Татьяна Ясникова

Ход белой лошадкой

© Ясникова Т., 2025

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

Часть первая

Глава первая

Рождение Жимбажамсы. Путь бегства меняет направление

Жимбажамса родился тихим-тихим весенним деньком, ближе к благости летнего травянистого бескрайне-цельного покоя. Он нарушил тишину криком радости, а взрослым показалось – страдания. Потому что взрослые ощущали потерянность и сидели на едва выступавшем степном взгорке; мужчины – в седлах, их пегие кони, два коня (мужчин тоже было двое) отдыхали от вьюков, прежде незнакомые с вьюками; кони клонили голову к сочной цветущей траве и косили глаза в сторону тесной группы сидящих; а женщины сидели на сером войлочном ковре с орнаментом алтан-хээ, чем-то напоминавшим греческий меандр, но для отдыхающих означавшим идею вечного движения, в котором они теперь пребывали; не то вынужденно пребывали, не то как должно. Этого они и не могли понять и больше были потеряны оттого, что не могли понять, а не оттого, что оказались гонимы. Хотя это было понять трудней всего. Как можно быть гонимыми на родной земле? В родной бескрайности? Куда можно гнать людей, когда бескрайность повсюду, круглая, как уютная юрта, только неохватная глазом?

Старуха Цыпелма приняла роды у невестки Лэбримы, потому что семья была одна, бежала из улуса одна, и повитухи не было. Мальчика завернули в кусок далембы, оставшейся от ношеного-переношеного бабушкиного тэрлига, так что от одеяния осталось одно понятие – тэрлиг, летняя одежда, а чем она была, и не понять; в общем, кусок китайской далембы, который по ветхости не без иронии можно было отнести к временам хунну.

Первыми ребенка увидели, конечно, девушки, прыснули в ладошки при объяснении Цыпелмы: «Мальчик». У него еще не было имени. Но вторым его увидел сердитый дедушка Чагдар, Чагдар Булатов, он всегда был сердит и даже грозен, словно отвечая своему имени «с ваджрой в руке», и даже не он бы из мужчин увидел первым ребенка, но отца среди беглецов не было; и вот дедушка Чагдар, тяжело блеснув щелками глаз, словно двумя молниями, выдохнул:

– Жимбажамса.

Цыпелма была его женой, она давно сподобилась перечить мужу, видимо, переняв часть его сложного нрава, и смело, но не нарушая тишины и покоя, спросила:

– Отчего? Отчего Жимбажамса? Где ты видишь океан щедрости посреди бескрайности несчастий?

Дедушка знал по опыту, что старухе лучше ответить, и как можно скорее, чтобы хуже не было. И заметив, что внук Зоригто-смельчак попятился подальше, потихоньку съехав с седла на траву, пояснил:

– Посредине океана несчастий не годится ребенка называть Нохоем, как мы хотели назвать его еще вчера. Ни к чему подобные глупые имена. Рождение мальчика в чистой степи есть щедрость тенгриев. И пусть он ответит им своей щедростью и станет называться Жимбажамса.

Цыпелма, «умножающая жизнь», согласилась. Сама она родила восемь дочерей и восемь сыновей и понимала, что имя что-нибудь да значит. Хотя где они, сыновья? Где дочери? Здесь их две, и обе без мужей, а сына ни одного. На дворе стоял тысяча девятьсот двадцать третий год, двое сыновей ранее ушли с белоказаками и не вернулись. А другие сыновья – не живы точно. Впрочем, не время сейчас говорить об этом.

Зоригто, откинув камни у приметной небольшой горушки со звенящим возле нее младенчески чистым и веселым аршаном-ключом, с помощью знатного и любимого ножа-хутага, злой, что использует его не по назначению, взрезал в песке и гальке углубление, положил в него серебряный рубль и отошел, отвернувшись от неприятных ощущений. Цыпелма положила в углубление послед новорожденного, собранный вместе с кровянистыми сгустками на большом листе лопуха, и присыпала песком и галькой. Старик Чагдар тем временем вырезал на достаточно большом камне свой знак дорчже-ваджры, принес камень, положил на послед знаком вниз и пометил на своей карте местности это место.

Раздался резкий топот копыт. В мыслях о совершаемом и о новорожденном родичи не увидели, как Зоригто вскочил на коня. Он стремительно кинул его куда-то в степь, не спросившись у деда. Чагдар только подавил вздох. Из восьмерых сыновей и шестерых внуков все последнее время рядом был один Зоригтошка, приходилось терпеть его выходки.

Цыпелма понесла омытого в аршане ребенка к матери-роженице, оправлявшейся за ширмой, – впрочем, не ширмой: это был войлочный ковер бесконечного движения алтан-хээ, на котором обычно сидели женщины. Сейчас они все стояли и глядели вслед удалявшемуся Зоригтошке, а сестры Лэбримы Гыма и Номинтуя, сами вызвавшиеся подержать войлок, не могли этого видеть, они смотрели на северо-запад, на клонящееся за Байкал солнце, и были рады только, что Лэбрима разродилась при свете дня и что ночь обещает быть сухой и теплой. В этом все находили благоприятствование, исходящее именно от новорожденного.

Наконец Цыпелма смогла передать его матери, привстав на цыпочки. Лэбрима, Гыма и Номинтуя как на подбор были сильные и рослые.

– Жимбажамса, – сказала старуха невестке.

– Жимбажамса, – повторила невестка за ней еле слышно.

Но и сестры услышали, как наречен младенец, и передали его имя дальше, а там застыли в ожидании доброй вести абга эгэшууд, две тети младенца. В благословенной степи было тихо, шелест звука имени пролетел по ней, словно ее собственное удивление и ее вздох.

Цыпелма вернулась к мужу. Что-то тревожило ее больше, чем океан тревог, с которым они теперь жили.

– Минии нухэр, – вкрадчиво и необычно произнес Чагдар, обращаясь к жене, – друг мой, а кто же отец ребенка? Я так долго не спрашивал об этом, загадав, что, если будет мальчик, не спрошу, ну все же кто?

– Намжил.

Старик нащупал левой рукой заднюю луку седла, словно став вдруг слепцом, и приподнялся.

– Намжил? Какой Намжил?

– Ну отец ребенка!

– Я понимаю, что отец. Какой Намжил?

– Ну отец, – снова повторила Цыпелма, словно лишившаяся дара понимания. – Родной отец.

– Я понимаю, что родной, – медленно произнес Чагдар, словно боясь спугнуть догадку и поэтому не раздражаясь. – Наш, что ли, Намжил? Мой сын Намжил? Наш сын Намжил?

Старуха, довольная, кивнула. Она потеряла дар речи.

– Ну что ты стоишь столбом? Отчего я не знаю? Намжил жив?

Старуха отпила родниковой воды из стоявшего рядом с седлом берестяного сосуда.

– Жив был девять месяцев назад. Он едва показался мне. Я не решалась тебе сказать, что он не предстал пред тобою, а нашел свою Лэбриму. Как ты видишь, результат от этого оказался гораздо большим, чем если бы он повидал тебя. Родился Жимбажамса.

Старик и не знал, что на это сказать.

– Куда же он ушел? – наконец спросил он жену, взяв из ее рук сосуд и испив тоже.

– Я не успела спросить. Лэбрима тоже не успела спросить. И откуда он, она не спросила. Я тоже не спросила. Не успела спросить.

– Так не дух ли это был сына? – словно осенило Чагдара.

– Лэбрима вряд ли скажет, что дух. И мне духом не показался. Конь его вороной был пегим от пыли. И халат его и малгай были в пыли. И он не очистил ни коня, ни халата с малгаем, так и умчался.

– В каком направлении?

– Он поскакал вдоль юрт… Я не помню… Я не думала… Мне было не до того…

Старик опустился на седло. Старуха догадалась, что он погружается в молчание. Она отошла словно бы назад, туда, откуда они пришли.

* * *

– Куда же направилась уважаемая Цыпелма? – с тревогой спросила глядевшая в степь Номинтуя; еще в начале их похода баабай велел ей следить за степью и горизонтом.

– Наверное, она беспокоится, где же наша Аяна, – отозвалась нежная Энхэрэл, – и пошла ее встретить.

Энхэрэл была одна из дочерей Чагдара и Цыпелмы. Зоригтошка и Аяна – ее самые младшие дети, теперь единственные. Она очень беспокоилась об Аяне, а теперь и внезапном исчезновении Зоригтошки.

– Мы остановились здесь, чтобы накопить силы для дальнейшего пути, – проговорила старшая сестра Энхэрэл, Бальжима. – А мать растрачивает их. Надо ее вернуть! Мне кажется, что отец мог сказать ей что-нибудь резкое, и она удаляется, не думая о последствиях.

– Прошу тебя, Гыма, верни уважаемую Цыпелму, – попросила сестру Номинтуя. – Я не могу покинуть наш стан, баабай прогневается на меня!

Гыма поднялась с войлочного ковра быстрей испуганной оленихи, словно плетения алтан-хээ произвели над ней свое магическое действие, и помчалась по степному неровному бездорожью, как была, босая, не надев на ноги душные овчинные гуталы. Вскоре она увидела, что Цыпелма остановилась, и остановилась тоже, чтобы разглядеть даль. А там она увидела пыль, и отару, и Аяну на белой чистопородной кобылице.

Цыпелма, ушедшая в степь, чтобы справиться со своими чувствами и спеть очень непростую песню радости, тревоги и тоски одновременно, и успевшая только пропеть приветствие щедрому яркому разнотравью мая, вдруг увидела пыль и точку на горизонте, и смолкла, потому что это приближалась Аяна на Сагаалшан-кобылице, ведя их крошечную отару.

Всего этого не видел старый Чагдар. Он раскачивался на лежащем на земле седле, словно на коне, и негромко пел, как ему казалось, позорную песню:

Где же вы, мои бесчисленные табуны,

Мои пестрые тучные стада,

Мои невероятно пышные отары,

Мои алмазноструйные Хэрен и Аршан?!

Все я потерял, изгнанник в родной степи!

Не спрошу я больше, где вы,

Я спрашиваю в последний раз!

Тут выкатилась из его прохудившегося старого глаза слезинка, а он утер ее пыльным рукавом, заморгав от попавшей в глаз пыли, и посмотрел на женщин. Впрочем, они сидели в таком отдалении, что и слышать его песни не могли, не то что заметить слезу.

Из Тункинской долины спешили они все в сторону Монд, желая раствориться в монгольских степях, но и сомневаясь в такой возможности. Чагдару было известно, что там правит Дамдин Сухэ Батор, смелый потомок разбойников-сайнэров, но он не знал, что вечное движение за три месяца до рождения Жимбажамсы унесло дыхание великого сайнэра в страну временного покоя, и в немирной Монголии новые волнения.

Чагдар поднялся на ноги, увидев, что женщины поднялись все, кроме забывшейся и отдыхающей от родов Лэбримы, лежащей с Жимбажамсой в их кольце, поднялись и смотрят туда, откуда они все пришли, примяв гуталами травяное бездорожье. Тогда и он посмотрел из-под руки туда же и увидел высоко на Сагаалшан-кобылице внучку Аяну, отару, Цыпелму с Гымой.

«Пел я глупую песню, – укорял Чагдар сам себя, – а надо было петь бесконечное “Ом”, облегчая движение материи по хаосу противоречивых духов! Но, впрочем, Вечное Небо не дало Аяне сбиться с пути. А может быть, это чутье Сагаалшан-кобылицы вело ее… И каким же я путаником стал! То сам дурак, то Небо славлю, то кобылицу. А надо отключить все мысли и гудеть одному, как тысяче лам, “Оммм”». Он натянул гуталы, сделал несколько шагов вперед и остановился, как подобало лицу, исполненному знатностью происхождения и достоинствами древнего рода.

* * *

Энхэрэл поспешила встречать дочь Аяну, Гыма поспешила к сестре Номинтуе, а Бальжима, когда-то важная и великолепная, осталась с роженицей и ее дитем и смогла прилечь на ковер, прежде не открыв никому своей усталости и права старшей прогнать всех со своего ковра – единственного, что осталось от ее беловойлочной юрты.

Женщины встретили Аяну, окружили отару, подзывая овец: «Тээгэ, тээгэ» – Энхэрэл взяла под уздцы Сагаалшан-кобылицу, коснувшись босой смуглой ступни дочери. Ехала Аяна без седла.

– Мы уже потеряли тебя, Аяна-басаган, – прошептала Энхэрэл смущенно, не умея упрекнуть и сказать жестко. – Так сильно потеряли нашу Аяну-басаган!

Радостной толпой пошли они, женщины и животные, к стоявшему грозно старцу Чагдару, опустившему потрепанный малгай по самые глаза. От синих гор прилетел белый орел и высоко парил, делая медленные круги, говорящие о штиле воздушного океана.

– Где ж ты была, зээ-басаган? – строго спросил Чагдар, но больше для острастки.

Аяна же в ответ промолчала.

Упрекнуть ее было не за что, и девочка знала это. Ей было доверено важное, второе важное после того, как ее родному брату Зоригтошке, ставшему не слишком давно единственным, была поручена охрана семьи. Аяне была доверена жеребая элитная кобыла, которую старик Чагдар не мог не увести в бегство, дорожа ею. Но кого же можно было посадить на нее, если нельзя было никого сажать? Только легкую и проворную Аяну! Старик раньше не раз замечал, как она с подругой Бадармой и другими девочками-подростками вскакивает на молодых неоседланных коней и носится, таясь, за рекой Хэрэн и порослью ив. И это все наделала революция! Молодежь стала непокорна. А с другой стороны, может быть, однажды Аяна смогла бы спастись бегством на коне, если бы на них напали красные, белые, бандиты или просто чужаки. И Чагдар помалкивал, а когда понадобилось им уйти, он и не нашел никого, кроме Аяны, чтобы посадить на Сагаалшан-кобылицу. И кто бы тогда погнал их крошечную отару, толику от того, что они оставили в улусе людям?

Отара медленно шла, щипая траву, и еще медленнее шла кобылица, дохаживавшая свой одиннадцатимесячный срок. Аяна почти и не садилась на нее, а ступала рядом босыми ногами, которые кололи попадавшиеся проростки чертополоха и острые камешки. Шла и косилась на вымя Сагаалшан-кобылицы. Дед Чагдар сказал ей, что если оно увеличится, то, значит, кобыле скоро жеребиться, и тогда на нее нельзя забираться, а пока лучше ехать верхом, так быстрее, чтобы не остаться один на один с кобыльим выжеребом. Аяна старалась как могла и временами погоняла овец, не давая им кормиться и рискуя, что они выйдут из повиновения и разбегутся. Однако все шло порядком. Баабай выбрал вожаком отобранных им овец такого красавца барана, что тот забывал поесть, лишь бы овцы видели его впереди отары.

– Агууехэ-хуса, – насмехалась Аяна над гордым животным, придумав ему имя, – ты так красив и тучен, поспешай поскорее, порастряси свои жирные туки! Овечки влюбились в тебя!

В этом пути смешил ее еще и Шаала-пес. Он прибился к семье, когда ночью при свете звезд они тронулись в путь, потому что был бездомным. Он спал себе в ложбинке, но, почуяв шестым чувством запах знатного рода, присоединился к шествию. Когда Аяна отстала от всех со своим неповоротливым хозяйством, выяснилось, что Шаала остался с ней. Как может он стережет отару – в общем, выслуживается, желая получить хоть сколько-нибудь сушеного творога или мяса.

Однако при Аяне уже была Булгаша-соболятница, собака ее погибшего на Первой мировой отца, охотника Эрдэни. Булгаше Зоригтошка приказал охранять сестру. Так что девочка не скучала. Булгаша скрадывала и давила степных сусликов, Шаала носился, сердя ведущего овец Агууехэ-хусу, овцы бебекали, а гордая Сагаалшан-кобылица послушно и не спеша, изредка пощипывая травку, шла позади этого разнобоя. Жеребые кобылицы отличаются тем, что охраняют означенную ими самими территорию. Однако Сокровище семьи Сагаалшан терялась в этом просторе, и тревожно поводила ушами, и ложилась в тень от деревьев, потому что не могла понять, где же границы ее неназванной республики.

* * *

Что же случилось, что семья стронулась с места, а дед Чагдар шел абы конно, на худом коньке, надвинув малгай по самые глаза, чтобы его не узнали?

Конечно же, сначала в державном Петербурге, где стоял великий дацан Гунзэчойнэй, источник святого учения Всесострадающего, случилась революция, и ламы сообщали недоброе.

В тысяча девятьсот восемнадцатом и девятнадцатом годах среди бурят, знатных и не очень, начались междоусобные стычки, вспоминались старые обиды, порой не от века этого, а неизвестно от какого, из предания, а может быть, и выдуманные своими или же подстрекателями. И в результате этих стычек, а еще и заполыхавшей в Иркутске войны русских с французами, каким-то Жаненом, каким-то Гайдой-чехом, пришли к власти красные в красных штанах. Тут и старший сын Чагдара, могучий хонгодор Арсалан, поссорился с сыном главы рода сойотов Тубшином, поссорился не нарочно, а на охоте в горах, застрелив того белого барса, которого несколько дней уже преследовал Тубшин. У тела барса они подрались, и Арсалан в горячке всадил боевой нож в печень Тубшина.

Арсалан, поостыв, извинялся перед семьей Тубшина, и платил им большие деньги, и давал много овец, но это не помогло. Сын Тубшина призвал на помощь из-за гор родственных ему тувинцев, и они вырезали всю семью Арсалана, застрелили его самого, и его шурина, мужа Бальжимы-великолепной, и всех их детей и пригрозили добраться до старика Чагдара, который в семье был уже почти что святой. Что им, чужим, чужой род, когда кругом хозяйничает революция, правило «отнимай и убивай».

Вот и бежал Чагдар с остатками своей семьи, бежал через землю же сойотскую, прикинувшись бедняком, которым и стал теперь на самом деле, хотя и нес в своей голове, как в огнеупорном глиняном горшке, огонь всезнания и знатности.

Чагдар был купец и воин, он знал язык русских, и монголов, и китайцев, и родную премудрость, но сейчас он, встретив Аяну и кобылицу, которой нужен был покой, чтобы разродиться благородным жеребенком, не мог решить, что делать дальше. А все, кто был с ним, знали это. Они знали, что их дело не перечить баабаю, но выстилать путь перед ним шелковой добродетелью. И тогда случится важное: Великое Небо благословит старика.

Он собирался произнести, что надо возжечь костер, подоить овец, сварить зеленого чая с молоком и салом, но тут прискакал Зоригтошка. Он оглядел всех, не удивившись прибывшим сестре Аяне, Сагаалшан-кобылице, Агууехэ-хусе и овечкам, потому что принес мысль более чем удивительную.

– Простите меня, дедушка Чагдар, – не без важности произнес он. – Вы слишком были заняты мальцом, ничем не показавшим себя, кроме мышиного писка, поэтому я счел, что и спрашивать вас в вашем благородном затмении нечего. Я нашел благоприятный ночлег. Небо подсказало мне кинуться в степь, я скакал бессмысленно, но предо мной предстала брошенная русская деревня с богатыми избами. Все же мы не разбойники, чтобы ночевать в открытой степи, где гуляют бесприютные духи. Так следуйте за мной!

– Так! – произнес Чагдар тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Но внук его был его внук, а не безродный бродяга. Он и бровью не повел перед лицом гнева баабая. А конь под Зоригтошкой затанцевал, словно склочный малый, почуявший увлекательную драчку.

– Так! – повторил Чагдар, «имеющий ваджру в руке», и произнес: – ОМ БЕНЗА САТО САМАЯ МАНУПАЛАЯ БЕНЗА САТО ТЕНОПА ТИТА ДРИ ДО МЕ БАВА СУТО КАЁ МЕ БАВА СУПО КАЁ МЕ БАВА АНУ РАКТО МЕ БАВА САРВА СИДДХИ МЕ ТРАЯЦА САРВА КАРМА СУЦА МЕ ЦИТАМ ШРИ Я КУРУ ХУМ ХАХА ХАХА ХО БАГАВЭН САРВА ТАТХАГАТА БЕНЗА МА МЕ МЮНЦА БЕНЗА БАВА МАХА САМАЯ САТО А.

Зоригто спешился и стал похож на ягненка. А Чагдар сел на земле на седло своего захудалого конька и повторил великую мантру Ваджрасатвы сто восемь раз. Все женщины в почтительном и действительном страхе отошли на приличное расстояние к войлочному ковру Бальжимы, а с ними кобылица, и овечки, и Булгаша-соболятница. Агууехэ-хуса остановился на полпути, а Шаала-пес лег на землю у ног Чагдара и пробил хвостом ну точно не меньше ста восьми раз.

После того грозный Чагдар подозвал всех к себе взмахом кисти правой руки и, когда женщины, кобыла, овцы и соболятница приблизились к нему, произнес:

– Я признаю себя союзным внуку своему Зоригто. Я соединяю свое былое могущество с его сегодняшней глупостью. Я полагаю, что между этими вещами есть знак равенства. Что ж, не будем мы сейчас варить чай и вкушать дары земли и неба, а отправимся в пустую русскую деревню, что нашел Зоригто. Ибо древнейшее учение Дао дэ цзин называет пустоту величайшим сокровищем вселенной. Может быть, после пустого и чуждого нам ночлега обретем мы нужную нам дорогу. Слышал я от русских поговорку: «Утро вечера мудренее».

* * *

Все вместе они отправились в путь неспешно, с тяжелыми раздумьями о своей печальной участи. Они продвигались с такой горечью во всем теле, что глупые овечки и кобылица с Аяной уже не отставали. Потому что показалось женщинам, что ноша их вдвое тяжелее, чем была утром, коням показалась чрезвычайно тяжелой их поклажа, так что Чагдару и Зоригто пришлось спешиться и идти с ними рядом; Лэбриме показалось, что Жимбажамса стал значительно тяжелее, чем был во чреве. Сосцы Сагаалшан-кобылицы набухли, предвещая приближающийся ожереб. Шаала-пес вообще остался лежать на стоянке, словно сто восемь взмахов хвостом истощили его силы. Один только глупый Агууехэ-хуса продолжал нести свои жирные туки так споро, что возглавил путь уставших.

За час они дошли до огородов русской деревни, заросших травой.

– Давай, дедушка, нагаса аба, запустим овец в ближайший огород, тогда ночью не надо будет караулить их, – предложил Зоригтошка. – Я обшарил всю деревню, ручаюсь, что людей нет.

– Запускайте, – согласился грозный Чагдар.

Шествие остановилось. Зоригто добрел до одного из огородов, увязая в пашне прошлого года с самостийно взошедшим овсом, и нашел калитку, и вождь овечек сам завел в нее отару, словно читал по книге судеб. Оставалось только напоить животных, набрав воды из колодца с возвышающимся над ним стволом журавля.

Через огород и двор Зоригто вывел родичей на широкую улицу. Она была одна, староверческих изб в десятка полтора, стоявших в линию, с плотными заставами заплотов. Грозный Чагдар интуитивно направился к самому богатому, украшенному пропильной резьбой дому. Окна его оказались выбиты, из них сквозило нежилым жутковатым холодком.

– Должно быть, здесь жил русский купец, – объяснил Чагдар всем и стянул малгай с головы, невольно следуя русскому обычаю. – Я, может, и знал его, я многих купцов русских знал и вел с ними мену мехами и лошадьми. Здесь мы не остановимся. Мы теперь бедные люди, мы заночуем в бедном доме.

Так они дошли до конца улицы, дальше которой вилась дорога, видимо, на тракт, и оказались во дворе старенькой избенки, у которой окна оказались целы.

– Надо бы нам под прикрытием стен дождаться ожереба Сагаалшан-кобылицы. Есть здесь и достаток воды, – произнесла Цыпелма.

Гыма и Номинтуя несли на металлическом пруте на плечах тяжелый казан. Они проворно опустили его и стали снимать свои заплечные мешки, а Бальжима и Энхэрэл свои. Никому не хотелось говорить. Баабай замахал руками:

– Костер разведем в огороде, несем казан дальше. Искры могут запалить постройки.

Гыма и Номинтуя снова подняли казан, снова пошли, покорно клоня девичьи неприкрытые головы с богатыми тяжелыми косами черных волос.

* * *

– Куда же делись русские люди? – уже за вечерним чаем, держа в изящных пальцах пиалу тонкого фарфора, украшенную угалзой, спросила отца Бальжима.

Чагдар отпил из своей пиалы и ответил:

– Я думаю, их угнали. Они жили хорошо, имели много зерна, скота, коней. А теперь таких преследуют. Всё отнимают у них, а самих угоняют неведомо куда. Или просто расстреливают. Говорили мне знающие люди, что в тамбовских землях было большое народное восстание против власти красных, оно совсем недавно было подавлено чрезвычайно жестоко и кроваво, и многие, получившие там опыт расправы над народом, находят себе применение повсеместно.

– Я не могу понять этого, – прикрыв от ужаса глаза, тихо произнесла Бальжима.

– Это не для людского понимания, – сурово откликнулся Чагдар. – Но я кое-что уразумел. Всё это делают городские политические люди. Теперь превыше всех ценностей фабрики и заводы. Рабочих надо кормить. Для этого всё отнимают у деревенских.

– Зачем же фабрики и заводы? И так хватает всего! А столько людей убили, что и не надо много фабрик и заводов! Объясни, отец! – не могла остановиться Бальжима.

– Я же сказал уже… это не для людского понимания. В наше время надо много производить оружия. Большие страны воюют друг с другом, это требует вооружений, аэропланов, танков, обмундирования, не счесть всего, – терпеливо пояснил Чагдар больше для Зоригтошки, чем для женщин. – Кстати, надо завтра обыскать избы и постройки. Мы совершенно не вооружены. Война и беда отняли у нас все оружие, что было. Мы доверили лук со стрелами Аяне, потому что он девичий и потому что у нее одной нет кинжала. Вооружиться всем не мешает.

– С кем же сможет сразиться наше великое войско? – задала вопрос нежная Энхэрэл.

– Здесь могут бродить одиночные бандиты и целые ватаги. Пусть каждая женщина имеет ночью какой-нибудь металл, чтобы громко застучать и поднять тревогу и пожертвовать собой, если надо. Вы не знаете, что бывает в наши дни, а я очень наслышан. Молитесь перед сном усерднее. Гыма и Номинтуя, отправляйтесь спать к отаре. Я же заночую возле кобылицы. Золотом платил за нее, за наше драгоценное Сокровище, как же теперь сохранить его?!!

* * *

Чагдар проснулся рано, едва только под навес, где он устроился на ночь, вкрадчиво заглянуло солнце. И не обнаружил поблизости Зоригтошки, нашедшего ночлег рядом. И немного рассердился. Рассердился потому, что не он, Чагдар, первый проснулся, и на то, что Зоригтошка мог встать так рано. Не иначе как с вечера задумал какую-нибудь проделку. И что можно делать в такую рань? Обыскивать избы и постройки в поисках оружия? Так в них еще темно. Старику вспомнилось, как Зоригто мальчиком стащил у него саблю, вот так же, поутру, и сбежал с ней на луг, а там был медведь, кормившийся земляникой, и одно только то, что в тот год на землянику был невиданный урожай, спасло ребенка. Зверь-сластолюбец слишком увлекся пиршеством. Глянув тогда на Зоригто черными своими глазками, он зачавкал, как поросенок, и даже жалобно простонал, словно ему помешала муха. Впрочем, это рассказал сам Зоригто, а он мог все выдумать. Или только часть. Ведь он дрожал, рассказывая деду о встрече с мохнатым. Пришлось отдать мальчику саблю, которую он вернул, и пойти с ним на луг, и стоять, и смотреть, как тот геройски рубит высокий иван-чай, словно свой недавний страх. Смотреть и жалеть ребенка, отец которого, снайпер Эрдэни, пал смертью храбрых на Первой мировой в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Чагдару столько всего пришлось пережить, с того года начиная, что он не мог не измениться нравом. Он стал мягче к своим и беспощадней к недругам и проводил часы, изучая учение Цзонхавы – Ламрим Ченмо, «Большое руководство по этапам пути к пробуждению». Сейчас его рассердило еще и то, что в который раз он начинает утро не с чтения мантр, а с беспокойства о внуке.

Чагдар поднялся, и вышел из-под навеса, и увидел черного Шаала-нохоя, забившего приветливо хвостом, и едва удержался, чтобы не пнуть его. «Надо убить такого негодного пса, – решил он. – Он бросает нас, когда захочет. И может испортить Булгашу-соболятницу, память об Эрдэни, воспитавшем ее для охоты». Но в следующую минуту он понял, что некому поручить убийство собаки: в улусе животных забивал Хасан-татарин. И снова рассердился, и, взвинченный, испуская из глаз молнии, пошел из ворот искать Зоригто, не заходя за коньком, оставленным возле отары.

Старик прошел пол-улицы и тогда только осознал, что не на коне отправился на поиски и что Зоригтошка, возможно, ускакал. Он круто повернул назад, взбив дорожную пыль пятками гутал, и направился к огороду, где под навесом мирно дремала отара. Конек его тихонечко заржал, радуясь, что видит хозяина, а вслед за этим тихонечко откликнулся конек Зоригтошки. Старик облегченно вздохнул, снисходительно махнул им рукой и пошел обратно. «И чего это я взбесился? Может, зээ-хубуун отлучился до ветру? Нет-нет, это не так! Даже для приличного поноса это слишком долго!» Чагдар хмыкнул, поняв, что унизил внука, и пошел менее спешно, успокоенный порядком приземленных мыслей. Вот для чего, оказывается, нужны приземленные мысли! Они приносят покой! Вот отчего простаки так смиренны! Ими владеют приземленные мысли.

Чагдар шел, повесив голову, отдавшись жалости к живым, пока эти живые совсем не видят его, и тут узрел следы гутал внука, так отличающиеся от его следов. У Зоригтошки ступня по-юношески узкая, а ступает он таким широким шагом, что можно сравнить со скоком коня. «Может быть, зээ-хубуун отправился на поиски реки? Русские ставят свои деревни, найдя сперва реку». Однако следы внука привели Чагдара на узкую тропинку, вившуюся по небольшому лесистому всхолмию, а наверху был погост. Старик нахмурился.

Его удивлению не было предела. Зоригтошку он увидел скоро. Его драгоценный зээ-хубуун копал могилу! Старик многое мог ожидать от него, но такое ему бы не привиделось и в кошмарном сне. А такой сон он однажды видел, и не слишком давно.

– Эй! Эй! – замахал Чагдар руками. – Зориг! Зоригто! Остановись!

Юноша подошел к деду, отбросив в сторону лопату с обломком черенка, и склонил голову.

– Ну? – спросил Чагдар.

– Нагаса-аба, выслушайте меня! Вчера я натолкнулся на то, что сразу не заметил в деревне, когда нашел ее. Пока женщины разбирали поклажу, я решил порыскать в поисках оружия. Я подумал, что его нужно искать в самом богатом, как ты сказал, купеческом доме. И обнаружил тело застреленного русского юноши. Судя по всему, оно пролежало с зимы, было присыпано пылью. Рука юноши была откинута, а пальцы сжаты так, словно в них был револьвер и кто-то забрал его. Я не стал никому рассказывать эту страшную сказку вечером и решил утром похоронить юношу по русскому обычаю, чтобы женщины не увидели смерть. Я проснулся и нашел этот погост, а на нем недокопанную могильную яму, и решил чуть удлинить ее.

– Ты меня удивляешь, Зоригто. Пусть я забрал часть твоей глупости, но, видимо, для собственных страданий. С одной стороны, правда есть в твоих словах. Этот парень, верно, купеческий сын, и он сражался, защищаясь. Но мы не погребаем иноверцев, а держать в руках лопату – позор для нашего рода, будь в нем хоть один отщепенец.

– Что делать, нагаса-аба, мы должны дождаться ожереба Сагаалшан-кобылицы здесь, не навредит ли в этот момент чужой непогребенный дух выходящему из материнского лона жеребенку?

– Это не исключено, – невесело откликнулся старик. – Что делать, Зориг, веди меня к раскопу, буду смотреть его.

Юноша подвел деда к могиле. Она была когда-то раскопана вглубь на метр с небольшим, а по длине темнела сырой землей, что было результатом свежих усилий. Чагдар долго стоял молча, а Зоригто ждал, когда он заговорит.

– Сними свой драный халат, зээ-хубуун, я дам тебе другой. И отдай его мне. На нем я приволоку тело погибшего и похороню его. Тебе, чистому юноше, не стоит заниматься таким делом. К тому же я видел, как хоронят русские. Идем, показывай мне тело.

Они быстро пошли с погоста, словно стремясь подальше от позорного осквернения земли рытьем могилы, а еще и торопясь, пока не пробудилась женская половина. Зоригто провел деда задами деревни, а потом нашел нужный огород, и сквозь него они вышли на скотный двор. Там было много построек, а на земле возле конских стойл темнел труп, присыпанный наносами песка, сухим листом, свежей цветочной пыльцой степи, что сдержало его разложение. Мухи тонко пищали над ним.

– Уходи! – с глухим рыком произнес Чагдар. – Убирайся! И присмотри за женщинами, чтобы они не видели моих действий.

– Вот! – Зоригто протянул деду Евангелие в кожаном переплете. – В избе я нашел русскую священную книгу. Положи ее на грудь юноши. На ней вытиснен крест, русские как раз погребают своих под крестами.

Чагдар протянул руку за книгой, взял ее, судя по всему, читанную часто, и сунул в большой карман своего нищенского, с чужого плеча, халата. Зоригто же пошел на речку, чтобы омыться. Он нашел ее еще вчера, но вчера она не понадобилась, в заброшенных колодцах вода была слаще родниковой.

