черную работу выполняем мы, гостевые продюсеры: находим в интернете или на почте будущих героев, уговариваем приехать, делаем прединтервью, пишем сценарий…

– А эта шеф-редакторша не на черном джипе передвигается?

– Не знаю. У нее много машин. Хотя саму историю с Кармашиком нашла я. Лиля через общих вгиковских друзей обратилась за помощью. Я искренне хотела помочь. Очень жаль, что все так вышло.

– И много у вас желающих опозориться до конца жизни?

– Никто не хочет позориться до конца жизни. Но желающих поделиться своей проблемой – тьма. Например, люди страдают от произвола чиновников на местах или хотят доказать родство со звездой. Иногда герои не знают, на какую программу едут. Мы до последнего не представляемся. Сообщаем об этом непосредственно перед съемками, когда герой приехал, обратного хода нет, деваться некуда, его караулят, ходят за ним по пятам. Нужно постоянно держать героя на крючке, потому что он в любой момент может передумать, испугаться. Без второй стороны съемка не состоится. Это основа драматургии.

– Это как если бы я пообещал кому-то из наших «подопечных»: «Подпиши, а я договорюсь с судьей, и тебе дадут условно».

– Сам по себе мальчик был изначально никакой. Лиля своей горячностью только подогрела к нему интерес, которого он не заслужил. Выпуск с Кармашиками получился рейтинговый, история «выстрелила», стала хитом. Руководство решило выпустить серию передач. С Кармашиками ведутся переговоры. Уже часть гонорара перечислили, чтобы не соскочили. Для них это большое подспорье, а для канала – копейки. Рекламу во время эфиров будут продавать втрое дороже… Но даже если пускать рекламу через каждые пять минут, все равно не окупится. Канал в долгах и работает в минус. Все эти передачи убыточны и оплачиваются из бюджета. Если бы не государство, то многие федеральные каналы давно обанкротились бы.

Обман, угрозы, подкуп стали какой-то рутиной. Постоянно врешь и прежде всего самой себе, убеждаешь себя в том, что просто делаешь работу, но в глубине души понимаешь, что все не так. За полгода работы упала самооценка. Шефы с нами особо не церемонятся. Загруженность большая, а зарплата маленькая, но все равно все держатся за свои места, постоянно грызутся. В коллективе в основном иногородний молодняк – журналисты до тридцати лет. Здесь выживает, у кого бульдожья хватка и мгновенная реакция. То есть когда нужно быстро определить у человека болевые точки и надавить на них. Надолго остаются те, кто готов находиться в этом вечном стрессняке. Та же шеф-редакторша год назад свалилась с инфарктом. Говорят, пережила клиническую смерть. А она тоже одна ребенка растит. От чужого мужа.

– А чего сама не свалишь?

Хотя впору себе задавать тот же вопрос. Глядел в нее как в зеркало. Наши управленцы тоже не знают, как решать вечную проблему катастрофического недокомплекта, а просто орут на кадровиков, чтобы те нашли какой-то выход.

– Есть один плюс, – призналась, – после этой каторги возьмут на любой продакшен. Хочу стать продюсером.

Ну и полезай в петлю, но потом не жалуйся, что веревка горло больно сдавила.

6

И была вторая серия. Страсти кипели. Лиля, накрученная, заведенная, снова «отличилась». Они знали, куда бить.

У нас с Прокышем на момент съемок тоже был свой интерес. Но наружка ничего не дала, как бы с пацанами ни пасли скрипача у всех выходов. Все глаза промозолили. Неизвестно, какими тайными тропами провели его телевизионщики на площадку. Не могли мы проглядеть! Разве что, ушлый, переоделся да перекрасился. Но, скорее, перекроился. Грешным делом подумалось, что не было никакого скрипача, а в результате спиритического сеанса произошла некая материализация, после чего музыкант канул в небытие. Короче, голограмма ходячая.

Перед съемками пытался отговорить Лилю от участия, но куда там… Все теперь в ее жизни подчинено одной цели. Все крутилось вокруг Гришиной святости. Шлея под хвост попала, и понеслась родная. Невозможно спрогнозировать такое поведение. Кидало из стороны в сторону. Внешне хрупкая, оболочка девичья, кожица пленочная, а внутри дьявольская энергия, адский котел, живой огонь, чистый кипяток. Того и гляди забурлит, вырвется наружу, расплавит и обожжет собственную луковую кожицу. Это сочетание всегда меня в ней поражало. Настолько психологически вошла в войну, что уже не могла оттуда выйти. Впереди постоянно маячила иллюзия спасения. Как мышь в пустой банке, скребла по стеклу, коготки скользили… Не могла принять окружающий мир, ставила себя в центр и старалась переделать его на свой лад.

– Лилька, хватит доканывать себя до психушки!

Отозвалась на это с пылающими щеками и горящим взором пленной комсомолки:

– Я не хочу никого прощать. Пусть не радуются раньше времени – покоя никому не будет. У всего должно быть наказание. Он по судам будет ходить, как на работу. И там я с него под протокол спрошу: где и при каких обстоятельствах он был зачат. Пусть им всем стыдно станет! Я буду биться за моего папу до конца. Правда дорого стоит. Вернее, она не стоит ничего, но за нее нужно бороться. Это мой путь. Кто хочет, тот идет со мной. Никого не заставляю, ни о чем не жалею.

Вот так меня записали в предатели. И больше не звонили. И больше не писали. Закончилось наше короткое жениховство. Не очень-то и хотелось. С легким сердцем развернулся и отвалил. Даже выдохнул. Куда спокойнее, чем с такими душевными перегрузками и растратами. Короче, скучный был роман. А без нее еще тоскливее. Это пройдет, все можно пережить, но пока тягостно как никогда! Так и не понял, зачем был нужен ей. И в то же время страшно было представить, а если бы в тот вечер после посещения «Трехгорки» к Кармашикам вместо меня заявился Прокыш?

После эфира, получив вдвое больше поддержки, скрипач вполне освоился и больше не оправдывался. Оправдывались теперь другие. Как пострадавшая сторона Кармашики в самом начале могли бы отлично обратить ситуацию в свою пользу. Были все козыри и все шансы. Если бы не Лилино страстное желание задеть, уколоть, унизить, поставить на место, закопать червяка обратно. В телике украшенные, усиленные эмоции, она преувеличенно морщилась и округляла глаза, перебивала, вскакивала… А ведь с тем любезным холодом, с которым иногда глядела на меня, могла запросто его уделать.

У скрипача же единственное оружие – спокойное обаяние уравновешенного мужчины. Какими бы внутренними силами это ни достигалось (может, там внутри холодная пустота), но результат налицо. Его безукоризненное поведение на фоне Лилиной эмоциональной открытости подкупало. Он выплыл на одной своей скрипочке, как на обломке лодки после крушения. Хотя, если развивать теорию заговора, то вполне возможно, что все это старательно выученная роль. И к эфиру готовился не в одиночку, а под чью-то диктовку. Его долго и упорно натаскивали. Возможно, на него работала целая команда юристов, психологов, сценаристов, редакторов… Теперь зарегистрировался во всех популярных соцсетях, через сторис являл вид упорствующий и нераскаянный. Все газетно-журнальные полосы пестрели его физиономией. В каждую дырку ржавый гвоздь.

Но Прокыш не спешил «вязать» скрипичные руки. Команды «фас» не последовало. Спустили на тормозах. Игра в рыцарей с Петровки без страха и упрека закончилась.

Кармашики поначалу названивали Прокышу, требовали отчетов. Но он забил на них. С глаз долой – из сердца вон. И звонки стихли. Они все поняли.

– Огласка в нашем деле – все! – с некоторым сожалением высказался Прокыш. – Никто не станет связываться с распиаренной рожей. Никто не станет рисковать репутационной шкурой. Если та баба на черном джипе предположительно телебоссиха, значит, корпорация взяла скрипача на довольствие. Он весил, как воздух, и стоил, как дерьмо. Теперь ему есть кому звонить. С такими покровителями тяжко подступаться. Я один не могу тягаться с такой махиной и ее ресурсами. Пусть ебутся со своими крокодилами как хотят.

– Тогда чего прикопался к тому журналюге? Наверняка ему тоже есть кому позвонить. Я понимаю, что любого можно «загрузить», но этот – не любой. Мы вообще ничего о нем не знаем. Тем более он у тебя не просто за хранение пойдет. Факт сбыта трудно зафиксировать. На одних весах далеко не уедешь.

Я не пытался поймать его на двойных стандартах. Просто хотел помочь. Странно такое говорить, но вроде как, уходя в отпуск, оставлял его на произвол судьбы. Он, конечно, большой мальчик, но весь какой-то зашоренный, потому беззащитный.

– Без сопливых! На скрипача всем насрать. А с журналюгой у меня просто выбора нет. Спустили заказ и напирают. Но и с ним можно не стараться. У нас хорошие гарантии. «Железные» понятые, на суде подтвердят, что все по закону и без насилия.

Знаю я его понятых. Одни и те же фамилии в протоколах и рапортах. Впрочем, как одни и те же разработки, одни и те же задержанные, одни и те же доказательства – сплошной конвейер. Никакой фантазии. Ничего у него не пропадет. Умеет на одном и том же заработать «палочку»… Прокыш будто прочитал мои мысли, злобно засопел в носокрутку:

– Эти ляльки сами виноваты. Первый день на свет народились? Хотели денежек срубить. Верили, что лишнего за них не скажут, будут с ними деликатничать.

– Ты же понимаешь, есть семья, которую обожали и заверяли, что она единственная. А на выходе совсем другая история. У женщин мир рушится. Естественно, сейчас у них идет разрыв шаблона и стадия отрицания.

– Не кажется, что стадия отрицания затянулась? Меж тем, многое все еще можно сделать по-тихому. Съездить, например, в этот самый, как его, Малмых или Ильмезь… Что-то странное на слух, сложное на память.

– Калиновск, – напомнил ему вполне обычное название Гришиной малой родины.

– Ну вот. Ты, кстати, сам можешь сгонять туда ради своей принцессы Грезы как раз в выклянченный отпуск, – осклабился еще гаже, со вкусом растягивая каждое слово. – Думаешь, я не глянул записи с камер, с кем ты тогда приезжал?

Не зря мне мерещились его завистливые взгляды. Да будь ты семи пядей во лбу, и круче тебя только яйца, тебе никогда не увидеть, как кончает моя Лилечка! Ну разве что через замочную скважину.

Так и подмывало рассмеяться ему в лицо и победно уйти в закат.

– Почему нет? Заодно с Харитоновым повидаюсь, – с трудом натянул лыбу.

– С кем, с кем? – сделал вид, что не понял.

– С нашим «поводырем».

– Ну привет ему, – равнодушно сказал.

Я с чувством выполненного долга, надув щеки и со свистом выпустив воздух, поднялся и даже не попрощался. Уже в дверях он, как всегда, остановил меня:

– Гошан, если станешь увольняться, звони потом каждый день, чтоб принимал тебя как таблетку, – сказал проникновенно и, кажется, сам застыдился своей просьбы.

После работы у меня особенно обостряется ощущение немытости, как в долгой поездке, когда у тебя в чемодане грязное белье и носки. Первым делом бежишь в душ и пьешь много воды. В ванне со стертой потрескавшейся эмалью, где прежние квартиранты-мигранты, кажется, месили цемент, с омерзением скинул с себя все. Еле сочившейся водой из ржавой лейки не терпелось смыть уличную пыль с себя и копоть с души. Усердно почистил зубы и, удовлетворенно водя кончиком языка по ровному ряду зубов, на ходу обтираясь полотенцем, спрятался под новеньким пледом. Сон по-прежнему не шел. За стеной Чебок буянил, жена его горланила, ребенок их надрывался. И тянуло жареным луком. И мне в голову пришла спасительная мысль, за которую тут же схватился. За день до отпуска решил добраться до них – попрощаться. Как-никак в Москве ближе Кармашиков у меня никого.

Примчался на Бойцовую, поднялся на их этаж и собрался уже звонить, а внутри все сжалось: заранее понимал, каким холодом могут окатить меня эти снежные королевы.

На мое счастье, с четвертого этажа спускалась Надюша с сумками:

– А Лида с Лилечкой на даче. Пригласили к себе. Ничего не успеваю, на электричку опаздываю. Егор, сильно торопишься? Лида постоянно о тебе справляется.

Так, с легкой руки Надюши повез ее на дачу к Кармашикам.

По дороге в «Ашане» загрузились продуктами по надиктованному Лидией Сергеевной списку. А после завела примечательный разговор:

– У них на следующей неделе первое заседание. Не знаю, идти туда свидетелем? Если откажусь, не поймут. Знаешь же, как они реагируют на попытки ревизии в отношении официальной биографии Григория Саныча. Тот парень на программе говорил, что его мама с Кармашиком познакомилась на съемках «Усталого комиссара». Сейчас этот фильм никто не вспомнит, а тогда в Москве после публикации сценария в «Искусстве кино» о нем легенды ходили… Все почему-то сразу решили, что Григорию Санычу не дадут снимать. Сама история не очень вписывалась в тогдашний общественный процесс. Такая скорее экзистенциальная психодрама, нежели типичный военно-исторический фильм. Но Григорий Саныч страшно ею болел, говорил, что чувствует ее вкус на губах и мурашки по телу. Как же по-декадентски снимал этот уличный блатарь! Он больше всех верил в революционный миф, но именно эта работа была проникнута ощущением глубокого социального неблагополучия, кризиса советской мечты. С большим трудом, не без помощи ветеранов Гражданской войны, пробил разрешение. Скептики продолжали утверждать, что картина не выйдет. Они оказались правы. При сдаче комиссия увидела пасквиль на войну. Картину положили на полку…

Слушая ее, кажется, вспоминал тот нафталиновый фильм с невнятным сюжетом. Двое бойцов Красной армии через вражеские расположения прорывались к своим. Эти же «свои» их и завинтили. Документы при задержании некстати сгорели. А подозрительная Комиссарша в «шведской» куртке из черной лайки и с наганом за поясом долго не церемонилась, с перепугу или недосыпа (в революцию ПМС никто не отменял) отдала приказ расстрелять пленных. Но перед казнью долго забавлялась с ними, как кошка с мышками, вела заумные политбеседы, провоцировала, испытывала на прочность. И незаметно для себя по-женски прониклась одним из бойцов, обнаружив в нем равного противника. Этого фатального любовника, естественно, изображал Гриша Кармашик. Потом Комиссарше опять что-то не понравилось, и героя при попытке побега убили. Или он ее, потеряв всякое терпение, эпично грохнул… Странно, изображение пыльное, черно-белое, ламповое, а пронзительные глаза той актрисы в памяти моей продолжают гореть ярко-голубым или серо-зеленым. И ситцевый красный платок на голове… Или это из другого кино? Или из моих снов? Там еще на начальных титрах неспешно насвистывали привязчивый мотивчик:

…Гремят батареи, гудят переправы,

Строчит пулемет, как швея.

Винтовка и лошадь, да звезды, а справа,

Маруся, кожанка твоя!

А враг не сдается. А пуля не дремлет,

Строчит пулемет, как швея!

И ты покачнулась, и тихо на землю

Упала кожанка твоя! [6]

– Так случилось, – продолжила Надюша, – что на съемках заболела актриса, утвержденная на одну из второстепенных ролей. Времени на поиски больше не оставалось, и решили искать из массовки. И, как мне Григорий Саныч потом объяснял, к нему с записочкой обратилась местная барышня из самодеятельности. Попросила об индивидуальных пробах. Они пообщались, ее коротко подстригли, надели кожаную куртку, и в этом образе оказалась вылитой Комиссаршей. Актрисе, за которой была закреплена главная роль, телеграммой выслали отказ с извинениями. Понимаете, такое иногда бывает, и дело не в амурах. Эта активная девушка попала в сильный, сложно разработанный художественный мир крупного режиссера и вспыхнула благодаря ему ярким, нездешним светом. То есть это не просто рядовая поклонница. Я обратилась в Госфильмофонд с запросом. У меня там приятельница трудится архивистом. С советского времени каждый режиссер, снимающий фильм, должен был отправлять набор материалов (негатив, позитив, контратип) в Госфильмофонд в Белых Столбах. Только после этого картина получала прокатное удостоверение. А до этого – тысячи утраченных по разным причинам фильмов. Так вот, напротив «Усталого комиссара» стоит пометка «фильм не сохранился». Его «потеряли» специально, предварительно запретив к показу по идеологическим причинам. Тогда я обратилась в архив киностудии, где снимался «Усталый комиссар». Должны были сохраниться фотопробы. Но фотопленка оказалась засвеченной. Будто и не было этой девушки вовсе. Никаких следов. Не знаю, что и думать. Я сама запомнила бы ее. Весь подготовительный период работала вторым режиссером. А перед съемками ушла в декрет. У меня сын должен был родиться.

При словах «работала вторым режиссером» меня как обухом по голове, точно обожгло по сердцу. Только теперь дошел смысл слов Подволодской.

– Отец его помогает вам? – осторожно спросил.

– Он хороший был человек, – замялась. – Всегда нам помогал.

– Это же вы были его ночной сиделкой? Вы последней видели Гришу живым? Что он говорил перед смертью? – допытывался. – Чье имя называл?

– Не было имен, – не сразу ответила, – ничьих: ни матери, ни жены, ни дочери. Повторял только: «Привези керосин в пятницу». Спутанное сознание, и ничего больше.

Подволодская, конечно, та еще стерва, ей бы язык поганый отрезать, но на Надюшу посмотрел другими глазами. Она словно поняла это, отвернулась к окну. Весь оставшийся путь ехали в тягостном молчании.

7

Машину оставил на станции, дальше дорога – в окружении бесконечных болот, смесь щебенки, гравия, песка, глины. Шли по узкой тропинке вдоль прудов и болот. Минут через десять показались крыши домов. Дача Кармашиков – классическая подмосковная, предназначенная для круглогодичного проживания, с камином и полукруглой верандой, окна которой с цветным остеклением. Наверняка постарались искусные Лилины ручки. Она как художник любила работать со стеклом. Однажды устроила мне экскурсию по витражной «Новослободской». Подолгу разглядывали цветочные узоры в античных вазах. Оказывается, в метро можно гулять.

На веранде нас встретила Лиля. Надюша, приняв у меня сумки, от греха ретировалась на кухню. Я же дальше порога не двинулся – молодая хозяйка пригвоздила взглядом к земле. Даже не поздоровалась. Мы оказались в нашем привычном положении, когда она, затягиваясь своим «карандашом», взирала на меня с высоты пары ступеней.

– Я пришел попрощаться перед отпуском. Еду домой.

– Ну пока, – издевалась, чувствуя себя в более выигрышном положении.

Палец о палец не ударила, чтобы вытянуть меня из этого в прямом смысле болотистого места. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Наступив на собственное самолюбие, решил напоследок дать ей добрый совет, и будь что будет:

– Мне очень жаль, что у вас все так вышло. Лучше бы никаких хождений по каналам, никакой лишней информации для людей, не имеющих отношения к Григорию Санычу. Ты ничего им не докажешь, хоть об стенку убейся. Это фанаты, а фанаты – народ жестокий и легковерный. Они молятся своим богам и верят в миф. Скрипач подарил им сказку. Им сочинили индийский фильм. Посуди сама, как это выглядит со стороны: приходит на программу скромный улыбчивый парень и на всю страну заявляет, что он просто сын и ему ничего не нужно. И аудитория, припавшая к телику, такая же одинокая и несчастная (разведенные супруги, брошенные дети) мечтает, чтобы кому-то из них наконец повезло, чтобы хоть одного из них взяли в эту прекрасную сказку, где отец-король (в нашем случае король экрана) и бедный пастушок, который вдруг становится принцем. Это запрос на хеппи-энд, а ты отнимаешь его. Тебе не понравился сварганенный на скорую руку сюжет. И теперь вся страна надеется доказать родство скрипача с Григорием Санычем, тем самым утереть нос злодейкам – высокородной зажратой семейке, не оценившей сиротского порыва: ублюдок! не смей! хайпишься! докажи! брысь! И все подъездные бабушки, целевая аудитория, будут писаться кипятком и порвут за скрипача любого, особенно «богатую» наследницу. В городах образуются огромные пробки. Автомобилисты станут сигналить и орать, что скрипач – настоящий сын. Закроются все банки и рестораны. В магазинах пропадут соль, спички и греча. В деревнях начнется массовый сбор вил и грабель. Заколотят все окна, спасаясь от мародеров… Это все шутки, конечно. Но твой Максим продолжит таскать тебя на эти съемки, нарабатывая себе медийности. Он будет иметь тебя, как телевизор! Он же коллекционирует известных девчонок: дочку титулованного теннисиста, дочку главного ресторатора… Даже выпускницами реалити не брезгует. Погугли на досуге.