* * *

К своим он вышел на дым костра и веселые восклицания женщин. Кажется, их восторг по поводу пачкающего пеленки сосунка Жимбажамсы не имел предела. Где ж найти будет скакуна для такого молодца? Зоригто был уверен, что кобылица принесет отличного белого унагана для него самого.

– Зоригтошка, ты что такой мокрый? – удивилась брату Аяна. – Неужели упал с коня в воду океана щедрости?

В другой раз Зоригто обязательно бы потрепал шуструю сестренку за такую шутку. Но он растерянно улыбнулся, представляя, как в эту минуту нелегко деду Чагдару. И эта растерянность, замеченная женщинами, притушила их смех.

– Зоригтошка, сушись у костра! Похоже, ты еще и продрог! Что случилось? А где дедушка? Спит? – наперебой спрашивали они юношу.

Зоригто мог бы промолчать, надуться, и женщины бы смолкли. Но у него был веселый нрав острого на язык воина-разведчика, и он сказал, простирая ладони над дымом:

– Вы знаете, уважаемые, что такое подводная лодка?

– Нет! – откликнулись удивленные женщины. – А разве такое бывает?!

– Еще как! Есть такая лодка! Называется «Нерпа». Она покорила степи Бурят-Монголии. А степи Бурят-Монголии – от моря до моря. Везде, где степи, там мы.

– И в Африке?! – спросила Аяна.

– В Африке саванна, наши до нее еще не добрались. Если они будут подружнее, то, конечно, доберутся. Их поход возглавит Жимбажамса.

Зоригто хотелось видеть младенца где-нибудь в очень далеких странствиях. Его поведение на настоящий момент очень недостойно!

– Зоригто-хубуун, – сказала ему мать Энхэрэл, – ты бы обошел брошенные избы, и, может быть, тебе бы попалась люлька для нашего Жимбажамсы!

– Я поищу, мама, но знаете ли вы, что колыбели русских чрезвычайно тяжелые, они крепятся к стальному крюку в потолке. Где их удерживает жердь, а где такая толстая веревка, что ее можно сравнить с телом кобры.

– Неужели? – удивилась Лэбрима.

За разговором о невероятном женщины забыли, что Зоригтошка пришел в подмокшей одежде. Они уже сварили зеленый чай, добавив в него надоенного Гымой овечьего молока и крошечную щепотку соли. Но у них не было и ложки сливочного масла, чтобы чай заправить! Припасы, которые они взяли с собой, были невелики. Еще не закончились сыр из сушеного творога – хуруул и шаньги, настряпанные в дорогу старой Долгор, матерью бэри Лэбримы. Если же они вскорости не достигнут Монголии, а, верней всего, не достигнут, то придется резать овец. Но Чагдар Булатов и Зоригто Эрдэнеев не умеют этого! Как же они не догадались взять в путь какого-то из батраков-барлагов? Не успели подумать об этом в невероятной спешке ночных сборов!

Все ждали к завтраку главу семейства.

– Я пойду за отцом, – наконец произнесла Цыпелма, увидев, что ожидание затягивается.

– Подождите, уважаемая Цыпелма, – воскликнул Зоригто, – нагаса-аба сейчас подойдет сам, на запах костра и чая! Он уже покинул место ночлега.

Женщины вспомнили, что Зоригтошка явился к костру в сырой одежде, но на этот раз промолчали. А ведь можно было еще и поинтересоваться, где же его достойный слез старый халатишко. Номинтуя подбросила в костер сосновых поленьев из обнаруженной в дровянике щедрой поленницы. Дрова весело затрещали при всеобщем молчании. Вскрикнула далеко неведомая птица.

Наконец старик Чагдар появился – как и Зоригто, в подмокшей одежде и с несвойственной ему улыбкой.

– Ну что, дорогие женщины, чай готов? И даже остыл дважды или трижды? А я обнаружил речку. Отличную речку, чтобы поить отару и наших коней. И даже сам слегка ополоснулся в ней. Что и вам советую! Видите, ко мне вернулась резвость. Берите пример с меня! Скоро я вообще поменяюсь местом с Зоригтошкой. Я буду скакать по степи лицом к хвосту кобылы, а Зоригтошка будет восседать на подушках и хранить достоинство рода.

Зоригто шумно вздохнул, не решаясь состязаться с дедом в меткости слова. Царственная Бальжима принялась подавать чай, приговаривая, что в самом Пекине обучалась приемам чайной церемонии.

Едва окончился завтрак, как грозный Чагдар заговорил о том, что беспокоило его:

– У нас, у беглецов, жалкая участь, поэтому нам нужно всегда быть настороже. Если неожиданно появятся недруги, пусть женщины измажут щеки пылью, лягут и притворятся больными. Аяна шепнет Сагаалшан-кобылице заветное слово, чтобы та легла в траву. Зоригтошка уложит коньков и натрет им бока грязью. Надо запастись грязью. А я стану вести беседу в образе сумасшедшего и невежественного мангадхая. Да, еще попрошу Аяну побеседовать с вожаком-бараном, чтобы он принял скорбный вид. Мне показалось, что он прислушивается к ее словам. Скорбный вид не помешает и овечкам. Дружное молчание также продлит их дни. – Помолчав, он добавил: – Я уже столько наговорил всего мне несвойственного, что прошу всех отнестись к моим речам снисходительно.

* * *

Однако же не прошло и часа, как слова Чагдара начали сбываться. Говорят же люди: не стоит разрисовывать будущее в таких красках, какие не понравятся тебе самому!

Сначала на Вечное Синее Небо набежала тучка. Потом она заслонила сияющее солнце. Потом раздался топот копыт – и сразу рядом с их избушкой, крайней с конца. Чагдар, как безумец, выскочил на широкую улицу. Не въезжая в деревню, близ ее распахнутых и сломанных ворот, остановились два всадника на двух жирных пестрых кобылах, что говорило о том, что они за кавалеристы. Один был хонгодор с оспяным корявым лицом, а второй видом грузин из бывших уголовников. Таких после гибели Нестора Каландаришвили, случившейся в прошлом году, разбросало по всей Восточной Сибири. Надо полагать, что и отдельные хонгодоры были в анархистском войске Нестора. Чагдар поспешил к всадникам, чтобы задержать их подольше. Винтовки, патронташи крест-накрест на груди, сабельки на перевязях – это были видимые признаки их воинственности.

– Эй, – закричал грузин своему спутнику по-русски, – Балтай, пэрэвэди-ка старикану, что я хочу эсть!

Чагдар не знал имени «Балтай», но приготовился слушать перевод.

– Уважаемый, – лениво произнес Балтай по-бурятски, – мы хотим есть!

– Я беднейший бедняк, – начал Чагдар, утирая лицо рукавом халата и мелко моргая, – а вы военные люди. Неужели еще не нашли пропитания?

– Нашли, сейчас тебя шерстить будем. Веди к своей кухне!

– Не отнимайте последнее, будьте добры!

Балтай перевел его слова грузину, назвав его Важей, и тот хмыкнул:

– Ага, значит, у них эсть послэднее, и зря он назвал сэбя бэдняком! Пусть вэдет, я хочу мяса! Я хочу мцвади, пусть приготовит!

Грузин захохотал и, подъехав к Чагдару, снял с его головы малгай:

– Позвол нэсти шапку за тэбэ!

Чагдар медленно и сокрушенно пошел вперед, надеясь, что женщины выполнили его распоряжение, а Аяна и Зоригто исчезли. Он открыл ворота, и бандиты въехали. Они спешились и быстро рванули дверь в избу. Чагдар последовал за ними. На широких лавках, едва прикрывшись тряпьем, лежали измазанные пылью Цыпелма, Бальжима и Энхэрэл.

– Чэрт! – сказал Важа. – Куда нэ приды, бабы балные. А у нас в Грузыи красавицы, вах-вах! Вэди к своим баранам! Хочу мцвади!

Чагдар дождался перевода и спросил Балтая:

– Мцвади – это что?

– Это что, Важа? Мцвади? – переспросил Балтай грузина.

– Шашлык барана с баклажан.

– А что такое баклажан? – это заинтересовало уже самого Балтая.

Видимо, сумасбродную идею насчет шашлыка с баклажанами в степной глуши Важа излагал впервые.

– Ты нэ знаешь?! – Важа захохотал довольно. – Веди, старик, к баран.

Он сам открыл ворота в огород, увидел казан и помчался к нему:

– Вах-вах!

– Чай, – воскликнул Балтай, заглянув в казан. – Грей, старик, чай, корми нас! А к баранам вернемся потом. Это так хрансузы говорят.

Чагдар послушно запалил костер наново, достал из мешка последние шаньги и хуруул. Гости сами зачерпнули себе чая, не дожидаясь, пока он согреется, имевшимися в их заплечных торбах оловянными кружками.

– Веди сюда овец, быстро-быстро, – смачно чавкая, приказал Балтай.

Чагдар покорно, мелко-мелко переступая и клоня голову, чтобы не выдать своей грозной стати, побрел к краю изгороди и перелез через нее, упав на землю с верхней жердины. Он услышал, как Важа жирно захохотал, и заметил лежащего в невысокой траве Зоригто. Внук наблюдал за чаепитием бандитов на огороде и отполз, когда дедушка направился в его сторону.

– Беги, зээ-хубуун, к отаре, найди две самых грязных и захудалых овцы.

Надо сказать, такие овцы всегда находятся из числа ленивых. Они часто ложатся, отчего становятся грязными, не могут нагулять бока, оттого что мало едят, и заканчивается это тем, что отара сторонится их и оттесняет куда похуже.

Чагдар почти уже сам дошел до огорода, где стесненно, плотным комком лежали овцы, присмотренные Агууехэ-хусой; тут увидел Зоригтошку, тащившего под бока двух грязных овец, за которых вожак не нашел нужным заступиться. Чагдар взвалил одну овцу себе на левое плечо, а вторую взвалил на свое плечо Зоригтошка. Чуть не задохнувшись от животной вони, старик сказал внуку:

– Ступай за мной скрытно, взвалишь мне вторую грязнуху на правое плечо, как мы окажемся поближе к бандитам.

Так Зоригто и сделал. Едва стал виден дымок костра, как он резво перевалил смердящую животину на правое плечо любимого дедушки.

– Эй-эй, – закричал Чагдар Балтаю, – прими, что просил, иначе, если я их сброшу вниз, потом ловить придется долго.

– А я это просил? – удивился Балтай, увидев, как грязны и запашисты овцы. – Пусть Важа и принимает их. Важа!

Грузин подошел недовольный.

– Вах! Какой отвратительный баран! Я всэгда говорил, что надо брать у богатых. А у этих – болной жэнщин и худой баран. Нэ хочу я жить в рэспублике бэдных. Пошлы, Балтай, в Кытай. Скажи старику, что мы нэ бэром!

Чагдар сбросил овец и перелез через изгородь. Ему хотелось снять запачканный овцами халат, но нельзя было этого сделать. Под халатом был у него новейший самовзводный револьвер системы Нагана.

Бандиты уже сидели на войлочных ковриках у костра и, почти не жуя, проглатывали последнюю шаньгу, когда старик добрел до них, мелко семеня, как китайская заводная игрушка.

– И что мы будэм дэлать? – спрашивал Важа Балтая. – Дабычи нэ дабыл, радосты нэт. Давай, заколэм младэнца, что ли? Я слышал, пыщыт младэнэц.

– Ну, – отозвался Балтай, – езжай в Грузию и там коли грузинского младенца.

– Ха-ха, – согласился Важа, – голос кровы в тэбэ загаварыл? Я нэ вэру в классовую борбу, а я вэру в голос кровы.

– Какие новости есть? – дрожащим голосом спросил Балтая Чагдар, невольно смягчаясь к этому парню, пресекшему желание Важи убить Жимбажамсу.

– В Монголии убили Сухого. В Новониколаевске расстреляли барона Унгерна. В Якутии погиб батька Нестор. Везде война без конца и края, – ответил, утирая рот, Балтай, Важа напомнил ему о голосе крови явно не вовремя.

Повернувшись к Важе, он произнес уже по-русски:

– Валим отсюда. Плохое, чего ты так хотел, мы уже сделали. Съели у этих бедняков последнюю пищу.

– Ладно, – согласился Важа, – кладем их пытатэльный сыр в наши мэшки, и айда по коням.

Они собрали сыр, потом скатали трубочкой войлочные коврики, на которых сидели, и тоже сунули их в свои торбы, и, едва двигаясь от тяжелого переедания, покинули усадьбу и деревню.

* * *

Женщины омыли лица под висевшим во дворе рукомойником.

– Чагдар-убгэн, – обратилась Цыпелма к мужу, – сними халат, я постираю. И ты, зээ-хубуун, сними тоже. Вы спасли нас!

– Я сама постираю халаты отца и сына, – откликнулась нежная Энхэрэл. – Я сделаю это в первый раз в жизни и с большой радостью, молясь Великому Небу.

Чагдар снял легкий летний халат, под которым обнаружилась перевязь с револьвером в мягком войлочном чехле. Все знали, что в револьвере всего три пули. Четыре ушло во время последней перестрелки с мстительными родичами сойотов.

– Бандиты съели последние шаньги и унесли весь сыр. Наши припасы близки к истощению, – произнесла Бальжима, взявшая на себя обязанность следить за кухней.

– Будем искать человека, который умеет резать овец, – сказал Чагдар. – Я на коне обскачу окрестности.

– Не спеши, отец! – воскликнула Бальжима. – Тебе нужен отдых после стольких волнений.

– И то правда, – устало согласился Чагдар, садясь на сосновую чурку, в ворохе которых у него был припрятан шелковый кисет с табаком и китайская трубка, оправленная серебром. – Наша Сагаалшан-кобылица принесет приплод предположительно завтра. Надо неотлучно дежурить при ней. Я сам прослежу за ожеребом. Смотри, зээ-хубуун, будь поблизости!

– Ага! – согласился Зоригто и исчез буквально через мгновение.

– Зоригтошка, он такой, – успокоила отца Энхэрэл не без гордости. – Он непоседа, но результаты у него всегда хорошие.

И ушла с халатами туда, где, по утреннему рассказу отца, находилась речка.

Энхэрэл быстро нашла ее, пройдя в проулке между двумя усадьбами. Нашла она и мостки, и яму под ними, где, верно, деревенские когда-то полоскали белье. Энхэрэл положила первый халат на мостки, набрала прибрежного песка и стала растирать им грязные овечьи пятна. А потом принялась полоскать халат в холодной воде. Слезы закапали из ее глаз, смешиваясь с речной водой, спешащей на восток к восходу солнца. Она вспоминала мужа своего Эрдэни, не вернувшегося в родной улус с Первой мировой, сына Самбуу, умершего мальчиком после падения с коня, сыновей Доржо и Баатара, павших в схватке с сойотами еще неженатыми, дочь Дариму, ушедшую с мужем Галданом в Китай и там с ним погибшую. Она плакала, пока стирала первый халат и когда принялась за второй, сыновий, более грязный, потому что Зоригто сначала ловил грязнух, потом нес их под мышками, а потом одну на плече. «Это какой-то другой халат, – подумала она, натирая его песком. – У него же был синий, а этот – серый, и он чуть новее». И следом она осознала, что плачет, что все увидят ее красные опухшие глаза, и поэтому пора прекращать это занятие. Энхэрэл наплескала в глаза холодной воды, потом расплела косу и вымыла волосы и осталась довольна собой и твердостью своего духа.

Но, возвращаясь, она услышала женские вопли и плач, в тревоге прибавила ходу, и слезы, недавно торившие путь, хлынули из ее глаз снова. «Неужели что-то случилось с белой кобылой отца?» – была первая ее мысль. «Да есть кто-то счастливый в наши дни?!» – это была вторая. «Жимбажамса! – была третья. – Он счастлив в этом мире». И четвертая: «А что, если что-то случилось именно с ним? Упал? Лэбрима – неопытная мать».

А случилось вот что. Зоригтошка, отправившийся по избам в поисках оружия, в одной из них нашел кое-какие вещи. Это были мальчишеские льняные платьица с вышивкой крестиком по вороту, крошечные красные сафьяновые сапожки и игрушки: деревянная лошадка-каталка, металлический паровозик со стеклянными фарами, куколка в сарафане. Конечно, он не мог не прихватить этого для сосунка двоюродного брата, да еще пару книжек на русском языке, чтобы попрактиковаться в русской речи.

Но, едва он высыпал свою невольную добычу перед собравшимися во дворе усадьбы женщинами, а подошли и Гыма с Номинтуей, и Аяна, чтобы узнать про нашествие двух бандитов, – как совершенно неожиданно из их глаз хлынули горячие слезы, и раздались вскрики:

– Сколько еще это все будет продолжаться! Убивать детей! Нашего новорожденного тоже чуть не убили! Что делать всем нам!

Зоригто не знал, как тут быть. А тут еще подошла Энхэрэл с постиранными халатами и с готовыми слезами. Но именно она и смогла прекратить этот вселенский плач.

– Вы что, женщины! – воскликнула Энхэрэл так громко, как могла, в первый раз в жизни повысив голос. – Вы бы подумали о моем Зоригто. Что должен он сделать, глядя на вас? Убежать? Утешить? А что, если он окаменеет на месте? Смотрите, он не может сказать ни слова и не может сдвинуться с места! Вы хотите, чтобы он лишился дара речи?!

Женщинам стало стыдно перед Зоригто, которого они совсем не хотели обидеть. Они и плакать не думали. Эти слезы взялись неведомо откуда, из недр Гражданской войны, принесшей столько потрясений. Они замолчали разом и, как им показалось, вовремя. Они увидели баабая в калитке ворот. Он пришел за своим халатом.

– Чего же вы все так испугались? – удивился он. – Что вздрагиваете при виде меня? Может быть, я стал похож на шайтана?

Энхэрэл поспешила к нему с халатом:

– Отец, он еще не высох. Я так задержалась, стирая! Простите меня.

– Так повесь сушиться, а не стой посреди двора, – снова удивился Чагдар. – Вы, женщины, какие-то странные! А, Зоригтошка нашел и принес детские вещи? Ну так приберите их! Бедняки никогда не гнушаются подаянием. Разве вы сами никогда не подавали беднякам? В прошлой, невозвратно погибшей жизни?

Тут у женщин снова закапали слезы, которые они остановили так внезапно перед приходом баабая. Страшась его хорошо известного им гнева, они разбежались кто куда. Одна Энхэрэл осталась развешивать постиранное на протянутой по двору пеньковой веревке. Но слезы мокрым не утереть!

Чагдар и сам вдруг сильно запечалился. По верху энгэра его халата шли полосы желтого и черного цвета. Желтая напоминала о поездке в Тибет, где он прикоснулся к просветленным, но черная была цветом тоонто – родины, которую он терял с каждым новым скоком конька на юг, в Монголию и Китай. Не желая отдаваться печали, когда он сам есть бесконечный источник мужества, Чагдар кашлянул и сердито обратился к Зоригто:

– Что же ты застыл посреди двора, зээ-хубуун? Не превратись в дерево! Что за книги у тебя в руке?

– Я нашел. Это русские. Я хочу повторить русские слова. На всякий случай. Если еще понаедут бандиты.

– Что ж, пойдем со мной! – обрадовался Чагдар, которому всегда нравилось изучать понятия чужой речи. – Ты будешь читать мне вслух, а я смотреть за правильностью произношения.

И они удалились во двор очень пострадавшей от пуль избы, в огороде которой прятали свою драгоценную кобылицу.

* * *

– Там было много книг, – рассказал Зоригто деду, – но я взял две. Посмотри, вот это совсем новая, Солбонэ, он пишет на русском языке. Разве возможно такое? Называется «Цветостепь».

– Это есть такой в Иркутске, его зовут на самом деле Николай Дамбинов. На западе много крещеных. Их деды намудрили, принимая крещение, чтобы не платить русским албан. Новокрещеных русские освобождали от албана. Этот Дамбинов из боханских, они по-другому выговаривают слова, глядишь, ты бы и не понял его речи или высмеял его, что он невежа. Вот он и ударился писать на русском. Он из очень бедной семьи, но учился в русской школе, а потом в Жердовке в училище. Там и перешел на русский язык. У бедных всегда есть одно сокровище – это ум, и, если его в достатке, они выходят из бедности. Это сокровище, к нашей радости, у тебя, Зоригтошка, тоже есть. Ты не станешь ходить в бедняках. Твои затруднения преходящие.

– Но почему же книга Солбонэ оказалась в русской избе? – поинтересовался Зоригто, как всегда напитываясь от осведомленности деда.

– Я могу предположить, что русский крестьянин, который в ней жил, или сам был метис, или был женат на бурятке. Такое издавна водится у русских. Дочери степей красивы, разве ты не заметил этого?

– Заметил, – смущаясь, согласился юноша.

– И может быть, у этой четы был сын, который учился в Иркутске в военном училище, куда во время Первой мировой войны стали принимать лучших из простолюдинов, или учился он в иркутской гимназии. Вот и познакомился с Дамбиновым. А после разгрома белых ему, очевидно, удалось спастись, он навестил родителей и привез новую книгу домой. А вторая книга – это что?

– «Учебник тактики. Кавалерия для военных и юнкерских училищ», – прочел на корочке Зоригто.

– Вот видишь, я оказался прав. Сын хозяев разоренного дома был юнкер. Эта книга полезна для тебя. Мне видится, что война еще не закончилась. Однако изучай мирность тоже. Здесь, в Тункинской долине, много чудного. Здесь живет настоящий народный гений и богатырь Магай. Я с ним знаком давно. Мать его бурятка, отец русский. Он собирает слушателей, рассказывает им сказки и предания, бесплатно лечит народ и домашнюю скотину. Он загадочно неутомим. Ты учился в городе и потому не видел его. Магая знают всюду по нашей земле.

Так, беседуя, они дошли до места и открыли висевшие на одной петле ворота. Они нарочно выбрали для кобылицы полуразрушенную убогую усадьбу, которую ни у кого не будет настроения посещать. Они заглянули к кобылице, лежавшей на хорошем прошлогоднем сене. Перед ее мордой высилась большая охапка свежей душистой травы, нарезанной Гымой и Номинтуей при помощи их девичьих кинжалов. Убедившись, что в их коневодческом хозяйстве полный порядок, старик и юноша вернулись во двор и присели на ступени затененного крыльца.

– Читай мне книгу Солбонэ, – приказал Чагдар внуку.

– Вот, слушай, дед, – «В родимой степи»:

Здесь, вдали от шума, пыли, воплей, стона,

В вечной неге простоты,

Под синеющим узором небосклона

Юрты юртятся в степи[1].

– Ты, зээ-хубуун, читаешь стихи не слишком плавно и с задержками. Юнкерский учебник показался бы тебе трудным. У русских есть модный поэт Игорь Северянин. Солбонэ, похоже, пишет в его духе, и не без настроения. А пыль, вопли и стон – это где, по-твоему?

– В тюрьме, наверное.

– В городе! – убежденно сказал Чагдар. – Город – это настоящая тюрьма для таких, как мы.

– Вот смотри, нагаса-аба, в стихотворении «Сын степей» этот Солбонэ подтверждает твои слова:

Да что мне город многошумный,

Где только злобит злоба лжи?

Где редко встретишь простодушных,

Простых и близких, для души![2]

– Достаточно, зээ-хубуун! У меня возникла мысль: ты бы поучил русскому языку свою сестренку. Ты видишь, как мало вокруг мужчин. Поэтому женщин надо образовывать. Может быть, Аяне доведется давать уроки Жимбажамсе.

– В Монголии не понадобится русский язык! А лучше еще двинуть в Китай!

– Везде война и руины, – откликнулся Чагдар. – Где лучше? Говорят, там, где нас нет, в великой пустоте и простоте Дао. Лучше всего никуда не стремиться, а жить в простоте. Вот сейчас мы никуда не стремимся, поскольку ждем ожереба Сагаалшан. В ее чреве происходят удивительные вещи, о которых мы не имеем представления. И в глубине вселенной происходит что-то удивительное, что нам, невежам, никогда не откроется.

Так, в суете кругового движения сансары, минул день. Женщины, как трудолюбивые ласточки, вили хрупкое гнездо в самом центре мирового вихря непостоянства, укрываясь за его упругими волнами и делясь друг с дружкой покоем надежд и крохами оставшейся пищи.

В закромах русских изб мужчины ничего не нашли, кто-то выгреб все до последней крошки. Сусеки пахли зерновой пылью, пустые рассохшиеся кадки – солеными огурцами, капустой, салом, черемшой, груздями; ранами краснели чаны, в которых хозяева десятилетиями запасали бруснику и клюкву. Разорение и гибель пронеслись здесь минувшей зимой.

На другой день Чагдар оставил у кобылицы Зоригто и Аяну, а сам испил чая из пиал Бальжимы, так как, хотя и ожидал ожереб только вечером, не пожелал присоединиться к общей трапезе. Не оставшись у костра ни на одно лишнее мгновение, он пошел обратно и на полпути услышал за спиной резвый и звонкий топот копыт. Огорченный новым нашествием, он понурил голову и почти остановился.

– Здорово, дед! – услышал он зычный молодой голос за спиной. – Мы будем с тобой говорить!

Чагдар повернулся, на ходу вспоминая, что не стоит выдавать знание русского. Он увидел троих бодрых кавалеристов на одинаковых буланых конях. На них были новые бурые буденовки с красными звездами, новые зеленые гимнастерки и новые красные сатиновые шаровары, такие, про которые он говорил своим, что они пропитались кровью. «Ваньки-встаньки, – пронеслось в голове у Чагдара. – Посмотрим, чего они потребуют».

Средний держал красное знамя, уперев древко в колено, а тот, что справа, достал потрепанную бумажку и прочел:

– Мэндэ, хундэтэ угытэй хун!

Лоб у него вспотел, пока он шевелил губами по бумажке, готовясь произнести следующую фразу, и он буркнул:

– Дед, а дед, говоришь по-нашему?

– Малехо, – согласился Чагдар, которого, как человека делового, купца именитого, интересовала суть дела, а ее легче понять без переводчика. – Батрачил я на русских, вот и знаю малехо.

– Смотри, смотри, Степка, – возбудился правый красноармеец, обращаясь к левому, видимо старшому, – он батрачил на мироедов и кровососов! Это наш, рабоче-крестьянский дед! Как тебя зовут, хундэтэ угытэй хун?

– Балта зовут, по-вашему Молот.

– Балта? Это здорово звучит! – теперь возбудился тот, что назван был Степкой. – Молот – это по-пролетарски. Балта – это напоминает Балтику, где зародилась великая мировая пролетарская революция. Я буду звать тебя, старик, Балтикой!

– Чего ты, – заспорил с ним правый, – велено же нам – к местным с полным уважением и без фантазий. Балта – значит, Балта.

Теперь заговорил знаменосец:

– Уважаемый Балта! Мы объезжаем тункинские улусы и стойбища с великой миссией. Три года назад красные партизаны подняли красный рабоче-крестьянский флаг над городом Верхнеудинском. Потом красные партизаны очистили от белых банд Дальний Восток. И вот великое свершилось! Хотя не сразу. Сначала появился великий… – тут знаменосец сделал паузу, и красноармеец с бумажкой прочел:

– «Союз Советских Социалистических Республик».

– Вот, – продолжил знаменосец, – появился великий, – он снова замялся, и красноармеец с бумажкой прочел:

– «Союз Советских Социалистических Республик».

Левый красноармеец Степка поднял руку и сказал правому с бумажкой:

– Пожалуйста, яснее и короче! Я сам ничего не понял из твоей речи, а что поймет бурят-монгольский дед?

Чагдар стоял понуро, но ему уже становилось смешно от стараний красноармейцев, и он решил, что, когда они закончат свое провозглашение, он радостно захохочет, иначе помрет от распиравшего его кишки смеха.

– Итак, – сказал знаменосец, учтя Степкину критику, – два дня назад, тридцатого мая тысяча девятьсот двадцать третьего года, в городе Верхнеудинске провозглашена Бурят-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика в составе Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. А Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика вошла в Союз Советских Социалистических Республик!

– Теперь мы можем спешиться, – сказал старшой Степка, – негоже возвышаться над бедняком! Слишком долго над ним возвышались буржуи и мироеды! Делай, как я!

Красноармейцы спешились и мгновенно сделали из трех своих винтовок трехгранную пирамидку. В это время Чагдару удалось подавить смех, клокотавший в кишках, и из его глаз вытекли невольные слезы.

– Ты плачешь, бурят-монгольский дед, – заметил Степка растроганно. – Такая великая радость случилась у ваших! У них будет теперь свое рабоче-крестьянское правительство! Собирай своих, мы исполним для них рабоче-крестьянские песни! Мы – агитационная ячейка.

Красноармейцы оправили гимнастерки и ремни и стали в строгую линию. Чагдар искоса взглянул в их серьезные лица с ярким блеском голубых и серых глаз, прорывающимся сквозь коричневатость и обветренность загорелых лиц, и сказал дрогнувшим голосом:

– Сейчас приглашу, уважаемые товарищи!

Он пошел к усадьбе, где выдавал присутствие людей дымок костра, и услышал, как за его спиной красноармейцы выполнили поворот направо, пошли за ним и снова встали в линию у ворот, которые он открыл. Чагдар вывел на улицу Цыпелму, Бальжиму, Энхэрэл, Гыму и Зоригто, шепнув им:

– Молчите и слушайте, не забывайте, что вы бедняки! И тогда все обойдется!

– Мэндэ! – сказали хором красноармейцы, а знаменосец (Чагдар услышал его имя Антонаш) добавил:

– Мы исполним вам новые песни.

И красноармейцы заорали зычными и грубыми голосами:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем!

Всюду будет знамя реять,

Знамя мая и труда!

И да сгинут буржуины

Раз и навсегда! Раз и навсегда-а-а![3]

А потом они посовещались, и Степка сказал:

– Мы решили, что великий «Интернационал» вы не поймете, и мы исполним для вас «Авиамарш». Может быть, ваш парень захочет стать пролетарским летчиком. Это самое новое.

Они замаршировали на месте, их тяжелые сабли подергивались ровно и единообразно, и сапоги на ногах были новые и начищенные.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор[4].

– На месте стой, раз-два! – скомандовал Степка и обратился к Чагдару: – Уважаемый бурят-монгольский дед! Теперь скажите, какую исполнить для вас работу? Красная армия – главный друг и помощник бедняков.

Чагдар не ожидал такого вопроса. Раньше с таким вопросом к нему приходили голодные батраки-барлаги, и он нанимал их на какие-нибудь работы, если находил. Его озарило:

– Уважаемые красноармейцы! Мы голодаем уже несколько дней. Неизвестные люди отняли у нас последнюю пищу. У нас есть небольшая отара, мы ее нашли в степи, блуждающую, и она пошла за нами. Но я не умею резать овцу. И внук мой тоже не умеет. Помогите нам зарезать овцу. Мы угостим вас свежим бухлеором, если вы будете добры откушать нашу пищу.

Степка резко выхватил острую саблю из ножен, напугав женщин.

– Я снесу голову любому противнику! Что там баранья башка!

– Я чабан, я пас овец на молдавских полонинах, – перебил его знаменосец и сунул знамя красноармейцу с бумажкой.

Он кинулся к Чагдару и обнял его.

– Уважаемый бедняк Балта! Я тоже наголодался когда-то, пася чужие отары. Я помогу вам и зарежу столько овец, сколько скажете!

Чагдар подумал, задыхаясь от сильных объятий: «Похоже, у этих Ванек-встанек во всем гигантские мировые масштабы». И сказал:

– Пойдемте, я понял, что вас зовут Антонаш.

– Дедушка Балта, мне нужен острый нож и таз, чтобы выпустить кровь, – сказал Антонаш. – Саблей я не умею. А есть ли у вас подготовленные животные? Которых вы не кормили?

– Есть, – ответил Чагдар, – мы вчера отделили трех овец и давали им только воду. Мы молились Великому Небу, чтобы найти забойщика.

– И он приехал к вам из Молдавии на горячем буланом скакуне! – воскликнул Антонаш довольно и добавил: – У нас режут овец не так, как я видел у бурят-монголов. У нас овцу связывают, укладывают на стол или лавку, острым ножом перерезают артерию на шее и подставляют таз под поток крови. И затем можно приступать к разделке. А буряты связывают ноги, укладывают овцу на спину, придерживают за ноги, делают надрез в середине живота, в это отверстие осторожно засовывают руку, продвигают ее в сторону сердца и находят там главную артерию. Одним сильным рывком ее обрывают. Потом разрезают шкуру на брюхе. Достают внутренности, большой ложкой убирают кровь в чан. Шкуру отсоединяют. Отрезают ножки и голову, разделывают мясо. Вы будете согласны, Балта, если я забью овцу по-своему, как я умею?

– Зубшээнэб, согласен, – сказал Чагдар, выслушав красноармейца. Он убеждался, что перед ним вполне нормальный человек. Не стоит сейчас рассуждать о том, сколько он мог пролить человеческой крови.

– Ваши заготавливают сушеное мясо – борсо и мясную муку, – дружелюбно продолжил разговор на ходу Антонаш. – Нам такое выдавали в рацион. Вы можете третью овцу высушить. Если бы вы подготовили к забою больше овец, я бы забил. А так мы в походе, не можем ждать.

– Ага, ага, – кивал красноармейцу Чагдар. – Овец и коней у нас ценят и относят к животным с горячим дыханием халуун хушуута. Уважаемым гостям мы поднесем вареные бараньи лопатки.

Пока Антонаш резал овец, красноармейцы Степан и Егорий, так звали второго, с бумажкой, взялись за Зоригтошку.

– Ну, паренек, как тебя зовут? Зоригто? Ты понимаешь по-русски? Тогда тебе надо в летчики! Великому Советскому Союзу нужно осваивать самую современную технику. Девятого февраля этого года зародилась наша авиация. Строится двухместный учебно-тренировочный самолет «Конек-Горбунок». Их будет много-много. Все красноармейцы будут летать на самолетах. Скоро будет запущен первый советский истребитель И-1, пассажирский самолет «Синяя птица». Пойдем с нами! Мы держим путь в Кырен и затем в Верхнеудинск.

– Честное бедняцкое, – отвечал им не без искреннего удивления Зоригто, которому мысль об авиации никогда не приходила в голову, – вы рассказываете очень интересные вещи, но дедушка Балта не может отпустить меня. Мы с ним вдвоем мужчины, кто же будет охранять наших женщин, если я уйду?

– А где же твой отец? – спросил юношу Степан.

– Мой отец Эрдэни погиб на Первой мировой войне. Где-то в Галиции. Это было в шестнадцатом году.

– Вот-вот, – возбудился Степан, – проклятые буржуи! Мой отец тоже погиб на Первой мировой. И я, его старший сын, решил отомстить буржуям всего мира и ответить им мировой революцией.

Егорий, видимо имеющий свою инструкцию относиться к местным без фантазий, остановил агитацию Степана:

– Поможем этим беднякам. Пойдем спросим у женщин, в какой помощи они нуждаются.

* * *

Красноармейцы откушали вместе с семьей Чагдара Булатова бараний бухлеор, напились сытного и жирного бульона, отдали с десяток сухарей, что, как выяснилось, было их единственным пайком, и ускакали, оставив Чагдара в большой задумчивости.

– В какой же день родился наш Жимбажамса? В день провозглашения новой Бурят-Монгольской Республики, тридцатого мая по григорианскому календарю, – сказал он, раскурив трубку у костра в наступающих сумерках и собираясь на ночлег к Сагаалшан-кобылице. Но тут он увидел мчащуюся радостной птицей Аяну.

– Кобылица родила здорового жеребенка! – закричала Аяна издалека. – Я сама приняла роды!!!

– Унаган сааган, – закружился Зоригтошка, раскинув руки, – унаган сааган!

Все они взялись за руки и станцевали вокруг костра ёохор по вытоптанному за два дня земляному кругу, захватив в середину пытающегося убежать к кобылице баабая. Это было так легкомысленно – танцевать ёохор сейчас, но всем хотелось стряхнуть с себя оцепенение, вызванное недавними событиями, скрыть радость в ритме танца.

А позже Чагдар, оставив у кобылицы и жеребенка Гыму и вернувшись, объявил еще одну новость минувшего странного и удивительного дня:

– Мы не пойдем в Монголию. Мы пойдем в Верхнеудинск. Всюду, как я понял, революция. Всюду творится непонятное. Зоригтошка знает, что я был дружен с Овше Норзуновым. Это знаменитый фотограф, друг Гомбожаба Цыбикова. Я покупал у него большой альбом фотографий и журнал «Нэшнл джиогрэфик», ведущий свою историю с публикации этих снимков. В Верхнеудинске я, надеюсь, встречу Овше и буду держать с ним совет, как смотреть на нынешнюю власть и что предпринять дальше. Я подарю новой республике Сагаалшан-кобылицу. Так республика станет ближе мне, и я стану ближе ей. И тогда мы заживем мирно и неплохо.

Женщины молчали, пораженные решением Чагдара, один Зоригто решился задать ему вопрос:

– Нагаса-аба, путь отсюда в Верхнеудинск сложен и долог, это сколько же мы будем идти? Год?! А жеребенка ты не отдашь республике?

– Сейчас мы находимся в районе Кырена, – начал старик, видимо, успев обдумать путь. – Откуда и появились красноармейцы. Прямому походу на Верхнеудинск мешает Уругудеевский голец. Слышите, внезапно потянуло холодом? Это оттуда. Проход через гольцы есть там, где их рассекает река Зун-Мурэн. Мы пройдем путь, по которому уже шли, и от Зун-Мурэна выйдем к железнодорожной станции Слюдянка. Сколько у нас останется овец, я не знаю, но перед выходом на станцию, если нас никто не ограбит, о чем мы будем молиться Вечному Синему Небу и всем великим Буддам, мы забьем оставшихся и высушим мясо. Женщин в Слюдянке мы посадим на поезд, с Зоригтошкой мы сядем на коней и приведем Сагаалшан с жеребенком в Верхнеудинск.

– Это так опасно – разлучаться, – заспорила с мужем Цыпелма. – К тому же мы не знаем русского языка. Надо идти в Верхнеудинск пешком, с отарой.

– Наступит зима, и нас съедят волки, – рассердился Чагдар. – Язык учите. Я поручил Зоригто давать уроки сестренке Аяне, пожалуйста, присоединитесь к этим занятиям. Теперь женщины равны по правам с мужчинами. Мне, конечно, это трудно принять, так что сами расскажете мне, что понимаете под этим. Меня заботит больше другое. Что это значит – власть бедноты? Неужели такое возможно? Однажды старик Манзар из улуса Хойтогол рассказал при мне такую сказку. Одному хану, жившему в богатом дворце и имевшему несметные богатства, захотелось узнать себе цену. Но никто из его придворных не брался высчитать ее. Они боялись ошибиться и поплатиться за это жизнью. Они поехали на поиски мудреца, и им попался бедный старик, угытэй хун, как недавно выразился красноармеец. Он вызвался разрешить затруднения придворных, и его представили хану. И он сказал: «Ты, хан, гроша не стоишь. Если заставить тебя что-то сделать своими руками, то ты ничего не заработаешь, потому что не умеешь. А простым людям нет цены. Они работают всю жизнь не покладая рук и не знают отдыха». Хан отпустил старика и больше никому не задавал такого вопроса. В самом деле, возьмите меня. Если я останусь без всего, я ничего не умею руками. Не сумею заработать на хлеб. Вот в каком положении мы оказались.

– Нагаса-аба, – не выдержав наступившего молчания, сказал Зоригто, – ты можешь учительствовать. Учить языкам – китайскому, русскому и монгольскому. Географии и счету. Может быть, вернется кто-то из твоих сыновей и будет помогать тебе. И я найду себе дело и буду помогать тебе. Стану военным. Ты сам говорил, что воины всегда нужны.

– Хорошо, – не сразу согласился Чагдар. – А сейчас я пошел ночевать к кобылице. Утром, если будет благоприятствование, покажу вам жеребенка. Зоригто, пока еще довольно светло, но не покидай женщин до самой темноты, чтобы они чувствовали себя спокойно.

Последнее Чагдар приказал внуку неспроста. Помимо плана дальнейшего похода у него созрел еще один план, в его собственных глазах отдававший безумным молодечеством.

– До чего же мне все надоело. – Он шел и пускал молнии из своих узких азиатских глаз. – Моя кобылица – выставочный образец орловской породы, я боролся за нее на Варшавском аукционе. Ее отец Рослан, тринадцатого года рождения, от знаменитых Ермы и Милады, а мать родилась от Ядрана и Борисфены! И я дарю ее Бурят-Монгольской Республике, сойдя с ума от красноармейских песен!

Чагдар хлопнул висящими на одной петле воротами, вошел на скотный двор и затем под навес с лежанкой, где его поджидала Гыма.

– Раздевайся! – резко сказал он ей и снизил голос до шепота: – Быстро.

Гыма покорно сняла заношенный желтый тэрлиг, под ним обнаружилась длинная рубашка китайского кремового шелка с богатой вышивкой оранжевыми дракончиками. Она разделась, отползла в угол лежанки с навалом сена и смотрела молча, как Чагдар снимает кушак, халат и штаны и обнажает смуглый и страшный раздувшийся шодой. Она встала на колени, повернувшись к нему задом, а он нагнул ее голову, и она опустила плечи.

– Вот так, – сказал он после. – В городе я сниму тебе жилье, и ты родишь мне сына, а может, девчонку, а пока молчи, я буду приходить к тебе, когда захочу. Купеческое слово тверже закона, так что во всем положись на меня.

Он достал из кармана штанов заготовленный заранее царский золотой рубль и положил его на лежанку.

– Возьми рубль обратно, Чагдар. – Голос Гымы прозвучал ясно и спокойно. – Храни его и отдашь мне в Урге.

Чагдар подумал, что не успел он приложиться к девушке, как она заспорила с ним и стала командовать, как спорит и командует старая Цыпелма.

– Мы не в Ургу идем. Мы идем в Верхнеудинск, – сообщил он ей то, что уже знали другие, и взял золотой обратно.

Глава вторая

Очир-улигершин и славное местечко Онтохоной

Старый Очир, пыля ичигами, брел по степи, и в его заплечной котомке был морин хуур. Это значит, что он не бродяга, не потерянный человек, а сказитель, улигершин. Древний. О своем возрасте он говорил, что ему не то сто, не то двести лет, он забыл. Забыл, потому что не хотел помнить то, что для него не имело значения. А помнил он множество древних улигеров, вдобавок к этому и сам сочинил немало, и они тоже уже стали древними. Он еще знал предание об Абай Гэсэре и исполнял его повсюду, хоть одному человеку, хоть степному миражу, сколько-нибудь напоминающему человека. По словам Очира, он помнил время, когда в степь пришли первые ламы, а это и вправду было очень давно. Еще у Очира в котомке был ножичек с костяной ручкой. Сталь его сильно поистерлась от постоянного употребления. Это был подарок прадеда, которого Очир застал мальчиком. Этим ножичком прадед, а потом и он сам вырезали из дерева фигурки и оставляли их детям. Фигурки были простые – кони, быки, козы, овечки, человечки. Если где-нибудь Очира задерживала непогода, дождь или снег, то он мог вырезать лошадку, запрячь ее в крошечную кибитку, и в этой кибитке всегда оказывались крошечные семья, утварь, кошка и мышка. Оказавшись в юрте, куда его приглашали гостеприимные хозяева, он мог увидеть какое-нибудь собственное произведение, вырезанное давно-давно, когда его ножичек еще не поистерся и он мог изображать патлы шерсти на барашке или узорное седло на коньке. Очир замечал, что для хозяев эта вещь реликвия, доставшаяся от их стариков, и иногда говорил, что это его работа, вызывая удивление и даже страх, а иногда не говорил, чтобы не вызвать удивления и страха.

В одной юрте он увидел деревянную куколку в тэрлиге и босиком, с раскрашенным цветком-жарком в руке, и вспомнил, что вырезал это все юношей и подарил девушке, а она посмеялась над ним весело. Он не понял, чего она смеется, родители женили его на этой девушке, а он взял и отправился странствовать и странствует до сих пор. Он ни о чем не спросил обладателей куколки и ничего им не рассказал, его словно не было для самого себя, как не было для него и течения времени. Одно круговое движение от юрты к юрте, вокруг юрты, ёохор на лугу.

Очир заметил, что в степи много что переменилось. Больше стало голодных. Нойоны, которые держали былой порядок, исчезли, ушли со своими стадами куда-то. И сейчас, в июне, в пору цветения красных саранок всюду к цветам кидались дети и женщины, выкапывали и съедали их сладковатые мучнистые и питательные луковицы, напоминая саранчу. Саранка и саранча – как похожи эти слова! Очир и сам время от времени садился на землю, доставал ножичек, выкапывал луковицу, очищал и съедал, не рассчитывая, что нынче его накормят там, где он будет священнодействовать со своими песнопениями, вырезать и дарить игрушки детям.

Так он шел по своей тропе и наткнулся на женщин и детей, собирающих луковицы саранки в тряпичный мешочек.

– Дедушка Очир, – закричали ему дети и замахали руками. – Иди к нам, мы тебя угостим вкусными саранками!

Это была баргузинская тропа старика Очира, и люди знали и ждали его. Он поклонился им, и сел, и достал морин хуур и смычок, и заиграл, по его словам, чтобы корни трав наливались силой. Иногда извлекаемые им из струн звуки напоминали энергичный всхрап жеребца, а порой нежное подзывание кобылицей жеребенка. А потом Очир несвойственным ему в повседневности громовым голосом сказал:

– Я неспроста зовусь Очиром. Я дружу с бурханом Очирвани, громовержцем, держащим дорчже-ваджру в руке. Произношу мантру: «Ом бенза сато самая манупалая бенза сато тенопа тита дри до ме бава суто каё ме бава супо каё ме бава ану ракто ме бава сарва сиддхи ме траяца сарва карма суца ме цитам шри я куру хум хаха хаха хо багавэн сарва татхагата бенза ма ме мюнца бенза бава маха самая сато а» – и с этого мгновения с вами будет благоволение неба.

Нищий странник Очир произнес мантру, которую произносил именитый купец Чагдар Булатов, и в этом обнаружилось их сходство. Великий Будда приходит ко всем сословиям. И мы помним, что именитый купец теперь тоже странник. Правда, в заботах о семье и роде не потерявший всего нажитого. У него есть овечья отара, несколько лошадей, собака Булгаша-соболятница, револьвер системы Нагана и царские золотые рубли.

– Убгэн эсэгэ, расскажите нам про Очирвани! – попросили его женщины. В своих семьях они почти все остались без мужей и отцов и понимали, что теперь им надо знать побольше.

– О, – сказал Очир, не останавливая игры на морин хууре, ставшем от времени почти невесомым, как и он, древний старик. – У Очирвани есть очир, иначе именуемый дорчже. Это священный предмет могущества. Очир помогает Очирвани забрасывать по утрам на небо огонь солнца, а вечером месяц. Очирвани – божество дождя и покровитель змеевидных драконов, шепчущих земле каноны плодородия…

Женщины и дети слушали Очира, почтительно перестав работать, очарованные его игрой на морин хууре, и рассказом, и красным разливом саранок, так напоминающим утренний разлив восхода. Слово «Очирвани» для русского слуха похоже на «очарование», ведь все языки происходят от одного древнейшего алтайского корня. Степнячки спросили Очира:

– Мы слышали, убгэн эсэгэ, что русского царя победил Ленин, он бурят-монгол и обещал всем простым людям процветание. Каждой семье тружеников дадут по два коня, по две коровы, отару овец, козочек, а еще – по беловойлочной юрте. Вы слышали об этом, убгэн эсэгэ?

В этих местах Очир был еще и разносчиком новостей, и он ответил:

– Уважаемые, я тоже слышал такое. Да где же он возьмет столько животных и столько юрт? Разве будь он бурханом. Я видел многое и много чудес. Надеюсь, что сказанное вами окажется правдой.

– Что же вас всего больше поразило за вашу жизнь? – спросили его женщины.

Они всегда были молчаливы прежде, скрывая любопытство в тонких ощущениях. Прежде – это пока не случилась революция, не пришел голод.

– О, – сказал Очир, – еще как поразило, чуть не убило! Я видел, как камни падали с неба, вся земля сотрясалась в гуле и стоне и огонь пожирал огромные деревья, рождая нашу степь.

Он и раньше рассказывал это. Но тогда люди почему-то не верили ему, и он облек свое воспоминание в форму предания. А сейчас его слушатели поверили ему и были потрясены его рассказом, словно это всё пережили они сами. Поверили, поскольку едва закончившиеся война и разруха были подобны камнепаду с неба, молниям и беспощадному огню.

– Да как же ты спасся сам, убгэн эсэгэ? – спросили его теперь, а раньше никто его об этом не спрашивал, и тогда ему было немного обидно.

– А вот я-то сам оказался по воле Неба на священном Алханае и укрылся под нависшей скалой. И один небесный камень ударил по скале, но она выстояла. Потом еще и еще камни били по скале, но она потеряла лишь малые свои шероховатости.

– Как же уцелели тогда другие люди, убгэн эсэгэ, и было ли это только у наших или повсеместно? – снова спросили его слушатели.

– В годы моей юности я слушал улигеры от десятков улигершинов. Была богата ими наша земля. Богата дарханами и бесчисленными мастерами искусными. После этого камнепада не встречал я никого из них. Я не один год тогда скрывался на Алханае, не в силах отойти душой от увиденного. А потом, много позже, узнал я, что некоторые предки спаслись в горах Алтая, и, возвращаясь, пришли на равнины к западу от Байкала, ведомые промыслом Великого Неба, и поселились там. От их древности пошли нынешние улигершины Пёохон и Папа. Я встречался с ними в Торах на реке Иркут, и мы пели вместе, и состязались, и я многое передал им. И слушал нас тогда могучий мальчик по прозванию Магай, и внимал он нашим улигерам с великим чувством. Степняки, пришедшие с Алтая, сеют зерно и выращивают хлеб, этим они овладели в алтайской древности, чем сильно отличаются от нас, хоринцев. А были ли эти камнепад и бедствие только у нас или повсеместно? Что широко это было, такие сведения я получал от одного китайца, пропевшего мне китайские сказания.

– Так вы знаете китайский язык, почтенный Очир? – спросили его слушатели.

– Не знаю я китайского, – отвечал им Очир. – Понимал я китайца ум в ум, однако повторить бы его сказания не смог. А до названного мною бедствия понимал я язык птиц, и животных, и воды, и деревьев, но тогда я полностью оглох, а когда слух ко мне возвратился, их нежнозвучного языка я уже не слышал.

Встретился древний Очир со степняками недалеко от Хурамхаана, что в Баргузинской долине, а название это происходит от имени древнейшего хана Хурама, огнепоклонника, откуда и пошло название музыкального инструмента Очира – морин хуур. Хур – это «солнечный» у древнейших, что тоже некогда кочевали у Байкала, а морин, как всем известно, – это бурятский конь, голова его украшает навершие шейки инструмента. И слово «морин» тоже древнейшее и прославленное, оно идет от древнейшего названия множества «море» и «more», потому что морин берется от бесчисленного табуна и сам есть порождение сотен предшественников и обещание сотен потомков, олон тоото.

Очир заметил, что один парнишка вертится рядом с ним, и ему очень хочется подержать морин хуур в руках. Он знал имя этого мальчишки – Мунхэбаяр, потому что был в этих местах два года назад, и мальчишка так же вертелся рядом, и Очир спросил у него его имя. Сейчас он стал подростком, и в его желании дотронуться до инструмента уже выказывались дрожь и настырность.

– Подержи-ка, – протянул ему морин хуур Очир. – Я был в Могойто, и там люди поднесли мне зеленого чая, сушеного творога и немного соли. Давайте будем варить чай, уважаемые! Я сам напрашиваюсь к вам, простите меня.

– Почтенный Очир, – откликнулась женщина, признаваемая за старшую, Аюрзана, – мы не предлагали вам откушать с нами, потому что до такой степени обеднели. Нет у нас чая и белой пищи, все последнее время мы питаемся дымом нашего очага. Однако сохранили мы одну дойную козу. Нам будет чем забелить предложенный вами чай. Мы сейчас пойдем вперед к нашему летнику и приготовим чаепитие, а Мунхэбаяшка сопроводит вас и донесет ваш морин хуур и котомку.

* * *

Морин хууры обычно имеют длину в пределах одного метра, но инструмент Очира будто бы стал чуть короче от времени, как и его хозяин, словно поистерся, проходя сквозь тверди невидимых препятствий. Четыре угла его корпуса стали мягче, кожа верхней деки сперва потемнела, потом побелела, потом стала пятнистой, словно в этом проявлялись ее изменчивые мысли, а нижняя деревянная дека словно навощилась и стала бархатистой. Может быть, это звуки, извлекаемые Очиром при помощи дугообразного смычка из неизвестного черного дерева, так изменили корпус инструмента? Шейка его с головкой лошади блестела, словно отполированная, и напоминала обработанный гагат. Струны у морин хуура две, и можно было быть уверенным, что у чтящего традиции Очира мужская струна именно с хвоста резвого азарга-скакуна, и столь же бодро звучит, и в ней сто тридцать волосков; и что женская струна взята от нежной гуун-кобылы, вылизывающей своего недельного жеребенка, и у нее сто пять волосков.

Юный Мунхэбаяр понес инструмент, привстав на цыпочки и вытянув шею. Он был совершенно деревенский подросток и думал, что таким образом он выражает уважение и благодарность за оказанное ему доверие. Котомку Очир ему не отдал, смычок понес сам и спросил Мунхэбаяра, одетого в огромный солдатский френч, подпоясанный неплохим ремнем с ножом в ножнах:

– Отец твой, хубуун, верно, на войне?

– Вернулся, убгэн эсэгэ, – сказал Мунхэбаяр простодушно. – Без ноги и без другой ноги. Он выделывает кожи, но сейчас к нему их редко приносят.

Они шли довольно споро. Легкого как перышко Очира словно вели под руки невидимые духи. А Мунхэбаяшка был легок как другое перышко.

– Убгэн эсэгэ, – решился поддержать разговор мальчик, – расскажите, а далеко ли простираются улусы?

– Они везде, – откликнулся старик. – Везде, куда бы я ни шел, улусы и юрты. Не встречались мне другие места. Здесь ведь главное – всегда идти по кругу, сансарын хурдэ, и ощущать родное.

– Я бы так хотел отправиться путешествовать! – воскликнул Мунхэбаяр. – Когда я иду один по степи, я всегда пою, и петь мне бы хотелось бесконечно!

– Бесконечна только песня про Абая Гэсэра. Но ты, должно быть, еще не выучил ее… – Старик почувствовал в мальчике родственную душу. – Спой мне, что умеешь!

– Чтобы петь, мне нужно только Вечное Синее Небо, я не умею петь при людях, – огорченно сказал Мунхэбаяр, но, помолчав, добавил: – Я не могу отказать вам в вашей просьбе, убгэн эсэгэ.

Он вздохнул и запел, и Очир поразился его глубокому чистому голосу, едва не задохнувшись от наплыва радости.

У моего Отца бессчетные табуны,

Но холю я Саха-жеребенка.

Ночью я ищу не заблудившуюся овечку,

А Большую Медведицу на Небе.

Когда идет волнение на море,

Прошу я ясности, чтобы видеть в его зеркале

Великое Вечное Синее Небо…

– У тебя необыкновенный голос, хубушка! Я же много лет слышу только свои песни. Мой голос никуда не годится. Пора мне расставаться со своим телом и обретать новое. Я так находился по пыльным и снежным дорогам и без дорог, что мечтаю стать маленькой сосенкой, захватившей корнями комок земли и стоящей среди затаившегося таежного подроста. Но и тогда, наверное, я бы стал напевать предания. Мне кажется, деревья всегда напевают предания. Недаром у моего морин хуура почти все сделано из дерева.

* * *

То, что женщины назвали летником, было им лишь отчасти, здесь теперь они жили и зимой, и летом. Посреди большой поляны, затененной березами, стояла старая-престарая изба, сложенная в виде восьмиугольной юрты из обрезанных коротко сосновых бревешек, а вокруг нее на отдалении располагались бревенчатые стайки и навесы, сейчас пустующие. К коновязи была привязана для дойки крупная коза с красиво лежащей серовато-белой шерстью, словно ее каждый день расчесывали, и не по одному разу. А у юрты на низкой скамеечке сидел безногий исхудавший мужчина в выцветшей солдатской гимнастерке и курил трубку.

Женщины уже раскочегарили шаявший потихоньку костер и вскипятили родниковую воду. Очир передал им мешочек с чаем, и соль, и высушенный творог, что они приняли со смущением бедняков. В одной большой деревянной чаше у них лежали очищенные луковицы саранки, в другой – сочные зеленые сосновые веточки-подросты, очищенные от иголок, в третьей – малиновые цветы багульника, словно это была подготовка к ужину древних собирателей палеолита. В здешних окрестностях степь граничит с тайгой, и порой степняков выручают ее дары. Тут появилась стайка подростков, сверстников Мунхэбаяра. Довольные и разгоряченные бегом, дети показали всем попавшегося в петлю вылинявшего и успевшего отъесться лохматого пегого зайца, накрепко связанного ими веревкой из конского волоса. Они заметили улигершина, о котором много слышали и помнили его по прежнему приходу, и дружно поклонились ему. Аюрзана велела им пока выпустить зайца в клетку и сказала, что сейчас будет приготовлен настоящий чай. Под навесами висели пучки трав и пахло ая-гангой, и уже давно здесь вместо привычного зеленого чая с молоком, солью и сливочным маслом готовились целебные травяные отвары.

Очир увидел большую клетку, сплетенную из ивовых прутьев. Конечно, в ней зайца нельзя держать долго, ива для него лакомство. Старику захотелось остаться среди этих людей. Он давно уже носил мысль, где бы остаться. И все не находил себе преемника, кого бы мог научить древним улигерам. У него был такой молодой ученик, но он погиб в Маньчжурии, на Русско-японской войне. И еще раньше был ученик, но его унесла оспа. Очир всегда находил учеников, они у него были еще сто лет назад, но тяжелая жизнь и пренебрежение к таким людям накатывавшей цивилизации не давали им устояться. Старик за недолгий путь и недлинную беседу проникся симпатией к мальчишке Мунхэбаяшке и решил, что передаст улигеры и морин хуур ему. Вместе они сделают новый морин хуур. Однако… где же найти резвого скакуна и родившую кобылицу для его струн?

Старик подсел к безногому солдату и спросил, как его зовут. Безногого звали Ринчин, и его привезли к своим миновавшей зимой. Ноги Ринчин потерял на Первой мировой, долго лежал в лазарете под Петроградом и еще дольше добирался домой. Он рассказал Очиру, что видел в лазарете прекрасных царевен Ольгу и Анастасию. Они раздавали тяжелораненным воинам подарки – шоколад, печенье, книги, конверты и письменные принадлежности. Они вручали каждому по православному Евангелию, но, видимо, были предупреждены, что Ринчин буддист, и вручили ему свиток с мантрами. Он же был безутешен: ноги-то не вернешь. Пока он воевал, он немного подучился русскому языку и понял из слов своего доктора, что его доставят домой волонтеры.

Но потом царь отрекся от престола, весь порядок был нарушен, и Ринчин уже решил, что никогда не достигнет родных кочевий. Он видел, как раненых и не ходящих офицеров выкидывали из палат, пинали и расстреливали, и равнодушно ждал расстрела, считая это для себя лучшей участью. Но сосед по палате сказал, что теперь власть солдатская и его не тронут. И что офицеры получили по заслугам, потому что это они вели солдат на бойню войны. Такое злое настроение соседа было непонятно Ринчину, как и многое другое, но он осознал, что его отправят домой, и долго ждал этого часа, наблюдая и слыша странные очень грубые и злые вещи. Домой ему не хотелось, как безнадежному калеке, но наконец, не спрашивая, его посадили на телегу, потом на поезд и повезли в Верхнеудинск. А там уже были все свои, они понимали его речь, они расспросили его, кто он такой, и доставили к остаткам рода, порушенного Гражданской войной.

– Мунхэбаяшка – твой сын? – спросил Ринчина Очир.

Он уже знал это, но ему хотелось отвлечь внимание собеседника от прошлых переживаний и вернуть к действительности. А тот не мог отвлечься.

– Мунхэбаяшка – мой единственный сын. Когда привезли меня сюда, я не нашел ни жены, ни родителей, ни подросших дочерей. Нашел одного сына, которого я оставил пятилетним. Теперь ему почти четырнадцать. Девять лет я провел на чужбине. И теперь перед моими глазами стоит увиденное и мешает мне видеть сегодняшнее. В голове постоянный туман. Если бы у меня были ноги, я бы быстро забылся в труде, а так я без конца предан размышлениям.

Аюрзана пригласила мужчин к чаепитию. Ее зутараан сай был приготовлен по всем правилам, хотя и не нашлось муки, чтобы пережарить ее и добавить в напиток, и не было масла. Вкус чая со всеми добавками здесь и не помнили. Зато размешали его в котле по очереди девять женщин и девочек по сто восемь раз. И от этого он приобрел изысканно тонкий вкус.

Очир обратил внимание, что присутствующих за чаем было два раза по девять, и это было благоприятно. Аюрзана сама разлила чай по аянга-пиалам и сказала, что от имени всех преподнесет полную аянгу бурхану. Из половника она угостила огонь, а потом отошла от собравшихся и побрызгала хозяевам земли, прося благополучия всему живому, от человека до муравья. Затем семья приступила к чаепитию, передавая друг другу чашку с сушеным творогом, чтобы каждому достался свой комочек. У костра, рассеивающего легкий едковатый дымок и избавляющего чаевничающих от назойливых комаров, совсем не было маленьких детей. Очир хотел было приступить к игре на морин хууре, но Аюрзана сказала ему:

– Почтенный Очир, мы помним, что вы умело проводите обряд магического гадания. У нас есть один важный назревший вопрос. Умоляем вас, обратитесь к духам с нашей просьбой разрешить его.

– Каков же ваш вопрос? – откликнулся Очир, убирая морин хуур с колен и проводя правой рукой по длинной своей истончавшей белой бороде, словно это некий обряд.

– Вы, наверное, заметили, что в нашей семье нет маленьких детей. Нашему единственному мужчине Ринчину симпатизирует одна молодая бездетная женщина. Он же замкнут на мыслях о трудных былых днях. Мы много раз обсуждали все это в своем кругу, но, страшась неизвестности будущих дней, не смогли составить мнения, нужно ли нам сводить их вместе для создания пары.

Ринчин, подъехавший к чаепитию на маленькой деревянной тележке с двумя пешнями для отталкивания от земли, не реагировал на эти слова Аюрзаны. Видимо, он уже знал о намерении женщин женить его. Аюрзана продолжила:

– Нам сообщили, что в Верхнеудинске создана на века Бурят-Монгольская Республика. Раньше все думали, что царь у нас на века. И что-то не верится нам в эту республику. Спросите и об этом у духов, почтенный Очир!

Очир, не переставая в задумчивости поглаживать бороду, произнес, улыбнувшись:

– Духам можно задать три вопроса, спрашивайте еще, уважаемые!

– Тогда спросите еще у духов, убгэн эсэгэ, как бы нам разжиться скотинкой.

– Задам духам все три вопроса ночью, а утром сообщу ответ. А вы все крепко спите. Найдется ли у вас для моего ночлега какой-нибудь шалашик? – Очир все поглаживал бороду и улыбался.

Зубы у него были все целехоньки, и он еще в прошлый свой приход сюда объяснил, что они выросли вторично, появившись после его трехдневной почти непрерывной игры на морин хууре и пения сказания об Абае Гэсэре. Ему верили и не верили, а верить хотели больше.

– Мы вам в один миг построим шалаш! – воскликнули дружно женщины и дети.

– Вам придется отпустить зайца обратно в лес, – сказал еще Очир, – иначе его дух будет смущать мое гадание. Убьете его – будет смущать мертвый дух, а не убьете – живой.

Среди подростков пронесся недовольный шепот. Аюрзана приказала им:

– Выпустите зайца. Нам очень нужно знать правду. И как разжиться доброй скотиной в том числе.

Суета вокруг туулашки-зайца расстроила желание присутствующих слушать улигеры. Дедушкин концерт решено было перенести на завтра. А ему это и было нужно. Он очень хотел задержаться здесь, чтобы продолжить беседу с Мунхэбаяром. А пока он повел разговор с его отцом об изготовлении нового морин хуура, начав с того, что Ринчин – кожевник и сможет выделать из кожи верхнюю деку инструмента.

Мужчины остались вдвоем у костерка, испускавшего дымок по ветру вслед заходящему за Байкал солнцу. Женщины и дети почтительно удалились. И, кажется, все вместе взялись возводить шалаш для Очира в том месте, куда он указал. Подростки выловили зайца, резво бегавшего по клетке с душистой травой. В крепких их объятиях зверек расстроенно притих. Женщинам и детям хотелось дотронуться до него, и они гладили длинные дрожащие уши, а потом под крики «гуй, гуй» заяц был выпущен.

История молодой женщины Долгеон, которую хотели выдать за безногого Ринчина, была такова. Лет пять назад у нее был жених, сын Аюрзаны. Он ушел с зимним обозом в Верхнеудинск и не вернулся. Аюрзана поселила невесту сына рядом с собой, она все надеялась, что сын вернется, невеста надеялась на возвращение жениха. Но шаманы, которых тогда было много в Баргузинской долине, поведали Аюрзане о пропаже всего обоза, расхищенного бандитами. «Твой сын уже переродился в новом облике», – утешили шаманы мать.

Долгеон, грустя, привязалась к осиротевшему внуку Аюрзаны Мунхэбаяшке. Она стала следить за его одеждой, чтобы она не была рваной и была теплой зимой. Из каких-то неведомых лоскуточков Долгеон ставила заплаты на его халат и штаны и раздобыла неведомо где утепленные мужские гуталы. Постепенно нога мальчика доросла до их размера. Долгеон пела Мунхэбаяшке старинные песни и стала для него незаменимой. Аюрзана и другие женщины незаметно поощряли эту привязанность. Им всем было нелегко, все они потеряли мужей и близких, они понимали Долгеон и даже подражали ей, занимаясь своими детьми.

И тут привезли Ринчина. Невольно Долгеон оказалась вблизи него. Подбрасывая дрова в очаг деревянной юрты или растирая случайно доставшееся ей зерно на зернотерке, она скрытно наблюдала за отношениями отца и сына, девять лет не видевших друг друга. Поначалу Мунхэбаяр садился рядом с Ринчином, как почтительный сын, и беззвучно плакал в полутьме жилища. Плакал от ужаса, что у отца нет ног, и представляя, как он их потерял, словно это произошло с ним самим. Ринчин не замечал его слез, он сам находился в напряжении, считая свое беспомощное положение позором для мужчины. Он видел в глазах женщин и детей плохо скрываемый ужас. Так было в первые дни. Потом к нему стали привыкать, звуков мужского голоса всем так не хватало! Ужас перед его искалеченным телом отошел на задний план. Ринчин замечал тонкий такт женщин и детей по отношению к нему, но это вряд ли его успокаивало, хотя вскоре он смог отшучиваться, рассказывать о тех краях, в которых побывал с винтовкой в руках. Тогда только он заметил, что глаза сына мокры от слез, когда тот часами сидит рядом, и довольно грубо отослал мальчика подальше. Дескать, нечего бездельничать. Мунхэбаяр обиделся на него и ушел, ведь он сидел рядом из чувства долга. Долгеон как могла объяснила мальчику, что отец обошелся с ним грубо по растерянности, он отвык от своих, девять лет был совсем одинок, больше одинок, чем сын.