Лиля устало защищалась:

– Мой адвокат оказал нам помощь задолго до тебя. Это наш ангел-хранитель, ни больше ни меньше. И я не в том положении, чтобы отказываться от его помощи. И ты не имеешь права запрещать нам общаться хотя бы потому, что ты мне никто и тебе самому нечего нам предложить. Максим уже выяснил результаты внесудебной почерковедческой экспертизы. В предоставленном скрипачом образце обнаружили воздействия сбивающего фактора: неустойчивые угловатые движения, замедленность движения при выполнении, мелкая извилистость… Либо мой папа писал в неудобной позе или неудобным пишущим прибором, либо кто-то копировал его почерк… А теперь Максим вместо тебя поехал в Калиновск. Нам срочно нужно что-то накопать на этого скрипача. И все точки на i расставит только его мамаша. В последнем эфире он заявил, что его матери нет в живых. Ее усиленно прячут, и это неспроста.

– Это деза. Твой Максимка будет в темной комнате искать черную кошку, а ее нет.

– Что же ты туда не поехал, раз такой говновопросовый?

И тут же ей пообещал. Я ведь говновопросовый. Своей родни больше года не видел, а здесь подвизался на поиски чужой матери. Мне все равно проезжать эту область.

Лилю прорвало на слезы.

– Все так подло вышло. Они всё переиграли, разбираться никто не стал. Не понимаю, в какой момент мы ошиблись? Почему они перешли на его сторону? Я всего лишь хотела очистить имя папы от скверны, что в этом плохого? Как еще я должна была себя вести? Только потому, что этот человек рассудочно ведет себя, правильно подбирает слова, гладенько пиликает на скрипочке, его надо пожалеть, а нас распять? Дочь, отстаивающую репутацию семьи, называют невоспитанной, а любовницу, разрушившую чужой покой, превозносят до высоконравственной музы. Сил никаких, весь день в лежку. Такое ощущение чудовищной беззащитности! Самое поганое чувство на земле.

Рассказал бы я, где они напортачили. Но то неровное зыбкое расположение, к которому мелкими шажками продвигался, как по тонкому льду, было дороже. Не стал озвучивать очевидное. Это не мое дело. Мне достаточно быть просто ее жилеткой. Иногда жилетка добавляла что-нибудь нейтральное, чтобы не выглядеть совсем неодушевленно.

Попросил показать дом. Давно понял, вдова с дочерью только тогда утешались, когда речь заходила о живом Грише. Все комнатки небольшие, видимо чтобы лучше протапливались. На подоконниках поэтично сушились травы и дозревали подсолнухи, помидоры. По солнечному паркету, продавливаемому от каждого шага, пришли в Гришин кабинет, он оказался в самой дальней части дома. Все здесь по-музейному нетронутое. Гришин рабочий стол – массивный, покрытый зеленым сукном, как в кино про кремлевские чины. Не знаю, насколько практично, это же не карточный стол.

– Письменные столы обтягивались по той же причине. На нем бумага не скользит, – объясняла Лиля, – мой папа приобрел его в семидесятых. Сукно периодически протиралось, и стол покрывали заново. Любил ухаживать за этим столом, много времени за ним проводил. Мама до сих пор верит, что про папу нельзя говорить плохо и что пыль не смеет ложиться на его вещи. Даже пепел от его последней сигареты лежит нетронутым. Пока она не видит, убираюсь тут. И потом с миллиметровой линейкой аккуратно возвращаю предметы на места. Папа поправил бы, конечно. У него, бывшего деповского слесаря, отличный глазомер. До миллиметра определял любое расстояние. Я потом проверяла за ним все той же линейкой.

– А какие сигареты курил?

– Сначала «Беломорканал». Ему нужен был крепкий табак, чтоб по мозгам стучал хорошо. В те времена это было модно, дешево и сердито! Потом перешел на «Мальборо».

С интересом осмотрелся. На столе помимо письменных принадлежностей фото маленькой Лили в джинсовой курточке. Надо же, я в детстве в такой же ходил. Не зря меня в школе били за девчачью одежду. Я донашивал за сестрой.

На дверном косяке отметки даты и роста.

Над диваном гравюра «Рыцарь, Смерть и Дьявол».

– Папа, когда работал, иногда ложился отдыхать и, засыпая, смотрел на эту репродукцию. В этом не было особого смысла. Она его просто завораживала. А меня пугала, боялась подходить к папе, думая, что он уже умер. Точно так же боялась заставки телекомпании «ВИD». Когда она появлялась на экране, я обмирала со страху.

На полках наградные статуэтки и книги.

– А я в детстве не читал особо, но любил от нечего делать гадать на библиотечных книжках, – и вытащил первую попавшуюся – «Маленькую колдунью» Пройслера.

– Я больше не гадаю. У меня на всю жизнь от папы оберег, – и показала на титульном листе памятную надпись:

Доброй и справедливой ведьмочке, которая нарушает все правила, принятые в обществе ведьм.

От любящей души.

А я вот гадал. Привычка со школьных лет. Выбрал Лермонтова:

«И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов… я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну».

Перешел на Тургенева:

«Такой же нежный профиль, такие же добрые, светлые глаза, такие же шелковистые волосы, такую же улыбку, такое же ясное выражение должна была иметь та женщина, та девушка, которой он даже еще не осмеливался ожидать… А эта черномазая, смуглая, с грубыми волосами, с усиками на губе, она наверно недобрая, взбалмошная…»

Пролистал Бунина:

«А девчонке казалось, что у нее нет тела, что теперь у нее – одна душа. И душе этой было “так хорошо, ровно в царстве небесном”… Аленьким цветочком, расцветшим в сказочных садах, была ее любовь. Но в степь, в глушь, еще более заповедную, чем глушь Суходола, увезла она любовь свою, чтобы там, в тишине и одиночестве, побороть первые, сладкие и жгучие муки ее, а потом надолго, навеки, до самой гробовой доски схоронить ее в глубине своей суходольской души».

У Дюрренматта чьей-то рукой подчеркнуто:

«Когда-нибудь, в один прекрасный день, и по нашу душу явится старая дама, и тогда с нами произойдет то же, что сейчас с вами».

А в «Птице счастья» Токаревой выделено:

«У тебя будет все, но не будет меня».

Из какой-то книги высыпались открытки – иллюстрации к «Хозяйке Медной горы». На обороте одной из них выписано:

«Худому с ней встретиться – горе, и доброму – радости мало».

– Папа собирался ставить по Бажову. Причем недетскую постановку. Как раз вдохновлялся творчеством Назарука. Все это влетело бы в копеечку: дорогие костюмы и дорогие декорации. Вообще, при жизни книг была тьма! Это уже потом мы бóльшую часть отдали в школьную библиотеку. Зато с пластинками все никак не расстанемся.

И стали перебирать пластинки. За неимением своего прошлого я обожал чужие семейные альбомы с мутными фотографиями, битые пластинки с полустертыми голосами, кассеты со спутанными лентами и пыльные книги…

– А что-нибудь у самого Григория Саныча можно послушать?

– У папы отличная чтецкая программа, не хуже Смоктуновского или Юрского…

Я здесь еще покрутился бы, но с улицы послышалась Лидия Сергеевна. Встретила меня как старого знакомого, словно и не было ничего: ни Прокыша, ни ссоры с Лилей… Они принялись накрывать стол на веранде. Из скрипучего буфета достали посуду.

– Гоша, чем богаты, – особо пригласила меня Лидия Сергеевна, – у нас все просто. Раньше по своей неискушенности полагала нашу семью вполне зажиточной. А теперь как почитаешь журнал «Forbes»… Вот где истинные масштабы! Дать бы почитать тем, кто называл Гришу делягой. Да он дитя по сравнению с этими… Не умел заниматься коммерцией. Не было этой жилки, рвачества, – вроде бы гордилась, а в то же время голос выдавал сожаление, – после девяностых так и не сумели восстановиться. Ушла родительская квартира на Мясницкой, пропала кооперативная в Ащеуловом. Осталась лишь от государства в Черкизово, она не дала нам пойти по миру. Дача наша не барская усадьба с мраморной отделкой, охотничьими угодьями, гостевыми домиками, старинными иконами в дорогих окладах и теннисным кортом… Гриша не был владельцем издательского дома и членом совета директоров банка. У него не было алмазного завода, отеля в Карловых Варах, виллы в Испании, виноградников в Тоскане. У нас не Абрамцево, не Пахры, не Малаховка и не Кратово… Но тоже вполне себе поэтичный дачный остров среди вечного болота. По крайней мере, Гриша старался сделать его таковым. Мы мечтали жить здесь с внуками. Гоша, этой даче нужен мужчина, у которого есть руки и силы. Фундамент едет, все гниет и валится. Был муж и отец. Теперь нужен зять, – и в упор уставилась на меня, – у Гриши не было сыновей, так он зятя своего мечтал назвать сыном.

Я опешил от такой прямолинейности. Лидия Сергеевна с простодушием рыболова простукивала в заданной акватории глубину (на которую мы с Лилей, задержав дыхание и взявшись за руки, нырнули), чтобы таким образом получить ясную картину рельефа и сделать прицельный заброс. Пока соображал, насколько у нее крепкое удилище, Лиля, смущенная не меньше, легко вытолкнула ее бесцеремонное грузило:

– У нас нет охраны и бассейна. Но у нас есть минибильярд и настольные игры.

И после ужина стали играть. За игрой быстро стемнело и похолодало. Нам с Лилей подали домашний подогретый глинтвейн, а себе Лидия Сергеевна с Надюшей развели в больших стаканах какао. Душевно.

Предложили остаться. Ради меня готовы были пожертвовать Лилиной комнатой, а саму Лилю определить в Гришин кабинет. Я из ложной скромности настаивал на веранде.

– На веранде по утрам холод собачий. Она не отапливается. Вода в чайнике покрывается коркой льда. И утром, пока дойдете до машины на станции, простудитесь. Вы к нам приехали в одной футболке. Надо что-нибудь из Гришиных вещей подобрать.

Пока Лидия Сергеевна рылась в Гришином комоде, в голове моей заранее готовились вежливые отговорки. Во-первых, я суеверный, мне не хочется надевать вещи покойника. Во-вторых, на экране Гриша, конечно, тот еще модник (приталенные рубашки, длинные плащи и узкие галстуки), но в жизни наши вкусы могли не совпасть. Когда-то дефицитный вельветовый или бархатный пиджак мне теперь точно не зайдет.

Но тут Лидия Сергеевна принесла черный бомбер:

– Не помню, в какой из заграничных поездок купили, но тогда о таком у нас не слышали. Он почти новый. Гриша практически не носил. Даже такая простая модель прямого кроя (эластичный пояс-резинка, манжеты и воротник-стойка), без наворотов, все равно слишком смелая, хотя он всегда мечтал о косухе, как у Брандо в «Дикаре». Зато Гриша даже в советское время умел носить смокинги. До сих пор мало артистов, умеющих это делать, обычно выглядят смешно и нелепо.

Без лишних разговоров примерил перед зеркалом. Мы с Гришей одного размера. Куртка скромная, легкая, из очень мягкой кожи, очевидно телячьей. Чувствовал аромат этой кожи. Это такое удовольствие – позволить себе носить такую куртку! В возрасте от пяти до шестнадцати я носил чужую бэушную обувь. Даже если она была мне велика, я постоянно спотыкался, падал, но носил… Потом вырастал из них и все равно носил. И только когда пальцам совсем уж тесно становилось, мне доставали «новую» обувь.

Повернулся к женщинам. Они застыли. Не знаю, о чем они подумали, но Лидия Сергеевна даже заплакала. Лиля принесла откуда-то перестроечный «Советский экран», где Гриша как раз в этой куртке, прекрасно его облегающей, а под ней бирюзовый бадлон, а на носу очки-авиаторы – все вместе выдавало в нем тайного поклонника западного образа жизни. Оно и понятно: зарубежные гастроли, доступ к «Березкам», закрытым спецателье и номенклатурным распределителям типа двухсотой секции ГУМа…

– Пока у вас никого нет, делайте большую карьеру, мой хороший, – Лидия Сергеевна вытирала глаза, – для мужчины карьера – это все. И женщина не должна висеть грузом на шее, подрезать крылья. Я дочь свою так учила. Чтобы мужчина все время шел на взлет, он должен быть сыт, у него должны быть две пары носков на день, две рубашки.

– Легко тебе говорить про карьеру, – сказала Лиля. – Гоша голову ломает, как бы ему благополучно уволиться из органов.

– А что, есть какие-то препятствия? – удивилась та. – Гоша, вам что-то угрожает? Всегда же можно замолвить словечко. У нас от Гриши до сих пор остались хорошие связи.

Я лишь про себя усмехнулся. Вот ведь люди: в поганое ведро их окунули, а до сих пор полагают, что живут у Бога за пазухой и стоит лишь замолвить словечко…

Снова сели играть. Я поглядывал на себя в темном окне. В таком неясном отражении стираются возраст и личность. В такой куртке и с такими женщинами можно вообразить себя кем угодно… Да хоть самим Гришей.

Надюша сидела поодаль в кресле с вязанием и тоже исподволь наблюдала за нами. В какой-то момент наши взгляды пересеклись в этом отражении. Стало неприятно, будто вторглись в мое личное пространство или в Гришину жизнь, и она быстро отвела глаза…

…Проснулся, когда сквозь опущенные шторы уже струился сероватый свет и дом погрузился в сонную стынь утра. Все так же дребезжали оконные стекла от проносящихся вдалеке поездов и стукались о землю созревшие яблоки в саду. Из-за стен доносилось сонное бормотание и даже причмокивание Лидии Сергеевны…

Пока на цыпочках пробирался в Гришин кабинет, все кругом предательски скрипело: полы, ступени, двери, балки перекрытий… Не стал будить Лилю, она выставила наружу бледные конечности, сбитое одеяло свесилось на пол, футболка задралась. Присел рядом и снова уставился на страшную гравюру, так странно на меня действующую.

Не сразу почувствовал, что Лиля тоже проснулась:

– Ты как мой папа, – произнесла чуть погодя, нежась под пледом, а на щеке – рубец от подушки, – иногда сплю здесь, когда особенно одиноко. И если долго не могу заснуть, он все ходит, скрипит, шорохи наводит. До сих пор через стенку иногда перекашливаемся. Потом тихо проявляется, садится рядом и смотрит на меня, как ты сейчас. Иногда думаю, что люди не умирают. Вот живу на даче, смотрю на яблони, которые они с мамой сажали. У нас на участке тринадцать яблонь, и почти круглогодично компот в трехлитровых банках. А раньше при папе был самогон, он угощал друзей. У нас было много его друзей. Его нет, а мы до сих пор собираем эти яблоки, засушиваем, закатываем, раздаем всем знакомым, и папа уже есть. И жизнь не перестала. Такие же запахи и шумы, какие слышал мой папа. Так же по весне квакают лягушки, стекла в рамах и стаканы в буфете «танцуют». Он любил, чтобы рядом на стыках рельс гремели поезда, как в его рабочей молодости. Благодаря его фильмам во мне постоянно звучит папин голос. Постоянно перебираю в памяти его мимику, интонацию… Боюсь упустить что-то важное. Читала в какой-то книжке, что после ухода человека в ткани мира образуются пустоты. Эти пустоты надо чем-то заполнять: слезами, молитвами, воспоминаниями…

Лиля привстала, подтянула к подбородку колени, обхватила их руками и только теперь заметила, что Лидия Сергеевна забыла с вечера задвинуть ящик комода:

– У мамы дверцы и полки открыты настежь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году. Я не особая аккуратистка, но терпеть этого не могу. Меня папа в детстве напугал, что если не закрывать на ночь шкаф, то ночью из него вылезают черти. Поэтому, когда захожу в любую комнату, первым делом все закрываю и убираю. Раньше мама забывала класть трубку на рычаг телефона, словно папа продолжает говорить с нами. У нас с ним тоже была своя игра: когда звонил, то всегда спрашивал: «Аллёу! Хто это?» Я представлялась разными известными именами. Чаще всего Жанной Моро. Он ее очень любил… Кстати, мы звонили по тому номеру, который указан у скрипача на ксерокопии сценария. А там СИЗО. Он точно как из преисподней. Никогда не любила скрипку. Не зря Паганини продал душу за виртуозную игру. Скрипка – это все же какой-то портал. Живые так не поступают. Так безнаказанно играть чужими жизнями может только упырь. Крадет мою жизнь из моих же интервью.

– Это еще ничего. Всего лишь жизнь. Она бесплатная, пусть и не воротишь, – слабо подбадривал, – бывает, вещи дороже случаются. Вот у нас один «подопечный» в больнице приложил палец соседа по палате к его же телефону, пока тот спал, и умыкнул с банковского счета двести тысяч. Пришлось за ним даже в Самару сгоняться. И к вашему скрипачу съездим, проведаем, узнаем, чем дышит, – пообещал снова, а у самого душа не на месте. Гляжу на гравюру и вздыхаю про себя: «Что же это такое на свете делается…»

Третья часть

Отрадно думать, что мертвые наблюдают за живыми. Не вижу в этом ничего жуткого.

Из к/ф «Призрачная нить»

1

– В Калиновске никогда не было троллейбусов. Количеством населения не вышли. Зато вышли качеством – отсюда родом Григорий Кармашик. И когда в конце восьмидесятых его избрали народным депутатом СССР, он занялся этим вопросом. Почему именно троллейбусы – никто не знает. Я тогда еще пешком под стол ходил. Наверное, он после своего кино хотел что-нибудь хорошее для нас сделать. Эти киношники так засрали Калиновск своими съемками про Гражданскую войну! И кинцо, говорят, говенное вышло, не зря же на полку положили, даром что гений. Может, стыдно ему было. Сюда больше не возвращался. Короче, уже натянули провода, запустили троллейбусы, но тут Союз приказал долго жить. В городе Калиновске нет и не будет троллейбусов, – со вздохом заключил начальник отдела, выходя со мной на крыльцо после своей планерки. Он добродушен, пузат, в руках кружка, на ногах шлепки.

– Теперь троллейбусов даже в Москве нет, – поспешил его успокоить, тоже потягивая кофе из дорожного термоса, еще теплый, по-прежнему сладкий и густой.

Я приехал поздно вечером, затихарился на центральной площади и заночевал в своей же машине. Снилось, что зубы почернели, в них что-то застревало, с дурным запахом, шатались, выпадали. Я в панике вставлял их на место, пересчитывал, полоскал и тут же языком снова выталкивал обратно… Поутру отправился сводить знакомства. Быстро нашел общий язык с калиновскими коллегами. Они здесь будто не по уставу жили: непуганые, хотя бумажной волокитой тоже замученные.

Этот город такой же, как и все остальные, бывший купеческий, когда-то имевший торговое значение, а теперь в названии на стеле осыпались буквы. Единственное место, где наличествует асфальт, – центральная площадь, пустынная даже в будни: справа в старых каменных домах с лепниной государственные учреждения – средоточие городской деловой жизни, а слева торговые ряды, пожарная каланча и непременный восстановленный храм. В нем, если верить краеведу из телика, сначала располагалась овощебаза, потом Дом культуры с кинозалом, библиотекой и детскими кружками. И здесь же снимали сцену допроса из фильма «Усталый комиссар». На других улицах тротуаров вовсе нет. На вызолоченных утренним солнцем фасадах некоторых панелек смальтовая мозаика, местами отколотая, как следы исчезнувшей (более развитой) цивилизации с посвящениями Человеку труда, Покорителям космоса, Дружбе народов… Короче, это такой город, находясь в центре которого, перед памятником Ленину и клумбами таких же вечных бархоток, можно легко обозреть его скучные малые пределы.