Ринчин рассказывал, как они воевали:

– Больше, чем сидели в седлах, мы прятались окопах в царстве Польском, грязные и голодные, пищу нам привозили такую, что нельзя было есть ее без злости. Как только немец начинал атаку, мы шли и стреляли в него с невероятным гневом, считая, что он повинен в наших бедах. Мы словно расстреливали все пространство впереди, и из него выпадали вражеские трупы. А если убивали наших, мы мстили еще сильнее, не считаясь с собственными жизнями. Когда убивали наших командиров, мальчишек в чистых аккуратных мундирах, с чистыми белыми лицами, нам бывало их очень жалко, потому что они походили на невинных детей. Мы сражались и часто побеждали, постепенно попадали в число убитых или тяжелораненых, и вместо нас появлялись другие. Они рассказывали своим о том, что происходит там, за линией фронта, но я мало что в русской речи понимал. Они делились рассказами со своими в часы затишья, а я наслаждался тишиной и воспоминаниями о родных кочевьях. Поначалу в нашем подразделении было немало земляков. Но потом они все выбыли из строя. Мне кажется, я из них остался последним, потому что мой конь ловко уворачивался от пуль. Но потом его убили, я решил добыть нового коня у врага и ступил на заминированное поле…

Как вы помните, купец Чагдар Булатов покупал Сагаалшан-кобылицу в Польше, но было это много позднее, чем там сражался Ринчин, и встретиться они не могли. Когда Долгеон объясняла Мунхэбаяру, что нужно простить отцу обиду, она впервые подумала о Ринчине не как о непонятном герое войны, внушающем ужас своими ранами, а как о сильно пострадавшем человеке. Она стала думать о нем еще, и он вошел в ее мысли. За ним ухаживал сын, она стала спрашивать сына, чем ему помочь, и так, помогая Мунхэбаяру, Долгеон сделала еще один шаг навстречу Ринчину. А потом как-то раз подала ему сама миску с бухлеором из добытой подростками таежной дичины, и Ринчин стал ей еще ближе, потому что от него шло такое же родственное ощущение, какое она испытывала к Мунхэбаяру, совершенно привыкнув к мальчишке. Долгеон тревожилась за него, когда он надолго уходил в степь. Она ведь не знала, что он уходит сочинять и петь песни. И ей захотелось, чтобы между отцом и сыном не было отчуждения. Тогда сын меньше будет пропадать где-то. Если Мунхэбаяр под ее влиянием совсем размяк, то Ринчин сохранял отчужденность. Но вот он выделал сколько-то заячьих шкур, и матери сшили из них своим детям малгаи и рукавицы. А Мунхэбаяр избегал таежной охоты, и Долгеон сама отправилась с подростками добывать зайцев. Ринчин укорил Мунхэбаяра и впервые произнес имя Долгеон, сказав, что она хорошая женщина. Сын все равно не пошел на охоту, он сказал, что будет пасти козу и отвечать за нее, и с этим все согласились, потому что были уверены, что Мунхэбаяр справится с таким ответственным делом. Ответственным, поскольку кроме козы неоткуда взять молока, да и пух у нее очень обильный.

Долгеон принесла зайца, потом другого. Ринчин выделал шкурки, и Мунхэбаяр предложил ему сшить малгай для Долгеон – это было справедливо. Женщины украдкой наблюдали, как Ринчин шьет малгай, вытирая испарину со лба тряпицей, и, когда он неведомо откуда извлек красную бусину дэнзэ и пришил ее по верху шапки, они зашептались о том, что надо выдать Долгеон за Ринчина.

В этот летний вечер Очир и Ринчин долго сидели у сближающего их костерка, и Очир рассказал Ринчину, что Мунхэбаяр имеет редкий певческий талант и сочиняет песни. И что это его тайна, он очень стесняется. И Ринчин понял Очира. Он сказал:

– Давайте, убгэн эсэгэ, сделаем ему морин хуур при вашей помощи. А вы научите его петь улигеры. Я заметил, что он парень с нежной душой. Даже зайца или суслика не может убить. Куда же это годится! А я сошью вам что-нибудь из одежды, когда насобираю шкурок.

Ринчин вспомнил, что петли на зайцев ставит Долгеон, и замолчал, потому что здесь нужна была ее помощь.

* * *

Тут прибежали дети, приглашая Очира в сделанный для него шалаш, и Ринчин остался один. Надо сказать, что Мунхэбаяр не принимал участия в подготовке шалаша, а сидел на почтительном расстоянии от отца и Очира, с молчаливого согласия родичей. А иначе они бы окликнули его и позвали работать. У Мунхэбаяра было особое положение: у него одного был отец, и отец нуждался в его помощи.

Он наблюдал за дымком костра, в который отец время от времени подбрасывал валежник. Он сидел очень тихо, слившись с вечером, его негромкими звуками и тускнеющими красками. А когда отец остался один, Мунхэбаяр вскочил и приблизился к нему.

– Присаживайся, хубушка. – Ринчин показал ему место напротив себя. – Рассказывай отцу, что ты хотел бы делать для своего рода?

Мунхэбаяр замялся. Он еще раньше понял, что ничего не хочет, кроме того, чтобы уходить в степь и петь для нее и Неба. Но разве это дело?

– Не козу же пасти. – В его голосе прозвучала обида.

– Мы долго говорили с почтенным Очиром. Я хочу сделать тебе морин хуур и чтобы ты обучился у Очира улигерам, сказанию об Абае Гэсэре, гаданию «Шагай». Но для инструмента пока нет у нас телячьей кожи, нет конского волоса для струн.

– Как же нам быть? – в голосе Мунхэбаяра прозвучала заинтересованность.

– Я думал, но не придумал. Многое зависит от гадания убгэн эсэгэ. Если он скажет, что новая республика на века, то я отправлю тебя в город учиться.

– Как? – удивился Мунхэбаяр.

– А если республика – на год, о чем говорят приметы непостоянства в пространстве и времени, то я не смогу отпустить тебя. Это опасно. Без большой власти бандиты непобедимы.

– Ну да, – согласился Мунхэбаяр, помнящий историю с женихом Долгеон.

Он не решался произнести ее имя в присутствии отца, а отец не приводил этот случай, потому что не решался произнести ее имя в присутствии сына.

– Я расскажу тебе вот что, хубушка, – начал Ринчин. – Я повидал много мест и городов и сделал свои выводы. Степь наделяет людей силой, а в городах они проявляют свои способности к искусным занятиям, к которым лежит душа. Занятия постигаются через обучение. Тебе надо учиться. Если бы не старик Очир, я бы пребывал во тьме относительно твоего будущего. Но теперь я вижу, что убгэн эсэгэ может преподать тебе начала. Но только начала! Почему я так говорю? Когда я лежал в лазарете, я видел не только прекрасных великих царевен, принесших нам подарки. Для нас пел Федор Шаляпин. Это великий улигершин. Ты можешь себе представить, он пел для нас, раненых солдат, простофиль и невежд! Он столько зарабатывает своим голосом, что даже смог открыть на свои деньги два лазарета для таких, как я, и деньги его лились рекой для тех, кто нуждался. Теперь ты представляешь, сколько можно заработать, если у тебя есть голос? – И добавил, помня, что Очир рассказал ему о редком голосе сына как о тайне: – Правда, я не знаю, есть ли у тебя хоть какой-нибудь голосишко. Одно дело, что я предлагаю тебе у Очира научиться петь улигеры. Город – это совсем другое дело. Там людей много, кто заметит тебя?

– Этот человек, Шаляпин, видно, знатного рода. Мне не возвыситься до царей, – задумчиво произнес Мунхэбаяр.

– В чем и дело, что нет! Мой сосед по палате, русский, ему тоже отняли ноги, как и мне, рассказал мне, что Шаляпин из наибеднейшей несчастнейшей семьи. Ему помогло Великое Синее Небо. Если бы оно и тебе что-то дало, оно бы и тебе помогло.

– Положим, дало, – снова приобиделся Мунхэбаяр. – Убгэн эсэгэ сказал мне, что у меня красивый редкий голос.

– Ну, – откликнулся Ринчин, выбивая трубку, – никогда не слышал твоего голоса, по моему мнению, ты, Мунхэбаяшка, настоящий тихоня.

Табак, которым его снабдили в Верхнеудинске в числе выданного красноармейского пайка, давно закончился, и Ринчен курил приятную смесь толокнянки с полынью, мятой и шлемником, заготовленную Аюрзаной прошлым летом. Она тоже любила подымить трубкой, доставшейся ей от бабушки ее Рэгзэмы.

* * *

Улигершин Очир укладывался спать в своем шалаше, воздвигнутом с большим старанием. У женщин нашлись для шалаша готовые рогатины и жердины, а свежие березовые ветви, покрывающие его, были наломаны в колке неподалеку. Их запах способствовал ровному дыханию и сну. На пол было постелено высохшее сено, а солдатское одеяло отдал Ринчин. Очиру доводилось ночевать и в беловойлочных юртах, и в купеческих каменных домах Верхнеудинска и Кяхты, но и на земле доводилось ночевать тоже, и сейчас он был очень доволен своим спальным местом.

Такими, как Очир, скреплялся народ в старые времена. Шагая с котомкой от хотона к хотону, от улуса к улусу, а по молодости и верхом проезжая, он нес свет отточенной веками мудрой культуры, его знали и его ждали, от его мелодий и слов ярче горели огни очагов, его сказания перенимали люди. Культура по-бурят-монгольски «соёл», и любое ухо в России уловит смысл этого слова: солнечная, солнце, соло. «Соло» – от единственности солнца в небе, и всякий солист есть солнце культуры, каким и был Очир с его морин хууром, солнцем-инструментом. Морин, конь – у многих народов – это знак солнца, а о том, что «хур» означает «солнечный», мы уже говорили. Таким образом, и слегка переиначенное слово «культура» будет звучать как «культ хуура».

Укрывшись суконным солдатским одеялом, привезенным Ринчином из петроградского госпиталя, Очир мгновенно уснул, настолько он был частью засыпающего сущего, природы и мира ближайших духов. Ему снились холмы Улгэн-земли и сам Абай Гэсэр мальчиком, сон был желанным и радостным.

Очир проснулся перед восходом солнца и потянулся к котомке, вынул мешочек с костяшками Шагая. Потом он вышел, вдохнул предутреннюю прохладу, навестил костер. Тот тихонько шаял, уголь светился красно, и Очир решил, что подкормит огонь после совершения гадания. Он испил воды из просмоленного большого туеса и вернулся в шалаш. Он попросил Аюрзану выход шалаша сделать на север, сказав, что по самому старинному способу молиться и гадать надо на север, на Полярную звезду.

Хотя Очир откинул полог, в шалаше было сумрачно, так что цвет костяшек был неразличим. Но их цвет был скорее украшением, а что выпадет, можно было различить на ощупь, шарком, как говорили в старину. Костяшки для гадания берут из лодыжек овец, маленьких и аккуратных. В русских домах Баргузина, да и во всех по побережью Байкала, хранятся мешочки с такими раскрашенными лодыжками, в них играют русские дети и обмениваются ими, не догадываясь об их истинном предназначении. У Очира они были новешенькие. Совсем недавно он побывал в родной Иволге и гостил у одной уважаемой старухи-гадальщицы, Танжимы. Она красила костяшки для людей, славясь тем, что костяшки ее работы производили правильное гадание. С Очиром они обменялись мешочками в знак большой старинной дружбы, хотя обычно в знак дружбы меняют лодыжку на лодыжку. Танжима представляла, какие старые и полустершиеся костяшки-лодыжки носит Очир в своем мешочке, им не менее пятидесяти лет, и она давно приготовила ему мешочек новых, а он все не шел и не шел, хотя молва говорила, что он жив и обязательно появится на тоонто-родине, месте, где зарыт его послед.

Танжима любила окрашивать костяшки отваром травы зверобоя, дающим красный цвет, цветами ириса, дающими фиолетовый, и крапивой – зеленоватый, но в нынешнее военное время она разжилась зеленкой, йодом, марганцовкой, и теперь вышедшие из ее рук изделия выглядели новомодно. Мы все время пишем «время», «во времена», забывая, что для Очира не существует понятия времени, новое он воспринимает не в качестве приметы времени, а как-то совсем по-другому, что не поддается обыденному толкованию.

Очир свернул солдатское одеяло так, чтобы оно образовало ровный квадрат, заменяющий стол, взял из мешочка четыре костяшки, подержал их в ладонях и прошептал первую загадку-желание. На первое место он поставил гадание о республике, поскольку народу хотелось, чтобы власть, а не безвластие, стояла вечно; тогда и можно будет глядеть в дальнюю даль и задавать себе задачи. В гадании есть четыре позиции, сколько сторон у лодыжек. Выпуклые стороны – лошадь и овца – считаются счастливыми, а вогнутые – коза и верблюд – не слишком, у коз зачастую скверный характер, а верблюд – это путешествие по неблагоприятной местности, хотя это великое животное.

Шепча в ладони, Очир невероятно взволновался, чего не ожидал от себя. Однако, ощутив волнение и даже трепет, он только тогда понял, какую громадную задачу задал сущему. И после этого осознания он взмолился Абаю Гэсэру, прося его помощи, и снова повторил загадку-желание своих друзей. Очир зажмурился, бросил костяшки на одеяло и открыл глаза. Свет уже понемногу стал проникать сквозь откинутый полог, и ему показалось, что костяшки легли выпуклой стороной. Он боялся дотронуться до них, чтобы нечаянно не перевернуть, и, сидя перед ними на коленях, подождал, когда света станет побольше. Ему показалось, что выпало четыре коня – самый благоприятный знак. Он и не помнил, когда так выпадало в его гаданиях, насколько редко выпадает людям счастье. Наконец, света стало еще больше, и он уверенно произнес:

– Четыре коня помчат республику бурят-монголов сквозь века!

Очиру очень хотелось, чтобы исполнилось и его желание передать свои знания Мунхэбаяру, чтобы подросток стал его преемником, и ему выпали три коня и один верблюд, в чем старик увидел подвох; вероятно, нынешнее местопребывание не есть конец его путешествия. Однако думать над этим было некогда, надо было завершить гадание до того, как люди проснутся и спугнут тонких духов промыслительного мира, как сказали бы мы – ноосферы. Очир загадал на соединение Ринчина и Долгеон, выпали два коня и две козы, что означало некоторые препятствия, и об этом тоже надо было ему подумать – какие. А на вопрос о том, чтобы разжиться домашним скотом, о чем Очир думал, что такое желание неисполнимо, ведь он многие местности обошел и видел, что скота у людей совсем нет, костяшки неожиданно показали два коня, одного верблюда и одну козу, что было очень хорошо. Верблюд означал, что домашний скот прибудет издалека.

Очир долго сидел в раздумьях, что же он скажет людям, а они тем временем просыпались, уютно потянуло дымом костра и запахом крепкого травяного отвара, сдобренного козьим молоком, отвар настаивался, заменяя завтрак. Очир бы еще сидел и думал, но вдруг вспомнил, что Мунхэбаяр уведет козу пастись и он не увидит мальчишку, и отправился к костру. И сидящие пропустили его поближе к огню, и Аюрзана стала разливать отвар по аянга-пиалам. Завтрак прошел в полном молчании, присутствующие волновались о том, что может сказать им Очир, и вздыхали, что неведение все-таки лучше и хорошего, и плохого.

– Я расскажу вам о подвигах Абая Гэсэра вечером, – начал Очир. – Сейчас трудно, но он вернется, и наступит Царство справедливости, так предсказано преданием. Как оказалось, как сказало мне гадание Шагай, новая республика бурят-монголов на долгие века, ее колесницу повезет четверка дружных волшебных коней, и Абай Гэсэр этому пути покровительствует. Встанем и станцуем ёохор, приветствуя эту невероятно благую весть.

Женщины и дети заулыбались, и поднялись, и подали друг другу руки для дружного танца, такие исхудавшие, что это им далось легко, словно ветерок и духи подтолкнули. Мунхэбаяр взял за руку приятеля Ниму с одной стороны, а с другой взял за руку девушку Саруул, довольный больше всех других, а ведь никто еще не знал, что он задумал отправиться в Верхнеудинск. Мунхэбаяр посмотрел в сторону отца, – а удобно ли ему будет, пока они танцуют ёохор? Но тут оказалось, что все присутствующие об этом подумали тоже, и заключили его в кольцо, и танцевали ёохор вокруг костра и вокруг Ринчина. И когда остановились, сели, глядя на Очира, что же он скажет еще. А он долго молчал, и все снова пили отвар, и наконец он сказал:

– А сейчас мы еще будем танцевать ёохор. Гадание показало, что скоро у вас появится домашний скот.

Тут раздались более чем удивленные восклицания:

– Как! Да откуда! Не может быть! С какой стороны света ждать нам его?

На это Очир не мог ответить. Все не в лад закружились снова, потом веселее, чем поначалу, так как теперь радовались не только сердце и ум, но и желудки, в которых булькал отвар.

– И вот теперь я отвечу на самый тонкий вопрос – о соединении пары. – Очир посмотрел в небо, потом на остановившийся танец и пояснил: – Выполнимо, но есть некоторые препятствия.

Все прошлись еще вокруг костра и Ринчина, глаза которого слезились от дыма, и сели, и Аюрзана на радостях разлила всем еще по пиале отвара. Надо сказать, в этом году они еще ни разу не танцевали – так были слабы и унылы. Когда пиалы опустели, неожиданно раздался голос Мунхэбаяра:

– Я не буду больше пасти козу! Пусть пасут ее девчонки! Надо же – коза! Я буду учиться у почтенного Очира сказаниям, игре на морин хууре и всему, что он сочтет возможным преподать мне.

– Конечно, конечно, – согласилась Аюрзана, – пусть козу пасут девчонки! Подумаешь, коза!

И она заговорщицки посмотрела на Очира и остальных.

И вскоре все разошлись по работам, а Мунхэбаяр стал тихонько повторять вслед за Очиром:

У священного желтого дерева

На каждой ветви горящие свечи,

Девять сказаний древних,

В каждом сказании сеча[5].

Что же Долгеон? Как отозвалось ее страдающее сердце на сообщение древнего гадания Шагай?

Долгеон, по-своему истолковавшая гадание Очира о препятствиях на пути ее и Ринчина, сделалась грустна и забывчива. Все валилось из ее рук. И когда она уронила и разбила одну из драгоценных фарфоровых аянга-пиал, напоминавших о счастливых днях семьи, прабабушках и бабушке Рэгзэме, пивших чай из нее, женщины зашептались с Аюрзаной. Было, наконец, решено оставить Ринчина и Долгеон одних на летнике.

Аюрзана потеряла любимую дочь – жену Ринчина и любимого сына – жениха Долгеон. И теперь ей оставалось только соединить Ринчина и Долгеон, не родственных между собой по крови, подняться над тем, что было больше принято традицией, подняться, подобно степной орлице, видящей далеко и всех сразу. Аюрзане пришлось взять в союзники Очира, пошептавшись с ним, чтобы он в назначенный день удалился с учеником куда-нибудь в степь пособирать редкие травы, о назначении которых он столько знал.

И вот на следующее утро после того, как пиала была разбита и теперь пиал не хватало на всех, Аюрзана закричала на Долгеон, наливая молоко козы в травяной отвар:

– Что ты натворила, Долгеон! С разбитой пиалой словно разбилось мое сердце! У нее был особенный угалза-узор! Это была пиала бабушки Рэгзэмы! Как ты могла так поступить! Сегодня я оставляю тебя сделать уборку в нашем летнике, все перемыть и вычистить. Попробуй только еще что-то уронить и разбить! Я тогда всем скажу, что ты приносишь несчастья!

Долгеон опустила голову.

– Хорошо, – сказала она и отошла от костра, не посмев участвовать в чаепитии.

Мунхэбаяр тоже опустил голову. Он поставил свою пиалу с горячим отваром перед Аюрзаной и отошел к Долгеон, жалея ее. Конечно, еще вчера вечером тетя поговорила с ним, что надо бы сделать опеку Долгеон над Ринчином более близкой, ведь юному сыну трудно будет усидеть возле отца-калеки.

– Дело не в этом, – сказал Мунхэбаяр. – Я скоро разучу много улигеров, и у меня будет свой морин хуур, я буду радовать отца. Но мне бы не хотелось, чтобы Долгеон ушла из нашего рода. Она ведь может захотеть отправиться к своей родне, и мы ее не удержим. Она так расположена к моему отцу, что лучшей помощницы для него и не найти.

Мунхэбаяр таил пока от бабушки, что собирается уйти в город, чтобы учиться там. Отец сказал ему, что, если в городе не обнаружат у него большого голоса, он сможет стать учителем игры на морин хууре. А если же Царство Абая Гэсэра действительно близко и придет, то тогда инструменты сами запоют стройнее и слаще, а люди станут такими радостными и способными, что смогут осуществить все свои самые заветные желания.

Аюрзана была довольна ответом внука и пояснила ему:

– Для того чтобы сблизить твоего отца и Долгеон, надо оставить их одних на летнике, и они тогда невольно поговорят друг с другом. Люди всегда находят возможность остаться наедине и поговорить друг с другом, но твой отец стеснен в движениях и не может отдалиться от общей площадки. Поэтому мы все должны покинуть их у костра под благовидным предлогом на целый день.

– Убгэн эсэгэ говорил мне, что мы надолго пойдем в степь собирать редкие травы, которые знает он и не знаем мы. Я смогу поступить как необходимо.

– Имей в виду, зээ-хубуун, – добавила довольная бабушка, – чтобы оставить Долгеон и Ринчина вдвоем как бы нечаянно, мне надо упрекнуть ее за разбитую пиалу. Надеюсь, ты не будешь после этого считать меня слишком мелочной и грубой.

– Конечно, конечно, – согласился с бабушкой Мунхэбаяр.

И вот теперь он все же обиделся на нее, словно забыв про уговор. И все вышло так естественно!

Ринчин промолчал, но понял, что, если бы Долгеон была его женой, он бы мог сказать, что отдаст деньги за разбитую пиалу. А деньги здесь были только у него одного. Увы, их было достаточно, чтобы купить дюжину-другую чашек, но никак не хватило бы на худенького конька или остриженных овечек. И все же – деньги здесь были у него одного!

Быстро покончив с нехитрым скудным завтраком, женщины и дети ушли на поиски пропитания в степь и тайгу, Очир с Мунхэбаяром побрели собирать травы, беседуя о преданиях старины, а расстроенные Ринчин и Долгеон остались неподалеку друг от друга.

Ринчин набил старенькую трубку смесью душистых трав и долго курил, находя в этом утешение и думая о том, как было бы хорошо, если бы Долгеон сидела рядом и тоже курила трубку и рассказывала ему о хозяйственных заботах, а он бы соглашался с ней, давал бы ей советы. И отдал бы ей ассигнации, что вручили ему в Верхнеудинске красноармейцы вместе с продуктовым пайком и махоркой. И тогда бы Аюрзана простила Долгеон. Мунхэбаяр отправился бы в город, а они с Долгеон сели бы на коней и уехали к ее родне. Только коней не было, а ассигнации Ринчин еще вчера собирался вручить сыну для задуманного им путешествия в город.

А Долгеон зашла в деревянную юрту, которая действительно нуждалась уже в хорошей уборке, но до этого не доходили руки. Кто же будет возиться с уборкой в солнечный день, зовущий в степь? И какой смысл делать ее в дождь?!

Зашла и присела на низенькую скамеечку у входа. Ей так было грустно, что сил что-то делать совсем не находилось. «Надо налить себе травяного отвара, пока все ушли, – решила она, – иначе я упаду без сил». Но у костра сидел Ринчин и курил трубку, она помнила это. Ей сделалось страшно. «Как я одинока, – подумала она. – Если бы не эти беды, свалившиеся на нашу землю, сейчас был бы у меня муж, двое-трое ребятишек, внуков Аюрзаны, и я бы не разбила аянги-пиалы, которую выронила от растерянности и горя. Пора мне податься на поиск своей родни… но как я это сделаю, не имея коня! И как опасен путь одиноких теперь! Может быть, убгэн эсэгэ мне что-то посоветует? Даст мне самую сильную на свете защитную мантру?»

На самом донышке заплескались силы. Долгеон поднялась и вышла, но потом долго возилась с матерчатым пологом жилища, поднимая его повыше. Возилась, пока ее не окликнул от костра Ринчин.

– Долгеон, – позвал он негромко. – Иди сюда, попей отвара! На дне он самый крепкий! – И, недовольный тем, что говорит так тихо, а сам герой войны с солдатским Георгиевским крестом, проговорил громко те же слова: – Долгеон! Иди сюда, попей отвара, на дне он самый крепкий! И вкусный.

Когда Долгеон все же приблизилась, помедлив у поднятого полога, он, смелея, повторил те же слова более решительно и добавил:

– Я на германской войне получил Георгиевский крест за храбрость. Неужели ты не можешь попить чаю рядом со мной? Я могу рассказать много интересных историй.

Долгеон показалось, что молчать будет неправильно, хотя она так провинилась. Но, кажется, прабабушка Аюрзаны имела родство с Ринчином только по линии его умершей жены, и провинность Долгеон перед ним не так велика? Или… она еще больше? Ведь из этой пиалы пила чай бабушка его умершей жены.

Долгеон сделала первый робкий шаг – взяла половник Аюрзаны и спросила Ринчина:

– Я налью тебе?

И взяла его солдатскую оловянную кружку, и налила ему полную, а с самого дна насобирала жидкости себе.

– Вот, забрала себе всю силу рода, – пошутил Ринчин. – Теперь сердитая Аюрзана захочет присесть на траву, потом полежать и скажет сама себе: «Какая я бессильная лентяйка! Как бы я сама вскорости не разбила нечаянно пиалы и не опозорилась перед своими! Что они тогда подумают обо мне?!»

Долгеон взглянула на него непроизвольно, удивившись его смелым словам и поняв, что он не очень сердится на нее или совсем не сердится.

– А так может быть?! – воскликнула она негромко. – Аюрзана может уронить пиалу тоже?!

– Конечно может, – уверенно сказал Ринчин. – Она сделает это завтра.

– Не надо так говорить, – возразила Долгеон. – Из чего же она будет пить чай? У нас не осталось ни одной запасной чашки или посудины.

– Она будет пить из своих ладоней. И сильно обожжется, – продолжал развивать свою мысль Ринчин.

– Но ведь я разбила пиалу не совсем случайно, – пояснила Долгеон. – Аюрзана никогда не сделает так нехорошо, как я.

– Не случайно? – удивился Ринчин. – Ты хотела навредить памяти Аюрзаны о бабушке Рэгзэме?

Он закачал головой и, чтобы справиться с осенившей его догадкой, подбросил в костер сосновую валежину, хотя в этом не было необходимости. Кривоватая и сучковатая валежина громко затрещала смолистыми натеками, словно возмущаясь вместе с ним. «Вы меня сжигаете, такую замечательную, а надо бы сжечь какую-то другую».

– Да нет же, – совсем растерялась Долгеон и вынужденно добавила: – У меня было плохое настроение. От этого не совсем случайно. У меня почему-то все валится из рук.

– Почему же? – заинтересовался Ринчин и добавил в оправдание своего любопытства: – Ты сама понимаешь, что я интересуюсь женскими делами вынужденно, потому что не могу отправиться на охоту. Хотя у меня есть отличный револьвер и немало самых лучших патронов.

Ринчин не удержался от хвастовства, не понимая, что именно женихи любят похвастаться, будто баргузинские глухари на весеннем токовище. А Долгеон поделилась с ним своим горем, увязая в откровенности все больше:

– Я здесь всем чужая, Ринчин! Когда я подружилась с маленьким Мунхэбаяшкой и стала присматривать за ним, его бабушка невольно терпела меня. А теперь, когда твой сын вырос и совсем не нуждается во мне, я поняла, что я здесь лишняя. Я хочу уйти отсюда, но не знаю дорог.

– Я знаю, что именно ты сберегла мне сына. – Ринчин тоже начал погружаться в откровенность, невольно становясь для Долгеон ближе. – И я очень благодарен тебе. Он вырос очень воспитанным парнем и все делает правильно. Конечно, он слишком нежен для мальчика, но это точно не твоя вина, Долгеон. Это я был на германской войне и не приучил его к седлу и нашей борьбе бухэ барилдаан. А сколько я способов борьбы узнал за годы битв! Кое-чему я сына уже научил! – горделиво добавил он и, незаметно для себя самого, подчиняясь своей мужской природе, вкрадчиво продолжил: – Зато я знаю дороги отсюда.

Долгеон посмотрела на него ласково:

– Это вряд ли поможет мне, Ринчин! Ведь я еще и очень боюсь бандитов. Наверное, ты бы не отказал мне в моей просьбе и рассказал, как я могу найти род моих предков… А может быть, остановимся на этом? Ты расскажешь мне, как найти моих родных, и я уйду, а ты ведь не выдашь меня? Да и, наверное, я могу уйти не тайно? Я ведь чужая, кто меня удержит?

– По правде, я и сам здесь чужой, я впитал в свои легкие столько горького дыма войны, – не без горечи произнес Ринчин. – И я не понимаю, как из-за какой-то пиалки можно так жестоко ругать и наказывать! На войне я видел, как в обломки превращаются величественные дворцы и самые прочные мосты, как гибнут могучие воины и невинные мирные жители. На моих глазах умирали от ран мои боевые товарищи, не раз прикрывавшие меня во время схваток и спасавшие мне жизнь. А тут – пиалка разбилась! Надо же! И будто бы Аюрзана не видела, как погибло большинство людей в ее улусе, и не лишилась она сама нажитого! А тут – пиалка!

– Горько терять последнее, напоминающее о других днях, – защитила Аюрзану Долгеон.

– Вот теперь ты понимаешь, что у Аюрзаны достаточно было в жизни несчастий, чтобы не начало все валиться из ее рук. Однако же не валится. Это значит, Долгеон, дело у тебя совсем в другом. Не в былых твоих несчастиях и горестях. Отчего же все-таки столь драгоценная пиала выпала из твоих рук?

– Я чужая, – снова начала Долгеон, – я здесь всем чужая.

– До сегодняшнего дня я что-то не замечал этого, – резонно возразил Ринчин. – Еще вчера, когда пиала стукнулась о плоский камень, на который пиалы всегда расставлялись с чем-нибудь горячим, и многие из них вообще-то имеют уже трещины, Аюрзана вздрогнула, однако ничего не сказала тебе, не желая упрекнуть. Да и позавчера, и ранее все были приветливы к Долгеон.

– Тем не менее все изменилось, – вздохнула молодая женщина. – Аюрзана не смогла забыть моего проступка. А теперь и все остальные рассержены на меня. Ты видел, с каким молчаливым укором отзавтракавшие поднялись и как быстро исчезли в степи и меж деревьев? Мой вид стал всем слишком неприятен.

– Так уедем вместе! – воскликнул Ринчин, добравшись до сути того, что он хотел давно и все не решался признаться в своем желании даже самому себе.

В этот момент он совершенно забыл, что у них нет коней, и уже успел вообразить себе, как они скачут рядом на резвых буланых лощадях. Долгеон, конечно, на самой резвой и красивой.

– Вместе? – эхом откликнулась Долгеон и не смогла произнести ничего более, словно из ее рук выскользнула и со звоном разбилась еще одна пиала.

– Конечно, вместе! – В голосе Ринчина прозвучали горечь и надежда, и они словно рухнули с небес на землю, но уже вдвоем.

Долгеон наконец-то опустила половник в котел и присела напротив Ринчина, больше не возвышаясь над ним.

Она стала пить уже остывший напиток, заметив, что он чуть-чуть солоноват; странно, ведь соль старого улигершина у них закончилась.

– Тебе не кажется, Долгеон, что чай немного посолен? – подал голос Ринчин.

– Значит, он и в самом деле посолен, – согласилась она, – двоим не может казаться одно и то же.

– А еще что тебе кажется? – не успокаивался Ринчин.

Долгеон должна была сказать, что ей давно пора взяться за уборку. Но она совершенно забыла об этом и произнесла:

– Что нам надо уехать отсюда вместе. Вдвоем. Но на чем же? Где наши кони?

– В этом-то все и дело! – выдохнул Ринчин. – Нам надо быть вдвоем здесь. В настоящее время – здесь. Если бы у меня были ноги, я бы женился на тебе. А ты, Долгеон, пошла бы за меня замуж, если бы у меня были ноги?

– Ну ты и хитрец! – воскликнула Долгеон, смелея.

Она хотела встать, убежать и где-нибудь спрятаться, чтобы Ринчин долго искал ее и не находил и выкрикивал ее имя с большой тревогой, но у него нет ног, германская война обрезала их слишком коротко.

– Отвечай же! – повелительно воскликнул Ринчин, ведь он был храбрый воин, георгиевский кавалер.

И потом, он ведь спросил не о действительном, а о том, что было бы возможно, если бы он не стал калекой. Он привык на войне настаивать на чем-то в бою, рискуя собой и поднимая к плечу винтовку. Тут он вспомнил про свой семизарядник и хотел было добавить: «Иначе сейчас буду стрелять, пробью пулей этот котел, к примеру». Но жаль стало и котла, и патрона, а потом жаль всего родного, то есть Долгеон и степной тишины с перекличкой птиц и стрекотом кузнечиков.