– Максим этот ваш все гоношился, как в жопу раненная рысь, ныкался повсюду с аблакатским запросом. Ваш выдуманный скрипач нигде не проходит. А потом сам как сквозь землю провалился. Хорошо, что припарковался напротив нас. Тачка его местным глаза мозолит. Пока боятся. Ночью подгулявшая молодежь запросто вскроет, – и кивнул на брошенную, залепленную мокрыми листьями «Инфинити» с московскими номерами в ряду других, более скромных, авто.

Тут у них с неделю проливные дожди. И ветер набросал с ближайшего клена на машину мелкие ветки, придавая ей сиротский вид.

С этого же дерева ворона спланировала и уселась на капот. Осмотревшись на всякий случай, она вдруг принялась сосредоточенно клевать по переднему стеклу, ровно по тому месту, за которым над приборной панелью мигал светодиод сигнализации.

Мы спугнули ее, подойдя ближе. Я убрал листья с лобового стекла и прильнул носом к окну, чтобы рассмотреть салон. Со стороны пассажирского сиденья на приборной панели разглядел рабочую папку, с которой Максим в Москве носился. Оттуда выглядывал краешек листа, на котором его узнаваемым размашистым почерком старательного отличника выписано имя «Диляра», а потом почему-то зачеркнуто, но как-то не полностью и будто переправлено на что-то другое. Через стекло не разобрать.

Когда в последний раз общался с Лилей, аблакат сообщил, что вышел на главного специалиста отдела регистрации смерти ЗАГСа, завязал неформальные отношения (что бы это ни значило). Самой записи акта о рождении нет, документы погибли при пожаре, но в сохранившемся журнале регистрации должны быть указаны фамилия и адрес родителя-заявителя, и ему эту информацию предоставят.

Я ради интереса заскочил посмотреть на этого специалиста. Пенсионная старуха, ни о каком Максиме не слышала, к себе никого не подпускает, за свое место держится. Скорее всего, на этой должности и преставится. Уж не знаю, какие неформальные отношения можно с ней завязать?

– А где у вас улица Смородинная?

– Да нет у нас такой улицы. Максим ваш тоже выспрашивал. Есть Смородинка, за ней на том берегу Стекло, – и показала рукой в сторону реки, через которую разваленный железнодорожный и такой же аварийный автомобильный мосты (последний еще на балансе, по нему ездят в область).

– Что еще за Стекло?

Это советский отросток купеческого города с бывшим градообразующим предприятием – стекольным заводом. Заказы когда-то шли со всей страны: фигурные бутылки под ликеры, бутылки для воды «Боржоми», парфюмерные пузырьки… Раньше на территорию завода подавались целые составы с кварцевым песком. Электролампы из Саранска, запчасти для печей с Урала… Раньше составы гоняли по всей стране. Но потом страну развалили, республики разделились, экономические связи рухнули, и вагонов, потребных для промышленности города, стало меньше… Стекло схлопнулось, печи остыли, население сократилось, и депо тоже стало не нужно. Раньше работали в три смены, а потом вышла одна, и то неполная. Зарплаты уменьшились, слесаря разбрелись, пошли по вагонам торговать китайским ширпотребом. Ветка зачахла, поездов нет. Теперь даже рельсов нет. Местные растащили все подъездные пути. А после металлолома в ход пошла насыпь со щебнем. Еще недавно ходила электричка, но и ее признали убыточной в связи с оптимизацией. Раньше были Калиновск-город и Калиновск-Товарная. Теперь Калиновск-призрак. И никакой Гриша уже ничем не мог помочь. Интересно, висит еще Гришина медная мемориальная доска в депо? Ее запросто отвинтить. Он вообще-то тоже из «стекольных» бараков, деповских общаг, за которые теперь никто не отвечает. Жители получили компенсации, их расселили. Там тоже концов не найдешь. Все умерли или переехали. И в самом депо тоже не спросишь. То, что бабы у Гриши по молодости косяками водились, здесь любой скажет. Для этого никуда специально ехать не надо. Что он, не живой, что ли? Вот только имен никто не назовет. И про бабу ту никто не слышал.

Я вытащил сигарету и, в задумчивости разминая ее, спросил:

– А какие у вас нынче дороги в область после такой погоды?

2

Мне не слишком улыбалась перспектива вязнуть колесами в колее, но по спутниковой карте просматривалась кое-какая грунтовка, и я решил рискнуть полным приводом, чтобы добраться до Стекла. И на деле грунтовка, если не считать глубоких луж, оказалась вполне сносной, накатанной. Правда, у въезда в поселок недавние обложные ливни не просто стерли дорогу – поднявшаяся вода в заросшем широком ручье окончательно смыла мост: два почерневших от времени грубо обтесанных бруса с редкими перекладинами, скользкие от сырости, в белых пятнах плесени и местами покрытые мхом. Не хотелось оставлять машину. Вдруг тут стаи бродячих собак?

Ничего не поделаешь, есть три невольника на свете: пастух в поле, зять в доме и пес на цепи. В багажнике нашарил резиновые сапоги (куда без них, я ж на родину малую еду). А в голове все крутилось: ради чего мне барахтаться в распутице и под лупой выискивать следы столетнего адюльтера? На кой мне чужой и, скорее всего, заброшенный дом, чужая ушедшая жизнь и чужое забытое прошлое? Лильке скажу, что никого не видел, ни с кем не встретился. Свинья не выдаст, волк не съест.

Поселок состоял из одной улицы, но эта улица уходила далеко, насколько простирался взгляд. А начиналась с автобусной остановки, администрации, магазина, почты, опорного пункта, амбулатории, водоразборной чугунной колонки и столба, отмеченного надписью: «Привоз керосина по пятницам». Все какое-то безжизненное, засохшее, напряженное… Кругом ни души, будто вымерли, будто кровь вытекла… На всем печать забвенья. А дальше только хуже: с каждым днем эти пейзажи будут погружаться в блеклое серо-русское тоскливое предзимье. В таких глухих местах понимаешь, что любые эпохи, даже прекрасные, рано или поздно заканчиваются и любые державы, даже нефтяные, после десятилетий непрекращающейся стабильности рассыпаются в труху.

Странное чувство исчезающего времени и безлюдного пространства, мирного и залитого полуденным солнцем, но вместе с тем жадно поглощающего и угнетающего. Предчувствие чего-то недоброго, ощущение надвигающейся беды и собственной пустоты. Будто лютый зверь после ночной охоты удалился в чащу леса, и горе тому, кто его побеспокоит. В наказание нашлет такой ужас, что человек, не разбирая дороги, в панике побежит обратно, пока не погибнет! Я пересилил тревогу, насильно ободрил себя. Для очистки совести решил пройтись до конца улицы и назад. Потом можно еще заскочить в депо, где трудился Гриша. И домой! Про Харитонова так и не выяснил. Но не терпелось скорее свалить отсюда в такой же унылый городок, но где ждали свои: сестра и ее семья. Когда возвращаюсь домой, мне заранее надо знать, через сколько я свалю отсюда. Только тогда я спокоен. Вот здесь такое же ощущение. Да, я тоже из тех, для кого предыдущая реальность, если она отрезана, перестает быть значимой.

На пути никто не попался. Обошлось даже без классического сельского деда в пропитанной махоркой фуфайке и с намертво приклеенной к нижней губе цигаркой. Мимо проплывали растасканные по кирпичам и шиферу дома. Выбитые окна смотрели с укором, грустя о лучших, безвозвратно ушедших временах. Теперь улица в плену смертельно опасного борщевика. К некоторым дворам невозможно подобраться. Говорят, топинамбур хорошо борется со жгучим борщевиком.

Добрался до последнего дома, но, если верить номерному знаку, – до первого. Почему нумерация начиналась с конца улицы (как иногда у поездов «с хвоста»), непонятно. Дальше обрыв, а внизу река, размывающая русло, течением валящая деревья, и они, запутавшись, цепляясь из последних сил корнями за землю, так и лежали, образуя целые заводи из стволов… Голова закружилась. С трудом отступил назад.

На покосившихся воротах, которые вот-вот рухнут, напротив женского имени, полустертого от времени, процарапано гвоздем короткое неприличное слово. Маленький город – это когда лично знаешь людей, о которых пишут на заборах и стенах. Имя хозяйки неразборчиво. Но мне плевать, жениться не собираюсь.

Часть штакетника свалена в траву. К нему намертво присохла выцветшая самотканая дорожка. Калитка еле поддалась. Петли от долгого бездействия заржавели. Трава во дворе вымахала в непроходимую стену, выше человеческого роста. Природа без человека забирает свое. Смотришь на это запустение и осознаешь человеческую ничтожность. Это помогает высвободиться от необходимости поиска смысла жизни. Все тлен. Тяжело пробирался через заросли, раскидывая сапожищами будыли, обжигая руки крапивой. Даже по лицу пару раз отхватил. Раньше мы с сестрой по весне собирали чистую и тонкую крапиву, а мама варила пустые щи. У нас даже огорода не было, когда все кругом только им и спасались. Другой опасностью оказались доски с гвоздями, разбросанные по всему двору и коварно скрытые под травой. Обычный деревенский дом с полусгнившим крыльцом. Даже не дом, а домовина старообрядческая. Казалось, вот-вот приподнимется на курьих ногах и ускачет вдаль, где покоятся вечно живые. В восточных сказках шайтаны заманивали путников в логово, расположенное в развалинах и заброшенных домах. Прокыш всегда нас предупреждал, что нельзя входить в притон по одному. Но я легкомысленно затушил бычок о некогда беленую стену, по которой вился хмель, и взобрался в сени без ступеней. Оказалось заперто. Бессознательным движением потянулся под козырек сеней и тут же нащупал на гвоздике связку ключей. По наитию определил, каким из них отпереть, будто всегда тут жил. На самом деле ничего удивительного, в моей семье похоже прятали ключи. Почему в других местах должно быть по-другому? Одна страна, один быт, одни привычки… Когда я приезжаю к сестре и иду мимо окон нашего бывшего дома (не нарочно, так почему-то получается), то снова вижу наши старые занавески. Люди, вселившиеся туда, так их и не сменили. И я вижу все ту же комнату через те же занавески. И через эти занавески я вижу все ту же улицу…

Замочная скважина, закрытая кожаной нашлепкой от дождя, была хорошо смазана, и ключ провернулся в замке легко. Это как привет из прошлого или даже с того света, от любящего сердца, пусть и незнакомого, но не забывшего меня. Странно все это.

Возле входной двери в бревенчатую стену вбито металлическое кольцо с крючком. Наверно, с его помощью придерживали дверь. Под потолком протянуты полусгнившие бельевые веревки. Вдоль стен расставлены вторые окна. Их, как у нас дома, ставили на зиму, а весной убирали. Похоже, к следующей зиме они не понадобились. Дальше попал в безоконную кухоньку и словно окунулся в море призраков, хранилище вечных отголосков. Телефонным фонариком высветил плиту с газовым баллоном, еще корпус от стиральной машины «Малютка». Огромный рижский подвесной холодильник Sarma, он как кухонный гарнитур, и на нем заряженная и проржавевшая мышеловка. Никто из грызунов в нее так и не угодил. Валяется полуразобранная деревянная бочка, но все еще охваченная обручем. Моя мать в такой солила грибы и капусту. Кроме чугунной сковороды с обломанной ручкой никакой другой утвари больше не заметил. Возможно, до меня тут похозяйничали «сталкеры» и вынесли весь алюминий. Перед уходящим к потолку выступом печки вдруг ясно представилась сгорбленная усохшая спина бабки в пуховой шали… Наверно, жила здесь когда-то бабушка, у которой никого не осталось, или ее редко навещали. Но потом забрали. Или умерла. В таких домах и у таких бабок хорошо воровать масло из лампадок, чтоб жарить на нем лук и макать туда хлебушек, чем мы с сестрой в детстве по той же бедности и занимались. Но что-то мне подсказывает, что здесь нет ни икон, ни лампадок.

Поспешил отогнать от себя видение и перешагнул порог следующей комнаты. Несмотря на солнечную погоду, и здесь внутри застоялся настороженный пыльно-паутинный сумрак. Окна забиты досками крест-накрест. На полу прошлогодние листья (почти листовой перегной), попавшие через прохудившуюся крышу, на которой ласточки свили гнезда и теперь летали над домом с бешеной скоростью и свистом. Еще одна печь занимала почти половину комнаты. У входа платяной шкаф с открытыми настежь дверцами. Внизу забытые туфельки с лопнувшим атласом и галоши, от времени твердые, как деревяшка. А на вешалке шуба каракулевая. В ее кармане похожий на маленькую фляжку, плоско-ребристый фарфоровый флакончик без крышки. Подержав его, принюхался к ладоням. Надолго пристал стойкий сладкий аромат. Где-то уже слышал этот запах. Вспомнить бы где… Вряд ли из детства. Никто из моих женщин (ни бабушка, ни мама, ни тем более сестра) не пользовался чехословацким парфюмом. Женщина, носившая этот густой запах, давно отцвела, а духи ее дышат и ничем не выветриваются. Это все амбра. Амбра – то, чем тошнит кашалота, ответная реакция на раздражение слизистой кишечника после проглоченных кальмаров. Из курса биологии. Духи не помню, зато они помнят меня. И дело уже не в китовой, а в моей собственной амбре…

Неожиданно из плесневелых недр шкафа вылетела махровая моль, размером чуть ли не с летучую мышь. Плевать хотела на дезинфекцию.

Еще одна комнатка, отделенная фанерной перегородкой. Самая темная (без окна) и самая теплая (рядом печь). Здесь маленькая железная кроватка и комод. Комод все еще основательный, солидный. Ни жучок его не попортил, ни царапин на нем. Настоящий, старинный, музейный и пустой… На стене вверх тормашками висит детская аппликация, сделанная на мешковине из кусочков ткани. В обитом железом сундуке выцветший котенок из старого пластика, детская кружка с двумя ручками, плетеная рыбка из капельницы, елочные игрушки из лампочек… У меня все это тоже было. На этажерке с резными столбиками – книги, судя по штампу, каталожным номерам и пустым кармашкам для листка выдачи, их забыли сдать в школьную библиотеку еще в 1985 году. Полистал. Ничего нового: «Клара Милич», «Суходол», «Герой нашего времени»…

В серванте альбом-гербарий, раскрытый пустой кошелек, в миске цветные разнокалиберные пуговицы, в ящичке набор кривых и ржавых «счастливых» гвоздей, сломанный комнатный термометр в виде якоря с надписью: «Крым. Севастополь» – и странный девайс, похожий больше на велосипедный механический звонок, тоже с надписью по кругу: «Прошу повернуть». Ничего не тронул, а вот эту вот странную штуковину положил в карман, хотя нужна еще меньше, чем все остальное. Взял на память об этом месте – все же родина Гриши Кармашика.

Случайным взглядом наткнулся на черный советский электросчетчик и понял, почему меня до сих пор преследовало ощущение чьего-то присутствия. Хозяева забыли вывернуть карболитовые пробки, вот электросчетчик и гудел еле слышно осенней мухой. И часы-ходики на стене тикают, и значит, время еще не кончилось, вечность не наступила.

Была у этого дома еще странность. Он казался нетронутым. И дело не в поеденной молью шубе или облезлых игрушках. Не было следов пребывания бродяг: разбросанных матрасов, недоеденных консервов, бутылок. Дом обходили стороной, боялись ночевать и безобразничать. В окнах почти целые стекла (уж не знаю, дух ли стекольного завода охранял все эти хрупкие вещи), а между ними на стене отлично сохранившееся зеркало в старинной раме, больше похожей на оконницу с замысловатой резьбой, где отражалась вся комната. Прокыш учил на задержаниях смотреть на триста шестьдесят градусов, не упускать из виду ничего, при этом не вертеть головой. Он затылком определял, наблюдает за ним кто-то или нет. И чудилось мне, что кто-то вот-вот проявится за спиной в этом мутном зеркале. Это ведь раньше нечисть не отражалась, потому что отражающий слой состоял из тонкого слоя серебра, а в современных зеркалах она вполне себе показывается. Мне ли не знать, вылезшему из своего гробешника на Ивантеевской. Не пугайся, дорогая, у меня на шее кровь. Что со мною, я не знаю, ты мне воду приготовь. Ночью на лесном погосте из могилы на меня что-то кинулось, и шею прокусила та херня… [7]

Со жмурами проще. Они умерли и не побеспокоят. Они больше не ощущают боли, они просто дожидаются своей очереди в морге. Жизнь страшнее смерти. Но серьезнее делá обстоят с призраками. Их вроде нет, но они все еще есть. Хотя бы в твоей голове, а свою голову не обманешь. Хотелось поскорее выбраться отсюда, вдохнуть свежий воздух, зажмуриться от яркого солнца. Дом Ашеров на минималках.

3

Вернулся в город. Перед входом в депо монумент Славы железнодорожникам – отреставрированный паровоз. Табличка на постаменте гласит, что паровоз с 1954 года использовали в качестве котельной. Рядом с монументом отлитая фигура дежурного по станции. Железную дорогу в Калиновске построили еще в Первую мировую. Период активного движения по этой магистрали пришелся на время Великой Отечественной. Теперь отменяются поезда, разбираются линии, разрушаются станционные здания… Уходящая Россия на забытых полустанках. Кажется, в последнее время для того и живу, чтобы бестолково стучаться в чьи-то заколоченные окна и двери.

За воротами поворотный круг, на котором полуразобранный, бурый от ржавчины маневровый тепловоз. В стороне администрация из серого кирпича. Табличка, о которой утром зашла речь, все же сохранилась, но, правда, поблекла от времени. Сообщала, что здесь в середине прошлого века учился и работал будущий лауреат Госпремии народный артист Григорий Кармашик. Когда-то здесь царила здоровая суматоха с начальственными окриками, стрекотней пишущих машинок, разрывающимися телефонами, беготней слесарей, планерками главного инженера с начальниками цехов и мастерами. Сейчас окна выбиты, по пустым коридорам гуляет ветер, поднимая обрывки газет, плакатов и бланков. В кабинетах раскиданы путейские нормативы, должностные инструкции, журналы осмотра путей, оранжевые жилетки и пластиковые каски…

За поворотным кругом – в форме подковы депо из нескольких цехов. На воротах каждого цеха названия: первый цех с подъездными путями – тепловозный, далее колесный, еще дальше заготовительный, потом аппаратная мастерская, автоматно-автостопный цех, компрессорная станция, душевые и раздевалки. Перед автоматно-автостопным цехом скамейка, под ней опрокинутая пустая собачья миска. Прошел депо насквозь (ворота здания открывались по обе стороны). Ни к чему нельзя прикоснуться и не за что глазом зацепиться. Пахло холодным металлом и старым маслом.

Через крытый переход столовая, но туда уже не добрался. Прогулялся по путям, кое-где сохранившимся и местами заросшим бурьяном, с гнилыми шпалами и срезанными семафорами. Впереди одинокий стрелочный перевод, который уже вряд ли переведут. Не надеялся кого-то встретить. Решил просто сделать несколько хороших снимков, когда еще забреду сюда нарочно? По возвращении из отпуска буду показывать Лиле, где задолго до ее рождения трудился молодой папа Гриша.

Стало накрапывать. Вдалеке по склону проползла зигзагом молния. Всего четверть часа назад была ясная погода, но потом включился обратный отсчет и все омрачилось. Возвращаться в депо не было смысла. Лучше переждать где-нибудь рядом. Встал на ржавый оголовок рельса и осмотрелся кругом. Вблизи водонапорная башня. Морось перешла в дробные крупные капли, словно поторапливала с решением. Накрывшись с головой Гришиной курткой, кинулся к этой башне, которая внутри оказалась с обгорелыми стенами от давнего пожара и залитой через дырявую крышу предыдущим дождем. Чуть дальше за невысокой насыпью виднелись крыши вагонов. Перепрыгивая остатки путей, оббегая насыпь, поспешил к ним. На моей голове и лопатках лихо отплясывал ливень. Капли неприятно щекотали и стекали за шиворот.

Повезло, половина раздвижной двери одного из вагонов открыта. «Зеленый крокодильчик» за много лет наездился, налопался людьми, теперь отдыхает, спит… Подтянулся и запрыгнул в него. В вагоне снял и отряхнул куртку, повесил на крючок под верхней полкой. Шмыгая носом и передергивая плечами, занял первую же деревянную лакированную скамью, привалился к окну. Некоторые капли дождя попадали внутрь. Я ловил их на палец. Хотелось, чтобы они растекались не по нижней рейке рамы, а по моей коже. Когда пальцы подмерзли, я, наигравшись, засунул руки в карманы брюк. В одном из них нащупал тот самый звоночек, который от нечего делать утащил из Стекла. Без особого интереса принялся изучать его. Я как Алиса в Стране чудес, где предметы дают краткие инструкции по применению себя: «съешь меня», «выпей меня», что всегда приводит к странным последствиям. Мой звоночек с надписью «Прошу повернуть» затаился и выжидал чего-то. Нажал. От тонкого звона, как желе, задрожал застоялый воздух вагонного пространства. Вроде бы ничего, но определенно что-то сдвинулось. А снаружи продолжало все гудеть, переполнившись дождем…

Проснулся от отсутствия чего-то живого и теплого под боком, хотя отлично помнил, что ни к чему такому не прижимался. При этом сквозь остатки дремы кто-то шершаво лизнул мою руку. Протер глаза. Заурчал подвагонный компрессор, зашипел воздух, лязгнула автосцепка, застучали колеса на стыках, и за окном все поплыло, сначала медленно, потом все быстрее. Все же электрички здесь курсировали, зря на жалость давили… Но я не знал ни маршрута, ни расписания. И мне вообще в обратную сторону! Заметался по вагону. Решил было выпрыгнуть на ходу, пока скорость не набрали. Но меня, во-первых, нехило шатало, еле ноги держали, во-вторых, двери, до которых все же добрался, вдруг схлопнулись перед носом. Как ни старался, не мог их раздвинуть.

В панике, хватаясь за поручни и спинки скамеек (вагон продолжало раскачивать), двинулся в хвост состава. Где-нибудь да встречу такого же бестолкового пассажира, но еще лучше – контролера, которому по должности положено дать разъяснение…

Все тащился и тащился, а конца-края нет. Все надеялся: ну вот следующий вагон точно крайний! Пустые вагоны шли друг за другом вереницей, хотя по ощущениям один и тот же вагон, только много раз отраженный. Это бесцельное блуждание напоминало зеркальный тоннель, озаренный огнями справа и слева, в котором и мертвеца, и суженого покажут, и судьбу приоткроют, а взамен тебя самого заберут. Моей сеструхе, пока замуж не вышла, по молодости невтерпеж было: с двумя зеркалами да свечками по краям гадала на Святки, высматривала в глубине приближающуюся фигуру, чтобы задать вопрос: «Дух, приди. Судьбу узнать мне помоги». Смех смехом, а я уже начал опасаться, что моя «оптика» тоже начнет мутнеть, невидимые свечи потрескивать, и вот-вот столкнусь с каким-нибудь подсвеченным посланником с того света.

Поезд резко затормозил. Не удержался на ногах, меня развернуло и повалило на пол. При падении рассек бровь о ребро скамейки. Это как если бы моя сестра, получив ответ или испугавшись, сразу накинула на зеркало платок и сказала: «Чур меня!»

Поднялся и осмотрелся. На соседних путях вагон. Из трубы вился дымок, а внизу копошилась маленькая проводница в какой-то мешковатой тегиляйке, широко замотанная платком, больше похожим на старую ветошь или мешковину. Поверх оранжевая жилетка.

Кинулся к окну, открыл верхнюю часть и крикнул:

– «Что за станция такая – Дибуны или Ямская»?

Та без особого энтузиазма повернулась. Лицо будто осы покусали. Насколько ее заплывшие из-за синяка глазки могли что-то выражать, глянула исподлобья так, как я того заслуживал: не то с недоумением, не то со скепсисом.

– Я застрял, помогите выбраться – позовите кого-нибудь.

– Вылезай, да и все, – проскрипела, отжав тряпку и выплеснув воду из ведра.

Не поверил ей. Выскочил в тамбур, и точно – двери распахнуты. Выпрыгнул, и такое чувство освобождения накрыло!

– Милая девушка, а как добраться до города? – приблизился к ней чуть погодя.

– Заходи – домчишься, – буркнула и, закурив вонючую пахитоску, держа ее по-солдатски, огоньком в ладонь, кивнула на свой вагон. Чистая Марфушенька-душенька!

С некоторым сомнением покосился на него:

– За нами тепловоз приедет?

Она больше не отвечала. Ничего не поделаешь, все равно что спорить с лесной белкой. А я не умею общаться с белками. Почему-то решил, что понравился ей. Говорят, если девушка красит при тебе губы, то ты ей нравишься. Эта не красила (куда там), а просто облизывала потрескавшиеся губы. Говорят еще, чем некрасивее поклонницы, тем сильнее им нравятся известные артисты. У Гриши много таких было.

Поднялся в тамбур. Внутри старого купейного вагона сумрачно, душно, но тихо и пахнет моющими средствами. В таких вагонах без дополнительного освещения все в каких-то унылых серых заштрихованных тонах. Первые купе заняты: на нижних полках спали люди. На вешалках железнодорожная форма.

Нашел свободное купе. За фанерной стенкой чье-то живое сопение. То, чего не хватало весь день. Наверно, это что-то вроде гостиницы на колесах для машинистов, которые после перегона отсыпаются, а потом пересаживаются в электровоз и дуют в обратном направлении. Чуть погодя дверь откатилась в сторону, и на стол поставили стакан дымящегося чая в мельхиоровом подстаканнике. Я поблагодарил, успев хорошенько рассмотреть отечное лицо своей спасительницы. А ведь девка еще молодая. Видно, регулярно закладывает за воротник со своим таким же синюшным сожителем. И, если судить по заебаному взгляду, периодически бывает им бита.

Разомлел от горячего чая. Развалившись, стал дожидаться тепловоза… Наконец звякнула ложечка о край стакана, задрожал пол под ногами. Вагон тронулся. Замелькали те же постройки, деревья, но уже в другую сторону. Я вышел в коридор и закурил в форточку. В противоположном конце вагонная хозяйка безрадостно возила по полу грязную сырую тряпку на палке. В какой-то момент, дуя себе под нос, раскуталась, обнажила рыжеватую голову, откинула со лба налипшую прядь волос, вытащила из-под ворота мелкую косичку, распустила, снова заплела и, выжав мокрые концы волос, загнала их обратно в резинку на макушке. Потом вдруг повернулась ко мне и в этом коридорном полумраке, заштрихованном черно-белом пространстве, совершенно преобразилась: пронзила чистым киношным взглядом ярких и слегка раскосых глаз, один из которых зеленый, а другой с голубым оттенком. Киношным, потому что глаза словно подсвечены по киномоде шестидесятых. Куда бланш под глазом делся? Подменили? Другая же была?

Через весь коридор громко поблагодарил за чай и вернул стакан, поставив в раковину рабочего купе. Мы вернулись к тому же тупику, откуда злополучный «крокодил» утащил меня. Не дожидаясь диковатой проводницы, сам открыл дверь, поднял откидную площадку и выскочил наружу. Остаток дня был промыт и освежен дождем. После вагонных недоразумений во мне будто прибавился уровень восприятия, в голове все прояснилось. Чувствовалось присутствие людей, хотя их самих по-прежнему не было видно. В отдалении проносились поезда, и отчетливее мерещился запах креозота и столовской еды. Пошел на этот запах, то есть в сторону цехов, как вдруг мне в спину закуковали. Обернулся, думая увидеть неожиданную птичку на крыше вагона, пение откуда-то сверху шло, но там никого. В окне мелькнула припухшая мордочка. Успел ей помахать. Юркнула обратно. Со сна чего только не привидится!

Кроме птицы, рядом постоянно что-то семенило, шебуршало и громко дышало открытой пастью. Говорят, слышимость после дождя улучшается, в атмосфере, которая теперь дрожит особо, меньше пыли, поглощающей и ослабляющей звуковые волны. А все равно живые звуки и голоса, как из старого кино или от виниловой пластинки, словно кто-то колеблет иглу, которая едет по бороздкам, нанесенным на поверхность поставленной пластинки, то есть загруженной матрицы.

Решил возвращаться через тот же автоматно-автостопный цех. Войдя туда, застыл на месте. Не поверил глазам. Здесь полным ходом шла работа. Шипел компрессор, потравливая воздух. Напротив окна за верстаком запаренный слесарь опиливал какую-то деталь. Другой чумазый работник копошился в осмотровой яме. Я чуть шею не свернул, направляясь мимо них к выходу. Неожиданно, опережая и преграждая путь, с заливистым лаем выскочил на меня рыжий песель. А кто-то снаружи подозвал его свистом. Этот подвижный клубок свалявшейся шерсти с чувством выполненного долга подорвался на свист. Я за ним. Он недалече убег. Вышел на божий свет. На лавке перед цехом сидел парень в такой же промасленной спецовке и надвинутой кепке и, склонившись к собаке, счищал с тарелки в ее миску скользкие серые макароны и хлебную котлету. Избавившись таким образом от столовской еды, молодой слесарь потрепал питомца, вытащил из кармана фляжку, отвинтил колпачок и большими глотками стал громко отпивать.

Я присмотрелся, и сердце захолонуло! Я угадал бы его из тысячи.

– Хар… он… – прошептал еле-еле.

Слесарь поднял на меня знакомые светлые глаза навыкате.

– Харитонов! – проорал от счастья, что даже собака-ебеняка возмутилась. Обнажила передние клыки и, заходясь от мелкой ярости, снова бросилась на меня, нарушителя спокойствия. Впрочем, я мало обратил на нее внимания. Меня другое волновало! От избытка внезапного восторга и ностальгии готов был задушить Харитонова в объятиях. Валился на него и даже затеял с ним шуточную борьбу. Псина деповская все поняла и, припадая на передние лапы, мешаясь под ногами, звонко тявкала, поддерживая, желая участвовать в нашей забаве:

– Ты ж падла! Столько пропадать! Ты как здесь?

Харитонов вроде и обрадовался нашей встрече, но без ретивости. Как-то слабо реагировал, растерянно и жалко улыбался. Что ж, и на том спасибо.

– Да вот, – развел он руками, – ждем, когда маневровый подаст машину.

– Ты здесь работаешь?

– Я по первой специальности слесарь-электрик, забыл?

– Я слышал, здесь всех разогнали.

– Нас не закрыли, а законсервировали. Все еще на балансе железной дороги. Часть оборудования осталась, семафоры работают. Приезжает по заявке ремонтный поезд, осматривает на участке путевое хозяйство… А когда отгремят все эти антимусорные протесты, то построят выгрузочный пункт для московского мусора. И все вернется на места, и город опять заживет.

– Да уж, чтобы кто-то нормально жил, надо чтобы где-то много гадили.

Мимо нас вразвалочку продефилировало несколько слесарей. Один из них, самый рослый, чуть прихрамывал.

– С нами? – небрежно бросили Харитонову, с любопытством оглядев меня.

– Я братишку встретил, – отвечал им, – своим ходом доберусь.

И они так же неспешно проследовали к выходу.

– А сколько еще ждать? – поинтересовался у него.

– Да кто его знает. Некоторые всю жизнь ждут.

– Я в смысле: когда заканчиваешь? Я сам здесь по делам. И сегодня хотел отваливать. Но раз такая встреча, может, забуримся куда-нибудь? О Прокыше расскажу. Тебе, кстати, привет от него.

– Мы с ним и так скоро свидимся. Да зачем куда-то идти, деньги тратить? У нас в Стекле есть одно хорошее место. Туда с деньгами придешь – напьешься, туда без денег придешь – все равно напьешься. Мои пацаны как раз туда лыжи навострили. А потом ко мне. Я квартиру себе купил, – и, подумав, добавил, видимо не хотел особо хвастать, – однокомнатную. Зато не в ипотеку.

– Ты в Стекле живешь? – еще больше поразился. – Так ведь расселили поселок.

– На бумаге. Ты же понимаешь, как это обычно происходит. Собирались мусорный полигон строить. Обещали под это дело новые квартиры и компенсации за землю. Начали сносить дома, но потом грянули экологические выступления, все остановилось. Меня снести не успели, до сих пор живу, ни за что не плачу, ведь дома моего как бы уже нет и я больше не жилец.

– Но я же был там сегодня, – в толк не мог взять, – там поселок махонький из одной улицы. В последнем доме блядь какая-то жила, а внизу речка течет. Ты где там живешь? Под зонтиками борщевика, что ли?

– Да не блядь она, а просто запуталась, – сказал Харитонов, будто о знакомой, – ты, значит, не в самом поселке был, а на остатке деревеньки, где построили и завод, и рабочий поселок. Ты, значит, в Смородинке гулял. А за этой улицей бывший гаражный кооператив, а сам поселок на другой стороне.

– Слушай, а ты всех там знаешь? Жила у вас там такая Диляра Марашка?

– Полька, что ли? Или болгарка? Не, у нас иностранцы не живут.

– Татарка. Телик не смотришь? Слыхал про Кармашика?

– Не смотрю. Я мало кого знаю (недавно переехал), кроме пацанов. С ними на работу и обратно. У кореша моего девчонку Динарой зовут. И фамилия такая же замысловатая, не помню. Сам выяснишь, когда Злыга отвернется.

– Кто-кто?

– Костя Злыгостаев. Ты его видел. Высокий такой, еще прихрамывал.

– Шибко ревнивый?

– Не то чтобы… Дина сама к нему прицепилась. Он и без нее найдет повод, кого подтянуть. Ты с ним аккуратнее.

– Нашел кем стращать. Замахнется на меня разводным ключом?

– Еще хуже. Динке пожалуется, – не то пошутил, не то всерьез ответил он.

А с этой Диной в любом случае надо пообщаться. Может, дальняя родственница скрипача и его родительницы.

Я стал поглаживать отъевшееся брюшко псине, радостно перекатывающейся на спинке по земле и помаргивающей преданными глазками из-под кустистых бровок.

– Куда же Тьма твоя подевалась? – напомнил об армейской собаке.

– Нет больше Тьмы. Есть вот этот вот, – и Харитонов показал на собаку, беззаботно клацающую пастью, отгоняющую от себя облако солнечных мушек.

– Как звать?

Тот, пожав плечами, приложил металл фляжки к липким потным вискам.

– На Лапу похож, – подсказал ему, – ну из старого фильма. Не помнишь, что ли? Ты же ценитель собак.

– Не знаю, давно это было. Почти в прошлой жизни. Пусть будет Лапой, хотя это кобель, – и вытер об него испачканные руки, а тот счастливо молотил по полу хвостом, будто ничего другого ему больше не надо.

Вдалеке снова запела кукушка. Я прислушался внимательней, вдруг опять померещилось.

– Опять закуковала, слышишь?

– Уже нет, – пожал он плечами.

– «Ку-зьма, ве-рнись, клю-чи на-шлись!» Это мать ищет сына, потерявшего ключи от дома, – предложил я где-то вычитанную версию.

– Это невеста зовет бросившего ее жениха, – со знанием дела не согласился он.

4

Из депо выбрались на закате. Изрядно успели накачаться. И перед тем, как выйти на площадь, обоим приспичило. Пристроились в кустах ЗАГСа. Прямо передо мной на торцевой стене зловещий указатель «Отдел смерти» (чьи-то казенные пальчики поленились допечатать полное название учреждения). В окнах горел свет, из-за чуть приоткрытой двери доносились голоса, мужской и женский, причем не по-будничному, не по-деловому, а с расслабленным смехом и воркованием. Кто-то кого-то пытался склеить, настаивал на повторной встрече. Мужской голос показался знакомым. Пока соображал, где мог его слышать, дверь распахнулась, и на крыльцо выскочила фигура. Еще пару шагов, и мы столкнулись бы нос к носу, но фигура вихрем пронеслась мимо, вся в нетерпении, слишком довольная и сосредоточенная, чтобы кого-то заметить в кустах.

По окулярам без оправ сразу признал Максима. С минуту пьяно соображал, что же дальше? Его давно обыскались в Москве, а он здесь напропалую окучивал престарелых работниц Калиновского ЗАГСа. Он вернется со щитом, а я на щите. Он добудет для Кармашиков неопровержимые доказательства, выиграет суд, отстроит им новую дачу… Ему же и достанется моя Лилечка. А со мной все ясно. Меня рано или поздно найдут с табельным оружием и без записки, как и накаркал прозорливый Чебок.

Короче, тупо набью ему морду! Что называется, впрок. И погнался за аблакатом, забыв о своей расстегнутой ширинке. Кричал вдогонку, а тот все не оборачивался и не приближался, а только отдалялся, сколько бы шагу я ни прибавлял. Когда пересекали площадь, на долю секунды отвлекся взглядом на валявшийся под ногами булыжник, а когда поднял глаза, Максима и след простыл. Сколько бы я ни метался, ни вышаривал в темноте, он будто сквозь землю провалился, стаял в сумерках.

Ко мне степенно подошел Харитонов:

– Чего сорвался? Спугнул кто-то? Там же не было никого.

– Как же не было, когда окна горят и люди еще работают! – и показал на здание. Но в окнах не горел больше свет. Вся площадь погрузилась в вечернюю тишину.

– Не, у нас в это время никто не работает. Все по домам сидят, – и подозрительно глянул на меня, – а тебе точно можно пить? Давай я за руль. Где твоя машина?

Точно, машина! Сорвался к «Инфинити», но и ее как ветром сдуло. Но я не слышал и не видел, чтобы кто-то выезжал с площади… Может, правда не было ничего? Не люблю, когда за нос водят. А меня определенно водили за нос.

Уступил Харитонову место водителя, а сам прикорнул на пассажирском сиденье. С другом можно ехать с закрытыми глазами. Ему доверяю как себе. Но странный он какой-то. Раньше были на одной волне. Теперь он ничему не удивлялся, подробностей не выяснял. Не проявлял интереса ни к нашему общему прошлому, ни к настоящему врозь. И на мои вопросы в основном отвечал сдержанно и пространно, взвешивая каждое слово. Раньше у него были светлые глаза навыкате и мягкие, напоминающие пух, волосы с ранними залысинами. Теперь смотрел с прищуром, сдирая взглядом людскую шелуху. Тогда он был как принц из сказки о Золушке, восторженный и неискушенный, а потом его унесла ураганом злая фея Гингема. Весь неприкаянный, неудобный, потрепанный, заросший. Походка нескладная, сломанная: руки, ноги сами по себе, головой туда-сюда вертит.

Пока я дремал, Харитонов все же заплутал. Ничего не видно кругом. Добирались почти вслепую, на ощупь. Путь в четверть часа неопределенно растянулся. Дорога нарочно изводила, находила наиболее крутые овраги, опрокидывалась косогором и вспучивалась холмами. Я уже начал сомневаться, а знает ли Харитонов дорогу к себе? Повернулся к нему – а Харитонова нет, и машина едет сама. Волна холода окатила меня.

Очнулся от собственного крика.

– Ты чего? – дернулся рядом Харитонов.

– Да так, привиделось чего-то…

Впереди в свете фар увидел знакомую машину. Аблакат тоже в Стекло прется. Конкурирующая фирма. Попросил Харитонова нагнать его. Но тот меня не послушал:

– Тоже на тот свет торопишься? В аду очередей нет. На мосту догоним.