Долгеон посмотрела в его мужественное и обветренное лицо, в раскосые и родные глаза, смущаясь смотреть, не решаясь произнести что-то действительно важное для нее самой. Если бы это было так просто и важно для одного Ринчина, она бы не затруднилась с ответом. А тут звучала ее доля, которой никогда не было, ничего личного. Ну разве чуть было своего в далекой дали и чуть – в Вечном Синем Небе.

– Отвечай, – уже потребовал Ринчин, не услышавший немедленного «нет, нет и нет!».

– Да, – согласилась Долгеон. – Мне остается только выйти за тебя замуж, потому что ты такой решительный и смелый, что мочи нет, куда деваться.

– Попалась, куропатка, – произнес Ринчин, не сводя с нее глаз, так как он теперь только мог наглядеться, как она красива, с нежным румянцем, проступающим сквозь смуглость щек, и заманчивым блеском черных глаз, черных очей, как поется в русской песне, что он слышал на войне. – Набей мне трубку! – приказал он.

Долгеон потянулась за трубкой, а он привлек ее к себе, и поцеловал, и отстранился.

– Я тебя перехитрил, – сказал.

– Я и говорю: хитрец! – довольная, произнесла Долгеон и снова потянулась за трубкой.

Но на этот раз Ринчин не потянулся за ней, он ведь был не юноша, а взрослый мужчина. Он нахмурился, и Долгеон стала набивать трубку.

– Ай, – заметил Ринчин, – сейчас трубка выпадет из твоих непослушных рук и разобьется! Что же мне тогда делать? Придется нажаловаться злой Аюрзане!

– Не получается, разве ты не видишь? – вздохнула горестно Долгеон. – Я ни разу в жизни не набивала трубку, и потом, мне кажется, что ты меня обманываешь. Ты решил посмеяться надо мной вдобавок к моему сегодняшнему несчастью. Ты заодно со всеми.

– Встань и посмотри, нет ли кого поблизости, – потребовал Ринчин.

Он решил побороться за себя и уже не слышал, что она говорила. И не понимал. Ветерок, родной друг и старый товарищ, шевелил его черные волосы. Долгеон поднялась и пригладила их, а потом растрепала.

* * *

К вечеру постепенно вернулись все женщины и дети с разнообразной добычей, немного сердитые оттого, что пришлось отсутствовать намеренно долго, и к концу дня уже совсем утомленные заданной Аюрзаной задачей. Но на летнике было теперь невероятно чисто, невиданный порядок везде, и восьмиугольная юрта выглядела круглой, сверкала чистотой и пахла свежестью родниковой воды, а земляной ее пол пах разбросанными по нему душистыми травами.

Все получилось, что было задумано, поняла Аюрзана и шепотом сообщала женщинам, подходящим к ней пошептаться:

– Все получилось, что было задумано. Вы видите, что здесь потрудились двое и с бодрым настроением? Ринчин и Долгеон договорились о супружеском союзе. Объявят ли они нам это?

Однако их не было видно. Долгеон не была обнаружена на летнике совсем, а Ринчин отдыхал у себя на лежанке в сарайчике, зарывшись в сено. В этот июльский день выскочили в сосняке маслята, они и стали главной добычей дня. Полные ими тэрлиги принесли дети, им пришлось снять одежку, словно грибы сами лезли за шиворот. В котле над веселым костром кипел бульон с отваренными Ринчином тетеревом и диким чесноком. Ужин ожидался на славу.

К тому же один парнишка, Нимашка, забравшийся из удали на высокий кедр, обнаружил на нем старинный охотничий лук в полной сохранности и с гордостью принес его. Вот как позаботились о потомках предки! Оставалось самим изготовить стрелы с костяными наконечниками. Ну где же задерживаются почтенный Очир и Мунхэбаяр? Наверняка старый улигершин знает, как сделать стрелы. Родившийся двести лет назад, он не мог не видеть тучи стрел, летающих по Вечному Синему Небу, и туго набитые ими кожаные колчаны.

Ринчин задремал и увидел сон. По небу плывут пышнотелые облака, а на них восседает некто Великий с синим и грозно нахмуренным лицом в украшенном золотыми сверкающими молниями черном тэрлиге. И этот Великий сбрасывает Ринчину аркан и приказывает заарканить необъезженного белого жеребца с серебряными копытами. А пасется тот жеребец – найди где. Ринчин хотел поклониться Великому и взять аркан, а потом подумал, что небесным ни к чему людские поклоны – на задницы, что ли, им смотреть? Помахал рукой и прокричал: «Эй-эй, назови свое имя!» Ему, солдату, вообще не пристало быть трусом.

Ринчин проснулся, потянулся за арканом и снова впал в полузабытье. Но теперь он задумался о многом. «Вот почему же, как я заметил на западе и на востоке, каждый человек придает такое значение своему “я”, из чего вытекают разрушительные войны? Почему человек осмеливается считать себя через это “я” центром юртэмс-вселенной? Слово “би” как раз всё объясняет. Ведь для европейца “би” означает “два”: например, биплан с двумя крыльями мечет бомбы на землю. Когда бурят говорит “би”, “я”, он имеет в виду и себя, и юртэмс во всей его обширности сразу. И это придает ощущениям степняков значимость. В древности все говорили на одном языке, и “би” – это древнее “я” всех». Ринчин слышал, как плененные германцы говорят «я-я», что у них означает «да-да».

Ринчин вздохнул и уснул так глубоко, что даже появившийся наконец хубушка не смог разбудить его. Он приговаривал: «Эсэгэ, эсэгэ!» А отец во сне видел себя в окружении детей-малюток, дочек, и не мог понять – те ли это, что умерли уже, или это те, что родятся у них с Долгеон? Надо только уехать с ней от всех далеко-далеко, к жаркому очагу юртэмс.

Мунхэбаяр не добудился до отца, не нашел Долгеон, и вкусный ужин прошел в долгом молчании. Но в завершение ужина Нима, осмелевший оттого, что стал владельцем охотничьего лука, посмел упрекнуть Аюрзану, свою родную тетку:

– Тетя Аюрзана, ну зачем вы так жестоко поступили с Долгеон? Ведь посуда бьется в любых руках. А если Долгеон обиделась и ушла в тайгу, где ее съедят волки?

Все посмотрели на Аюрзану. Только Очир сидел в стороне и чертил прутиком на земле древние знаки.

– Я была очень не права, Нима, – согласилась Аюрзана, которую обеспокоило отсутствие Долгеон. – Но мне кажется, что она не могла уйти куда-то. Ведь она так дружна с Ринчином и Мунхэбаяром, что не сможет оставить их из-за обиды на какую-то старуху, на меня, утратившую разум от старости.

* * *

Ринчин проснулся рано. «Долгеон!» – был его первый мыслеобраз. А до этого ему всегда снились война и госпиталь, и цвет утра был окрашен в цвет крови. Когда Очир сказал, что гадание сообщило ему о препятствиях на пути их союза с молодой женщиной, Ринчин не стал таить раздумья внутри себя, как это сделала она, а спросил убгэн эсэгэ, в чем же они могут выражаться. И Очир пояснил: «Ты был на войне, она до сих пор занимает твое воображение. Тебе надо очиститься от ее воспоминаний. Они и есть главное твое препятствие на пути к людям, к любому из них и к любой. Ты еще не вернулся с войны».

Ринчин, произнеся: «Долгеон», еще не знал, что размышления и сон минувшей ночи очистили его от воспоминаний войны и ее ран. Он выбрался на улицу. Солнце еще не встало, все вокруг было серым, как пепел костра. Он подъехал на своей деревянной тележке к костру, чтобы подбросить валежника, как делал всегда, просыпаясь раньше других, и замер. Черные угли напомнили ему о глубокой ночи. «Однако умершие становятся таким же черным углем, – подумал он, – они же не хотят, чтобы их кто-то видел, и глубоко погружаются в отсутствие своего “эго”. А потом от них остается пепел, такой же пепел, как это утро, и они рождаются к новой жизни. Мне кажется, что я тоже родился заново. И мне совсем не нужны ноги. Это другие думают, будто они мне нужны. И поэтому я хочу уехать с Долгеон далеко от всех, чтобы меня никто не видел. Но где же она?»

Только он подумал об этом, как Долгеон с легким смехом подобралась сзади и закрыла его глаза ладошками.

– Где же ты была? – спросил он строго и показал на коновязь, сэргэ. – Может, ты провела ночь с этим Сергеем? Или с тем Сергеем?

Он указал рукой на другую сэргэ, а Долгеон показала на высокую траву коровяк с желтыми красивыми цветами и продолжила его вопрос шутливо:

– А может быть, это ты провел ночь с девушкой Коровяк? Смотри у меня! Я таких вещей не прощаю! А вон там тоже цветущая девушка Коровяк. Не заблудись!

Утро было сереньким и несолнечным, прохладным, и Ринчину удалось удержать Долгеон у разгоревшегося костра.

– Что же, ты теперь будешь всегда прятаться от людей, как дух? Так и останешься тогда в компании духов. Я сейчас со всеми поговорю строго. Залей воды в котел, подои козу и всех угости чаем.

Ринчин, прибывший оттуда, с петроградской пролетарской революции, где все дела решал заряженный наган, им и хотел потрясти сегодня перед родичами.

Аюрзана увидела их у костра, и все другие увидели их, и горячий чайный отвар источал сегодня особый тонкий запах. Это Долгеон сунула в него траву коровяк, которая, как известно, в числе других примешивается и к табаку для хорошего духа. Аюрзана хотела произнести речь, содержащую многочисленные намеки и извинения. Что делать, не только Ринчин и Долгеон, но и молодняк не слишком понял, что суровую сцену осуждения она устроила нарочно. Однако Ринчин опередил ее. Он поднял сильную уверенную руку, чтобы привлечь внимание, и заговорил:

– Вы все так осудили вчера Долгеон из-за разбившейся бестолковой посудины, которая и разбилась-то из-за того, что этого захотела чья-то бабушка. И я тогда решил взять молодую женщину, сделавшую нам всем столько добра, под свое покровительство. Кто ее обидит, будет иметь дело со мной. Я военный и шутить не стану. И вообще, я не безногий, а газарлиг – коренастый. Я решил жениться на Долгеон и принудил ее вчера к согласию. Она вынужденно согласилась, потому что со мной шутки плохи. А так она бы нашла жениха куда лучше. Вон того Серегу, к примеру. – Ринчин указал рукой на сэргэ, коновязь, к которой еще была привязана их драгоценная бодливая молочная коза, но никто не понял, что он имеет в виду, потому что по-здешнему «сэрэгэй» – это военный, и в глуши баргузинской не знали, что это имя и что у солдата был однополчанин Серега, Сергей.

Ринчин продолжил:

– Это все непросто, потому что у нас нет теперь самых близких родных, и я не знаю, по какому обычаю мне брать жену. Я решил, что раздобуду вскорости коня, хотя пока не знаю, каким образом, и на нем отправлюсь в тайгу на водопой, куда приходят изюбри. Это место нашел мой хубушка, и я держу его пока в тайне. В августе, когда изюбри нагуляют побольше веса и ценного жира, я застрелю нескольких животных, угощу всех. И это будет наша свадьба. После этого мы с Долгеон вдвоем сядем на моего коня и отправимся искать счастья в самой глухой степной глуши. А хубушка отправится учиться в Верхнеудинск-хото.

Воцарилось продолжительное молчание, вызванное неожиданностью услышанного. Наконец Аюрзана смогла сказать свои слова.

– Я прошу прощения у Долгеон, – начала она. – Какой-то хорхой, безмозглый червяк, заполз мне, беззубой старухе, в рот и заставил сказать то, что я не хотела. Чтобы Долгеон не сердилась, я подарю ей этот отрез далембы на новый дэгэл, который подарила бы ей, когда она вышла бы за моего сына.

Аюрзана не могла сказать, что на самом деле этот отрез ткани хотел когда-то подарить Долгеон ее пропавший без вести жених и отдал ей, его матери, на недолгое хранение. Ей не хотелось, чтобы сейчас молодая женщина вспоминала о своем былом несчастье. Иначе какое же это перед ней извинение? Какое?

* * *

Летник теперь решили громко называть улусом, чтобы оно так вскорости и стало, и начали строить там еще одну деревянную юрту и всерьез готовиться к зиме. Изменилось немногое. Стеснительная Долгеон не выказывала своих чувств к Ринчину и на людях избегала его, и он был отдален и сдержан, хотя и забыл будто про свое увечье и твердил: «Какой же я мужчина, если до сих пор не раздобыл себе коня? Вот на коне я буду ого-го! – И добавлял в шутку: – Или иго-го». Стали заготавливать бревна на вторую юрту, из жердей подростки смастерили загон для будущих овец и коров. Откуда возьмутся животные, никто не думал. Улигершин Очир привязал мышление своих новых друзей к сказочному, фантастическому началу, поэтому скот мог спуститься на крыльях прямо с неба. «Правда, придется потом эти крылышки срезать», – будто всерьез размышляла Аюрзана за вечерними чаепитиями, и уже кому-то снился сон со всем этим делом обретения небесных животных и отрезания их необыкновенно широких крыльев.

Женщины тихонечко выспрашивали у Долгеон: «Ну когда же будет конь у Ринчина? Он тебе говорил?» А она тихонечко отвечала: «Я сама не понимаю ничего. Он курит себе трубку и утверждает, что конь сам найдет его. Мне кажется, это влияние сказок убгэн эсэгэ». Очира зауважали еще больше, когда Нима с его помощью изготовил несколько стрел, нарезав для их наконечников легкую кость зайца, и добыл первых лесных голубей, раскормленных и наваристых.

Прежде ничем не выделявшийся среди подростков, разве большей нескладностью и неспокойностью, Нима приобрел теперь уважение и известность и совершенно переменился. Он мгновенно преобразился в юношу, в молодого мужчину. На его широком скуластом лице со щелочками едва заметных глаз теперь читались сосредоточенность и важность. Его имя теперь произносилось много чаще, чем имя Мунхэбаяра, и тот заметил эту перемену и незаметно для других вздыхал, еще не зная, что ревность к славе – это черта больших артистов. Вскоре получилось так, что в скитаниях по тайге Нима перестал находить время для изготовления стрел, и именно Мунхэбаяру досталось заниматься этим, получая советы улигершина. «Мое ли это дело? – спрашивал себя Мунхэбаяр. – Надо скорее подаваться на учебу в город». Он видел себя знаменитым и богатым, каким был в рассказах отца Федор Шаляпин.

Однажды Нима прибежал к костру раскрасневшимся и возбужденным. Это было днем, и близ костра Ринчин, Очир и Мунхэбаяр занимались изготовлением стрел. Нима бежал и кричал:

– Я забрался на кедр, чтобы проверить спелость шишек, на самую вершину забрался я! И увидел, как далеко в степи пылит отара. В сопровождении двух чабанов об одном навьюченном коне. И они движутся в нашем направлении. Если они не потеряют направления, то завтра после ночевки будут совсем близко.

Ринчин услышал эти слова, прикатился на своей тележке к костру и поманил рукой Ниму.

– Это все так, как ты сказал? Тебе не привиделось?

– Да нет же! – горячо воскликнул Нима.

Он так давно не видел такого сладостного зрелища, когда по степи плывет тучей большая отара, поднимая пыль.

– Тогда надо жечь костер беспрестанно, – сказал Ринчин. – Дым будет подниматься высоко, и чабаны увидят его. Может быть, они заблудились и найдут приют у нас. Мы договоримся с ними и возьмем у них в долг несколько овец и хусу. И рассчитаемся с ними при первой же возможности. Жизнь стала так сложна, что надо объединяться для взаимной выручки. В армии это так и делается, это называеытся тактика. Неси к костру побольше дров, Нима!

– Все верно, – сказал Очир, – это все сказано верно. Давай, Мунхэбаяшка, неси к костру побольше дровишек. Сбудется мое гадание на обретение домашнего скота, кости, раскрашенные почтенной Танжимой, никогда не врут.

Они запалили большой костер, какого еще никогда не запаливали, рискуя, что искры в разлете могут попасть на деревянные навесы с сеном. Увидев большой дым, стали прибегать разбредшиеся по степи в поисках трав и кореньев женщины и дети.

Первой примчалась встревоженная Аюрзана.

– Если не потеряют направление, то будут завтра, – повторила она слова Нимы в задумчивости. – Я останусь завтра здесь, чтобы встретить их. Похоже, эти люди заблудились. А может быть, спасаются от преследования? Мы накормим их и приютим в любом случае. Они смогут спрятаться в тайге, если им что-то угрожает. А мы попасем отару. И в награду получим пару овечек и хусу. Вот так я размечталась.

В этот день никто уже не покинул площадку у костра. Тревога и надежда позвали жечь дрова и слушать улигеры Очира и конские всхрапы его умного морин хуура.

* * *

Утром, едва только солнце чуть приподнялось над степью, Нима отправился в кедрач на западе от летника. Он забрался на тот же кедр, что вчера, со звериной ловкостью нащупывая ногами и руками ветки и сучки. Он убедился, что отара, навьюченный конь и двое мужчин приближаются. Дым костра вздымался высоко. Вчера если и отлучались от него, то затем, чтобы насобирать дровишек в благодатной тайге. Ниме подумалось: «А как же воспримут эти люди такой чрезмерный дым? Не отвернут ли они в сторону от него, вместо того чтобы идти прямо?» Он быстро спустился и поделился своими сомнениями с Аюрзаной, уже разливавшей отвар по пиалам и чашкам.

– Мы сейчас приуменьшили огонь, готовя напиток. Хорошо, не будем его разводить до неба. Пусть все отправятся наблюдать за степью, не показываясь на глаза этим людям. И в самом деле, мы не знаем, кто они. А если это бандиты, что угнали чужих овец?

Так и было решено. Костер больше не полыхал так обильно. Ниму никуда не отпускали. Если это бандиты, то лук со стрелами тоже оружие. И Нима с Мунхэбаяром, мастером стрел, стали упражняться в меткости стрельбы на площадке перед юртой. От стрелы с легким костяным наконечником будет толк, если она попадет врагу в глаз, а для этого нужно быть настоящим мэргэном. По первости Нима стрелял лучше товарища, но честолюбие последнего и его страсть к победе привели к тому, что выстрела с двадцатого Мунхэбаяр стал попадать точно в яблочко. Нима добродушно похвалил мастера стрел, не сомневаясь при этом в своем исключительном превосходстве.

– Меня бы взял в свое войско Абай Гэсэр, я это знаю! Но теперь думаю, что, может быть, в нем найдется местечко и для тебя, – сказал он Мунхэбаяру.

Прошло полдня тревожного ожидания. Наконец примчалась одна быстроногая девчонка, Сэсэг, и сообщила, что ее отправили остальные наблюдатели.

– Эти люди, двое мужчин, старый и молодой, подошли к нам справа от лога с водой. Они загнали овец пить воду, а сами не двигаются, стоят с навьюченным вороным жеребцом наверху и глядят в сторону нашего дыма. У них есть охотничье ружье. Они выглядят не злыми, а усталыми. Один из них, если бы хотел, мог доскакать до нашего костра, но почему-то они стоят и стоят. У них есть опытная собака, она следит за овцами и не дает им разбегаться. А сейчас они бы и не разбежались никуда, утоляя жажду. Коню молодой поднес котелок с водой, но не ослабил подпруг.

– Немного странно то, что ты рассказываешь, – сказала Аюрзана. – Беги обратно, и пусть кто-нибудь принесет мне следующие новости.

Прошло чуть больше часа, и вернулась взрослая женщина Сэндэгма. Она сообщила, что мужчины так и остаются на месте в напряжении. «Видимо, это обычные чабаны, которые заблудились. Они сами боятся нас», – добавила она. А Ринчин сказал, что, если бы у него был конь, он бы на этом коне выехал незнакомцам навстречу.

– Я пойду и поговорю с ними, – решила Аюрзана, – только оденусь получше. Надену малгай главы рода, чтобы они отнеслись ко мне соответственно.

– Возьмите мой револьвер, – предложил Ринчин. – Он стреляет вот так!

Ринчин мгновенно вынул револьвер из-под тэрлига и ловко подготовил его к бою.

– О нет-нет, – воскликнула Аюрзана, – надо было учить меня раньше. Боюсь, если я его достану, они отнимут его у меня, если это бандиты.

Она зашла в юрту и вышла из нее статной величественной красавицей в расшитом шелками тэрлиге и праздничном малгае, подбитом баргузинским соболем и с малиновым бархатом навершия. Нима и Мунхэбаяр взялись было проводить ее, но у них не нашлось соответствующей одежды.

– Пусть парни следят за Аюрзаной издали, – распорядился Ринчин, – и, если будет что-то тревожное, Нима запустит стрелу вверх. Я готов потратить на этих двух незнакомцев два патрона из своего боезапаса.

* * *

В это время пришлецы переговаривались между собой.

– Пахнет жилым, – сказал старший, Тумэн, – но совсем не тянет людским запахом сытной пищи. Это могли быть охотники, но что же им делать в таком отдалении от леса? И не лают собаки. Вот они бы давно учуяли нас.

– Много странностей сейчас, – вторил ему младший, Солбон. – Может быть, это и не люди, и не драконы, а нечто среднее? А может, это военные или бандиты?

– Вчера я был удивлен густотой дыма, исходящего оттуда. Я даже думал, что это людоеды варят людей в больших котлах. Но совсем не пахнет мясом, ни сырым, ни вареным. И сейчас дым намного поредел, – поделился снова старший, Тумэн.

А младший, Солбон, добавил:

– Постоим еще. Великое Синее Небо все видит и всем движет на земле. Положимся на него.

Они еще постояли и без настроения пожевали борсо, запив его водой. Тумэн сел на коня, чтобы видеть дальше, и вскоре произнес:

– Я вижу величественную женщину в красивом наряде. Она одна важной поступью идет прямо к нам. Это значит, что за нами следят. Иначе почему бы она шла прямо к нам?

– А если это призрак? – спросил Солбон. – Обман зрения?

– Хотя я не юноша, но глаз у меня острый, – обиделся Тумэн. – И я отлично вижу, что это красивая женщина.

– Берегись, отец, от поспешных выводов, – предостерег Тумэна Солбон.

– В нашем положении, да и в любом положении, лучше встретить красивую женщину, чем кого-то иного.

Солбон невесело вздохнул:

– Знал бы, что увижу красивую женщину, рожу бы умыл.

– Так умой! И я следом за тобой успею.

Так они и сделали: по очереди вымыли в логушке грязноватые руки и запыленные лица, оправили тэрлиги и пояса с хутага-ножнами, а тут к ним и приблизилась Аюрзана.

– Удэшын баяраар! – произнесла она, так как начинался вечер. – Добрый вечер!

– Хайниие хусэхэ, – пожелал ей добра Тумэн.

– Что привело вас к нам, уважаемые? – спросила Аюр зана.

– Мы не знали, что идем к вам, добрая женщина, – пояснил Тумэн. – Я Тумэн, а это мой сын Солбон. Мы шли в поисках Очира Модонова, улигершина. Нам сказали, что он отправился в сторону Баргузинской долины. Мы шли от дыма к дыму много дней.

– Зачем же вам Очир Модонов? – спросила Аюрзана, успокаиваясь, отчего ее голос прозвучал глубоко и заманчиво, ведь она совсем не была беззубой старухой, как это прозвучало в ее извинениях перед Долгеон.

Тумэн и Солбон оба были очарованы ею.

– Мы сами Модоновы, мы его родня. Но убгэн аба нас не знает. Сейчас, увы, людьми больше движут случившиеся с ними несчастья, и нами тоже, но мы хотим развернуть колесо сансары в обратную сторону.

– Что же случилось с вами? – спросила с заботливой тревогой Аюрзана.

Она сама себе сейчас нравилась. Да и видеть приличных людей ей давно не приходилось. Было заметно невооруженным глазом, что отара и конь принадлежат этим людям, а не украдены ими у кого-то, как теперь стало чуть ли не правилом.

– Мы остались одни, наши близкие внезапно умерли, – рассказал Тумэн. – Нас было немного – мы двое, моя мать, две моих жены да жена сына и его двое маленьких. И мы приютили у себя цонгольского парня из уважаемого знатного рода. Он остался жив в перестрелке с бандитами и, раненый, дополз до нашего летника. Моя мать перевязала его. У него были жар и лихорадка. Тем временем мы с сыном отогнали овец подальше, как и собирались сделать до его появления, пасли их две недели в отдалении и косили сено литовками. А когда вернулись, то увидели, что все наши умерли от неизвестной болезни. Мы поняли, что они заразились от цонгольца, поскольку лица и руки всех – и женщин, и наших маленьких – были в одинаковых синеватых пятнах. Мы сожгли летник вместе с умершими и нашими вещами и подались подальше. Встреченный нами путешествующий лама посоветовал окуриваться ая-гангой и найти прапрадеда Очира Модонова, сказав, что рядом с ним мы сможем одолеть горе и отчаяние, с которыми так внезапно спаялись.

Аюрзана, собиравшаяся уже пригласить отца и сына к костру, задумалась, услышав о быстро скончавшихся от неизвестной болезни. А Тумэн продолжил:

– Мы не шли дальше, на дым вашего костра, и стояли здесь, потому что не уверены, здоровы мы или больны. Нам кажется, что мы здоровы. А если это не так? Мы предлагаем вам принять нашу отару, коня и собаку, которая обучена не отходить от отары. А сами мы построим шалаш на краю леса и проживем в нем месяц-полтора, заготавливая дрова. Если мы окажемся здоровы, то отправимся дальше на поиски Очира Модонова, оставив отару в вашем распоряжении. А если окажемся больны и умрем, вы сожжете наши тела при помощи дров, что мы заготовим.

Услышав этот рассказ, Аюрзана очень опечалилась.

– Очир Модонов гостит у нас, – сказала она, помолчав. – Вам не нужно больше искать его. Нам же придется согласиться с вашими благоразумными предложениями.

– Баярые хургэнэм, – искренне обрадовался Тумэн. – Отличная весть, спасибо!

Вдвоем с сыном они сбросили вьюки с обоих боков жеребца, и Тумэн пригласил Аюрзану сесть в седло, придержав левое стремя. Аюрзана совсем не была тяжелой – питаясь почти одними травами и кореньями, она исхудала, как и все ее люди.

– Отара пойдет за нашим Хара, а мы немного пугнем ее сзади, – сказал Тумэн.

Отец и сын, тая усталость, взвалили вьюки на спины и отправились пугануть овец и идти дальше. Аюрзана, не успев задуматься о происходящем, верхом на лоснящемся красавце жеребце Хара возглавила шествие успевших отдохнуть бодрых копытных. Из кустов, клонящихся над логом, к удивлению отца и сына, Тумэна и Солбона, выскочили хубушки с ивовыми прутьями и пошли за отарой.

* * *

– Это что за диво дивное, чудо чудное! – воскликнули Ринчин и Долгеон при виде этого и в самом деле великолепного зрелища.

Как вы помните, все здесь стали слушателями преданий и сказок старого улигершина и сами научились выражаться культурно и чудесно. А безымянный свой летник назвали улус Онтохоной – сказочный. В лесостепной глуши совсем не знали, что революция породила множество сказок, и следовали новой моде по наитию.

Баргузинские имеют западное, предбайкальское происхождение, и родичи Аюрзаны называя себя баргутами, вышли, по их преданию, с реки Худын-гола, Куды, впадающей в Иркут. В сочинении «Сокровенное сказание монголов» Баргуджином зовется северная окраина Монгольского государства. Баргуджин-токум – это прародина, волшебное место, так что еще и с этой точки зрения, назвав свой улус Онтохоной (будущий улус!), его люди попали в самое яблочко! Слово «токум» у монголов в узком значении – это «родина женщины», вот и оказалась Аюрзана во главе родичей неслучайно, хотя, на первый взгляд, оттого лишь, что степняки, как и все люди России, сильно пострадали от войны и неурядиц первой четверти двадцатого века.

Парни отвели овец в новенький загон, подготовленный после того, как древний Очир нагадал, что скот у них будет во множестве. Крупный мохнатый пес-овчар сообразил, что незнакомые люди дружественны его хозяевам. Он принял их помощь, а потом улегся близ отары. Напившийся в логу воды овчар очень хотел наконец-то отдохнуть. И то, что отара оказалась в загоне, очень устроило его.

Аюрзана спешилась на площадке у костра, и Долгеон успела подойти и поддержать левое стремя, обратив внимание, что стремена из меди и с красивыми насечками. Аюрзана подвела коня к Ринчину:

– Тебе же нужен был конь? Езжай же на охоту! Или ты лентяй?

– Прямо сейчас? – удивился Ринчин. – Дайте же перевести дух от неожиданных событий, эхэнэр! И расскажите, что за странные вещи происходят!

Присутствующих удивило сложное чувство, отразившееся на лице Аюрзаны, и они хотели услышать ее рассказ. Неужели отара и конь теперь принадлежат им, а незнакомцы – это сказочные волшебники, поспешившие к ним с помощью?

Долгеон привязала Хара к сэргэ-коновязи и налила Аюрзане горячего свежего травяного отвара с молоком. У костра предполагали, что незнакомцев надо будет угостить чаем, и успели приготовить напиток самого приятного вкуса.

Побрызгав им и испив несколько глотков, Аюрзана приступила к рассказу:

– Эти люди – хоринцы. Они претерпели и бежали по степи к нам.

– Сюда? – удивился Очир.

– Слушайте же, почтенный Очир, мой рассказ дальше, – кивнула Аюрзана, не желая сразу сообщать старику, что прибывшие – его родня. – Они остались одни, потому что их семья погибла от неизвестной заразной болезни, пока они пасли отару на значительном отдалении. Они сожгли весь летник с умершими и их вещами. Там были и женщины, и дети, и цонгольский парень, которого они приняли, не ведая, что он опасно болен.

– Как же он посмел явиться в гости таким больным? – удивился Ринчин.

– Он был ранен в перестрелке с недругами рода и приписывал лихорадочное состояние и жар ранению. Он спасался от погони и нашел приют. Прибывших к нам людей зовут Тумэн и Солбон. Это отец и сын. Они передали нам отару и жеребца и решили месяц провести в отдалении от нас, желая убедиться, что не заразились сами. Они построят шалаш, будут в нем жить и заготавливать дрова на тот случай, если умрут и нам потребуется сжечь их тела.

– И тогда отара и конь будут наши? – высказал кто-то предположение, не без скромности, но и не без радости.

Аюрзана уловила радость в голосе спрашивающего и строго повела правой бровью:

– Мы будем молиться о здоровье этих мужчин и примем их к нам. А их желание остаться среди нас мы должны заслужить. Солбон, сын Тумэна, так хорош собой, что если бы его увидели наши девушки и женщины, то тотчас бы захотели замуж. Разве мы не можем предоставить ему трех жен сразу?

– Так не бывает, – сказала Сэндэгма, мать Нимы, – что сразу на трех женятся. Разве что по очереди.

Разговор перешел в другое русло:

– А что, отец, Тумэн так стар, что не может жениться тоже?

Аюрзана, влюбившаяся в шестидесятилетнего Тумэна с первого взгляда, осторожно возразила:

– Дело не в этом. Такой видный человек может жениться только на достойнейшей.

Присутствующие поняли тонкий намек и промолчали, а Ринчин, отчего-то решивший, что Хара – уже его конь, поскольку произошедшее имеет волшебный характер, последним дополнил нечаянный спор о пришлецах:

– Во всяком случае, я завтра же отправлюсь на охоту и добуду изюбрей. А там посмотрим, чей это конь. Я вооружен лучше. Я его никому не отдам.

Выслушав слова Ринчина с приподнятой правой бровью, а брови у Аюрзаны были тонкие, соболиные, а лицо имело правильные и выразительные черты, она сказала несколько высокомерно:

– Вы все поспешили в своих рассуждениях и не знаете самого главного. Эти люди, Тумэн и Солбон, потомки нашего уважаемого убгэн эсэгэ. Они Модоновы, как и он сам, они иволгинцы. Они назвали убгэн эсэгэ родным прапрапрадедом и разыскивают именно его. Небо привело их сюда.

Очир сверх меры был поражен сказанным и, поглаживая правой рукой длинную белую бороду, осторожно спросил:

– Что же их навело на мысль искать меня?

– Кто! Это был путешествующий лама. Они встретили его после сожжения близких, и лама посоветовал им отправиться на поиски Очира Модонова. И они последовали его совету. Лама, не назвавший своего имени, сказал им, что, по имеющимся у него сведениям, улигершин направился в сторону Баргузинской долины.

– Гайхалтай зуйл! – стали восклицать собравшиеся. – Чудо! Как чудесно, что почтенный улигершин оказался именно у нас! Мы не только слушаем предания и сказки из его уст, его драгоценный морин хуур, но и имеем чудесные события. Мы будем всячески помогать Тумэну и Солбону Модоновым, чтобы они остались у нас.

– Но как это сделать? – повела тонкой бровью Аюрзана. – Они ведь отдалились от нас и могут погибнуть от неизвестной опасной болезни…

Воцарилось длительное молчание. Нарушил его Очир:

– Пусть мои названые родичи устроятся на новом месте и отдохнут. Я верю, что это мои родичи. Молва давно доносит мне о них. В молодости я, повинуясь своему морин хууру больше, чем чувству родства, отправился в бесконечное странствование и не видел своего единственного ребенка больше, чем в замыслах. – Очир помолчал и после паузы продолжил: – Мы издавна носим фамилию Модоновы, потому что еще при царице Екатерине были поверстаны в казаки. Пусть потомки мои Тумэн и Солбон отдохнут, а на рассвете я отправлюсь к ним с запасом лекарственных трав, что мы заготовили с хубушкой, и с очистительными мантрами в своей памяти. И буду находиться со своими потомками, пока они не поймут, что здоровы. А если мы все умрем, сожжете нас троих. Мунхэбаяшка заготовит для вас новые лекарственные травы, как я его научил.