И точно, нагнали у ручья. Соперник мой оказался отчаянным. Залихватски перескочил ручей через «мост» (все те же два почерневших от времени бруса с редкими перекладинами). Насколько мне этот Максим был неприятен, но даже я за него испугался.

– Он, походу, пьяный, – присвистнул Харитонов.

– А есть другая дорога? – достал телефон. Нет сети.

– У нас не все операторы зарегистрированы. Ничего, приедем, залезешь на березу и с нее загрузишь свою карту. В поселке со связью лучше, а я тебя без всякой карты довезу.

И мы покатились вдоль ручья. Ехали-ехали, а ручей все не заканчивался. Но в какой-то момент вместо воды потянулась просека, по обеим ее сторонам – дикие кусты орешника, невысокие побеги кленов и ольхи… Иногда под нашими колесами хрустели сгнившие остатки шпал… Это как ночью по лесу – от тебя ничего не зависит, есть одна основная тропинка, идешь по ней, главное – не сворачивать никуда.

Впереди наконец показались огни. Спасительная просека вывела к Стеклу. Проехали единственную улицу. На краю поселка свернули в один из дворов, остановились у последнего дома. Нас обступили двухэтажные бараки и гаражи, каркасно-металлические, кирпичные, бетонные… Харитонов поклялся, что машину мою без сигналки ни разу не тронут, это не гетто, а рабочий поселок, но указанные на стенах и заборах контакты продавцов «соли для ванн» говорили об обратном. Иногда попадались «концептуальные» надписи, типа «Найду – казню», «Не верь алкашам, они дерзкие», «Бабы – не то, во что», «ПШЛНХ», «Скучно на свете без драки», «Сами вы воры, суки»…

Где-то в отдалении шумел дискач. Прошли вдоль гаражей, протиснулись меж дровяных сараев и выползли на пустырь, посреди которого стоял суровый вагон-ресторан, тоже весь проржавевший, списанный и исписанный. Отсюда и просачивались басы. Как его сюда приволокли, ума не приложу. С двух концов вагона периодически вываливались люди, тут же рядом присаживались на сваленные бревна и, не теряя своей развязности, пыхали сигаретами, сплевывая себе под ноги.

Я на таких же бревнах и возле таких же сараев и гаражей тоже когда-то учился курить с разными фильтрами, «дегустировал» всякие напитки, даже на лайте экспериментировал с некоторыми веществами. Я вовремя уехал из родного города, а пацаны мои – нет. По одному уходили в мир иной. В каждом знакомом окне по трупу. На секунду сделалось не по себе. Местные запросто могли нахлобучить мне только потому, что не знали меня. Кажется, здесь до сих пор принято пояснять за шмот. И плевать им, что я сам из такого же двора. Какие-то малолетки, споив участкового, раздели его и вывели в центр и, как цыгане прирученного медведя на цепи, заставили плясать. Без всякого соображения валялся он у них в ногах, рычал как раненый и блевал на туфельки и кеды. Хотелось выстрелом в небо разогнать всю эту кодлу, схватить капитана за грудки, потрясти его как следует: «Что ж ты позоришься, падла!» – и отправить отсыпаться. Но такая апатия охватила!

– Заходи – не бойся, выходи – не плачь, – пригласил меня Харитонов в вагон.

В вагонном сумраке и табачном чаду народ набился как сельди в бочку. На головах друг у друга сидели. Густо запахло живой водкой. В плотной дымовой завесе, хоть топор вешай, мы с трудом продвигались меж двух рядов столов. Наконец Харитонов высмотрел «своих» – деповских слесарей. Он нас даже не представил, сразу плюхнулся на свободный стул и припал к штрафному. Действительно, к чему эти условности? Никто не обратил на меня внимания. Обычно в таких местах чужаков сразу примечают и сходятся в рукопашную, и все заканчивается поножовщиной, а тут ни до кого дела нет. Ну пришел и пришел. Слесаря, бесстрастные и несуетливые, движения как в замедленной съемке, ни к чему уже не притрагивались (на столах селедочные шкурки и крошки от черных сухарей), а просто, довольно покрякивая, развалившись за столом, синхронно по-бычьи сопели, хранили общее молчание, действующее на окружающих убедительнее всех слов, изредка переговариваясь ничего не значащими фразами. Не то чтобы отдыхали после трудового дня, а им в принципе некуда было торопиться. Вроде и не говорили ничего, и не делали, а только смотрели. С внешним миром обменивались загадочными, одним им известными сигналами. А все равно чувствовал себя среди них не в своей тарелке. Впечатление, как от городских бальзаминовых тополей, вроде бы на вид крепких, но внутри трухлявых, изъеденных древесными червями. Один с костным хрустом разминал себе шею. Второй щелкал суставами пальцев. Третий, безучастно тасуя колоду карт, чуть задержал на мне туманно-серый взгляд, и я вспомнил, вернее, догадался: это и есть Злыга.

Решил выйти на уровень взаимопонимания с новыми знакомцами, наладить общение. Пробовал подозвать официантку. Но одно дело – хотеть, а другое – мочь. При такой посадке, примерно в полсотни, еще надо докричаться до подавальщицы. Или самому продираться через толчею до бара-кассы, чтобы сделать заказ по напиткам. Пацаны надо мной сжалились. Отобрали у кого-то и пододвинули стул, налили, а в качестве закуски предложили пару слипшихся пельмешек и плавающий в рассоле надкусанный пупырчатый огурец. И даже разговором заняли:

– А правда, что в Москве все на «Инфинити» ездят? А то у нас тут один дохвастался, – подперев выставленный подбородок рукой, из которой дымилась сигарета, кивнул в мою сторону Злыга.

– А еще у МКАДа лежит гора золота, бриллиантов, изумрудов, – пробовал отшутиться, – и москвичу достаточно взять лопату, чтобы начать грести деньги…

Передали из рук в руки гитару, и Харитонов взялся перебирать струны. Злыга сделал знак рукой, и общая музыка стихла. Эта деповская зондеркоманда хором затянула:

Нас извлекут из-под обломков,

Поднимут на руки каркас,

И залпы башенных орудий

В последний путь проводят нас [8].

За ними весь вагон, тронутый и промасленный чужой выдуманной ностальгией, очень слаженно подхватил строчки, высветившие потаенные закоулки их тоскующих душ.

– Они что, танкисты? – шепнул Харитонову.

– Они с железки. Просто песня хорошая. Про смерть. В таком состоянии хорошо поется про смерть.

Это вообще странно, исполнять песни от лица лирического героя – покойника. Так же странно смотреть Лилины фильмы, где повествование ведется покойником. Тот же «Бульвар Сансет» приходит на ум… Весь мир держится на личном опыте переживания смерти тех, кого уже нет.

Я жалел, что пришел морочиться сюда, как бы Харитонов ни расхваливал это место. Будто в душегубку поместили. Под веками жжение, заволакивало мысли… Вдруг потянуло знобком, кто-то догадался открыть окно или двери оставили нараспашку… Через минуту к нашему столу сквозь адскую толчею из потных разморенных тел пробралась девушка и легко устроилась к Злыге на колени. Я чуть задержался на ней взглядом, припоминая, где раньше видел. Харитонов чуть запнулся в одной строчке и, отняв пальцы от грифа, кашлянул в кулак. И я понял: это и есть Дина.

У меня чуть челюсть не отпала. Это ж моя спасительница, вагонная зачуха, гетерохромная девица! Узнал ее по залитому синяком глазу. Такую, пожалуй, забудешь. Хотя без мешковины на голове, тегиляйки и оранжевой жилетки, вся какая-то бескровная, угловатая, плоская, придавленная и как будто бесполая, и при этом не возникало ощущения хрупкости, слабости, воздушности, мягкости… Ничто не указывало на то, что Дина и Злыга встречаются (на коленках может сидеть любая). Он ничего ей не предложил со стола, она ни к чему не притронулась, отстраненно смотрела перед собой, будто здесь и не здесь, а вообще… Будто пережидала чего-то или обладала тайным знанием. На застылом лице никаких эмоций и размышлений, кроме обезоруживающего смирения и меланхолии, как у Мадонны. Наверно, людские обиды научили скрывать следы горечи. Живет с какой-то интонацией покорности судьбе. Если бы не фингал, кажется не вполне заслуженный, и не сам его даритель, я бы сказал, что грязь к ней не пристает. Хотелось подойти и как-то утешить. Но утешать женщин, как показал опыт с Лилей, – это не мое.

В какой-то момент, когда принесли еще бутылку, она что-то шепнула Злыге на ухо, и он тут же запросто смахнул ее с колен, она брякнулась на грязный оплеванный пол. Ни один мускул на его лице не дрогнул, никто не возмутился, никому не было дела, как, впрочем, и самой Дине. Как ни в чем не бывало поднялась, отряхнула юбку и так же выскользнула из вагона незамеченной. В моей семье часто наблюдал похожую картину. Правда, мать давала сдачи. Ну и мы с сестрой были у нее на подхвате. Батя против нас троих всегда проигрывал. На время зашивался. Но до сих пор помню, как втягивал голову в плечи, когда у него в гостях и на праздниках вдруг менялся голос. Я всегда надеялся: вырасту, демобилизуюсь и обязательно наваляю ему как следует. Но не успел. Мать умерла еще до моего призыва. А когда мать умерла, все стало неважно. Я и простил бы отца. Ему тяжелее по жизни пришлось, чем мне теперь, но прощать больше некого.

Снова понизив голос, спросил у Харитонова:

– А они точно парень с девушкой? Что-то я не заметил особой любви между ними. Если баба так выбешивает, то лучше разбежались бы.

– Он с Диной сошелся на общей почве. Жену с ребенком потерял.

– Она тоже овдовела?

– Почему тоже? – удивился Харитонов. – Просто мертвого родила. На ее счастье. А то ведь посадить хотели.

– А кто папаша-то?

– Разве скажет? Секрет женский. Врала, что от известного человека. Но ей, конечно, не простили этого. Сильно изводили. Вот Злыга, ему слова поперек не скажи, под крыло ее и взял. То есть она его. Теперь отыгрывается на ней. А ему терять нечего.

Я ничего не понимал. Харитонов опять загадками говорил.

– А за что отыгрывается?

– Подставила, врасплох застала. Все как-то подло и беспонтово вышло. Злыга расцеплял рукава между вагонами. Не посмотрел, что краны открыты на воздушной магистрали. Поднял рукава, и литыми замками шлангов шарахнуло по голове.

– Оно и видно, что по голове. А Дина-то причем?

Заговаривался Харитонов. Глаза на распорках… За соседними столами после хоровых фронтовых песен медленно, но верно назревала буча. Изначально ленивая перебранка готова была перейти в нехилую свалку, и вся мужская братия кинулась разнимать общих знакомых. Давно пора!

Воспользовался этим, дожевал последний холодный пельмень, залпом опрокинул рюмку и выскочил наружу вслед за Диной, чтобы хватить горлом сырую улицу.

Небо как застоявшаяся вода с несвежими пленками туч. Иногда в этой мутной воде посверкивала одинокая песчинка звезды. Глубоко затягиваясь сигаретой и судорожно выдыхая дым, стал прохаживаться туда-сюда, будто выискивал кого-то. Вся кипучая жизнь с интригами сосредоточилась в вагоне. За ним тарахтящий бензогенератор и дощатый нужник, до которого, судя по резкому запаху, не все доползали, справляли нужду где придется. Дверь уборной со скрипом отворилась, и оттуда выплыла Дина, отошла к уличному рукомойнику. Я смутился больше нее и, чтобы скрыть неловкий момент, кивая на вагонные окна, за которыми пировала нечисть, ляпнул что-то вроде:

– В раю лучше климат, а в аду – компания!

Дина не удостоила ответом, сполоснула руки и тут же ретировалась.

Мне тоже приспичило. Заперся в ретираднике, вытащил телефон, чтобы посветить себе в поисках парящегося очка. Но зарядка подвела. Тогда расставил руки и, опираясь на стены, стал продвигаться вперед мелкими шажками. Исходил уборную вдоль и поперек, а искомая дыра меж гнилых досок все не находилась. Можно, конечно, не заморачиваться и сделать свои дела наобум или вообще за углом, как многие здесь, но боялся обрызгать штаны. Стал шарить по карманам в поисках зажигалки. Стоп, она не в карманах брюк, а в Гришиной куртке. А где Гришина куртка? Озноб продрал по спине. В ресторане? В машине? В депо! Я повесил ее на крючок, заснул, поехал, выпрыгнул… Потом эта проводница, будь неладна, потом Харитонов… Полдня без куртки пробегал! Полдня без курева… И, напрочь забыв о телефоне в руках, выронил его. Но звука упавшего предмета не последовало. Ступил назад и окончательно нырнул во мрак. И долгое ощущение полета вниз… Передо мной здание из закопченного красного кирпича, на фронтоне выложена дата основания. Почему-то решил, что надо запомнить, но не запомнил. В зарослях широкого двора остатки разбегающейся во все стороны узкоколейки. Перед запертыми воротами главного корпуса несколько сцепленных вагонеток с ковшами, они доверху наполнены битыми бутылками. Внутри корпуса рельсы расходятся к трем печам. Над центральной печью слегка покачивается крюк козлового крана. За печью прокатный стан на роликах. Меня высыпают на этот стан, я плавлюсь и принимаю форму листа. По роликам перетекаю дальше в глубину цеха. Здесь остываю, меня режут на определенную длину и аккуратно складывают. Все меркнет и стихает, и неясная прелесть бреда переплетается со странным обаянием явного кошмара.

5

Пришел в себя с точным ощущением, что нахожусь в другом месте. Прежде чем разлепить веки, настойчиво прислушался к тишине. Люблю просыпаться и отходить без свидетелей. Процесс обретения прежнего себя и вхождения в прежний круг забот слишком интимен и сложен. В мясной избушке помирала душа… С трудом приподнялся на локтях, каждое движение отдавало в голову, будто кирпичом по макушке съездили. Меня прочно припер отходняк. Ничего не помнил, лишь смутные образы, которые невозможно выразить словами, потому что это даже не образы, а ощущения от них. Запыленные окна без занавесок, подоконники без цветов, стены без обоев, комната без мебели (проснулся на голом матрасе). В санузле вместо унитаза литровая баночка. Будто не жил никто. Хорошо хоть не притон с разбитыми ампулами, жгутами и окровавленными иглами. На всякий случай заглянул на кухню: и там, слава богу, без пучков маковой соломки и банок с подозрительным отваром. Глотнул из-под крана, как не в себя, и сполоснул лицо. Только теперь сообразил, что проснулся без одежды, а значит, без ключей, денег, документов и телефона…

С опаской выглянул в окно. У подъезда моя целехонькая машина, от сердца отлегло. За ночь ее не угнали, не сожгли, не раздербанили на части. Даже здесь моя «старушка» не котируется. Интересно, что случилось бы с тачкой Максима, рискни он тут оказаться? Чуть поодаль на бельевых веревках развевалось на ветру мужское тряпье. Так вот мое облачение! Осталось понять, как до него добраться?

За дровяными сараями, чуть правее, пустырь со вчерашним вагоном-рестораном. Значит, вчерашний вечер – не обрывки дурного сна, не плод больного воображения и не результат вчерашних возлияний. А еще дальше, левее, простиралось море бурых гаражей с остатками зеленой краски. Климатические особенности Калиновска – повышенная ржавость. На одной из крыш – остов «горбатого запорожца», словно скелет выброшенного на берег кита, чью плоть растащили хищные птицы. Здесь же вместо чаек громкое карканье ворон, которые будто на шабаш собрались, кружили стаями. Это, конечно, не питерские крыши, но было в этом мертвом царстве, в этих колымажных склепах что-то завораживающее… Говорят, если долго смотреть за гаражи, за ними начинают прорисовываться чьи-то дома. Вот и мне на секунду померещилось, что за массивом блестели крыши, а из труб курился дымок… Вдруг из-за гаражей выплыла девушка. И с таким видом выплыла, будто и вправду жила за гаражами. Присмотрелся – Дина. Пока не скрылась, в спешке рванул на себя шпингалет (чуть не вылетел вместе со ржавыми шурупами) и заорал в форточку:

– Дина, – обратился к ней как уже в доску свой, хотя нас вчера не представили, – принеси мою одежду. – И зачем-то чуть тише, со стыдом добавил: – Просто очень надо.

Она не остановилась, не смутилась, даже голову не задрала, чтобы посмотреть, откуда кричат, а, чуть изменив траекторию, сорвала на ходу вещички с бельевых веревок и направилась в мою сторону. Дина – дважды спасительница.

Заметался по комнате: чем прикрыть срамоту? Пока соображал (в квартире шаром покати), гулкие шаги на лестнице стихли, но никто так и не постучался. Думал, может, за порогом переминается с ноги на ногу, тоже стесняется… Чуть приоткрыл дверь, а на площадке никого, на перилах мое тряпье. Все сухое, выстиранное, пахнет порошком и утренней свежестью, носки залатанные… Это кто же так расстарался?

Сунулся в карманы… Ну все, приехали! Съездил, называется, в отпуск. Все это, конечно, дело наживное, но хлопот не оберешься. Особенно с машиной. Но у меня простой ключ – без чипа. Может, Харитонов подгонит каких-нибудь толковых ребят? На крайняк, сам вскрою линейкой или изогнутой проволокой.

Не терпелось выбраться из комнаты. Атмосфера тут, будто кто-то повесился. Физически ощущал, как от меня отделяется часть тела, выбрасывается из окна или разбивается о стену. Надо батюшку сюда позвать, чтоб все отчитал и окропил.

Вышел за дверь, запирать нечем, замок «с мясом» вырван. А все равно брать нечего, кроме литровой банки в туалете, оторванного шпингалета и засаленного матраса. Даже сосанного леденца не найдешь. Спустился по деревянной скрипящей лестнице. Идти по ней все равно как вчера отправляться в школу… На первом этаже, как в детстве, лыжи, санки и детская коляска. Никогда не понимал мамаш, оставляющих бесхозными коляски. В них всегда может нассать алкаш или родить кошка…

Выйдя во двор, обернулся. Харитонов жил в двухэтажном каркасно-деревянном бараке. Их наверняка строили все те же пленные немцы. Издали можно предположить, что это такая большая дача. Правда, на моей Ивантеевской все же предусматривалась канализация. Здесь же уличные клозеты, в один из которых вчера угодил (не помню, как выбрался, наверно включился режим автопилота), и неисправная водоразборная колонка, неожиданно выплевывающая воду. Не удержался и, обходя небольшое болотце с богатой растительностью, ступил на прогнивший поддон, нажал на рукоятку и прильнул губами к ледяной зубосводящей струе. Выпустил из колонки еще несколько литров, глядя, как растекается вокруг меня озерцо.

Огляделся, покружил туда-сюда и понял, что без денег и документов некуда больше идти, кроме вагона-ресторана. Не хотелось туда. Еще один вечер в той компании не выдержу. Бухнуть паленки, а потом с наслаждением подыхать! Хотя не осуждаю пьющих людей. Все наши пейзажи, вся наша жизнь располагают к мыслям об алкоголе и смерти. Возле вагона – никого. На пустыре гоняли мяч. Доносились вопли, удары, свисток. Вчерашняя деповская «расстрельная команда» затеяла игру. Всюду вместе, как слипшийся кусок не скажу чего. Наверно, это началось с малых лет, когда объединялись, чтобы вместе отбиваться от старших. Потом выросли, но привычка дворового братства сохранилась. В таких ватагах непременно самая фееричная девчонка ходит с главарем. Меня однажды на глазах у такой побили. Душманов простил, а фею – нет.

Некстати заморосило. Забежал в вагон. Здесь гулял сквозняк, подсыхал только что вымытый пол. Над барной стойкой по телику «Пираты XX века». У открытого окна двое. Харитонов и Дина. Харитонов поправлялся водкой и соскребал с чугунной сковородки с обломанной ручкой остатки пригоревшего и посыпанного подсушенным укропом желтка с подрумяненными ломтиками колбасы. Напротив него – Дина с приложенными к глазам двумя половинками сырого картофеля. Со вкусом во рту перекатывала карамельку.

На столе выложены мои бумажник, ключи и телефон. На спинке свободного стула Гришина куртка. Все цело, все на месте. Теперь с легким сердцем и чистой совестью можно ехать домой! От радости готов был расцеловать обоих. Но наутро здесь все какие-то угрюмые, нелюдимые, лишнего слова не вытащишь. И мое надтреснутое самочувствие тоже до сих пор затянуто остатками сна. Харитонов молча пододвинул в мою сторону сковороду, осоловело таращась в окно, как в телевизор, где в раскачивающихся от ветра дождевых полосах зондеркоманда носилась за мячом, словно за нитку с неба подвешенным, а сами – как котята. Страшные, но котята. Охота была месить грязь под ногами! С каждым ударом разметались брызги. Слышались сиплая брань и густой ржач. Я пригляделся: над ними величественно, эфемерно через все пространство проступала радуга. Неуверенно поиграв вилкой, я принялся доедать чужую яичницу. Тут только Дина отняла от лица картофелину, забрала мою сковороду и скрылась на кухне за барной стойкой. Через некоторое время вернулась с подносом: в горшочке дымились щи с мелко изрубленным мясом, в корзинке белый свежий рыхлый хлеб, на блюдце порезанная домашняя колбаса, которая на вкус оказалась нежной и сочной, со сливками и нотками душистого чеснока. Горячий чай без подстаканника, дотронуться невозможно.

Я с благодарностью все это принял. Уплетая за обе щеки, украдкой наблюдал за Диной. Вместо картофеля она теперь прикладывала к векам разрезанный лист алоэ. Рано или поздно отеки сходят, синяки отцветают, гематомы бледнеют, и на хорошеньком бледном личике проявляются милые тонкие черты, правда, еще нечетко прочерченные, будто через дымку, как фотоколлаж: много-много лиц наложили друг на друга, и получилось нечто усредненное, идеальное, симметричное, со стертой индивидуальностью. Словно ожившая покойница. Перед смертью черты лица всегда выравниваются.

Выкладывая на кусок хлеба бурый кружок колбасы, я жадно сглатывал, глядя, как под ее хлопковой блузой с перфорацией аппетитно темнели такого же размера ареолы.

– Все это помогает на ранних стадиях, – посоветовал ей на будущее, имея в виду алоэ: наверняка Злыга не раз еще приложится кулаком, – через сутки домашние средства неэффективны. Как мертвому припарки. Надо какую-нибудь рассасывающую мазь.

Дина глянула на меня как на пиздодельного, но ничего не сказала, будто вспоминала кого-то при виде меня. Словно я ей кого-то напомнил. Так иногда смотрят киноактеры в объектив камеры, когда по замыслу режиссера ломается четвертая стена.

Пока чай остывал, взялся за телефон. Много пропущенных от Лили. Не хотел ей набирать, нечем хвастать. Позвонил лишь сестре, предупредил, что задержусь на день.

Стакан все еще обжигал руки.

– Хозяюшка, а нет ли подстаканника?

Тут Дина не смолчала, щелкнула карамелькой в зубах:

– Ты сначала предыдущий верни. Он у меня, между прочим, подотчетный.

– Какой такой подстаканник? Я не брал. Вернул на место.

– Обыкновенный, с буковками «МПС» (Министерство путей сообщения).

– Сколько стоит? – и потянулся к бумажнику. Подавись своим подстаканником.

– Боюсь, тебе это дорого будет стоить, – похабно усмехнулся Харитонов, что на него не похоже, – и дело не в деньгах.

Дина тоже развеселилась. Очень глупо и странно вышло. Они меня, выражаясь приличным языком, все более обескураживали.

– Отложим «шутки за триста» до следующего раза? Мне вообще домой пора.

– С чего вдруг? – повернулся ко мне Харитонов, вроде как обиделся. Мне показалось, они с Диной с затаенной опаской переглянулись. Но та сразу отвела взгляд.

– Я ж предупредил, что проездом. Дела закончились. И тебе завтра на работу. Смотреть у вас все равно нечего, кроме отреставрированного храма и музея краеведения.

– Ну да, на стекольный завод ты уже ходил, – посмеялся он, – пока из очка всем миром вытаскивали, в голос кричал, что нашел стекольный завод. Хорошо, там неглубоко было.

– Я не помню.

– Еще бы помнил. Это ж Дине пришлось отстирывать твою одежду от каках.

Дина, сложив руки на груди и опустив голову, сдержанно улыбалась. Уголки губ чуть подрагивали… Вдруг в наше открытое окно со скоростью артиллерийского снаряда залетел футбольный мяч. Как по команде пригнулись. А мяч пролетел через стол в следующее окно. Это с какой силой надо было запустить его! Дина выскочила за ним. Харитонов хотел ей что-то сказать вдогонку, но замер на полуслове, весь посинел, покрылся потом, затрясся крупной дрожью, как с долгого похмелья. Он раскорячился и заерзал на полу. Я рванулся к нему, положив его голову набок себе на колени, как на подушку, и все это время, пока дикая судорога рассредоточивалась по всему телу, крепко удерживал, хотя на самом деле не знал, что делать и как поступить. Хотел позвать на помощь, но кого тут позовешь? Я просто смотрел и ждал. Секунды казались вечностью. Наконец он обмяк, зрачки стали реагировать на свет, и потихоньку начал «выплывать».

– Ты как, нормально? – самое глупое, что можно спросить в такой ситуации.

Тот, еле дыша, в знак подтверждения моргнул.

– Так не всегда, – сказал он немного погодя, как бы в оправдание или в утешение, чуть приподнявшись и вытерев рукавом с подбородка липкую, тягучую нитку слюны, – иногда просто голова закружится, судороги почти незаметные, все чувствую и все понимаю. А теперь и не помню ничего. Иногда ссусь в штаны, можешь себе представить?

– Может, в больничку?

– Больничка имеется, – слабо отвечал Харитонов, язык заплетался, – два раза в год, когда совсем речь и координация нарушаются. Гошан, не расстраивайся, симптомы убираются, и с этим можно жить, то есть уже все равно, умирать не страшно.

Но легче не стало. Всё на этом свете можно пережить, всё! Кроме головы. Она, как известно, не проходит. Жутко, когда находишься рядом и не можешь ничем помочь. Ком подкатил к горлу и засвербел. Есть такие люди, которым на роду написано маяться. Харитонов – один из них.

Он попросил оставить его. Оклемается и выйдет меня провожать. Ну как его теперь оставишь? А он только руку к уху приложил, оттопырив большой палец и мизинец, дескать, будем на связи, на созвоне, не пропадай!

Я вышел. Настроение хуже некуда. А тут еще зондеркоманда не унималась. Мяч улетел за гаражи. Дину водрузили на крышу одного из боксов.

– А самим влом подняться? – крикнул им. От досады не знал на ком зло сорвать.

Злыга, как ни странно, удостоил меня серьезным ответом:

– А нам туда больше нельзя, но ты валяй! Тебе сам бог велел. Нашла кошка когтеточку, – и многозначительно подмигнул Дине.

Сам Злыга чуть прихрамывал, я еще вчера заметил. Он как мебель, много раз поломанная, без спинок, с оторванными дверцами, но объемная, могущая со всей своей нескладной дури и пудовой мощи, с высоты собственного роста рухнуть на кого угодно.

Я от греха подальше по воротам залез на крышу. Снова открылся знакомый вид на гаражи, образующие настоящую путаницу улиц и дворов. В один из них спрыгнул и приземлился на подсохшее собачье дерьмо. И здесь как будто темнее, чем на той стороне. На ходу оттирая дерьмо от подошвы, медленно прошелся вдоль боксов. Совался во все щели, захламленные, заваленные рваньем, битым стеклом и другими отходами, пачкался, снова обжигался крапивой, натыкался на колюще-режущие предметы…

Дина не спустилась за мной, а, переходя с одной крыши на другую, сверху направляла меня, светила фонариком между стенами. Иногда как бы случайно под юбкой мелькали ножки. Оставшись наедине, мы то и дело переглядывались, держали друг друга в поле зрения. Наконец в одном из зазоров Дина за кучей сваленного строительного мусора высветила фонариком потертый мяч. Решив покрасоваться перед девушкой, я подкинул его и стал, как в детстве, чеканить с помощью ног и головы, непроизвольно разведя плечи и выпятив грудь, после чего сделал Дине пас. Она передала его зондеркоманде, а сама с места не сдвинулась, провожая взглядом удаляющихся игроков. Вроде как меня дожидалась. Поднялся обратно на крышу, еще больше приосанился:

– А ты где живешь? Я провожу – время позднее, – начал ей причесывать.

– Для чего? – быстро спросила.

– Ну просто пообщаться.

Взгляд ее, до этого неуловимый и мимолетный, загорелся, прицелился, правда, один глаз (еще вчера залитый синяком) скрывала плотная темно-рыжая волна волос. Красивая, смерть! В воздухе пошли какие-то помехи, и единственный уличный фонарь, будто не выдержав повышенной энергии нашего общего биополя, перегрелся, заискрился и оглушительно лопнул! Чувствовал, как во мне будоражилась жесткая энергия. Я, словно заглотнув электроны, сам стал ходячим генератором, неся в себе электрический заряд.

– Егор, я похожа на человека, с которым можно просто пообщаться?

Чужая девчонка вдруг назвала меня по имени, пусть и непривычно используя один из его фонетических вариантов. И такая нега разлилась по телу!

– Прикольная ты, – только и нашел, что сказать.

Хотел спрыгнуть и помочь ей спуститься, но она остановила:

– Я там не живу, – со зловещим грохотом прокатила между зубов конфетой, приободрила сахарным оскалом, повернулась спиной и как ни в чем не бывало двинулась по крышам в другую сторону. Она будто вся выгнулась, ее прямые линии стали плавными, а простые формы приобрели округлости. Словно ходячую резиновую куклу Зину передо мной надували. Идущее от нее сладкое облачко поглотило меня, и я тоже поплыл, вернее, поплелся за ней, словно притянутый магнитом.

В детстве мне запрещали ходить за гаражи. Долго думал, самое страшное на свете творится за гаражами. Но потом вырос и сам стал заниматься там нехорошими вещами. «За гаражи» – самое скучное место. Теперь вот снова иду туда. Вернее, ведут, как бычка на тесак мясника. По ненадежным крышам, как по краю жизни. Сердце колотится, душа вот-вот выскочит, все во мне озаряется недобрыми предчувствиями. Но не было сил противиться. Ни о чем не хотелось думать. Дина же не звала, не оборачивалась, не тащила силком, а все равно подсадила на крючок. Будто морок навела. Я только сильнее распалялся. Казалось, вот-вот обернется, сверкнет очами и скажет: «Ну все, привела я тебя, здесь и оставайся».

…Бог знает сколько времени мы гуляли по ненадежным грохочущим железным листам, смытому дождем рубероиду и растрескавшемуся шиферу. Наконец вывела из лабиринта, но не к выходу, а уперлись прямо в насыпь. Вслед за Диной стал взбираться по склону, то и дело оступаясь, оскользаясь, хватаясь за редкие кусты, с трудом балансируя, регулируя вертикальное положение мускулами ног. Ботинки вязли в грязи, на подошвы все более налипали ее жирные комья вперемешку с сырыми опавшими листьями. Дина же плавно поднималась с той же ровной спиной, будто по эскалатору.

Выбрались на проселочную дорогу. Напротив – частный сектор. Пока осматривался, Дина перешла на другую сторону и юркнула в одну из калиток. Я, настырный, за ней. Будь что будет…

Пустой двор. Какие-то надворные постройки, а справа на фоне угасающего неба низенькая банька. Черной дырой смотрел на меня заброшенный скворечник. Наткнулся на пустое ведро, оно с грохотом покатилось куда-то в темноту. Собравшись с духом, распахнул дверь. В предбаннике лавки и стол. На столе горящая свеча и полная рюмка, накрытая черным хлебом. Хлеб птицам, рюмку в землю? Прикрыл за собой, и свеча потухла. В потемках все чувства обостряются. За следующей дверью и в самой глубине почуял нутром и нащупал зрением что-то такое сжавшееся и трепещущее. Два глаза блестели, смотрели на меня выжидающе, и жадно дышала ртом… Я сделал шаг, потом еще… И тут же угодил в гостеприимные и податливые объятия…

– Только помни, ты сам ко мне пришел. Я тебя не звала. Потом не жалуйся и обратно не просись, – пропела ни к селу ни к городу.

Успел подумать, что сказано это некстати. Еще не вставил, а уже условия ставит. Много вас таких, ни с одной не задержался, хотя никто особо не держал. Правда, с Лилей все по-другому. От Лили впечатления, как от Алисы Селезневой, красивой девочки с серьезными, умными глазами. Она ищет справедливость, ищет правду, ищет миелофон. От Дины ощущения тоже как из детства, но уже как от «Чучела». Все с ней непонятно, хочется прижать, пожалеть, отобрать, убежать и крикнуть в ночи: «Алиса, миелофон у меня!» Лиля, слышишь меня? Лилечка, видела бы ты меня теперь! Совсем без тебя пропадаю! Только не смотри. Нечего тебе на это смотреть. Скоро приеду, вот только выясню с этой… Мое лицо властно утыкали в грудь, а мою склоненную шею крепко обвивали рукой, чтобы утешить, а при попытке к бегству придушить. В ее горле скрипкой настраивались, натягивались струны… Была она холодной серебристой дымкой с еле обозначенными контурами, из пыли и снега, из листьев и брызг, а стала вполне осязаемым и обволакивающим маревом (наутро окончательно превратится в плотную скорлупу, в которой не протолкнешься, не продохнешь). Наше общее облачко стаяло, мы плескались в его остатках, нас покачивало, заносило на поворотах, обдавало чувственными потоками… И на ладонях оказалась ее влага.

6

Ближе к полудню обнаружил себя в комнате, перечеркнутой косой полосой солнца. Ощущение, что вчера меня дивными ручонками утащили в тихий прохладный колодец, подтвердилось наяву, только теперь этот колодец состоял из замшелых камней, давнего дерева, плотных штор и тяжелого настенного ковра, когда-то очень дефицитного, а теперь чуть поеденного молью, цвета спелого граната и густого неба, с геометрическим рисунком. Из центра вглядывалось многоугольное око – затейливо распустившийся звездчатый медальон, от которого во все стороны, соблюдая строгую ритмику, не оставляя свободного места, цепочкой разрастались крючкообразные чешуйчатые ромбики с зазубренными листочками. У нас в семье тоже был такой. От маминых родителей остался. Перед сном любил его разглядывать и засовывать в ворс козявки из носа. Интернета тогда не было, по телику редкие мультики, сказки прочитаны, а ковер – вечный простор для фантазии. Эта тканевая мозаика обращалась ко мне, говорила со мной забытыми и затертыми абстракциями. Чудились стаи взлетающих птиц, за мной гнались пес со скорпионом, я убегал от них по отдельным зернам расколотого граната и по рельефному бордюру сквозь плотно переплетающиеся стебли и венчики цветов. Я вдруг вспомнил наши с Лилей витражи на «Новослободской»: цветочные узоры в античных вазах. Земной рай, цветущий сад… Говорят, в Индии есть какая-то религиозная ветвь, которая занимается ковроткачеством. Они, эти сектанты, когда достигают нирваны и им открываются тайны мироздания, в узорах их ткут. А другой, такой же на нирване или просто обкуренный, запросто считает эти рисунки. Вот такие вот кокаиновые кусты с каннабисом на старых дедушкиных коврах! Я вообще любитель разгадывать ребусы и головоломки. В детстве после десяти минут такого бездумного всматривания понимал картину мироздания и отрубался при любой степени бессонницы…

Вот и теперь впервые за долгое время выспался всласть. Вчера мне будто сильно нажали на грудную клетку в районе солнечного сплетения. В детстве мы с сестрой друг друга так «усыпляли». Конечно, это была игра и притворство. Проводили проверочные тесты: смешили, оскорбляли, щекотали…

Люстра, как и ковер-пахан, тоже довлела над всей остальной старушечьей мебелью и притягивала внимание, несмотря на неполный комплект пластиковых подвесок. На противоположной стене часы-ходики в виде котенка с бегающими глазками. С полок ниспадали плети традесканций (опять же из детства помню это растение и его название). Рядом радиоприемник «Дзинтарс» с круглыми ручками, колесиками настройки и квадратными белыми клавишами. Я с наслаждением до хруста потянулся, поднялся и принялся крутить его, настраиваться на волну. Некоторое время доносилось щелканье и шипение, а потом и вовсе воцарилась тишина.

За фанерной стенкой механический стрекот швейной машинки. Моя мать когда-то работала в магазине тканей, руки у нее были золотые. Именно к ней стремились попасть все девушки. По залу проведет, ткань поищет, приложит к клиенту, отмерит, идеально выкроит. Оставалось только, придя домой, сесть за старенькую машинку и сшить все детали. Я часто засыпал и просыпался под эти звуки. У нее вся стена была обклеена фотографиями итальянских и французских актрис в ярких шелковых платочках и платьях, перетянутых поясом, с облегающим верхом и пышными юбками.

Заглянул за перегородку, откуда раздавался этот ровный стук. А там – никого. Только возле печи застеленная детская кроватка с уложенными горкой подушками. На столе поблескивал черно-золотой «Зингер». Все кругом завалено тряпьем, кружевом, фурнитурой и выкройками. Над рабочим столом не актрисы, а своеобразный иконостас из журнальных вырезок, советских открыток и плакатов разных лет с изображением актеров первой величины и лучших людей эпохи, подобранных исключительно по гендерному признаку: Гуляев, Юрий Соломин, Киндинов, Губенко, Бурков, Кайдановский… Еще много имен, всех не упомнишь, глаза разбегались, но сразу отметил, одного здесь точно нет – Кармашика. Хотя ему самое место в центре. Он первый среди равных.

Вышел на кухню. В нос ударили запахи муки, известки, пыли, пряжи, заваренной черной смородины, сушеных грибов… В носу защекотало, и я чихнул.

Дина не обернулась. Я прижался к ее сутулой спинке с выпирающими лопатками, обнял за плечи и поцеловал в макушку. Никакой реакции. Молча раскатывала тесто, без того тонкое, почти прозрачное. Наверное, стеснялась. Но вряд ли сожалела. Телом раскованна, а вот речевой аппарат зажат.

– Газ кончился, – кивнула на красный баллон в углу, – надо печь затопить.

– Пожарного инспектора на тебя нет.

– Уже не оштрафует.

– Что ты с ним сделала?

– Уже не важно. Если пробить легкое, тело не всплывет, – мрачно пошутила, принявшись ловко нарезать маленькими квадратиками лапшу.

Я пошел в дровяник, поймав себя на мысли, что знаю, куда идти. Подумал еще, что ничего не найду, потому что такое, кажется, уже было. Но предчувствие обмануло: в углу ровненькая небольшая поленница из березовых дров. Правда, древесина сильно высохла и местами трухлявила. От таких дров жара мало, но лучше уж так. На растопку кое-как надрал бересты с рассохшихся дров. Рядом с дровяником увидел старый велосипед.

– Здорóво, дружище! Тебя ведь я тоже откуда-то знаю.