Спорить с убгэн эсэгэ не имело смысла. Тем более всем теперь хотелось, чтобы Тумэн и Солбон спасли свои жизни. Ринчин, узнав, что это родня Очира, учителя и наставника его хубушки, понял, что не будет завладевать Хара силой своего оружия. Он попользуется конем временно, как бы грустно это ни было для него. Да и примет ли его конь, вообще-то говоря?

* * *

Потянулись дни ожидания. Среди людей редко гостит счастье, поэтому они всегда чего-то ждут. Онтохонойцы ждали чуда.

Провожая почтенного Очира, который вида не показывал, что ощущает, будто не вернется, они дали ему наказы. Например, когда кто-то из Модоновых будет спускаться к логу за водой, внизу тропы им будут оставлять продукты, что добыли, а также целебное овечье молоко. Убгэн эсэгэ объяснит, что затяжная разруха унесла у онтохонойцев почти все нажитое, у них теперь в ходу подножный корм. И пусть убгэн эсэгэ намекнет родичам, что у принявших их отару один взрослый мужчина – вернувшийся с германской войны Ринчин. А если случится плохое и кто-то заболеет той же болезнью, от которой так быстро умирают, то дедушка вывесит на палке серую тряпицу. Тряпиц ему дали две. А если дело станет плохо совсем-совсем, то привяжет к палке еще одну тряпицу. Если совсем узуур, то есть кирдык, то третью. Третью тряпицу в итоге не дали. Как же еще можно общаться, не придумали. Очир владеет старомонгольской письменностью, а Ринчина на войне научили кириллице; Очир начал учить Мунхэбаяра старомонгольскому письму, да только начал. А то ведь можно было бы нацарапать на бересте какие-нибудь знаки и оставить эти послания у тропы; да пользы не будет, хотя береста – дело святое, очищает от заразы. «Деготь гоните, – посоветовал Очир, – и здоровее будете». А как гнать – не объяснил, спеша. До подъема от лога в гору хубушка донес мешок с травами. Простились кратко, старец был погружен в свое.

Овцы у Модоновых оказались настоящие цигайские, в отаре было найдено множество ягнят от полутора месяцев от роду, их можно отгонять, а маток доить. Да вот обнаружилось, что пес-овчар подпускает близко к отаре одну Аюрзану, потому что она одна общалась с его хозяевами. Доить овечек выпало ей. И она это делала с удовольствием, ведь половина выдоенного уносила она к Модоновым, и молоко пил Тумэн, в которого она влюбилась. От восьми маток, с которыми ей удавалось справляться в одиночку, в сутки выходило около девяти-десяти литров молока, в общем суулга – ведро. А коза давала за сутки чуть больше трех шин – трех литров.

Ринчин, которому не терпелось доказать всем, что он настоящий мужчина, и взять Долгеон в жены, в тот же день, когда хубушка проводил Очира к своим и очень грустил, не желая чем-либо заняться, уговорил сына показать ему место водопоя изюбрей. Хара, почуявший к себе самое ласковое обращение, дал Долгеон оседлать себя при помощи неопытного хубушки. Потом Хара послушно лег, будто воспитанный пес. Что делать, война, когда коней забирали в войска, и чем дальше, тем больше, научила их хозяев заботиться о конском навыке скрытности. Хара лег, Ринчин, хмурясь, забрался в седло, сжал бока жеребца короткими обрубками с привязанными к ним подобиями ичигов. Хара встал, хубушка забрался спереди отца. Они оба были такие исхудавшие и легкие, что Хара, откормившийся к августу на степном разнотравье, унес их в тайгу без труда.

* * *

В серых сумерках наступавшего утра следующего дня Ринчин отправился на охоту, посадив впереди седла Долгеон. Он был сосредоточен и не проронил ни слова. Конь сам шел по вчерашнему пути без понуждения, запомнив его. Было очень тихо. Ринчин отмечал, что молодая женщина расположена к нему, как и прежде, а сам думал о том, что в видимости появились мужчины, перед которыми он проигрывает. А до этого все так ценили его, вооруженного и уверенного в себе стрелка и защитника! Забыв о казачьем товариществе, он не очень-то желал Модоновым остаться живыми и здоровыми и в мыслях был по-особенному жесток.

Неподалеку от звериной тропы к водопою Ринчин ссадил Долгеон. Вчера вдвоем с хубушкой они заметили, что на водопой приходят и медведи – на стволах деревьев и на большом камне у бьющего из горы ключа были видны процарапы их когтей. Но сейчас всадник вовсе не думал о том, чтобы оберегать Долгеон. Превратившись в сгусток внимания и мускулов, он устремился вперед, вслушиваясь в тишину и держа револьвер на изготовку. Это не охотничье ружье, которое можно зарядить жаканом. Из револьвера имеет смысл стрелять в глаз или в ухо животного.

Долгеон осталась ждать у толстой сосны. Дерево очень понравилось ей своею первозданной, все претерпевшей мощью, и она с любопытством оглядела его. Оглядела и замерла. Ствол был украшен свежими следами медвежьих когтей, а неподалеку обнаружились свежие катышки медвежьего помета. «Спи, Миша, спи, – зашептала Долгеон невидимому зверю, – спи, еще холодно, темновато для твоих глазок. Ты самый сильный, ходишь не таясь. Зачем тебе это промозглое утро? Спи, Миша, спи». И вздрогнула, услышав, как два револьверных выстрела один за другим прокатились по тайге и, вспугнув таежную дрему, эхом отскочили от скал.

На тропе, торопя коня, показался возбужденный Ринчин.

– Готово, – крикнул он Долгеон. – Два выстрела, два изюбря. В ухо каждому насквозь. Иди смотри! Нет, садись смотри!

Он подогнал Хара к скальному камню, Долгеон поднялась на него и села впереди, и тут Ринчин, осмелев, сказал ей:

– Ну вот, заголяйся, теперь настал мой час!

Он обнажил свой тяжелый и крупный шодой настоящего воина, слился с Долгеон, а потом они поскакали к убитым животным.

Почувствовав себя настоящим мужчиной, Ринчин задумал про себя: после женитьбы он вступит в партию большевиков. Когда красноармейцы провожали его к родным, они сумели внушить храброму ветерану партийно-ленинско-троцкистские идеи.

* * *

Целый месяц носила Аюрзана к тропе Модоновых куски вареной изюбрятины. А на шесте висела серая тряпица, потом появилась и вторая, извещающая о болезни пришлецов. Однако мясо исчезало вместе с берестяным жбаном овечьего молока, диким луком, вареными грибами, завернутыми в большой лист лопуха. У шалаша вился дымок костра, вселяя надежду.

Ранним утром после ночи полнолуния, подоив спокойных, привыкших к ней овец, Аюрзана подошла к тропе, ведущей к шалашу невольных отшельников, и взволновалась. Рядом с местом, куда она всегда клала еду, сидел Тумэн. Он очень похудел, на лице сильнее обозначились монгольские скулы, а на высоком лбу под стареньким малгаем появились новые морщины. Он встал и поздоровался, заметно волнуясь сам.

– Извините меня, уважаемая Аюрзана, – сказал он на это. – Я так давно не видел женщин.

– Вы очень похудели, уважаемый Тумэн, – обеспокоенно откликнулась Аюрзана. – Наверное, мы мало давали вам пищи?! Теперь с ней у нас стало налаживаться. Представляете, вчера Ринчин подстрелил хозяина, матерого медведя. На вашем Хара, спасибо вам за него, он отправился на новую охоту вместе со своей Долгеон. И вот, они увидели хозяина, который очень рассердился на них. Ринчин выстрелил ему в один глаз, потом в другой, потом в ухо. И три раза попал. Мы едва дотащили могучую тушу к себе. Очень много плакали, просили извинения у духа хозяина тайги. А что, если убитый был самый главный хозяин?! Мы провели все необходимые обряды и надеемся, что он доволен. Я принесла вам большую вареную лопатку. Я рада, что вижу вас, и мы готовы выполнить все ваши просьбы.

Тумэн выслушал Аюрзану с легкой рассеянной улыбкой и сказал в ответ:

– Все не так просто, уважаемая. Убгэн баабай пришел к нам и выходил нас. Мы, когда устроились и отдохнули, вместо прилива сил получили жестокую лихорадку. Если бы не он, нас бы уже не было среди живых. Я нахожу, что путешествующий лама направил нас на его поиски очень прозорливо. Но вчера случилось непредвиденное. Убгэн баабай стал жаловаться на слабость. А может быть, он ее испытывал и раньше, но мог утаивать от нас. Он прилег, стал рассказывать нам сказку и уснул. А утром оказалось, что душа его уже отошла. Я уверен, она направляется в царство нирваны. Убгэн баабай заслужил это.

– Заслужил! – воскликнула Аюрзана после продолжительного молчания, потрясенная горестным для онтохонойцев известием. – Убгэн эсэгэ столько сделал нам добра! Он всегда внушал нам бодрость и силы, будучи сам в почтенных летах.

– Мы сожжем ненужное ему тело вместе с вещами и шалашом. Мы так поставили его, чтобы искры не пали на лес. Мы думали, что живем последние дни, и только размышляли, как отослать убгэн баабая обратно, и не заразился ли он от нас, и кто же сожжет нас, и уже решили, что на излете дыхания сами запалим наше жилище.

– Как тяжело слышать все это! – вздохнула Аюрзана.

– Так слушайте, уважаемая Аюрзана, дальше, что мы продумали еще при жизни нашего баабая. Он сказал, чтобы мы остались среди вас, в чьей порядочности он убедился. Он сказал, что, уходя к нам, оставил ценные вещи в своем шалаше. Это его письменное размышление о Пустоте и Пустотности, которое он просил передать знакомому ламе из Янгажинского дацана, с которым они однажды вели беседу об этом. Убгэн баабай пять зим назад, зимой же, жил в Кяхте в доме именитого купца Чагдара Булатова из Тунки. И тогда же составил свое размышление. Потом, в шалаше его хранятся десять золотых империалов, что подарил ему купец Чагдар Булатов. Эти деньги он просил израсходовать так… Началось с того, что убгэн баабай попросил передать Хара искалеченному на германской войне Ринчину. Я же сказал, что ни за что не отдам своего благородного коня никому. Это было, когда мы с сыном стараниями баабая пошли на поправку.

– Почему же у вас один конь? – спросила Тумэна Аюрзана. – Мы размышляли об этом и удивлялись, как же – у таких крепких и серьезных людей, как вы с сыном, всего один конь…

– Кобылы с жеребятами, оставленные с нашими женщинами, пали. Видимо, от той же болезни, что и они. У сына был свой племенной жеребец. Когда мы встретили путешествующего ламу и он дал нам совет искать прапрапрадеда, он еще сказал, что если мы отдадим ему одного коня, то достигнем своей цели быстрее. Мы передали ему коня Солбона и пошли пешком, лишь иногда по очереди садясь в седло, жалея Хара, поскольку ему теперь приходилось нести вьюки за двоих. Мы шли и удивлялись: как это мы достигнем цели быстрее, если пришлось отдать коня? И так и не разгадали загадку ламы. И вот, когда я отказался расстаться с Хара, баабай сказал мне, чтобы из его денег мы купили кобылу, а жеребенка от нее отдали Ринчину. Это значит, что нам придется оставаться у вас больше года!

– Оставайтесь навсегда, Тумэн, – предложила Аюрзана. – Нам так недостает мужчин. У нас есть хорошие девушки. Солбон сможет выбрать и жениться. У нас самые благодатные края, какими только владеют бурят-монголы!

– Ну, ну, – усмехнулся Тумэн. – Всяк кулик свое болото хвалит. Так говорят русские. Хотя я готов согласиться, что места ваши одни из самых знаменитых среди бурят-монголов. Баабай сказал, чтобы Солбон взял в старшие жены женщину по имени Сэндэгма. Она очень хозяйственная, разумная и заботливая. А уж младшую чтобы присмотрел постепенно.

– Это хорошая мысль, – согласилась Аюрзана. – Правда, у Сэндэгмы есть сын Нима. А нам бы хотелось выдать за Солбона бездетную.

– Убгэн баабай сказал, что у Сэндэгмы есть хороший парень – Нима. Значит, родятся хорошие дети. Еще он сказал… – Тут Тумэн замялся, замолчал и ничего не говорил, пока Аюрзана не спросила:

– Что же сказал убгэн эсэгэ? Что-то тревожное?

– Да как сказать… Баабай сказал, чтобы я взял в жены вас, уважаемая Аюрзана!

– Вот не было печали! – отозвалась Аюрзана не без растерянности и не без кокетства. – Давайте, уважаемый Тумэн, обсудим этот вопрос позднее и отдельно.

– Давайте, – согласился Тумэн и продолжил, медля: – Вы унесите эту пищу обратно, уважаемая Аюрзана. Я сейчас поднимусь, и мы с Солбоном подожжем последнее пристанище нашего уважаемого предка. Надо же, какая польза и благость, когда такие предки долго находятся среди живых! Надо будет провести не одно моление о достижении баабаем царства нирваны и абсолютной Пустотности! Мы подожжем, а вы не говорите людям, что мы оба живы. Я опасаюсь, что ваш Ринчин, узнав об этом, ускачет на нашем коне навсегда со своей Долгеон. Я думал об этом и понимаю его. Какой казак без коня? Мое сердце обливалось бы кровью, потеряй я своего. И речь идет о Хара. Когда Солбон отдал своего жеребца ламе, он не мог справиться со своей тоской несколько дней. А ведь он еще не одолел тоски по нашей былой жизни, по любимой жене и детям. Его коню было тяжело нести его. Постойте-ка, уважаемая Аюрзана! Может быть, лама забрал у него жеребца по этой причине? Надо поделиться с сыном этой мыслью.

Тумэн посидел в молчании, не решаясь теперь смотреть на Аюрзану. Ему показалось, что он признался ей в чувствах. А ей его слова показались отвлеченными и бесчувственными.

– Скажите, уважаемый Тумэн, – наконец произнесла она, – а разве вашему Хара не было тяжело нести вас? Вы не изнемогали от тоски по женам?

– Э-э-э-э, как сказать, – начал тянуть Тумэн. – Я больше тосковал по матери. Первая жена родила мне Солбона и больше не беременела. Она полюбила прясть и вязать и вся ушла в это занятие. Я и видел ее очень редко. А вторая родила нескольких детей, и все они умирали, не дожив до года. А потом она сделалась недобра и сварлива, и я избегал ее. Будто бы я наказан малым числом потомков. Однако сын мой Солбон так пригож и старателен, что я всегда доволен им. И потом, как повелось от нашего почтенного Очира, когда он ушел странствовать, так и нет у него множества прямых потомков. Вот и малые дети Солбона погибли, не успев принести нам радости.

– Поняла, – кивнула Тумэну Аюрзана.

– И вот, мы подожжем последнее скромное пристанище нашего баабая… и затем переоденемся в чистое, что мы с Солбоном отложили сразу. На случай нашего спасения спрятали под защитой одиночной сосны. Там лежит и вощеный мешочек с солью. Сейчас это ценность. А спустя какое-то время я сяду на Хара и поеду покупать кобылу. И жеребца Солбону куплю. И может, куплю кобылу Ринчину. Мы должны помогать друг другу. Так советовал нам Великий Будда, и это нравится Вечному Синему Небу.

– Объясните мне, пожалуйста, Тумэн, – попросила Аюрзана. – Царя нет, а в ходу царские империалы. Какая же у нас все-таки власть? Что такое новая республика бурят-монголов?

– С последним я сам не разобрался. Это можно будет только в Верхнеудинске разузнать. Но то, что золотые рубли чеканятся в Петрограде, как при царе, хотя пять лет прошло, как он отрекся от престола, говорит о том, что все непросто. Не надо увлекаться новыми идеями. Все вернется на круги своя. Колесо сансары вращается… Бурят-Монголия вечна, в ее центре ось вращения. И вот откочуем мы одной семьей к Верхнеудинску.

– Нам будет жаль покидать наш Онтохоной! Может быть, вам с сыном понравятся наши края, уважаемый Тумэн?

– Понравятся, – согласился Тумэн. – Однако мы всегда жили в людных местах и всегда там, где наш род. Вам придется согласиться с нашим мужским решением. А Онтохоной не запустеет. Баабай сказал, что Ринчин тяготеет к уединению, поскольку излишне напитался чуждыми событиями кровавой войны. А также он не хочет отражаться в людских глазах, будучи калекой. Ему достаточно терпения его Долгеон. Ринчин и она останутся здесь, тяготея к Пустоте и Пустотности. Они не уедут в неизвестность на моем Хара. Неизвестность сама придет к ним. Надо им заранее сказать, что им достанется Онтохоной.

– Это все очень разумно, Тумэн, – согласилась Аюрзана. – Но в отсутствие коней у нас правит одна нищета. В нее мы впали, когда табун забрали на войну. Я вижу, как тяжело бремя нищеты: невозможно обменяться товарами, приобрести табуны, стада и отары. Видеть людей в красивых одеждах. Я согласна покинуть Онтохоной. И мой внук Мунхэбаяшка хочет учиться в Верхнеудинске. Он отправится туда не один, а сберегаемый всеми нами. Все складывается к одному.

– Ну вот, – сказал Тумэн. – Баабай говорил мне, что вы очень разумная женщина, Аюрзана. Однако же я пойду исполнить свой долг перед ним и всем нашим родом.

Он медленно и не оглядываясь отправился вверх по тропинке между высоких трав – горькой пахучей полыни и тяжелых фиолетовых голов цепкого колючего чертополоха. И когда Тумэн поднялся, кучно вспыхнуло пламя, и дым устремился к Вечному Синему Небу.

Глава третья

Сагаалшан-кобылица приносит удачу

В Онтохоное потекла совсем другая жизнь. Тумэн и Солбон Модоновы были еще слабы и поправлялись после болезни, но уже обзавелись новыми женами Аюрзаной и Сэндэгмой. Таков естественный порядок вещей, и они следовали ему. Верхом на коне они (Хара легко нес их обоих, донельзя исхудалых) побывали в Умхее, где, по мнению Аюрзаны, был приличный табун, нашли его и купили двух коней – Солбону и Ринчину, чтобы положить начало тому приумножению поголовья, как заведено у степняков. Ринчин не остался в долгу и подарил новым родичам только что выделанную роскошную шкуру убитого им хозяина тайги. Привезли отец и сын из Умхея и охотничье ружье с патронами, и немного муки, одного только не нашли – подходящей кобылы. Те, которых они осмотрели, по мнению Тумэна, никуда не годились, они могли только ухудшить породу Хары. Везде было голодно и пустынно, конский приплод любой не помешал бы, но Тумэн был эрдэм соёлтой, образованный, он не сдавался.

Стоял на исходе благодатный сентябрь, и всем стало ясно, что в сторону Верхнеудинска они теперь двинутся не раньше весны, а если точнее, то в мае-июне. Когда насушат борсо, когда поднимутся травы и овечки побегут бодро. К этой поре, по всему, появятся в Онтохоное и первые младенцы.

Сколько же младенцев? А получилось так. Тумэн и Аюрзана в один из дней на утуге, с которого давно была свезена трава и нарастала новая, пасли своих овец, и мудрая Аюрзана вдруг сказала мужу: «Что-то мне сегодня неможется. А посмотри-ка, сколько овец у каждого хусы? Заведи себе еще одну жену. Ну, например, Донгарму, она такая нежная и покорная, она совсем другая, чем я. И у нее никогда не было еще детей. И у моей племянницы Саруул не было еще детей. Я очень не люблю, когда кто-то страдает. Если ты одаришь Донгарму и Саруул своим вниманием, на их лицах заиграют улыбки, они станут ждать красивых и умных детей, похожих на отца».

Тумэн выслушал ее внимательно, и пусть не тотчас, а спустя сколько-то дней, но согласился. И сказал еще, что и Солбону пора обзавестись бездетной. После этого немногословного разговора вечером Аюрзана шепнула Донгарме: «Ты завтра отправишься пасти овец с моим мужем. Оденься чище, он подарит тебе свое внимание». Донгарма сидела за прялкой и пряла белую шелковистую овечью шерсть. Она остановилась на минутку и прошептала Аюрзане: «Спасибо». И продолжила свою работу. Аюрзана при этом не выразила каких-либо чувств, а скользнула из полутьмы юрты на освещенное солнцем приволье. Встретившаяся ей при этом Долгеон про себя отметила ее таинственную улыбку. Губы у Аюрзаны были тонкие, словно медный народившийся месяц, и чуть приподняли свои уголки.

И вскоре весь Онтохоной оживился в таинственной и безмолвной радости. И даже Нима в одно туманное утро октября поймал на краю леса юную и гибкую Сэсэг, собиравшую для домашнего очага сосновые шишки, крепко прижал ее к громадному сосновому стволу и сказал, что теперь она – его. И от страха Сэсэг с этим согласилась.

* * *

Так продолжают свой род дети природы. А что же происходило в это время в столице новорожденного Советского Союза? Там возникло общество «Долой стыд!». В Верхнеудинске одна художница, вернувшись из поездки в столицу, рассказывала друзьям: «В Москве появились нудисты – это те, кто ходят всюду голышом. Кто-то хохочет до слез, глядя на них, кто-то плюется. Старухи говорят: “Апокалипсис! Конец света!” – и растерянно спрашивают у прохожих: “Что же это? И нас заставят раздеться?” В вагон трамвая, в тесноте которого стояла я, вошла на остановке немолодая голая пара. Ничего, кроме красных полотнищ от бедра к бедру, на них не было. На полотнищах красовались белые надписи “Долой стыд!”, и, проходя по трамваю, мужчина и женщина терлись о стоящих пассажиров».

Идейным вдохновителем общества «Долой стыд!» был близкий друг Ленина и Троцкого Карл Радек. Он возглавлял марши снявших одежду у древних стен Кремля: «Во главе шествия банного вида шел большевик со стажем, любимец Ленина, Карл Радек. Впрочем, он и по квартире разгуливал совершенно обнаженным, пугая малых детей родной сестры, с которой жил…»

А наш Мунхэбаяр Ринчинов мечтал о городе как о святом месте образования и культуры! Может быть, вся эта революционная вакханалия не докатится до столицы Бурят-Монголии?

Весной, когда со степи сошел последний серый снег и земля украсилась первоцветами, Тумэн сказал Ринчину, когда они остались вдвоем:

– Мы еще задержимся в Онтохоное. У нас ожидается прибавление. Однако убгэн баабай просил нас отправить в город твоего хубушку. Я посажу парня на коня Солбона, и мы съездим с ним в Умхей. Присмотрим ему стригуна-двухлетку. Пусть он на нем доберется до города. У меня есть золотой слиток. Я хочу расстаться с ним, как с приметой моей былой жадности. Отчего же мы с Солбоном минувшим летом заразились и заболели? Оттого, что я открыл деревянную шкатулку, в которой хранились украшения наших женщин, и достал золото. А, видимо, шкатулки касались руки умирающих. И я после этого даже не помыл рук! Заболев, я рассказал эту историю Солбону. И мы решили, что поскольку будем умирать и сами перед смертью подожжем наше жилище, то надо положить золотые украшения в жестянку из-под китайского чая, в огне они расплавятся в слиток. И кто-нибудь найдет его с пользой для себя. На днях я побывал на месте былого огня. Снег там, на углях, сошел раньше, чем где-либо. Видел почтенные кости нашего баабая. Я посетил это место, чтобы найти жестянку и слиток в ней и обменять это в Умхее на лошадку и седло для Мунхэбаяра. Сухэ сэбэрээр, честно, это не краденое золото, и пусть оно пойдет на хорошее дело. Промолчим же перед всеми о том, где я его нашел, Ринчин!

– Промолчим, – согласился Ринчин и закурил трубку.

* * *

Итак, спустя месяц и неделю, в один сырой и холодный вечер июня тысяча девятьсот двадцать четвертого года Мунхэбаяр Ринчинов на мухортом жеребчике оказался близ города Верхнеудинска. Он так устал, качаясь в седле много дней, что сил не было ни для радости, ни для тревоги. Как же быть ему дальше? Отец сказал, что в городе надо найти артистов. Это хорошие веселые люди приятной внешности. И они подскажут ему, как быть дальше. Найти их можно в некоем театре. Но вот уже вечереет, в окнах некоторых каменных одноэтажных домов окраины видны зажженные свечи и керосиновые лампы. Кто же откроет ворота юному всаднику? Кому задать вопрос о театре? И живут ли в нем люди? Или театр – это такой разборный балаган, как давным-давно приезжал к ним в Баргузин с представлением, и люди в нем не ночуют?

Юноша слегка дернул повод, останавливая столь же уставшего, как он сам, мухортушку. Чуть впереди и не на дороге, а у деревянного сруба колодца он заметил людей. Это были двое спешившихся мужчин в нищенских дэгэлах, и коньки у них были столь же бесхитростные, как его мухортый. Но рядом с ними была такой необыкновенной красоты белая кобылица, что даже на расстоянии захватывало дух. Она была без седла, и на ней сидела девочка-подросток в отороченном рысьим мехом, но тоже совсем простецком заплатанном дэгэле. Рядом с кобылицей стоял высокий жеребенок-стригун, и мать ласково касалась его морды своими губами. Стригун был тоже белый, но с серебристым отливом, словно его покрывали капли дождя.

«Надо же, – встрепенулся Мунхэбаяр, – я везу с собой недоделанный морин хуур, на котором есть лишь одна струна – мужская, из черного волоса Хары. Вот бы получить сто пять белых волос из хвоста этой кобылицы-матери! И тогда у меня будет совершенно неповторимый по внешнему виду и по звучанию инструмент». С почтительной озабоченностью на исхудалом лице юноша направил мухортушку к людям. Еще было у него поручение от Тумэна Модонова, которое он мог выполнить, лишь найдя одного старого купца, Чагдара Булатова. Поручение заключалось в том, что уважаемый Тумэн попросил передать размышления старца Очира Модонова о Пустоте и Пустотности этому купцу, поскольку рукопись составлялась в его доме в Кяхте. Очир называл имя ламы, с которым они вели разговор на эту священную тему, но Тумэн затруднялся вспомнить его, именитого купца же он знавал сам: «Чагдар Булатов, должно быть, знает этого почтенного ламу. Ты узнаешь его по необычайно грозному виду, но он не злой».

Мунхэбаяр быстренько доскакал до колодца, словно усталости и не бывало, спешился и простодушно обратился к старику, показавшемуся ему грозным и даже великим, каким он представлял себе человека с именем Чагдар. Обратился с поклоном:

– Мэндэ! Вы, наверное, Чагдар Булатов будете?

– Впервые вижу, чтобы первый встречный, да еще в широком поле, называл меня Чагдаром Булатовым, – скорее прорычал, чем сказал старик, впрочем, слегка поклонившись тоже, но обращаясь при этом к пареньку, стоявшему рядом, очевидно внуку.

– Значит, я не ошибся? – так же простодушно воскликнул Мунхэбаяр.

– Что же нужно тебе от человека по имени Чагдар Булатов? – спросил грозный старик вопросом на вопрос.

– Мне понравилась ваша кобылица, а больше того ее белый хвост.

– Что ты говоришь?! – поддельно и одновременно искренне удивился грозный старик.

– Мне нужны волосы из ее хвоста. Сто пять волос. Мне нужно доделать мой морин хуур.

Мунхэбаяр показал на инструмент, прикрепленный к его спине. О рукописи почтенного Очира он легкомысленно забыл.

– Вот видите? Есть черная струна, свитая из хвоста могучего жеребца, а с белой ну как же будет красиво!

– Ну пойдем же, паренек, – согласился старик. – Здесь неподалеку я знаю постоялый двор, и там ты мне расскажешь свои сказки.

– Я много знаю сказок, меня научил им почтенный улигершин Очир, – подтвердил Мунхэбаяр и потянул коня за повод, что сделали и его спутники, не садясь в седла своих замухрышек.

Белая кобылица с девочкой Аяной и стригун последовали за ними. Они шли молча, а старик – еще и насупившись и глядя в землю.

– Очир? – произнес он наконец в раздумье. – Очир Модонов?

– Да! – обрадовался юноша.

* * *

Они пошли дальше, и он не понял, почему его новые знакомые обошли стороной большую войлочную юрту, в которой наверняка можно заночевать. От нее тянуло теплом и уютом, наваристым бухлеором, сквозь дымовое отверстие вился мечтательный легкий дымок, словно родной родовой дух. Они шли навстречу городу и сгущающейся темноте. Спутники Мунхэбаяра, так и не назвавшиеся ему, но называемые им мысленно Булатовыми, остановились у большой полутораэтажной избы с крытым двором, и старик произнес:

– Здесь и заночуем. Как же, паренек, тебя зовут? Моего внука, например, зовут Зоригто. Он настоящий смельчак и хочет стать военным. Мы надеемся найти в Верхнеудинске военное училище нового образца. Там мой внук разучит красноармейские песни.

В последних словах грозного старика прозвучала ирония. Внук Зоригто, очевидно, был знаком с нею и в ответ смешливо хмыкнул. Мунхэбаяр же, услышав слово «песни», встрепенулся.

– Меня зовут Мунхэбаяр Ринчинов, и я из Баргузина. Я направляюсь в Верхнеудинск как раз учиться песням.

– Надо же, – все с той же легкой иронией отозвался старик. – Однако пока мы не вошли сюда, я скажу тебе вот что. Это русский постоялый двор, и я решил в нем остановиться именно потому, что здесь меня не спросят, какого я роду-племени. Для русских наши люди все на одно лицо. И я тебя, Мунхэбаяр Ринчинов, прошу как мужчину – прошу не называть меня Чагдаром Булатовым, хотя я и не могу сказать тебе, что ты очень сильно ошибся. Зови меня Балта, то есть зови меня убгэн эсэгэ, а держи в голове, что я Балта. И этим ты сослужишь мне верную службу. Обо всем остальном позже.

Он потянул коня за повод, и они вошли через незапертые ворота в дощатый крытый двор, со всех сторон окруженный амбарами, конюшнями и другими постройками, баней, топившейся по-черному. Подкованные конские копыта оставили на светлых сосновых досках сырые ошметки жирной черной грязи, что несколько смутило путников. Но тут на крыльцо вышел рослый красномордый мужик с широкой, как лопата, рыжей бородой, и Мунхэбаяр с ужасом зажмурился. Подобных людей он еще никогда не видел. Однако же спутники его глядели на мужика смело. Он несколько минут стоял в раздумье и наконец произнес:

– Мэндэ, братья! Вы хотя бы по-русски говорите?

– Здравствуйте, – отозвался Чагдар-Балта. – Я говорю.

– Вы что, товарищи братья, не знаете, что здесь рядом есть юрта? Вам может прийтись не по нраву русская пища. Или вы казаки? И вообще, я гляжу на вашу белую кобылу, вы, часом, не белоказаки? Тогда я не смогу принять вас, уж извиняйте, как можете! Сейчас власть красных. Я сам, конечно, за людей, но из-за вас, однако, не хочу лишаться жизни.

– Послушайте, уважаемый, – откликнулся Чагдар-Балта, а Мунхэбаяр, не понимавший вполне русской речи, хотя отец и дал ему навыки, пытался понимать интонацию, – начну с того, что мы не белоказаки, а чабаны. И я так стар, что за время жизни научился языку русских. Белую кобылу со стригуном мы поймали в степи и ведем в Верхнеудинск в дар новой республике бурят-монголов. От этих лошадей может пойти хорошая порода. А еще мои внуки захотели учиться на красноармейцев, что и заставило нас направиться в город. А почему мы не пошли в юрту, это наше дело, потому что наша республика. Мы не пошли, потому что мне надо приучить внуков, знавших одну степь, не дичиться перед русской пищей и такими особняками, как твой.

Мужику слово «особняк» не понравилось, и он сказал:

– Но-но-но, это не особняк, а изба для приема большого количества большевиков. Если у вас есть чем расплатиться, я приму вас, так как чабаны нынче в большом почете.

– Нашим коням нужно по мере овса, стойла, а нам – ужин и ночлег и безопасность.

– Что-то много вы просите. Спокой и безопасность где я возьму? – Мужик одернул застиранную косоворотку и поправил ремень, за которым обнаружился наган, едва заметный в полутьме. – Хотя я бы сказал, что теперь повсюду стало куда спокойнее. Зовут меня Федос Кузьмич.

В лето тысяча девятьсот двадцать четвертого года еще свободно разрешалось иметь любое оружие, включая бомбы. Ограничения появятся двенадцатого декабря, когда ЦИК СССР издаст соответствующее постановление, и наганы останутся в пользовании у одних партийцев по разрешению. Простым людям можно будет иметь гладкоствольное охотничье ружье. Однако к постановлению владельцы оружия особо не прислушаются, следующий год будет отмечен если не пальбой, то небывалым ростом самоубийств по всей стране. Одиннадцать лет потрясений расшатают психику населения бывшей Российской империи и сопредельных с ней государств. Многие самоубийство изберут способом сдачи оружия, кто-то захлебнувшийся от собственных зверств пустит собственную кровь в горячке, а кто-то устанет смотреть на то, что несовместимо с жизнью.

– Федос Кузьмич, – обрадовался Чагдар-Балта тому, что, судя по всему, им не отказано в ночлеге, – меня зовут Балта, за постой мы заплатим. А есть ли у вас в продаже револьверные патроны? Я слышал, в город надо входить, вооружившись как следует.

– Вот-вот, – проворчал мужик. – Я и вижу, что ты, Балта, чабан. Смотрите у меня! Я продам патроны, а вы меня расстреляете? Нет у меня патронов. А вот пулемет найдется на любого, кто мне станет угрожать. Я сорок лет держу этот постоялый двор, о чем-то это вам говорит?

– Говорит! – согласился Чагдар-Балта. – Это очень хорошо, что сорок лет.

Он чуть не произнес по-европейски «это хорошая марка», но вовремя вспомнил, что чабану не пристало знать такое выражение и он должен быть куда осторожнее. Потупив глаза, чтобы мужик не приметил испускаемые ими молнии, бывший именитый купец ступил за ним, сошедшим с крыльца, и они устроили коней и Сагаалшан-кобылицу в сухую и поставленную крепкой хозяйственной рукой конюшню, получили овес, а мухорушка Мунхэбаяра, не напившийся из степного колодца, получил еще и питье.

* * *

Уже сидя в избе за столом в ожидании щей, Чагдар вспомнил: «Надо же, паренек знает мое имя! Я так приметлив? Что же делать?» Однако Мунхэбаяр уже дремал, едва пробормотав: «У меня было столько приключений в дороге, вы не поверите». На печной плите что-то шкварчало, и говорить не хотелось.

Мужик сам подсел к ним с разговором.

– Вы хотите и в самом деле подарить кобылу и стригуна республике? Это верное решение. Они так приметливы, что никому с ними житья не будет. И вам в первую очередь. Продадите – убьют новых хозяев или самих животных. Сейчас в моде серость, одинаковость. Я тебе, Балта, так посоветую, уж поверь мне. Ты мужик приметный. А вот пареньки твои не очень. Особенно этот, что задремал. Он на воробья похож. Вот пусть они и вручат ваше сокровище, как вы говорите, республике. Пусть вручат вдвоем, как передовая молодежь Советского Союза.

– Кому же? – спросил Чагдар-Балта. – Я бы хотел создать племенное хозяйство. И не представляю, каким образом можно получить поддержку новых властей.

– Утро вечера мудренее, – откликнулся Федос Кузьмич, глядя, как жена Марфа расставляет оловянные солдатские миски с горячими щами.

Марфа была рослая, румяная и белолицая, то есть не серая и приметливая, как и муж, что внушало беспокойство за дальнейшее бытование их крепкого хозяйства. Тогда как в прежние года сложней существовать было слабым, ленивым и бесхозяйственным. Федос Кузьмич по грамотной речи грозного степного старика понял, что никакой он не чабан. Беглец скорее, раз с ним внуки и больше никого. Никого? Каких только постояльцев не перебывало у Федоса Кузьмича, однако страх был незнаком ему.

За окнами пошел и усилился дождь, навевая покой монотонным стуком капель. Аяна едва похлебала щи, процедив бульон так, чтобы не попадались капуста и картофель, и выловив кусок говядины. Мунхэбаяр, которого разбудил его голодный желудок, поступил подобным же образом. И только Чагдар-Балта и Зоригто быстро расправились со щами и ломтями вкусного пшеничного хлеба.

– Вот, – заметил на это Федос Кузьмич, – сразу видно, кто здесь дети степей, а кто города. Судя по съеденным щам, ваш Зоригто тоже говорит по-русски.

Мужику хотелось поставить гостей хоть в какую-нибудь моральную зависимость, мало ли как они вооружены и какие имеют намерения. Зоригто не отреагировал на его слова. Он встал из-за стола и сказал деду:

– Ну, я пошел спать в конюшню.

Дед отдал Зоригто револьвер, сестра – лук, и надоедливый хозяин не без иронии воскликнул:

– Теперь я понял, почему вы спрашивали про патроны. У вас нет станкового пулемета, как у меня. Что ж, будете уезжать – я поделюсь патронами для вашего револьвера. У меня их – как этого мокрого дождя. А он и завтра, по-моему, будет нашим гостем. Давайте мы, как проснетесь, истопим баню, недорого возьму.

– Если будет такой же дождь, то мы задержимся, конечно, – согласился Чагдар-Балта, находя предложения мужика полезными для себя и внуков.

Незаметно он включил в их число Мунхэбаяра и уже подумывал: «А сколько же волос в хвосте Сагаалшан?»

Известно, что хвост лошади надо время от времени прореживать, чтобы он не разрастался буйно, и что это очень важная вещь для животного, средство его общения с людьми, как и у других верных им животных – собак, и имеет он восемнадцать позвонков.

Аяна каждодневно расчесывала хвост Сагаалшан и стригуна, им нравилось это. Раньше у грозного Чагдара был конюх. И теперь старик не знал, как извлечь из хвоста сто пять волос для морин хуура Мунхэбаяра. Их выдергивают или обрезают? И не будет ли Сагаалшан больно? Утром он спросит Федоса Кузьмича, а что, если тот поможет? Хозяева постоялых дворов, должно быть, опытны в уходе за лошадьми. А вообще, что представляет собой этот Мунхэбаяр? Надо послушать его сказки, это поможет скоротать время ненастья.

Купец положил на стол перед мужиком царский золотой империал, тот взял его и заметил, что в ходу появились первые советские золотые рубли, а еще и медные пятикопеечные монеты необыкновенной величины – «с чайное блюдце, не иначе».

* * *

И вот этот день, про который грозный старик думал, что было бы лучше, если бы он не наступил, и что лучше, если дни будут идти медленнее, еще медленнее, и еще, – наступил.

Они входили в Верхнеудинск конной группой, от которой Чагдар-Балта отделил себя. Он медленно шел на отдохнувшем и получившем уход пегаше вдоль деревянного настила тротуара, а посередине улицы двигались высокая и благородная Сагаалшан и Аяна на ней, стригун, Зоригто и Мунхэбаяр при них эскортом на своих отмытых коняшках. Не так плохи на самом деле они были, эти коняшки, но рядом с Сагаалшан и стригуном никак не смотрелись. Впереди перед группой шел сводный духовой оркестр. Он сбивался то на хрип, то на фальцет, и кони досадливо поводили в этих случаях ушами, словно отлично разбирались в нотах и походных маршах. За группой слаженно цокал копытами эскадрон кавалеристов-красноармейцев с развернутым красным знаменем.

Как же удалось устроить такое оптимистичное зрелище, торжество идей республики? Зоригто, пробравшийся в город на разведку, встретил на лужайке близ Селенги-реки спаянную военными агитрейдами троицу – Степана, Антонаша и Егория. Они проделывали агитационные гимнастические и силовые упражнения и заодно купали коней. Помнится, что тогда у передовых советских граждан, в первую очередь у красноармейцев, был в большой моде нудизм. Но Зоригто впоследствии в своих рассказах опускал эту деталь: сверкали наши красноармейцы перед ним обнаженными белыми телами или же нет, не сверкали. Услышав, что внуки наибеднейшего бурятского барлага Балты поймали в степи настоящую белую племенную кобылу из орловских рысистых, да еще и со стригуном, отец которого был настоящий туркменский ахалтекинец, они чрезвычайно обрадовались, что не зря драли глотки в степной глуши, распевая перед Балтой и его родичами самые передовые песни мировой пролетарской революции. Агитация удалась на славу! Им бы спросить: «А откуда вы знаете, что отец стригуна был ахалтекинец?» – но эти красноармейцы были совершенно неискушенные деревенские простаки и за таких же принимали всех, кто был худо одет. Вместе с Зоригто они отправились к комиссару.

Зоригто же перед этим побывал у своих, что было не менее важно, чем попытаться понять, каким же образом передать Сагаалшан и стригуна Бурят-Монгольской Республике. А свои – это были женщины рода с сосунком Жимбажамсой. Это были великолепная Бальжима и нежная Энхэрэл, подвижная Номинтуя, и спокойная Гыма, и молодая мать Лэбрима – с сосунком Жимбажамсой. И лайка Булгаша-соболятница. Весной Чагдар Булатов вывел родичей к Слюдянке. Там они у одного старика-татарина забили овец и заготовили баранину. А племенного хусу-красавца с белой овечкой Чагдар подарил татарской семье с тем, чтобы хозяйский сын проводил женщин с Жимбажамсой на поезде до Верхнеудинска и позаботился об их безопасности.

А что же Цыпелма? В один из февральских студеных дней она промочила гуталы, ступив на обманчивый лед таежного родника, припорошенного снегом. Какое это было красивое дремучее место! Цыпелма загляделась на высокие оснеженные ели и гортанно кричавшего горного ворона, на рябину, тускло алевшую несклеванными сухими гроздями, на синеву Неба, представшего в виде круглой линзы, на порхнувшего с ветки на ветку бурого соболя и забыла, что надо смотреть под ноги. Они совсем промерзли, пока она вернулась к укрывшимся в русской охотничьей избушке своим. И так она заболела. Цыпелму недолго томили кашель и жар, отошла она в радужный диважин предков, встретивших ее исцеленной.

И тут мы спросим: помнится, старик Чагдар тайно породнился с девушкой Гымой, обнаружился ли после этого явный знак, то есть ее беременность? И сообщил ли сей грозный муж о состоявшемся Цыпелме? Как вы понимаете, совершившие что-то тайное потом очень затрудняются, когда тайное надо перевести в разряд явного. Так случилось и со всегда смелым и честным нашим именитым купцом. Пока он затруднялся, у Гымы стал расти животик, и женщины потихонечку обсудили с ней это и сказали, что рады будут прибавлению семейства. А Бальжима и Энхэрэл, словно поглупев, прощебетали, что прежде помогали матери поднять на ноги столько братиков и сестричек и теперь словно бы вернутся в детство. Одна Цыпелма молчала, ожидая сообщения от мужа. Но как-то все не могла дождаться и, уже собравшись в мир предков, сказала ему, сидевшему на лежанке у нее в ногах, что, верно, у Гымы будет сын, и пусть уж тогда назовут его, как хочет Цыпелма, – Будой, потому что старухи, такие как она, обожают такое приобщенное к святости имя. И Чагдар с облегчением и радостью на сердце кивнул и добавил: надеется, что с новорожденным вернется из военного похода к новой жизни кто-то из погибших их сыновей. Цыпелма в знак согласия коснулась рукава его дэгэла в полутьме таежной избушки, и приятие новости совершилось в необыкновенной тишине.

* * *

А теперь гремел военный духовой оркестр, к досаде явившихся из бурятской степи коней и старого Булатова. И отовсюду сбегались мальчишки и комсомольцы, комсомолки срывали с голов красные косынки и радостно махали ими. Детские платки их сильно прохудились, а красную косынку достать было милое дело! Попробуйте не дайте – это можно будет отнести к наследию царизма и белогвардейщине. Ради косынки и в комсомол вступить было можно.

Степка, ведший эскадрон и поглядывавший сквозь дорожную пыль на трусившего обочь Булатова, не выдержал и прокричал, вынув из ножен сверкающий на солнце клинок:

– Балта! Дорогой для нас батрак! Вступай в наш строй! Советский Союз для таких, как я и ты!

Он придержал движение, и Чагдару-Балте пришлось притрусить к эскадрону и встать рядом с командиром. Эскадрон двинулся дальше, Степка на ходу обнял старика:

– Ты снова плачешь, Балта! Не плачь! Мы дадим тебе хлеба и соли, а твои внуки доживут до тех дней, когда не будет недостатка в хлебе и соли! Мы победим эксплуататоров всего мира нашей мощной красноармейской рукой!

Всей гурьбой они дошли до нынешней улицы Смолина и от нее поднялись вверх. Там, поблизости от того места, где теперь стоит здание Бурятского государственного университета, тогда было другое, совсем небольшое, деревянное, огороженное массивным деревянным забором. На нем во всю ширь было растянуто красное ситцевое полотно и белела свежая надпись от руки: «Племенная коневодческая коммуна имени Владимира Ильича Ленина». И даже красовалось объявление: «Принимаем заявки на осеменение согласно рабоче-крестьянской очереди». Перед зданием была воздвигнута пахнущая свежей сосновой смолой деревянная трибуна. И по ней прохаживалось несколько человек в черных кожанах – уполномоченный от главы республики Абрам Цыпин и коммунист Банзар Дашиев, назначенный управлять новой передовой коммуной.

Оркестр привел шествие к трибуне, Аяна на Сагаалшан и вся их группа оказались как раз напротив трибуны, Цыпина и Дашиева. Степан скомандовал эскадрону, и мгновенно воцарилась тишина. Цыпин подбежал к краю трибуны. Цепко ухватившись за перила, оставляющие в руках занозы и запах смолы, он прокричал в народные и конские массы:

– Да здравствует Союз Советских Социалистических Республик!

Красноармейцы и молодежь прокричали «ура».

– Да здравствует Бурят-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика!

Красноармейцы и молодежь прокричали «ура» еще громче и готовы были кричать «ура» после каждой фразы Цыпина. А он, пылающий пламенем юношеских губ, вдохнул побольше воздуха и снова прокричал, подняв правую руку, чтобы его не перебивали:

– Всюду мы наблюдаем ростки мировой революции! Всюду мы наблюдаем торжество идей Льва Давыдовича Троцкого! Беднейшие бурят-монгольские слои откликнулись на наш призыв строить фундамент своей республики. Эти белые кони лягут в фундамент конского поголовья мировой революции! Размножатся живые моторы, лошадиные силы, и революционное стадо бурят-монгольских коней первое примчится в Лондон и Париж!

Тут Дашиев покосился на оратора. В его речи все как-то немножко резало слух, животноводу хотелось сказать о практической стороне племенного животноводства, и, когда Цыпин назвал коней стадом, он не мог не вздохнуть. И Цыпин слегка замешкался. Обстановка в партии была тревожная. Цыпин не пригласил на митинг ни корреспондентов из «Бурят-монгольской правды», ни фотографа, чтобы ему не вменили потом что-нибудь. Он уже слышал, что дело Льва Давыдовича испытывает торможение со стороны сталинской группировки. А фотограф просто не нашелся. Новая власть потребовала от населения сдать личные фотографические аппараты как наследие царского режима. Всюду эта техника уничтожалась, разбивалась, переходила под партийный контроль, так же как и пресса.

– Власть большевизма – это не только власть! Это еще и практика претворения идей марксизма-троцкизма! Да здравствует великая мировая пролетарская революция! Ура, товарищи!

Молодежь и комсомольцы, нетерпеливо ожидающие возможности прокричать «ура!», троекратно прокричали «ура!», и слово взял Банзар Дашиев. В прошлом он был селекционер, поставлял коней на фронты германской войны и теперь был принят на службу. Банзар Дашиев и Чагдар Булатов прежде нередко объединяли усилия по поставкам в армию, но сейчас Дашиев не узнал именитого купца первой гильдии. Так он похудел, обветрил скулы под степными ветром и солнцем, сгорбился на стареньком седле, выцвела и прохудилась его одежда. Чагдар же узнал Банзара.

– Уважаемые красноармейцы, комсомольцы, бедняки! Сегодня мы открываем новую коммуну. Оптимизм – это главнейшее дело нашей новой республики, дело бурят-монголов и других народов. В распоряжение коммуны поступили лучшие образцы конского поголовья. Наше дело – чтобы образцы становились еще и еще лучше. Чтобы мы имели новых советских социалистических коней. Поэтому просьба ко всем вам, к народу республики бурят-монголов – найти лучших кобыл и жеребцов и доставить их в распоряжение коммуны. А мы будем четко проводить идеи Ленина – Троцкого, что и поможет поднять племенное коневодство до неслыханных масштабов. Ура, товарищи!

Раскатилось неслыханное троекратное «ура», оркестр заиграл бравурную музыку. Ораторствовать за годы революции полюбилось многим. Командир эскадрона Степан подскакал к трибуне и взял слово:

– Мы должны прокричать «ура» семье бурят-монгольских бедняков! Эта семья выловила в степи и доставила к нам лошадей, достойных Союза Советских Социалистических Республик! Достойных Бурят-Монголии! Рабоче-крестьянской Красной армии! А голодая, что есть наследие проклятого ненавистного царизма, эти люди могли просто забить и съесть! Съесть пойманных животных. Благодарим их за вклад! Вклад в великое рабоче-крестьянское дело! Ура, товарищи!

Чагдар содрогнулся словам командира эскадрона, что они могли забить и съесть Сагаалшан. Представляет ли Степан, что немыслимо пролить кровь на такую священно-белую шкуру? И сколько золота и на каком аукционе за кобылицу отдано? Старику не было известно, что на полях Гражданской войны были разграблены и уничтожены племенные хозяйства всей Российской империи, от Армении до Сахалина. Ценнейшие породы ушли под мясницкий нож революции.

* * *

Далее всадники, а Цыпин и Дашиев – на нежной барской рессорной пролетке последовали за ворота коммуны на торжественный обед партийных и беспартийных, организованный кавалерийской частью. Тут Банзар Дашиев узнал Чагдара Булатова и покивал ему издалека. Для него все встало на свои места. Он понял, что Сагаалшан и стригун – это дар купца Чагдара. Дашиеву стало радостно, что старая знатная Бурят-Монголия присоединяется к новому делу, что мудрец Чагдар жив и рядом с ним его внуки. Что Чагдар плохо одет, он и не заметил. Он и сам был одет ненамного лучше. Это было нужно, чтобы уцелеть, это была своего рода униформа новой власти бедноты.

Сагаалшан и стригун, получивший красноармейскую кличку Сокол, были поставлены в стойла, остальные кони размещены в загоне. Дашиев выбрал эту усадьбу под коммуну неслучайно. Ее прежним владельцем был купец-коневод, расстрелянный революционными бедняками в первый год победного шествия революции – в тысяча девятьсот восемнадцатом. Семья купца на тот момент находилась в Иркутске, и сейчас о ее судьбе ничего не было известно. Задавать меньше вопросов, устремляться в будущее – в тысяча девятьсот двадцать четвертом этого хотелось всем, кто остался склонен строить и созидать.

Чагдар был рад увидеть Банзара. Кроме того, его очень беспокоило, что внучка Аяна не пожелала расстаться с кобылицей и жеребенком, сросшись с ними в одно целое за время общего трудного пути. Аяна оказывалась без семейной защиты. Правда, брат ее Зоригто сказал, что тоже поступит в коммуну, но старик знал, что у него совсем другие устремления. Потомку Чингизидов хотелось быть военным, слышать храп боевых коней, скакать за горизонт, где нынче обозначилась мировая революция. Его ум и мускулы жаждали побед в едином строю храбрейших. Идеи – это было второстепенное. Пора молодечества звала Зоригто, подобно боевой трубе.

С Банзаром Чагдар мог поговорить об Аяне. Облегчало положение то, что они могли бы поговорить по-монгольски. Среди присутствующих их разговор могли понять только Зоригто и Аяна. А вот что касается Абрама Цыпина… Из каких он? Многие баргузинские евреи знали речь местных. Цыпин же мог приехать в Верхнеудинск откуда угодно, хоть из Франции и Германии. Дело мировой революции было делом таких, как он, победителей. Пока Чагдар думал, как бы подсесть поближе к Дашиеву, он заметил, что слова о торжестве беднейших слоев над наследием прошлого были всего лишь пустыми фразами. Иерархия выстраивалась привычно и сама собой. Бедняк Балта оказывался затертым в последних рядах пиршества. Здесь никто не преподносил ему бараньей головы или лопатки. Он ел жидкую пшенную кашу, и ему досталось немного самогона в оловянной кружке. И такому угощению новый бедняк был несказанно рад, потому что изрядно проголодался.

Тут его снова увидел Степан, очевидно наделенный даром замечать людей и сплачивать их. Конечно, имя Балта ему запомнилось, потому что намекало на революционную Балтику, и командиру красноармейского эскадрона, щеголявшему кавалерийскими шароварами из красного сатина, захотелось покровительствовать Балте-Балтике еще раз. Он подсел к старику, обнял за плечи и спросил, что же может печалить его тогда, когда красноармейцы окончательно одолели белобандитов и империалистов.

– Скажу по правде, Степан, меня беспокоит то, что Цыпин бросает на Аяну нескромные взгляды. И то беспокоит, что она остается в коммуне, а у нее нет даже нагана. Вы могли бы найти для нее наган? Ведь она будет защищать достояние республики – племенных лошадей.

Степан задумался ненадолго, повесив голову с по-революционному нестрижеными русыми кудрями, а потом стукнул увесистым кулаком по столу так, что зазвенели солдатские оловянные кружки и подпрыгнули в воинских руках стальные ножи, резавшие баранину.

– Слушайте меня! Коммуна поступает под защиту нашего эскадрона. Не только лошади, но и все, кто с ними работает. Вся семья бедняка Балты. Поняли?

Раздалось дружное: «Поняли!» Цыпин тоже понял.

– Я попрошу Балту и его семейство остаться при коммуне, – сказал Дашиев, так ему хотелось поговорить с Чагдаром Булатовым о старом и новом. Да и лучше работников, чем такая образованная и культурная семья, ему не найти.

Застолье начало распадаться. Кавалеристы всей толпой пошли курить махру. Банзар Дашиев достал трубку, и Чагдар Булатов достал трубку. Ему из набора трубок очень не захотелось раскуривать бедняцкую. Он достал свою любимую, почти ювелирной работы: в оправе из уральского серебра, арабского черного дерева. Дашиев окончательно понял, что не обознался, подсел к нему.

– Вы, ребята, поезжайте до наших, до юрты, – сказал Чагдар внукам и Аяне. – Я здесь заночую.

Парни быстро сели на коней и умчались, их утомила непонятная говорильня и такое же бестолковое торжество. Аяна осталась.

– Я тоже переберусь жить сюда, – сказал Чагдару Банзар. – Моих никого не осталось. Я теперь один.

– Ты помнишь улигершина Очира Модонова, древнего, как мамонт? – спросил Чагдар Банзара. – Он как-то раз зимовал у меня в Кяхте и написал размышление о Пустоте и Пустотности. Это размышление мне на днях передал мальчишка Мунхэбаяр Ринчинов. Я останусь здесь и буду читать.

– Ты осторожнее будь. Новая власть уничтожает все, что ей непонятно. Я слышал, скоро начнутся аресты лам. Пустотность будет нарастать. И что-то это не радует. Одно дело – понятие Пустоты посреди мира людей. Другое дело – когда людей совсем не осталось.

– Тогда Пустота не есть категория, а есть благодать, – сказал Чагдар строго.

Банзар попыхтел трубкой. И поскольку они оставались одни, напомнил старому товарищу о днях германской войны, когда они вдвоем доставили хоринских коней в прифронтовую Варшаву и, отдыхая в отеле, пытались постигнуть учение Лао-цзы:

Звуки, сливаясь, приходят в гармонию, но

Падают пылью к ногам скрипача все равно.

Он же, шагая со скрипкой вперед и вперед,

Слышит гармонию, но одного не поймет:

Попеременно ступая то правой, то левой ногой,

Сможет ли правильно шаг рассчитать то один, то другой?

Чагдар обрадованно добавил:

Мудрый, взглянув на такого со скрипкой беднягу,

Тут же решил, что не станет он делать и шагу.

Кто же докажет без действий его, кто поймет, —

Мудрый, – он всесовершенен, иль наоборот?

Ну а поскольку он также премного молчит,

Люди на цыпочках ходят, никто не кричит.

Банзар продолжил:

Каждый, кто взглянет на мудрого, сразу поймет,

Что нужно делать и как, а не наоборот.

Всякий становится строг поневоле к себе,

Преобразуя творенье в беззвучной мольбе.

– Как же ты так смог поступить? Отдать элитную кобылицу в коммуну? За сколько же ты ее приобрел, Чагдар? – полушепотом спросил Банзар.

Чагдар ответил:

Мудрый, он то создает, чем нельзя обладать:

Вздохи, зевоту, дремоту, тиши благодать.

Благостны дни, коль благое легко он узрел.

Все, что естественно, мудрого вечный удел.

Банзар согласился:

Очи откроет он, мудрый, – подать ему чаю пора.

Мудрый кивнет – побегут облака и ветра.

Кто же докажет, что все это сделал не он?

Солнечной пряжей богат его дней небосклон.

Тут за дощатой стеной раздался громкий хохот красных конников, причина чего была неизвестна старикам, и Чагдар шепотом напомнил Банзару:

Нечто ведя к завершенью, дразнит успех.

Слышит довольный, полезный для сущего смех.

Он не гордится, поскольку достиг не вершин.

То не обмеришь и там не приложишь аршин.

«Не огорчайся, – ему говорит окруженье. —

Столько отбросить заслуг нам не хватит терпенья.

И нас за заслугами вовсе не видно, но ты

Само совершенство, что просто не спрятать в кусты».

Банзар обратился к Чагдару:

– Удивительно, но мы оказались в таком времени, когда исполнение заветов Лао-цзы становится естественным. Слушай:

Нечто мудрейший изрек, ну а что – никому мы не скажем.

Сидящие низко у ног всполошились: «Его мы обяжем».

Один с него тянет сапог, а другой подарил душегрею.

Мудрейший вконец изнемог, попросил он оставить затею.

Чагдар добавил:

Мудрейший венец утопил

И вышел, сверкая плешиной.

«Пусть носит венец крокодил,

Мне хочется быть образиной».

То видел вернейший слуга,

И людям выносит он чаши.

«Возьмите, – сказал, – навсегда,

Теперь все народное, ваше».

Откуда возьмутся воры

В такой распрекрасной державе!

Вручайте отныне дары

Мошеннику и раззяве.

Банзар же ответил:

Богатства раздали, теперь

Завидное самое спрячем.

За самую тайную дверь

Почести, славу, удачу.

Скромно вздыхая, пойдем

За самые тайные двери.

Что видим одни и вдвоем,

Народу мы не доверим.

Чагдар попыхтел трубкой, довольный состязанием, и, наконец, напомнил Банзару:

– Все сыты, а значит, сердца

Пустеют даянием света.

Во взглядах сквозит простота

Благоприятного лета.

Так потекла новая жизнь семьи Булатовых в Верхнеудинске. Дав внуку имя Жимбажамса, «Океан щедрости», дед рассчитывал, что род начнет прирастать и возвращать утраченное благосостояние. И это стало происходить, но как-то по-другому. Появились друзья и стали все равно что близкие родственники: Банзар Дашиев, совершенно одинокий и не рискующий перед кем-нибудь раскрыть свое прошлое, столь известное Чагдару; Мунхэбаяр Ринчинов, приходящий в гости со своим морин хууром. Он поселился у вдовы одного верхнеудинца, приятеля из прошлой дореволюционной жизни Чагдара, агинки Валентины Чимитовой, и старушка нашла, что парня надо сначала поучить и обтесать, чтобы его богатые певческие данные не потерялись перед лицом пестрой и малопонятной жизни, в которой рискованно быть искренним. Чагдар и Банзар стали заглядывать к Валентине на чай, с большой осторожностью наблюдая за тем, что осталось от их былого круга. Аяна ближе познакомилась с командиром эскадрона Степаном, и нет-нет да стали красноармейцы, оторванные от родных мест и семей, интересоваться жизнью Булатовых, ставших на учет в республике как Балтиковы. Балтаевы ведь не звучит для русского уха? Или болтуны, или разболтанные. Балтиковыми Булатовы стали, конечно же, по совету красноармейцев. Степан сказал: «Балтиковы – это звучит красиво. Вот я – Щедрин. Это что за фамилия? Ни к селу ни к городу». Чагдар тогда подумал: «А неплохо бы звучало – Жимбажамса Щедрин. Но пусть невестка Лэбрима ждет моего Намжила. Похоже, он ушел в Монголию». Чагдар числил в живых двух из восьми сыновей – Намжила и Рабдана. И вскоре сказал внуку Зоригто, увлекшемуся кавалерийскими учениями: «Давай, внук, переходи из кавалерии в разведку. Ты знаешь монгольский. Подучишь китайский, и отправляйся на поиски дядьев. А что, если они в беде и нуждаются? Монголия и Китай попадают в зону влияния СССР. Ты понадобишься там с разведывательной миссией. А на этих кавалерийских скачках мозги растрясешь, да и только». Чагдар числил в своих предках не только Чингисхана, но и самого Гэсэра и ум имел государственный. Зоригто пообещал знатному деду, что дядьев, сыновей его, найдет. Найдет Намжила, отца сосунка Жимбажамсы.

В круг семьи вошел и Абрам Цыпин, в вихре огненных лет потерявший родителей. Оказалось, да, он знает местную речь, потому что из баргузинцев. И сам таится. Отец его, Цыпин, был ссыльный политический, а женился на дочери баргузинского золотопромышленника Блюминой, и поэтому Абраму приходилось скрывать свое двойственное происхождение. По духу он был настоящий революционер, был горяч и искал справедливости, но имел страсть к накоплениям и золоту. От последнего пытался отучить его в своих словесных поучениях Чагдар. И для Цыпина старый купец был образцом восточной мудрости, «гнездящейся среди наибеднейшего бурят-монгольского люда». А нужно ли было кому-то знать о прошлом Чагдара Булатова? Прошлое обнулилось, ушло в небытие, и Чагдар-Балта теперь воистину был смирен и беден.

Он хотел было поселиться с новой женой Гымой и новорожденным младенцем Будой в коммуне, однако передумал. Коммуны не выглядели вечными, такими, как бурятская войлочная юрта, в которой семья обосновалась на самой окраине города, приобретя ее у одной старой женщины. Там находилось место для всех, и теснота порождала ощущение заполненности в том мирном кругу, что был разорен и во всем нуждался. Номинтуя вышла замуж за Антонаша; молдаванин, незаметный за спиной шумного Степана, потихонечку увел ее жить в казарму. Однако же вскоре молодожены поселились в юрте, а вслед за этим Антонаш оставил кавалеристскую службу и создал с Номинтуей овцеводческую коммуну.

Непросто складывалась жизнь Мунхэбаяра, которого Валентина Чимитова иронично называла «большим артистом малой сцены». Созревание природного таланта – это не то же самое, что прирост шерсти у овцы!

* * *

Ко второму августа одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года готовился первый в истории бурят-монголов общереспубликанский Сурхарбан. Основой для его проведения послужил декрет советского правительства от 1918 года о Всевобуче – всеобщем военном обучении. Бойцы отрядов всевобуча проходили военную и политическую, физическую подготовку.

Старинные состязания кочевников «Три игры мужей», включавшие стрельбу из лука, борьбу и конные скачки, как нельзя лучше подходили к годовщине республики и по специальному постановлению проводились в аймаках, вобрав и новые виды спорта – футбол, волейбол и легкую атлетику. О празднике в родной для Чагдара Булатова Тункинской долине сообщала газета «Бурят-монгольская правда»: «Никогда еще Тункинская долина не видела такого многолюдного торжества… В состязаниях самое горячее участие приняло все население. Выступило 45 пар борцов, 35 скаковых лошадей, 13 рысистых иноходцев, 40 стрелков из лука, а также футбольные команды». И вот второго августа (русские в этот день отмечают праздник Ильи-пророка) на городской ипподром на Сурхарбан съехались победители со всех аймаков, включая позже отделенные от республики округа – Агинский и Усть-Ордынский.

Честолюбивый Зоригто объездил и подготовил к этому дню слишком молодого, но крепкого и рослого Сокола и привел его на скачки. Удивительно, но объездить Сокола оказалось легко. Жеребец, не знавший табуна, а только людскую ласку и приветливость, видевший, что кони используются исключительно для верховой езды, сразу понес юношу с невыразимой грацией. Может быть, здесь сказалось, что нередко в присутствии Сокола названый брат Зоригто Мунхэбаяр играл на морин хууре, и тут, прежде чем Зоригто вскочил на его спину, он долго уговаривал и очаровывал жеребца магическими струнными наигрышами.

И теперь наш музыкант был уверен, что Сокол, наполовину ахалтекинец, наполовину орловец, возьмет первый приз. Однако питомец муз ошибся. Сокол завредничал, растерялся, наложил лепех и не встал в линию. Сокол был исключен из забега, к тайной радости других жокеев, пораженных редкостной статью жеребца. Не повезло Зоригто и со стрельбой из лука. Лука не оказалось на месте! Жокеи отомстили ему за то, что у него такой превосходный конь! Они спрятали лук и стрелы под помост для выступлений ораторов. Речи на политическую тему тоже были новшеством старинного праздника. А на этом помосте Мунхэбаяр Ринчинов должен был спеть для коммунистической молодежи гимн «Интернационал» и так полюбившийся ему «Авиамарш». Парень еще не знал нот и выучил лишь около сотни русских слов, но с голоса запомнил тексты и мелодии безукоризненно. Он спел очень хорошо и с приподнятым настроением, словно каждая песня была реваншем за неудачи названого брата со скачками и луком. Но опять не заслужил похвалы! Он слышал сердитый шепот всех собравшихся на Сурхарбане племен, что не поет на родном языке. Но уже был уверен, что, если бы он запел что-нибудь из «Гэсэриады», его бы осудили тоже, нашли бы за что! Новые люди непочтительны.

После исполнения песен к нему подошел обрадованный Тумэн Модонов. В скачках баргузинцев он занял на своем Хара второе место и не отказался от предложенной ему поездки на республиканский Сурхарбан, чтобы повидать его, земляка Мунхэбаяра. Кажется, Тумэну было все равно, как и что пел Мунхэбаяр. Тумэн радовался, что видит его, что выполнит поручение онтохонойцев – они отправили парню вязаную рубашку, борсо, овечий сыр и настоящие пшеничные ароматные шаньги. Они разжились мукой! Тумэн сказал, что дела в Онтохоное идут прекрасно и что, судя по всему, они нескоро откочуют к Верхнеудинску. Солбон, увлекшийся охотой на соболя минувшей зимой, не хотел теперь покидать принявшую его Баргузинскую долину.