Я свой первый велосипед запомнил на всю жизнь. Потому что сам его собрал. Почти всем моим друзьям их первые велосипеды достались от старших. У меня старших не было. Я, как Скрипач в письмах, долго выклянчивал у отца велик. Вместо целого велика он подарил мне просто раму. Остальные запчасти я искал сам. В итоге мой железный конь получился без крыльев и багажника, с погнутым шатуном педали, почти как у Николая I (видел в интернете). Зато он ездил. Потом уже от разных велосипедов появились и крылья, и багажник. На руль я намотал изоленту, разноцветным телефонным проводом обмотал спицы, чтобы при вращении колесá сливались и образовывали радугу. Катафоты у меня были и на брызговиках, и на крыльях, и на спицах… Как бы много ни было катафотов, их все равно было мало. На крыло разместил пластмассовый тюльпан, подвел к бутону провода и поставил внутрь лампочку, чтобы вечером красиво светилось! Из-за своего велика я настолько с ума сошел, что однажды ножницами испортил мамину скатерть: хотел украсить седло бахромой по контуру…

Вот такой у меня был велосипед. У всех мальчиков были такие велосипеды. И у этого, который жил здесь, тоже был такой велосипед. Мальчика нет, а велик его остался…

Как и ожидалось, печка долго не растапливалась. В доме прохладней, чем на улице, тяга получилась обратная, весь дым пошел в дом. Отворял-затворял заслонки, чтобы немного прочистить дымоход. Больше десяти лет в городе живу, а руки все помнят.

Но через некоторое время огонь прижился на сухих дровах, и дым пошел в трубу. Сразу стало уютнее. Тихое потрескивание поленьев оживило обстановку. Успел поточить в доме все ножи и ножницы. Может, еще тридцать лет не придется никому их точить.

– Ну все, теперь с громким хрустом и дальше можно вырезать из журналов новый пантеон, – слегка подколол ее, заодно отчитался о проделанной работе.

Как награда, усадили за стол. Передо мной оказались наваристый бешбармак, а на второе – котлеты в панировке и капустный салат. И компот. Опять же, как в детстве.

Сама же Дина, накрывшись пуховой шалью, уселась перед печкой, изредка подкидывая поленья.

– Любишь олдскульное кино? Я знаю девушку, похожую на тебя. Тоже до дыр засматривает фильмы. Какой-то выборочный иконостас. Почему именно эти, а не те?

– Они по краю ходили. Некоторых оттащили. Другие сами прыгнули, никто им не помогал. Кто-то всю жизнь от скуки смывает себя в унитаз. Сами себе в самом начале срок назначили и потом идут к этой цели. А обвиняют во всем смерть. Все обречены хотя бы в силу статистики. Трудовик всю жизнь пил, а умер от простатита. Овца всю жизнь боялась волков, а съел ее пастух. Непонятный почерк врачей – причина смерти для двадцати процентов пациентов. Но это все равно меньше, чем от курения. А обвиняют во всем смерть, – с некоторой обидой высказалась Дина, будто за родню заступалась.

Я как раз вспомнил, что с утра живу без сигарет. Собрался за дверь, опять же заранее понимая, где тут ближайший магазин. По выметенной ровной дорожке из желтого кирпича вышел со двора. Справа обрыв, а внизу река. Поспешив отогнать от себя дурные мысли, зашагал в другую сторону. Надо мной, посверкивая на солнце, безмятежно проплыла паутинка и с трубным дымом унеслась дальше. И молодые петушки, выскочившие за ворота, гарцевали от переполнявшего их чувства горделивости: из их хвостов наконец вытягивались долгожданные цветные ленты. Во всех дворах ярко выкрашенный палисад. Странно, почему местные не пользуются сайдингом? Дешево и сердито. Если бы не топинамбур вместо борщевика, я решил бы, что уже бывал на этой улице. Прохожие при виде меня застывали на месте и беззастенчиво провожали глазами.

Та же реакция людей на площади. И снова дежавю, снова закралось сомнение или, лучше сказать, беспокойство: автобусная остановка, деревянное здание администрации, почта, амбулатория, колонка… Одна деревня проживает жизни тысячи других таких же деревень. Все под копирку. Магазин, который торгует в окошко, закрыт на обед. Отправился во второй. Чуть шею не свернул и чуть не угодил под проезжающий мотоцикл с люлькой, когда проходил мимо столба с надписью: «Привоз керосина по пятницам». Состояние, когда смутно о чем-то догадываешься и снедают туманные подозрения, но оформить и сделать выводы до конца боишься, любого может довести до белого каления. Вспомнил слова Лидии Сергеевны: «Нас хотят свести с ума!»

На двери продмага зеленая москитная сетка, а внутри восхитительно пахло детством – семечками, а точнее, подсолнечным маслом в бочке с ручным насосом. В одном помещении соседствовали продовольственные и непродовольственные товары: грабли, оцинкованные тазы, в огромных банках яблочное повидло, томатный сок, еще каменные пряники и баранки, слипшиеся комком конфеты-подушечки… Покупатели, все как один, смолкли, повернув головы в мою сторону, едва переступил порог. Я собрался было занять очередь, но они все расступились передо мной, будто рассыпались, от старика до пятилетнего ребенка на трехколесном велике. В абсолютной тишине неуверенно приблизился к прилавку и уже собрался назвать марку, но продавщица опередила меня, молча выложив «Беломорканал».

– А с фильтром есть?

Тогда предложили сигаретную пачку «Друг». Нехитрый ассортимент. Терминалом здесь и не пахло. Вместо калькулятора и электронных весов счеты в деревянной раме и весы с набором гирь.

– Я сегодня без налички. Можно на карту перевести?

Лицо продавщицы вытянулось:

– Ты картограф, что ли? – хихикнул кто-то из толпы.

– Ну по телефону… На сберовскую, то есть на сбербанковскую карточку.

Издеваются они, что ли? Ведь не такая уж и дыра, чтобы выделываться дураками!

– С книжки, что ли, хочешь снять? – не поняла продавщица. – Ну так ехай в сберкассу. Отпустила тебе под запись. Потом занесешь. Или через Дильку передашь.

У меня мороз по коже, выпучился на нее:

– Через кого???

…Нет, я не попаданец! Этого еще не хватало. Просто рано или поздно случается, что жизнь вдруг начинает выглядеть как кино, вернее, кино вписывается в реальную жизнь. Живешь и чувствуешь себя как в кино. О чем-то таком Гриша предупреждал в «Линии жизни»: главное – вовремя остановиться, не заиграться и не перепутать сон с действительностью. Вот я и на пределе. Лишь бы не за гранью. Да-да, просто не проснулся как следует, хотя все кругом слишком живое и настоящее, чтобы привидеться. И сигарета выкуривалась, чувствовал ее вкус, в горле отлично продирало. Может, еще не протрезвел? Говорят, если долго и упорно бухать, истончается энергетическая оболочка, поглощаются остатки нервной системы и психика позволяет видеть вещи потустороннего мира. Зажмурился, мысленно отхлестал себя по щекам, пробовал даже щипаться. Ничего не выходило. Сейчас приду, и все выяснится. А что собрался выяснить? Главное, у кого? Ну хотя бы у той, чье имя с неприличной надписью на заборе. Теперь ее имя, пусть и не слишком отчетливо (смывали, затирали, закрашивали), но все же угадывалось.

В доме никого. Воспользовавшись Дининым отсутствием, стал носиться по комнатам, распахивать дверцы шкафов, выдвигать ящики, открывать коробки, шарить по полкам. Заранее знал, что найду в них. Теперь каждый предмет в доме, попадаясь на глаза, подводил к нужной мысли, говорил сам за себя, вернее, выдавал хозяйку с потрохами. Та же сохнущая на штакетнике дорожка, как кровавый след от раненого сердца. Все о том же гудел черный советский электросчетчик… Перевернутая детская аппликация на стене… В платяном шкафу на плечиках длинное шерстяное платье с вязаным воротничком. У меня молодая бабушка надевала нечто похожее по праздникам в гости. А за платьем в глубине шкафа знакомый каракуль. Тут же захлопнул дверцы. Показалось, шуба вот-вот выпрыгнет на меня и придушит. В ящиках комода вышедшие из моды тряпки, белье, швейные принадлежности, запасы шпилек и мыла, набор кривых гвоздей, комнатный термометр и все те же игрушки, один в один как в моем детстве. На полках книги и пластинки. С закрытыми глазами готов был перечислить названия и авторов. Вот так когда-то жили люди, которые читали ровно те же книги, что и ты. А мы продолжаем за них дочитывать. Одна из книг – «Маленькая колдунья». Дрожащими руками открыл титульную страницу:

Справедливой и доброй ведьмочке, нарушающей ведьмины правила.

От любящего сердца.

Хватит отрицать очевидное. Это уже было. Или это уже снилось. Сны повторяются, а жизнь – нет. Разве что на сеансах гипноза. Только наложили старый фильтр ушедшей навсегда уютной жизни. В реальности таких фильтров нет. Для его активации нужно быть сентиментальным и ностальгирующим. Я внутри чужой дурацкой мизансцены, меня ошибочно поместили в капсулу времени (размером с поселок) и торжественно заложили в основание какого-нибудь памятника. Но вместо послания и предметов здесь просто воспоминания, и даже не мои, хотя все здесь будто знакомо до трещинки на стенах и скрипа половиц. Я словно Шурик, пришедший в гости к Лидочке во второй раз. Только вот моя «Лидочка» оборотная – Дилечка. И здесь все серьезнее. Дилара/Динара, дважды Клара, Комиссарша, Хозяйка, Ундина, Панночка, Марашка… Проявилась из Верхнего мира, спустилась с Медной горы, вернулась из Суходола… Со скрипкой наперевес вместо бубна… Впору хвататься за кочергу, нож, свечу или мел и очерчивать себя кругом.

Внимание привлек дисковый телефон на угловой полочке. Отошел на всякий случай, встал перед зеркалом в резной раме, достал смартфон, нашел номер, указанный на копии Гришиного сценария. Приготовился, Динин аппарат должен вот-вот разорвать настороженную тишину, а такой может: еще довоенный, корпус черный, эбонитовый, с рогульками-рычагами (держателями тяжелой трубки), и тогда душа моя уйдет в пятки! Через такой аппарат сквозь помехи на линии, как через скрипку или радугу, легко пробиться к живым с того света.

Но он упорно молчал. И на том конце провода длинные гудки, никто не подходил.

– И не ответит, – продолжила мысль Дина, показавшись в зеркале за моей спиной. В банном халате, на голове полотенце, вся разрумяненная, распаренная. И не скажешь, что сама по себе смерть. Хорошо шифруется нежить. – От него давно отказались. А раньше играли по нему, представлялись разными именами. Я представлялась Жанной Моро.

– А твой собеседник, очевидно, Гришей Кармашиком? – предположил с ехидцей, а у самого сердце бешено колотилось и в висках шумело.

Как всегда, проигнорировала. Подошла к книгам, спешно смахнула их в капроновую клетчатую сумку с пластиковыми ручками, будто избавлялась от улик, заметала следы.

– Задержала ты библиотечные книжки.

– Пойду сдавать. Больше не нужны. Теперь ты мне будешь рассказывать сказки. Вы все – любители трепаться. Обещать то, чего нет и не будет.

– Донесешь книжки-то? У тебя там и консервы поместятся, и кило картофеля…

– У меня там вся жизнь застряла. Не поднять ношу-то порой, – сняла полотенце, разметала влажные волосы по плечам и села перед зеркалом марафетиться. У горгоны Медузы вместо волос змеи. У нашей же девочки эти змеи проросли внутрь головы. Как же ее развести? Скованный ужасом, с усилием сделал шаг, взялся за стул, чуть придвинул его к Дине и по привычке сел верхом, облокотившись на спинку. С детства любил подглядывать, как красятся женщины: сначала мать с сестрой, потом все остальные… Я, мягко говоря, заробел перед ней. Не знал, с чего начать. Но сама не признается.

– А может, ты мне расскажешь историю? Но только такую, какая на самом деле.

Но она непроста – тоже выдала:

– Ты ведешься на то, что «на самом деле»? Запомни, нет никаких «на самом деле». «Не понятое вами остерегайтесь называть несуществующим, – говорил один умный человек. – Прошлое, настоящее и будущее – одно и то же. Время похоже на дорогу: она не исчезает после того, как мы прошли по ней, и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом». Иногда твоя реальность может возникнуть запросто от твоих же сильных чувств. Обида и ревность, наряду с любовью, одни из самых сильных влечений к человеку. Как пишут в умных книжках, мысль – квантовый голографический образ. Любое квантовое состояние имеет информационную вариативность. Если эта вариативность приобретает строгую векторную направленность, начинается ее сублимация, и по мере накопления напряжения плотности потока происходит инициация образа в пространство с последующей материализацией и соответствующей событийностью. То есть мысль нематериальна, но имеет тенденцию к физическому воплощению согласно созданному потенциалу. Так создаются все плотные миры, физические формы и объекты.

– Очень познавательно. Не зря в библиотеку ходишь. Кстати, с легким паром! Только я тебе другое скажу: в старину женщин в библиотеку и баню не пускали. Никуда не пускали. Даже в храм. Даже на кладбище. Считалось, от них исходит вредоносная магия. Дорогу мужчине нельзя было перейти. А ты тут исполняешь! Грише всю жизнь поперек ходишь. И Скрипочку выдумала, с того света притащила. Для жалостливости? Знатно он у тебя скулит на струнах. Только это чужие струны… Я не пойму, ты Баба-яга, что ли? С тобой мутить, как с Бабой-ягой. Самая настоящая. Баба-яга в молодости.

– В молодости, – тяжело вздохнула, потянувшись к уже знакомому флакончику-фляжке. С помощью латунной позолоченной крышки с трубкой нанесла на шею духи. У нее таких флакончиков несколько, не только фарфоровых, но и стеклянных, украшенных «камушками», эмалевыми накладками или металлическими фигурными оплетками. – Моя кожа мне больше не подходит, как и моя жизнь. Гравитация берет вверх, и тело становится дряблым. Я всегда ненавидела свою старость и прожила с ней всю жизнь. Я, знаешь ли, вековуха. Непетое волосье и седая макушка. Иногда говорят, невеста сатаны.

На мне никто никогда не женится. Я до него была гордая и не шла на сожительство. Много ведь таких, которым лишь бы с девочкой пожить ни за что. Но он мне все карты спутал, всю жизнь повернул. Ему говорили: не шейся к ней, девчонка совсем. И мне говорили – взрослый, залетный. Надо было поберечься. И ему из-за меня нос сломали. Все его шрамы на теле из-за меня. Все мои душевные – по нему. Ему всегда всего было мало. И всегда больше всех надо. Дни мои проживал, не считая. Все с талантом своим возился, как с писаной торбой. Талант живой, значит, а я не дышу и не вижу, что я у него даже не на втором месте, а после всех. Я ведь и вправду будто и не жила вовсе. Уже тогда тени не отбрасывала. Оживала и выбиралась из угла, лишь когда ловила на себе его взгляды. Сказал как-то: «Знаешь, дорогуша, мне недостаточно быть просто твоим. Хочу увидеть мир, хочу кем-то стать, с людьми интересными знакомиться». А мне же куда деваться? Я не Жанна Моро, не Мишель Мерсье, не Пола Ракса, не Марина Влади…

Я простая девчонка. Хотела, чтоб все как у людей… А он злился. Пить начинал. Бил меня. Ни с того ни с сего как врежет по душе! Потом сказал: «Давай поживем для себя» – и отвел к врачу. Думал, так проще будет бросать меня. Но я не пошла. В бане рожала. Никто не помогал. Потом таскали по следователям. На заборах писали. Хотели посадить, не посадили – ребенок мертвым родился. А я хотела подарить ему скрипочку, водить за ручку в музыкальную школу. Всегда было интересно, где у скрипки ноты… А ты говоришь «выдумала», «с того света достала», – передразнила меня, – а я его из себя доставала, а потом жила как с поломанным хребтом! Вот тогда и пожелала в сердцах, что сына у него больше не будет, если вообще что-то будет. Жалко его было за ту подлость, потому что не его она была, не из сердца, а вынужденная. Сам был незащищенный от нее. И за это прощала. Такой мужчина все равно должен случиться в жизни каждой девушки. Никогда не будешь знать, что ждет тебя с ним завтра, никогда не сможешь его приручить, никогда не получишь ответы на свои бесконечные вопросы, никогда не заглянешь к нему в душу и никогда его не поймешь. Пока не смиришься с тем, что он такой, какой есть. Либо ты любишь его таким и терпишь, либо выбираешь другого, не такого яркого, зато настоящего, на которого можно положиться и с которым всегда будешь чувствовать себя нужной и любимой.

Обещал забрать, как устроится. Но не приехал. Хорошо, что не приехал. Он бы и дальше гулял, а я бы обманом возвращала, злилась и рожала, держала детьми. Его новая семья ничего не знала. К ним с парадного, а ко мне с черного хода. Как тать в ночи, будто чужое крала. А я за своим приходила. Умершие всегда привязаны к живым. Я повторялась в каждой его бабе. По ночам лепили пельмени. Пельмени – это тесто, беременное мясом. Достать пельмени из морозилки и отварить – значит оживить замерший плод. Я же тогда каждый день отрезала от себя, отмирала по куску. Поэтому теперь много забываю. Даже самое яркое начну рассказывать и забываю слово, которое хотела сказать. Но все телефоны до сих пор помню наизусть. По тому номеру не звони. Там уже никого. Одни обиды остались. Вот обиды свои хорошо помню. Иногда ненависть становится прочным фундаментом, таким каменным дном. Ведь у меня даже фотографии нормальной его нет. Одна вот осталась, где в парке, мутная, пожелтевшая. В ту пору никому не приходило в голову фиксировать события. Думали, мы вечные. Вырезала из журналов, покупала открытки в «Союзпечати». А потом рвала и бросала в топку. Всегда хотела, чтобы он умер. Его душа пришла бы ко мне, неприкаянная, замученная. Мы говорили бы, и он наконец понял бы меня. Но он не умирал. Он становился с каждым годом все старше и краше, а я оставалась как есть. А теперь меня нет. Я уже смерть. Не жаль мне черного платья, а жаль зеленых ленточек на нем. – Дина легла на кровать и будто по реке поплыла. Слезы по лицу, как осевшие брызги. С закрытыми глазами еле вытягивала побелевшими запекшимися губами. – Иногда просыпаюсь и думаю, какая дура была, столько глупостей наделала, а умнее не стала! Ничего другого не думаю – ни о стране, ни о политике, ни о чем. Не смотрю новости, не слушаю музыку. Только чтобы поскорее умереть. Уйду никому не нужная, чтобы и на том свете его искать. Ложусь умирать, а потом опять просыпаюсь – и не понимаю, сколько времени, утро или день, и сколько проспала. Дышать было больно. Вот и перестала.

Вот так жизнь и прошла. Но ничего не поправить, не отмотать назад. А как хочется опять туда, когда все еще живы и была надежда! С тобой все можно начать заново, и все оживает, все чувства возвращаются, и снова становится больно. Все другие – все не то. Заранее крали твой воздух, пространство. Я все приготовила для тебя. Оставайся со мной. Будешь под моим началом. Будешь моим бригадиром. Будешь в моем депо.

Я склонился над ней, заглянул в ее водянистые выкаченные глаза. Верно говорят, ад – это переживания. Я попал в чьи-то переживания. Воспоминания девушек – они как сновидения, потому мало имеют общего с реальностью. Будто неведомая телефонистка намудрила и ошибочно переключила чужое прошлое на другого абонента, и теперь приходится отвечать на вопросы, потому что все, кому они предназначались, умерли. Я мог бы ей наобещать. Мне хотелось зажечь в ее глазах прежнюю жизнь, воскресить хоть какой-то утраченный смысл. В душе всегда мечтал о чем-то подобном, настоящем, жалком, виновато подползающем на брюхе с поджатым хвостиком…

Но я не люблю, когда меня нарочно тянут за причинное место. И вдруг ударил ее по лицу. Так узнал, что вполне могу ударить женщину. До этого Бог миловал. Всегда думал, что можно обойтись без этого, даже в ссорах с Лилей. И все мое желание Дины и невозможность с ней остаться вдруг выплеснулись в этом ударе.

Она отшатнулась, резво поднялась, прыгнула к окну, распахнула его и выскочила.

Придя в себя, поспешил за ней. Вдруг опять что-нибудь с собой сделает?

Во дворе никого. Наверно, ушла через гаражи. Направился к задней калитке, откуда заявился сюда ночью. В последний раз обернулся на Динин дом. Вдруг на крыльцо, перебирая руками-крючьями по стенке, тихонечко выползла старуха в обмоченной сорочке и кофте, кое-как надетой, неправильно застегнутой, перекрученной на сутулой спине, съехавшей на один бок, еле переступая чуть согнутыми, кривенькими сухонькими ножками в спущенных, застиранных, со свежими разводами гольфах. Сложив ладошку козырьком, стала выискивать серо-мутными глазками едва просвечивающий сквозь нечистую пелену неба диск солнца. Но в этот день его почти не было. Под вечер поднялся ветер, жестко хлестал по ее желтому лицу с отсутствующим взглядом и безвольно распущенным слюнявым ртом, трепал без того вздыбленный прозрачный пушок на узком черепе. Это была даже не старуха, а пустая скорлупка, мешок с хрупкими костями, а через безресничные щелки глядело чужое безумное существо. Пытаясь спуститься со ступеней, она выкрикивала имя, не то Гриша, не то Гоша (не разобрать), плакала, звала на помощь.

Я бросился вниз по насыпи к гаражам. В какой-то момент сверзившись, в вихре листвы бодро посыпался кубарем вниз, поднимая столбы пыли. Приподнялся, потирая ушибленные конечности, и дальше дал стрекача.

Пока грохотал по крышам, тоска все гналась за мной. И казалось, вот-вот догонит, задушит в своих тяжких объятиях. Гриша, помоги убраться отсюда! Любой ценой, на пределе сил вырваться из дурной действительности, выломаться из искривленного пространства, измененного сознания и разомкнуть порочный круг.

7

Выбрался на волю, а на воле никого. Возле гаражей, в свободных позах прислонившись к «буханке», засунув руки в карманы, в излюбленной манере веского молчания дожидалась чего-то зондеркоманда. С ними Дина и Харитонов.

Я к нему, чтобы предупредить!

– Стой! Нельзя с ними. Они не то, чем кажутся.

Но тот даже не повернулся в мою сторону. Будто не слыша меня, спешно помог Дине забраться в машину и сам туда же юркнул. Спрятались, как в домике.

– Ах вот кто у нас теперь ебарь! Стоило догадаться, – со вкусом сказал Злыга и вплотную приблизился ко мне. Со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками начал упреждать. – Тебя ж предупреждали, не шейся к ней. И не ради нее. За тебя переживали. Ей же дай волю, она бы суп из людей варила!

Я не стал больше ничего уточнять, а просто втащил ему. Помнил, как отшиб косточки в кулаке, боль пробила руку до самого плеча. А дальше как в тумане… Озверевшая зондеркоманда, оскалив пасти, навалилась скопом, сбила с ног и, сладострастно хакая, затоптала по спине, почкам и грудной клетке. Я сначала кое-как отбивался от насевшей своры, прикрывался, но потом перед глазами все поплыло, перестал обороняться, с тупой покорностью дожидался, пока не забьют до смерти.

Хлюпающего кровью оттащили к сваленным бревнам, чтобы не загораживал выезд. Захлопали автомобильными дверцами, заурчал мотор. Испуская густые клубы вонючего дыма, пыльный УАЗ с треском и лязгом развернулся, выкатился со двора и, подпрыгивая на выбоинах разбитой улицы, умчался. Звук мотора исчез вдалеке.

Череп ломило так, будто вот-вот распадется на части. Провел рукой по затылку, нащупал что-то влажное и липкое. От боли все мутно кругом. Зачем же мне голову оставили? Мучительно кряхтя, изредка срываясь на стоны, едва удерживаясь на ногах и с трудом неся на плечах налитую свинцом голову, кое-как доковылял до своей машины. Перебирая по ней руками, забрался внутрь, сполз по спинке кресла…

Не знаю, сколько времени прошло. За окном стемнело. Попытался завести машину. Стартер сначала протяжно и вяло ворчал, а потом вовсе перестал реагировать на поворот ключа. Зачем-то полез в багажник, хотя заранее знал, что искать домкрат и строп бесполезно. От обиды готов был разрыдаться.

Надежда умирает последней. От безвыходности закостылял к вагону-ресторану. Каждый шаг по-прежнему давался с усилием.

В окнах не горел свет. Не играла музыка. Не шумел генератор. Странно, позавчера здесь яблоку негде было упасть. Неужели решили поработать для разнообразия?

За одним из столов в тишине и потемках – двое (остатки свалившей злыговой шоблы). Уставились в черное окно, как на плейбэке [9], чтобы наблюдать через экран жизни за вечным приготовлением к смерти, дожидаясь команды сверху по рации, чтобы вовремя подать из генератора расщепленную на хлопья биоразлагаемую пену и спустить на землю снежный саван.

Больше нечего терять. Своих законных люлей я уже отхватил. Молча снял со спинки стула забытую Гришину куртку, со стола взял початую бутылку красного вина, которую те двое неспешно тянули. Впрочем, они не возражали.

Вылил вино в электролит, и мотор завелся. Все же я везунчик. Я сегодня от Дины ушел. А все равно душа не на месте. Не давало покоя, каким ей запомнился. А я их точно не забуду. Со мной, кроме отца, никто так не обращался, даже на работе. Всегда и везде давал сдачи. Всегда и везде крайнее слово за мной. А сейчас сбегу, поджав хвост?

Выбрался со двора и, значит, вырвался на свободу. Разогнался, утопив педаль газа, взревел двигатель, заскрежетало сцепление… Доехал до конца улицы. Позади – страшные бараки. Впереди – неизвестность. Справа потянулась знакомая просека. До последнего сомневался, можно ли отсюда выбраться? Как знак, на землю плавно опускался снег. Заработала все же снег-машина. К счастью, обошлось без ветродуя.

Спасительная просека вывела к знакомому ручью. «Мост» так и не починили. Действительно, а зачем? На том бережку сидел-дожидался какой-то подмерзший страдалец… Не узнать столичного высокооплачиваемого юриста! Чуть поодаль его машинка, залепленная листьями и припорошенная снегом. Я опустил стекло, высунулся из окна, помахал ему. Переходить через ручей поостерегся. На тот берег больше ни ногой. Он, кажется, не узнал меня. Невидящим остекленевшим взором смотрел сквозь меня, будто уже не здесь, а на полпути к своей «регистраторше».

Заголосил пугающе не своим голосом:

– Сама позвала. Сюда ехал – пьяный был – море по колено. Не помню, как перемахнул. А как обратно – не знаю. Кругами меня водит. Голову заморочила. Ведьма!

– Ты про регистраторшу свою? Как ее зовут? Хотя догадываюсь. Радуйся, что вырвался из ее мягких лапок. Я от нее тоже еле ноги уволок. Только у меня проводница была. Под разными личинами ходит… Ты вот что, ко мне забирайся. Не май месяц. Я знаю, как отсюда выбраться. А завтра придумаем, как вызволить твою тачку.

А он не слышал меня. Взявшись за голову, качался из стороны в сторону. Битый час упрашивал его на безопасном расстоянии. С трудом мои слова долетали. Никакой реакции. После долгих уговоров, потеряв всякое терпение (я и сам закоченел), плюнул и взял одиночный курс на Калиновск. По дороге успокаивал себя тем, что если Максим не дурак, а он не дурак, хоть и пьяный, если жить захочет, догадается переждать в машине до утра, пока не приеду за ним с подмогой. Я знал, где искать всю эту нечисть.

…По прибытии в депо будто чья-то неведомая рука провела ладонью и убрала свежий белый покров. Как тогда, за воротами на поворотном круге – бывший маневровый тепловоз. За ним в форме подковы – депо из нескольких цехов. Меня встретила знакомая дворняга, хлеща себя по бокам лохматым «бубликом». Веришь, нет: не до тебя, Лапа!

Прошел автостопный цех насквозь. Снова окутала темень, и от застоявшегося в этих стенах холода неприятно поползли мурашки. Неожиданно мокрую сонную тишину разорвал женский голос диспетчера. И голос такой всеобъемлющий, заполняющий собой все пространство! Его раскатистое эхо лишь усилило тревогу. Перешел через пути. С левой стороны козловой кран, груженные контейнерами фуры, полуприцепы… Вдалеке серебрился ангар. Ламповые карликовые семафоры утопали в пожухлой траве на фоне путевого хозяйства, заросшего березняком, и сквозь сизую пелену тумана светили куда-то в прошлое, запрещали маневры стоящим на путях поездам-призракам. Вдруг откуда-то сзади подали сигнал. Я с испугу отпрыгнул в сторону. Мимо проползла тепловозная громада, пахнущая горячим маслом и соляркой. Она пригнала несколько вагонов к освещенной платформе, где в ожидании курили так же неожиданно материализовавшиеся грузчики. Вагоны, поравнявшись с платформой, остановились, подбежал человек в ярко-оранжевом жилете со светоотражающими полосками и принялся их расцеплять.

Диспетчер проорала:

– Как только разгрузят, гони вагоны на десятый путь и толкай под горку.

Я подошел ближе. Никто не обратил на меня внимания. Вернее, приняли за своего. Кто-то даже протянул лопату:

– Гришань, чего стоим? Принимайся за работу.

Бригадир грузчиков сорвал пломбу с одного из вагонов, откатил дверь в сторону. Пахнуло свежей сырой землей, вернее, повеяло могильным холодом. И по его команде несколько человек принялись перебрасывать сыпучий груз в самосвал. Я не верил глазам:

– Мужики, вы чего творите? Это же кладбищенская земля! – вырвалось у меня.

Теперь заметили. Бригадир обернулся Злыгой, при виде меня завел глаза и крикнул куда-то в пустоту:

– Слышь, Диляра, опять твой за нами увязался. – И со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками начал упреждать: – Ну чего тебе не живется? Чего таскаешься за нами и смерти у всех выпрашиваешь? Кровь в жилах не течет? А бабы как раз питаются нашей кровью. Мы для нее работа. А ты пока развлечение. Поиграется и выбросит, как нас, на разгрузку «уголька», – смачно сплюнул в сторону «уголька». Плохо будет тому, кого зовут Гошей.

Тут только я понял, кто у них за диспетчера. Признал ее по голосу. Хорошо устроились, ничего не скажешь. Днем они слесаря и проводницы, а ночью полупрозрачные тени, хитиновые оболочки, как намеки, как мысли кого-то о ком-то, ходячие воспоминания, имя вертится на языке, но образ постоянно ускользает. Днем они держат в вагончике на запасных путях усталых машинистов, усыпляют их, а ночью бросаются им под поезда, «чистят» вагоны, пересыпают кладбищенскую землю… Днем они живут по соседству, ходят в библиотеку, пишут стихи, снимаются в кино, караулят у служебного входа театра… Но все время ждут своего часа, чтобы утащить в родной Калиновск, в родное депо, на родную Смородинку. Клара Цаханассьян спустя много лет вернулась в родной Гюллен за справедливостью, а Диле Марашке не нужно было надолго отлучаться из Калиновска. Она знала, что Гриша, восприимчивый к художественному слову, в столице будет ходить в кино, читать книги, ставить пьесы… О своей справедливости она напоминала ему там… Тени побросали лопаты и обступили меня. Пес, увязавшийся за мной, опустил уши, прогнулся в пояснице и стал прижиматься к моим ногам, жалобно скулить… Я по примеру Злыги тоже вдруг обратился к Хозяйке ночи. Нет у меня больше других защитников. С Диной я находился в одном рукопожатии от самой Смерти. Мы с этим злом за последние сутки сроднились. Оно теперь домашнее, прирученное. Со спокойным, отмоленным и все принимающим видом стоял наизготовку перед ними. Не кричал, все равно услышит:

– Дина, ты же умная добрая девочка. О тебе только думают, что ты плохая. Ты же любишь нарушать правила. В Москве есть одна семья. У них большая беда. Сделай для них исключение. У них больше нет ничего. Они ни в чем не виноваты.

Звенящая тишина. Не дает ответа. За спинами зондеркоманды высмотрел прячущегося бывшего дружка своего – Харитонова.

– Ну что же ты, брат? – было ему тихим укором от меня.

– Ты прости меня, Гошан. Но где-то ты и сам виноват. Зря тогда в первый день забрел в ее логово. Приглянулся сильно. Очень напомнил кое-кого. Стала искать среди твоих бывших знакомцев, с кем бы ты пошел к ней. Сказали мне идти. Получается, везде я подневольный. И там, и здесь… Мать твоя наотрез отказалась, пожалела тебя.

– А батя?

– Его не ищи среди нас. По земле ходит. Шаги неровные, но теплые еще. Найдешь его. Ему недолго осталось. Потом жалеть будешь, если не отыщешь.

– Хорош по душам трещать! – приказал Злыга, и тени снова пошли на меня. В ногах моих послышались щелчки: псина хваталась зубами за воздух, имитировала укусы.

– Стоять! – раздался голос диспетчера сверху. – Лучше поглядите, какой это мальчик. Ну вот что он здесь делает?

И теперь они с места не сдвинулись. Я же рванулся от них что есть мочи. Хватит испытывать судьбу! Услышал за собой свист, улюлюканье и собачий лай. Бежал куда глаза глядят, не чувствуя конечностей, выплевывая на ходу осколки сердца, мечтая поскорее пробудиться от жуткого непонятного сна с неясными остатками перевернутой разбавленной реальности. А верхний голос провожал, проникал в прыгающие мысли:

– Мне семья без надобности. Что живое, пусть живет. А что мое, будет мое. Что предложишь взамен?

– Не знаю, – сердце болезненными толчками било в горло.

– Знаешь, – усмехнулась нехорошо, – переживаешь за них, как за себя. Это ты у нас добрый и умный мальчик, всех жалеешь.

– Не знаю, – повторил, запыхавшись, – ничего у меня нет.

– Но все будет. И та семья, и та Лилечка. Отправляю тебя к ней на доживание. У нее, кроме тебя, ничего больше интересного. Очень многие будут тебя любить. А ты никого не будешь. Тебя на всех не хватит. У тебя впереди большая карьера. Всю жизнь через нее ко мне будешь идти. И путь этот будет разный, много печалей и радостей, но в целом хороший. А когда все появится и все закончится, ты сам приползешь ко мне на поклон. Искать покой и утешение…

Я все бежал и бежал, и голос за мной, как совесть, правда не моя, а навязанная, все тише, все прерывается… Увидел за невысокой насыпью несколько знакомых вагонов. Половина раздвижной двери одного из них, как всегда, открыта. Подтянулся, запрыгнул и тут же, ежась и дрожа, нырнул под деревянную лавку, чтобы не слышать гудков и обрывков трансляций, забуриться и захлопнуться изнутри. Нащупал в кармане звоночек, случайно дернул его, и тут изображение, как старая пленка, останавливается, вздувается, пузырится, тлеет и исчезает.

8

Глаза слепили ярким белым светом. Шипели рации.

– Уберите… – я жмурился и стонал.

– Вылезай давай, – пнули меня носком берца.

Добралась-таки зондеркоманда! Закрываясь от света, нехотя выполз из укрытия. Свет и вправду погас. Надо мной склонился патруль…

– На кой ляд ты заперся в этот вагон? А если бы прибили? – орал на меня в своем кабинете калиновский знакомец-начальник. – Не хватало второго московского трупа.

– А кто первый? – я, как подкошенный, бухнулся на другом конце длинного, отсвечивающего лаком стола для совещаний и с наслаждением залпом отпил из графина. Весь будто раздробленный после такой-то молотилки!

Он не сразу ответил:

– Аблаката вашего нашли вчера в Стекле. У моста через ручей. Рядом машина. Смерть от переохлаждения. Лисы лицо объели.

– Я же ночью его видел, – поперхнулся, – я же был вчера в Стекле. Он живой был. Я людей там видел, знакомился, ночевал…

– Я тебе объяснял, Стекло сломали, людей переселили. Там мусорный завод будут строить. Туда сатанисты ходят котят мучить. И наркоманы со шприцами… Ты тоже наркоман? Не кури дерьмо – приснится!

Вышел на крыльцо. Чаще задышал на небо с облаками, они как неразборчивые прыгающие надписи, залитые недавней дождевой водой. Еще раз проверил содержимое карманов. Все на месте. Даже механический звоночек с надписью по кругу «Прошу повернуть». В телефоне, как всегда, пропущенные звонки и несколько сообщений от Лили, одно другого истеричнее:

«Ты меня подвел. И ты мне срочно нужен. У меня задержка. Этого мне еще не хватало! Надо что-то решать».

«В Москве все на ушах. Твоего Прокыша уволили и возбудили дело за превышение, фальсификацию доказательств и незаконный оборот наркотиков. Преследовали какого-то известного журналиста. Надеюсь, ты не при делах?»

«Эти твари на последней программе заявили, что занимаются поиском способов идентификации родства с папой. Один из способов – личные вещи как носители его биологического материала. Желаю им удачи! Нам до сих пор не с кем посоветоваться. Максим на связь не выходит. И ты тоже! Ответь, пожалуйста».

«Вот что нам о вас с Максимом думать? Эти скоты нашли якобы папину кожаную куртку, на ней контактные латентные следы от взаимодействия с биологической тканью. Извлекли все признаки для анализа и сравнения ДНК, там полный набор хромосом. Эта куртка один в один как та, которую мы тебе с мамой подарили. Вы с Максимом иуды, предатели! Вас перекупили, вы слили инфу, а теперь прячетесь!»

Я, запустив пальцы за воротник, сдавливающий шею, стал оттягивать его, а другой рукой со свежими ссадинами на костяшках набрал сообщение:

«Ничего не бойся, я с тобой. Куртка на мне. Суда не будет. Скрипача не будет. Его отозвали. Вообще ничего больше не будет. Я выторговал для нас большую отсрочку. Жди, скоро буду».

Сам не знаю, как «отзовут» Скрипача. Может, он откажется от суда. И канет в Лету. Уедет на ПМЖ в Вальхаллен, как сын Надюши, или погибнет в аварии, как сын Подволодской… Все это уже было. Раз за разом, время от времени этот ребенок появляется, и его снова отзывают, взяв живую плату за чужую поломанную жизнь и за чужую несвоевременную смерть.

И да, я вернусь. Мы сядем втроем (с нами Лидия Сергеевна) за общий стол и все обсудим. И на завтра отправимся подавать заявление. За хороших девочек всегда дают приданое. Квартира, дача, карьера… Все как обещано. Раз в полгода моя молодая жена будет выносить мне мозг, но ведь это же неважно, когда любишь? И раз в полгода я буду напиваться, зная, что все напрасно. В остальное время буду счастлив и ни разу не вспомню о Дине. Ведь она не из тех, с кем живут. Она из тех, с кем «все было», кого стыдятся и вспоминают тайком, не часто, но периодически. Кого не выдадут даже под страхом смерти ни одной живой душе или даже в личном дневнике. Разве что в зашифрованном сценарии или случайному собутыльнику.

Напоминанием будет служить механический звоночек с надписью «Прошу повернуть». Все, что осталось от того мира, – ключ от всех прошлых и будущих тайн, при повороте которого все настоящее моментально исчезнет.

Кто-то положил мне на плечо руку, отеческую и родную. И стало легко. Я успокоился и заплакал от утешения, благодарности и жалости к самому себе.

Сноски

1

Отрывок из песни «Она была так прекрасна» группы «Сплин». Автор текста и музыки – А. Васильев.

2

Отрывок из Предсмертной молитвы Иеросхимонаха Парфения Киевского.

3

Цитата из фильма «Покаяние» реж. Тенгиза Абуладзе.

4

Отрывок из стихотворения «Кладбище паровозов» Я. В. Смелякова.

5

Цитата из кинофильма «Мужское – женское».

6

Отрывок из стихотворения «Маруся» И. Уткина.

7

Отрывок из песни «Укус вампира» группы «Сектор газа». Автор текста и музыки – Ю. Клинских.

8

Отрывок из песни «На поле танки грохотали».

9

Техническая запись с камеры на компьютер, а также мониторинг и просмотр снятого материала на локации.

Content

Эльза Гильдина
И за мной однажды придут

Первая часть

Вторая часть

Третья часть

Сноски