– Соболя? – переспросил Мунхэбаяр. – У моих новых друзей Балтиковых есть Булгаша-соболятница. Она так изнывает по охоте, что вызывает жалость у любого, кто ее видит. Балтиковы мне говорили, что не прочь даром отдать собаку настоящему охотнику. Поедем к ним!

Они пошли разыскивать сэргэ, к которым были привязаны лошади. Тумэн познакомился с Зоригто и был поражен красавцем Соколом, и долго рассматривал его. Он удивился, что Сокол приветливо заржал Мунхэбаяру. Зоригто что-то шепнул названому брату. Мунхэбаяр горделиво вздел ногу в стремя. «Какое же высокое положение занял наш Мунхэбаяр в Верхнеудинске», – подумал Тумэн, вскочив следом в седло своего вороного. Не меньше Тумэн был поражен, когда старый бедняк Балта Балтиков оказался уважаемым знакомым – знатным купцом рухнувшей империи Чагдаром Булатовым.

– Ты понимаешь, Тумэн, – сказал тот в уединенном разговоре, – я совсем недавно увидел следующее. Я остановился рядом с высокой и красивой стройной елью. На ней вызревали шишки, а рядом было несколько таких же деревьев, и площадка под каждым была словно ухоженной, защищенной шатром из еловых лап, наверное, на протяжении более чем двухсот лет. И я понял: чтобы выстояться, принять разумную определенность мысли, ощутить эту жизнь в полной мере, нужно лет не меньше. Понял, что я настоящий младенец среди людей. Пока жизнь текла ровно, я одобрял ее. Но когда она переменилась, многое стало мне неясно. Это значит, что я безнадежен и не стоит мне спорить с сущим. Остается каждый день удивляться переменам и принимать их. И это самое лучшее, что можно сделать.

Глава четвертая

Валя Маросеева спасается от голодной жизни

Так в трудах и обновлении жизни миновало около десяти лет Бурят-Монголии. Трудно было найти хотя бы одну республику и местность в СССР, где бы обитал один народ. Исключение составляли уголки Крайнего Севера, Кавказа и Памира, в которых могли проживать только те, кто там поселился издавна и привык к трудностям и отсутствию того, что мы называем цивилизацией. Бурятия издавна была обжита, о чем говорят находки из первого века до нашей эры в Большом Иволгинском городище близ Улан-Удэ. Здесь был перекресток торговых путей – по Великому железному пути металл из сибирских рудников распространялся во все стороны света, и в местных кузницах ковалось оружие, подковывались лошади. Здесь были и пути скотоводов. Позднее в страны Запада пролег Великий чайный путь. Он был так назван потому, что чаю отводилась особая роль, однако этим путем на Запад следовали и другие караваны – с тканями, посудой, коврами, кожами, всем, что можно было доставить из Китая и Монголии. По этому пути с запада на восток со знаменами Всемилостивейшего Спаса проникли русские казаки-первопроходцы. Они подняли здесь чермный, темно-красный, флаг царства Московского, а позднее сподвижники Петра Первого утвердили здесь знамя Российской империи. За Байкал, как и во всю бескрайнюю Сибирь, прибыли служивые, торговые, каторжные люди. Свободное крестьянство было представлено старообрядцами. В каких-то местностях они оберегали свою изолированность, в других были более открыты государственности, поэтому построили каменные храмы со службами по новому образцу.

Село Творогово, откуда в Верхнеудинск приехала в голодном тридцать третьем году восемнадцатилетняя Валя Маросеева, находится в очень красивом месте: на юго-западе Кударинская степь с сосновыми борами, к северо-востоку Селенга, на западе Байкал. Народ здесь все рыбаки, но при этом сеют хлеб и держат скот. Село выросло после восстания атамана Пугачева. Разгромленное правительственными войсками, восстание дало селу уральских казаков. Тут им довелось познакомиться с той необъятной степной волей, которая ими чаялась.

Почтовое сообщение, устраивавшееся в одна тысяча восемьсот тридцатых из Центральной России в Китай, дошло и до Творогова: здесь на пути в Кяхту действовала первая после Посольско-монастырской почтовая станция. Чиновник Василий Паршин, составлявший записки по пути следования, отмечал, что в этом селе очень много приличных домов, повсюду заметны избыток и довольство жителей. Сравнивал по виду с Нерчинском. В те же восемьсот тридцатые здесь строилась каменная церковь с верхним приделом во имя Казанской иконы Божьей Матери.

Раз в год во время престольного праздника подняться на колокольню, позвонить в колокола и обозреть окрестности мог любой прихожанин. Валя поднялась на колокольню с тятей Петром Семеновичем, когда ей было пять лет, двадцать первого июля одна тысяча девятьсот двадцать первого года. Отец нес ее на руках, ласково прижимая к себе, и она очень радовалась. Для нее праздник был необъятен, еще больше, чем вид с колокольни, потому что простирался в глубину детского сердца. Она не понимала, что китель отцовского унтер-офицерского мундира выцвел, только видела: яркие следы, что были под погонами, чем-то вытравлены. Она слышала, что отец вернулся с войны, третьей в его жизни, но не смогла бы рассказать об этом. А отец взял ее на колокольню, потому что не знал, как дальше им распорядится судьба, и потому что только десять дней назад семья схоронила старшую дочь, Агапу. Отец служил белому делу и Колчаку, которого помнил молодым еще по Русско-японской войне, а Колчак был разгромлен, расстрелян. Проведя остатки растерзанных боями и горестями каппелевцев по льду Байкала из Голоустного, отец перезимовал у старого фронтового товарища в Выдрине. В походе через Байкал он отморозил ноги и долго лечил их, а дома уже не чаяли увидеть его.

На другой год за Твороговом проводились археологические раскопки, были найдены предметы железного века. И для девочки это слилось вместе: археологический раскоп и могила сестры Агапы. Валя была очень верующей и хотела учиться, чтобы прочесть всю Библию, как прочел отец, и узнать о милостивом Христе и тайне загробной жизни. Отец задумал, чтобы она выучилась в церковно-приходской школе.

Однако он не хотел, чтобы его подросшие сыновья Михаил и Николай узнали больше, чем дала им такая школа. Для этого надо было ехать в город, а там погибель соблазнов. И вообще, воюя, он по ним тосковал, сыновья ему нужны были дома, в крестьянском хозяйстве. Не хотелось отпускать их и из-за той гибельной неизвестности, что образовалась повсюду, по всей России. Служа в царской армии, воюя, Петр Семенович добра нажил средне. В хозяйстве у него были пахотные земли и покосы, кони, коровы, овцы, свиньи, птица. Пока он отсутствовал, всю мужскую работу исполняла жена Анна, казачка. Сибирская земля была богата и сочувствовала людям как могла, рождая изобилие в круговороте дней и ночей.

* * *

И вот Валя стояла на деревянном арочном мосту через Уду с братом Колей. Они вдвоем смотрели на серую извивистую воду, будто на врага, на чешуйчатого злого змея. Они вдвоем покинули родное Творогово. Новой республике исполнилось десять лет.

В минувшем году в Творогове был страшный потоп. Именно так восприняли это нашествие воды в селе. Отец открыл Библию и прочел: «В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей».

Всем сделалось очень тревожно. Это дети не знали, чем была Гражданская война и бесконечность несомых ею тревог. Для старших разлив реки Селенги стал настоящим новым горем. Вода поднялась более чем на пять метров от обычного уровня. Низменные земли были затоплены, что коснулось и Верхнеудинска. Люди спасались на крышах. В рыбачьем Творогове было достаточно лодок для передвижения. Но ведь траву с лодок не накосишь! Пшеницу не сожнешь! Пашни, луга – все затопило.

Постоянные туман и сырость в домах давали развитие болезням. В доме Маросеевых скончался трехлетний Никита. Он попил из горстей сырой воды, стоявшей в колоде, в которую обычно наливалась вода для животных. А животных была теперь одна собака! Двух коней, пять коров и три теленка, свинью и боровка, отару овец, уток, гусей и кур отец вынужден был сдать в колхоз. И теперь вся птица утонула, вся колхозная скотина через нечистую воду пала от печеночного глиста. Была бы она спасена, если бы при ней были хозяева, – кто знает! За Никитой же смотрели – недосмотрели. Добрая охотничья собака-лайка вскоре тоже сдохла. Впрочем, было не до нее. Начался настоящий безнадежный голод. В селе не знали, что голод бушует по всему Советскому Союзу. Не знали, и слава богу. Было бы еще страшнее, если б знали. Везде голод был вызван разными причинами. Это было очень-очень странно. Это было наказание за грехи. У твороговцев грехи появились в изобилии. Богохульство, неуважение к старшим, дерзость. А до этого раскулачивание, коммуна. Всем селом горевали, когда от них на подводах увезли семью Журавлевых, названную кулаческой. Эта семья была из самых что ни на есть старожилов. Оттого и место, где стояли у них две избы, и пастбище, и пашня, и луга у них были лучше других. Это же понятно: кто первый пришел – возьмет что получше. Могли ли подумать о том, что будет через триста лет после заселения? Журавлевы были очень верующие, культурные, на храм много жертвовали. Работников держали из бедных больших семей, да было таковых работников едва двое. В богатом селе, да еще поодаль от железной дороги – где их взять, бедняков? Слово «батрак» услышали в Творогове только после революции от агитаторов. Когда пришли брать, Журавлевы очень растерялись. Давай креститься на иконы всей семьей. В пол бухнулись. А уполномоченные их колкими штыками заставили подняться и во двор выйти. Будут молиться – а вдруг Бог поможет? Гром, молнию, многодневный ливень нашлет?

И вот Журавлевых повезли через все село неведомо куда. В нерчинские рудники, наверное. Малые дети, все семеро беленькие, льняноволосые, испуганно сидели на подводе, а большаки шли рядом. Народ высыпал к дороге всем селом. Нечаянно, не сговариваясь. Бабы плакали, мужчины снимали шапки. Кланялись Журавлевым в ноги всем селом: «Простите нас!» Прощения просили, что горю помочь не в силах. Это давно было, по первости. Потом бы и выйти на улицу, и поклониться побоялись, такой вал несчастий на всех покатил. Ту же коммуну взять. У людей в коммуну забрали все лучшее. Маслобойки, веялки, швейные машинки. Коммунары из бедноты быстро все пропили-проели, технику переломали, скотину закололи. Закрылись коммуны, пошел колхоз.

В прошлом году был потоп, а в нынешнем пришел голод.

– Мы получали граммы отрубей, – рассказывала Валя. – В них муки и пылинки не было. Лизнешь, и слезы выступают. До того они были горькие, есть невозможно. Но мы пекли лепешки и ели. Как пекли? У мамы получалось, если мелко крапиву нашинковать и сбить плотно. Так это мне лучшее вспоминается! Крапива была в свой сезон. Кто работал, тому давали по восемьсот граммов соленой, одна соль, селедки. И это возле Байкала! И вот мы за эту селедку работали. Дети, старики. Все. Возили на лошадях землю и заваливали дамбу на берегу Селенги. Будет ли прок от дамбы, никто сказать не мог. В тайге можно было зверя добыть – нет, все были привязаны к одной работе, попробуй отпросись. Отпросись – и пойдут разговоры, что отстраняешься от коллектива. И конец этих разговоров известен – арест. Потом стало еще невыносимей. И я, летом немного окрепнув на крапиве и лебеде, выпросила у председателя колхоза разрешение на паспорт. Сказала, что поеду в город на пролетарское производство. И там я устроилась в пекарню.

Так Валя рассказывала двоюродной сестре своей верхнеудинской Ульяне Маросеевой.

* * *

Голод погнал деревенских на заводы и фабрики. Отец посоветовал Вале и братьям немедленно испросить временные паспорта и уехать, а потом получить постоянные и вернуться, когда закончится власть коммунистов. Без веры в это он жить не мог. Старшего Михаила задержала в Творогове семья. Младший Николай, еще неженатый, был старше Вали на семь лет, ему было двадцать пять.

Они смотрели на воду Уды и обернулись на мелодичный цокот подкованных копыт. Брат знал толк в лошадях.

– Смотри, смотри, – легонько толкнул он в бок сестру.

По мосту летел на белом с серебряным отливом коне крепкий бурятский мальчик в красноармейской буденовке. Казалось, что конь плывет над землей, не касаясь ее копытами. И только легкий звон выдавал касание.

Этот конь, Сайбар, был внуком Сокола. После того как Сокол был замечен военными властями Верхнеудинска, его забрали в армию – как говорили, для командира дивизии. Имя его произносить не решались, и к лучшему, так как тот был вскоре репрессирован. Следы Сокола затерялись. Но прежде чем это произошло, его удалось случить с настоящей туркменской ахалтекинкой. Чагдар-Балта, не слишком уверенный в том, что переменчивое неустойчиво, а устоявшееся твердо, сразу сказал Дашиеву, что для Сагаалшан и Сокола надо немедля подбирать породистых жеребца и кобыл. Ему непременно хотелось, чтобы Сокол случился с ахалтекинкой. Да где ее раздобыть? Для простого варкового способа случки можно было подобрать сколько угодно кобылиц. Но Чагдар считал, что это испортит породу. Помог эскадрон, правдами и неправдами из Туркестана была привезена в теплушке сероватая с серебристым отливом кобыла-трехлетка. И Сокола случили с ней буквально за несколько дней до изъятия из коммуны Дашиева.

Брат и сестра смотрели на коня и всадника. Это был настоящий праздник для глаз после двух лет несчастий.

– Валя, Валя, – взволнованно шептал Николай сестре, – я по аллюру вижу, что это аргамак. Таких коней разводят, чтобы они ходили по зыбким пескам пустыни, и они будто летят! Это конь для царей и принцев.

Сказав это, он потупился и замолчал. Он вспомнил, что не время говорить про царей и принцев. И вообще, лучше молчать. Но тут кто-то звонким мальчишечьим кличем позвал мальчика-всадника:

– Жимба-жамса! Жимба-жамса! Жимба-жамса!

Догоняя белого с серебристым отливом коня, промчались трое подростков на буланых без седел. Теплый пахучий ветерок коснулся сестры и брата.

– Все наладится, все наладится, – сказала Валя Коле, увлекая его вслед юным всадникам.

Так они тридцатого мая встретили десятилетие Бурят-Монголии.

* * *

– Коля, Коля, – сказала Валя брату с упреком, – вот если бы ты пошел в Красную армию, у тебя была бы такая же красивая буденовка с красной звездой, как у этого веселого и счастливого мальчугана. И такой же знатный конь!

Они присели на скамейку под высокими, приветливо шумящими тополями, навевающими покой и радость.

– Что ты говоришь, Валька, – вздохнул брат, снимая со стриженой головы старенькую красноармейскую фуражку с лакированным козырьком и раскрашенным от руки значком звезды. – Что ты говоришь, подумай. Тятя с красными сражался, пострадал от них. Его товарищи были убиты, а кто не убит, замучен в иркутских застенках. А я бы пошел служить в Красную армию?! Достаточно того, что я намаршировался со всевобучем. Если японцы на нас нападут, я, конечно, пойду воевать, как теперь говорят, с классовым врагом, в одном строю, плечом к плечу. А служить – перед тятей было бы стыдно. Он говорил, что любил строй и товарищей своих. А я и строя не люблю. Я единоличник по натуре.

– Как же хорошо было, когда мы единолично жили, пока тятя в колхоз не зашел. Это я виновата, что он в колхоз зашел.

– Валька, да все равно бы его вынудили зайти. А вода такая безудержная затопила и единоличные хозяйства, и колхоз. Смотри вот, все для человека хорошо, когда в его мерку. Воды ему немного надо, а тут прибыл настоящий потоп. Так и войны, они бывают, когда у некоторых людей заводится большое богатство, и они теряют голову. Сначала они народ разуют-разденут, оберут, потом дадут в руки винтовки, обуют-оденут в одинаковое и пошлют на убой, чтобы потешиться. Ленин много правильного говорил, что земля – крестьянам, заводы – рабочим, мир – народам. Это я согласен. Да ведь Ленина смертельно ранили. Отчего? У богатых такая неразумная силища за счет ограбления мирового народа! Что будет дальше, я не знаю. Тятя сказал, что война впереди. А я себя почему-то в будущем не вижу. – Коля помолчал и добавил твердо: – Помру я, Валька!

– Коля, да ты что говоришь-то! Я это от тебя не в первый раз слышу!

– Не матери же говорить. Хотя лучше и промолчать. Я же нянька твоя. Я тебя говорить научил.

– Коля, Коля, это у тебя напрасные мысли! Давай я тебе свое любимое весеннее стихотворение расскажу, что мы в школе учили!

– Давай, – согласился брат и начал с улыбкой: – «Люблю грозу в начале мая…»

Валя встала, сняла с головы платок, руки опустила по швам, как учили в начальной школе, и начала:

Люблю грозу в начале мая

Когда весенний первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом…[6]

Брат смотрел на нее с улыбкой. Валя была худенькая. Платье на ней было красивое – синее, шерстяное, с белым накладным воротничком, оно от покойной сестры Агапы ей досталось. А Агапе его отец привез до революции из Владивостока, с Русско-японской войны возвращаясь. Глаза у Вали карие, материнские, нос отцовский, казачий, выдающий стойкость.

Брат и подумать не мог, что это же стихотворение Валя прочтет своим детям и внукам перед смертью в две тысячи первом году. Ей долгая жизнь достанется. И платье у нее будет в две тысячи первом году похожее – синее с белым вязаным воротничком, и платок похожий – с большими посадскими цветами.

– Ты родилась в Валентины, и тебя поэтому назвали Валентиной, – заговорил Коля, повторяя то, что было сестре известно, но желая снова воскресить в памяти то, что помнил он сам. – По старому стилю Валентины были десятого февраля. Ты родилась, Агапе было одиннадцать, Мише десять и мне семь. Тятя в это время был на германской войне. Мать работала на поле, а Агапа управлялась с домом и с нами. Мать сама молотила хлеб цепами, возила из лесу дрова. Сено для скота возили с островов на Селенге вместе с дядей Степаном, тятиным старшим братом. Мать на двух конях, и дядя Степан на двух конях. Тут что-то мать простудилась в морозы и заболела, а время было тебя рожать. Дядя Степан утром на рассвете запряг коня в бричку и поехал в Кабанск за акушеркой. До обеда, как я помню, ее привез. Солнечный снежный день разгорался. Мама лежала на печи, болея. Акушерка велела ей слезть с печи и лечь в кровать. Мы вышли на улицу. Она выглянула на крыльцо и сказала, что все нормально, в полдник мама родит. Дядя Степан увез акушерку обратно. Мама послала Агапу за бабкой-повитухой, и ты скоро родилась. Бабка сказала: «Сегодня Валентины, и девка будет Валентина Петровна». Бабка искупала тебя, завернула в пеленку, положила на печь и ушла. Сестра пошла убирать у скотины, мама после родов на кровати отдыхала, а мы с Мишей остались. Оглядели мы, конечно, и акушерку, и бабку, и тебя. Залезли мы на печку со старой отцовской шапкой, озорство на нас нашло. Развернули мы тебя. Какой же смешной новорожденный ребеночек! Сморщенный, будто домовой. Положили мы с Мишей тебя в шапку и подняли до потолка, из шапки только ножки голые торчат. Мы в голос закричали: «Мама, смотри, Валентина Петровна наша в шапочке родилась!» Мама на нас закричала: «Что вы делаете! Положите сейчас же! Ремня дам!» Тут приходит Агапа. Мама ей: «Варнаки, наверное, кончили девку?» Сестра залезла на печку: «Мама, она живая, только голая лежит». После этого мама переживала, что ты вырастешь кривошеяя. И опять на маму легла мужская работа. Она раз с поля приезжает на коне и говорит мне: «Давай выбросим девку собаке. Некому с ней возиться». Я ее слова всерьез воспринял. Заплакал: «Не надо Вальку выбрасывать, я с ней возиться буду. Она вырастет и нам сгодится чашки мыть и кур загонять». Так я с тобой и возился. Сначала в зыбке за ремни качал. Потом на плечах таскал. Никому в обиду я тебя не давал, Валька!

Слушая Колю, Валя вытерла слезинку уголком платка и сказала:

– Коля, я без тебя бы и не выросла. Помню, как пришел отец с германской войны. Вы работали с ним и с мамой, а я в куклы играла. Скручу кое-как из тряпицы, вот и кукла у меня. Потом ты, Коля, сшил мне мальчика с руками и ногами. Ох, сколько у меня было радости, что настоящий мальчик получился! Зыбку сделала для него из больших спичечных коробок. Целыми днями играла на подоконнике в кукольный дом. Играла я в куклы лет до тринадцати. Меня мама за эти игры ругала, так я все украдкой. И ты сколько раз защищал меня! Я сверну свою курмушку туго-натуго, подвяжу сверток платком – и у меня получается кукла. Наиграюсь вдоволь, пока никто не видит, радостная и счастливая. Еще любила я нянчить маленьких детей. Попросят соседки в праздник присмотреть, не плачет ли ребенок дома в зыбке один. Я и бегу и смотрю в окно: ребенок не плачет и не шевелится. Я все равно иду в дом и качаю ребенка в зыбке, а мать его сидит на лавочке и беседует с соседками. Меня бы только кто попросил понянчить ребенка, я уже бегу, рада убиться.

– Я уж помню, – добавил, выслушав сестру, Коля. – Когда Миша женился и появилась у них девочка, Ниночка, ты в ней души не чаяла. День и ночь бы нянчила ее, а если б разрешили, то и ночью.

– И вот, когда мне было пять лет, Агапа пошла полоскать белье на Селенгу и меня взяла с собой. Давай полоскать под высоким яром с кочки, а рядом была воронка. Кочка оборвалась, сестра попала в воронку и утонула. Я смотрела с ужасом, как ее быстро крутит в воронке, а потом побежала домой вся в слезах и, не видя дороги, заблудилась. Соседский мальчик шел с Селенги и вывел меня на дорогу. Он побежал за нашим тятей. Сестру нашли и похоронили. Я осталась в семье одна девочка. Меня растили, жалели и берегли. В школу тогда принимали с десяти лет, и я пошла в школу. В школе я училась хорошо.

– Я помню, как вы стенгазету к советским праздникам выпускали. Ты была редактором. А я помогал тебе рисунки делать. Я помню твой стишок ко Дню урожая:

Уродилася на диво

Золотая наша рожь.

Мы с подругой рожь не жали,

Торопились жать овес.

Ты нарисовала полосу ржи, несжатую и непочатую. Потом мы вместе нарисовали, как вы с подругой Марусей жнете овес. Карандаш у нас один был – красный. И еще химический, который надо слюнявить, чтобы он рисовал, как будто чернилами. А потом мы нарисовали мешки и много-много ребят с котелками. И ты сочинила стишок:

Мы картофель все копали

И носили котелками.

Высыпали их в мешки,

А мешки – как кругляшки.

– Я же и статьи в стенгазету писала. Продергивала тех, кто плохо учится, кто хулиганит, на уроки опаздывает. От мальчишек-хулиганов влетело мне за это, все косы мне они растрепали. Учительнице я не пожаловалась. И даже потом про одноклассницу сочинила:

Вот у Пешковой Любаши не хватат бумаги.

На любовные дела извела тетради.

Я вообще очень люблю стихи. Я их все время сочиняю. Как-то раз угнала телят в поле летним утром, шла по дорожке домой и сочинила, как мне казалось, по-взрослому:

Все крестьяне, все граждане,

Собирайтесь в сельсовет.

Там дадут важны вопросы.

Вы дадите им ответ.

Свободные вы нации.

Никогда не слушайте

Кулацкой агитации.

Валя помолчала, посмотрела вдаль. Ей очень не хотелось прощаться с братом, и она продолжила:

– Ты не знаешь, Коля, как меня ругала тетка Аграфена, когда я в четвертом классе ходила мимо ее избы. Ругала за то, что я уже такая большая, а в школу хожу. «Надо моты прясть и на базаре продавать, а ты бездельничаешь». Я тетки Аграфены боялась и в школу ходила по задам, по речке. И вот началась коллективизация. Я прихожу на уроки, а учительница мне говорит: «Назавтра в школу не приходи. И вообще не приходи. Твой отец середняк. Теперь будут брать детей бедняков и батраков». И я так плакала за партой, так уливалась слезами, что учительница пошла в сельский совет. Там обсказала председателю, что девочка, круглая отличница, дочь середняка Петра Семеновича Маросеева, сильно хочет учиться. И председатель разрешил ей меня в школе оставить.

– Еще расскажи мне, Валя, про свою подругу Марусю. Вы же с ней с четырех лет не разлучались. Она через два дома от нас жила, так вы тропинку друг к другу вытоптали, – предложил сестре Коля.

– У Маруси были маленькие братья, и я помогала ей их нянчить. И в школе мы сидели за одной партой. Вместе окончили четырехлетку. Я решила в семилетку поступать и ушла в Байкало-Кудару за пятнадцать километров в пятый класс. Чтобы меня приняли туда, тятя и вступил в колхоз. А Марусин отец не пошел в колхоз, и Марусю не приняли. И вот в Кабанске открылась ШКМ – школа крестьянской молодежи. Маруся ушла учиться в пятый класс. Мне оттуда присылала стишки:

ШКМ ты ШКМ, каменное здание.

Научила ШКМ ходить на свидание.

И еще:

ШКМ на горе, ниже не поставишь.

Шакаэмца я люблю, простого не заставишь!

И я написала в ответ:

Увлекалася страстью девица

В эти юные годы свои.

Посмотри, ты еще ученица,

В голове уж кружит от любви!

– Смотри, девица, – сказал Коля строго, – я устроился на работу в Верхнеудинское госпароходство, не каждый день буду тебя видеть. Не задружись с каким-нибудь пекарем в своей пекарне. Замуж мы тебя выдадим за крестьянина на крестьянскую работу. Боговерующим в городе не спастись и в Царство Божие не попасть.

* * *

Простые люди как могли пытались понять и принять новую жизнь. Им хотелось строить большие красивые здания, школы, институты, заводы и фабрики, библиотеки и больницы. И это сплачивало бурят и русских, татар и украинцев, представителей ста народов и народностей в единый советский народ. Людские ресурсы давало село. А в нем еще многое не устоялось. Хотя смелость и честность могли побеждать, все совершалось от сердца к сердцу. В Творогове не было пионеров, а в бурятском Табтанае были. Там в шестнадцатом году, в том же самом, когда родилась Валентина Маросеева, и тоже в феврале, родился Жамсо Тумунов, будущий классик бурятской литературы. Сын Батор будет рассказывать о его детстве:

– Отец мой мальчиком подвиг совершил. Он пионером был. А бабушка его Сэжэ, моя прабабушка, была знатная и богатая бурятка. Народ батрачил на нее. И вот коммунисты собрались ее судить. В клубе бабушку посадили на сцене на высокий стул, а люди должны были про нее все плохое говорить. А они не смогли. Они честные были. Говорили: «Она нас кормит, одевает, кров нам дает, к детям нашим ласкова». Тут отец вскочил на сцену в красном галстуке, обнял бабушкины колени и сказал: «Что хотите со мной делайте, а я никому не отдам мою бабушку». И красноармейцы отступились.

Такими справедливыми и смелыми были очень многие дети Бурят-Монголии. Бабушка Сэжэ и мальчик Жамсо жили в агинских степях, входивших тогда в состав республики.

* * *

Но вернемся к русской девушке Вале из Кударинских степей. Как она устроилась в Верхнеудинске?

– Я поступила работать в пекарню на Трактовой в самом центре города. Трактовая была очень красивой старинной улицей. Я всегда любила все самое красивое, и эта улица притянула меня. В Байкало-Кударе я окончила шесть классов и мечтала поступить в седьмой. Я слышала, что для работающей молодежи появилось вечернее образование. Поселилась с подругой Марусей я у сестреницы, двоюродной сестры Ульяны Степановны. Она была старше меня и жила в Верхнеудинске с марта тысяча девятьсот двадцатого года. Так получилось, что и она, и родная ее сестра Дарья Степановна вышли замуж за белогвардейских офицеров. В марте двадцатого года части Красной армии и партизаны взяли Верхнеудинск. Муж Ульяны Степановны погиб во время этих боев. И она осталась в городе, устроившись прислугой к одной пожилой паре. Эти люди подсказали ей, как можно занять пустующий домик. Они знали хозяев этого домика. Те уехали в Петроград к раненому сыну-офицеру еще перед революцией и не вернулись обратно. А Дарьи Степановны больше не было рядом с сестрой Ульяной. Она вместе с мужем, белогвардейским офицером Кибиревым, ушла из города в составе отступающего войска. Мы с Ульяной Степановной сожалели о ней.

В пекарне я стала получать зарплату новыми советскими рублями. Я стала одеваться и есть досыта. С первой же зарплаты отправила родителям посылку. Положила в нее чая и голову сахара, отцу на рубаху фланели, маме тканей на юбку и платок. Тятя потом мне рассказывал, что мама, как наколет сахара, так молит у Бога мне здоровья, приговаривает, что я родителей не забыла, гостинцы послала. Соседкам хвасталась, какая у нее Валька молодец. Моей подруге Марусе повезло меньше. Она поступила на работу в китайскую столовую. Китайцы за питание много высчитывали, и Марусе денег не хватало.

Со мной в пекарне работал паренек из Иркутска Вася Безносиков. В армии он служил в Хороноре и после службы не уехал домой. Он был низенький, черненький. Однажды он мне говорит: «Валя, а у тебя есть подруги хорошие? Я хочу жениться, и мне надо в жены беленькую голубоглазенькую девчонку». Я, к счастью, не в его вкусе была: волос темный, глаза карие. Я засмеялась и говорю ему: «Есть у меня хорошая девчонка по твоему вкусу. Она моя подруга с детства, и живем мы с ней сейчас вместе за Удой, улица Производственная, дом сорок семь. Приходи вечером, посвисти, и мы с ней выйдем за ворота посидеть на лавочке».

Вася так и сделал. Пришел вечером, встал у ворот, посвистел. Я говорю Марусе: «Это Вася из нашей пекарни. Хороший, добрый парень. И в армии уже отслужил. Пойдем поговорим с ним». Мы вышли и сели на лавочку. Вася с моей стороны, так как я его знакомая. Поболтали мы дружно о том о сем. Я встала со своего места и говорю: «Теперь ты, Вася, посиди у нас в середочке». Я его отодвинула к Марусе и ушла домой спать. Они остались вдвоем. С того дня Вася стал ходить к Марусе каждый вечер. Они оба уволились со своих работ, и Вася увез Марусю в Иркутск к родителям. Жили они там хорошо и счастливо. Откуда же я это знаю? Мы с Марусей писали письма друг другу в неделю раз, а то и два. Родителям я тоже писала часто. В письма для них я вкладывала конверт для ответа.

Все это Валя рассказала своей учительнице русского языка, когда записалась в седьмой класс школы рабочей молодежи. Она сказала, что очень-очень любит учиться. А больше всего – заучивать стихи и читать книги. Учительница была беленькая, как подруга Маруся, и Валя доверилась ей. Тем более что звали ее Мария Юрьевна. Учительница стала говорить, что многие девушки не доучиваются, потому что выходят замуж. И посоветовала Вале не увлекаться кавалерами, пока она не завершит учебу. Валя ее горячо заверила, что даже и не думает о кавалерах. Выбрать для нее мужа – это дело ее родителей и старших братьев.

– Это хорошо, что у тебя есть родители и братья, – сказала учительница. – Мне приходится учить много сирот. Немногие из них оканчивают семилетку, хотя я много уделяю им внимания. Я сама приезжая, у меня в Верхнеудинске нет родных и знакомых.

Валя посочувствовала ей. Сказала, что у них в Творогове разоренье после потопа. Но когда все наладится, она обязательно пригласит учительницу в гости. И посоветовала ей самой выйти замуж, чтобы не чувствовать одиночества.

– Валя, ты не поверишь, – сказала на это учительница. – Я работаю в комиссии по новому бурят-монгольскому алфавиту, и к нам приходит один молодой парень, его зовут Мунхэбаяр Ринчинов. И он уделяет мне внимание. Он очень воспитанный, говорят, хороший певец. Но другая культура – это так сложно! И я даже не смотрю в его сторону. Он смущает меня.

– У нас на берегу Байкала в рыбацких селах метисы совсем не редкость, – ответила Валя. – В нашем роду, когда – никто и не помнит, были баргуты. Потому что мы старожилы, а в старые времена бывало всякое. Попросите этого Мунхэбаяра спеть вам, может быть, его пение вам понравится.

– Вот этого я и боюсь, – воскликнула Мария Юрьевна. – У степняков на редкость красивые голоса. Уж лучше я уйду из комиссии, чтобы не смущать его и себя.

Работа над новым бурят-монгольским алфавитом нравилась Марии Юрьевне. Она была сторонницей перевода его на кириллицу, хотя в споре побеждала другая сторона. В двадцать третьем году официальным языком новой республики был объявлен «бурят-монгольский язык». А это значило, что на письме использовались вертикальный монгольский шрифт и монгольский классический язык. Он не учитывал особенностей местной речи. И сам термин «бурят-монголы» во многом проистекал из того, что буряты на письме переходили на монгольский. И как раз в год десятилетия республики монгольский шрифт был заменен латиницей. Некоторые газеты выходили на основе старомонгольского шрифта еще три года спустя. Это была молчаливая борьба с нововведением. Выяснилось вскоре, что и латиница следует за монгольской традицией, не считаясь с устной речью населяющих республику коренных родов и племен.

* * *

В феврале Валя отмечала именины вдвоем с тетей Ульяной Степановной. Муж ее погиб почти четырнадцать лет назад, замужем она была всего несколько недель, но с той самой минуты, как она узнала, что овдовела, Ульяна Степановна даже и не думала о новом замужестве. Она была уверена, что замуж выходят только один раз, и воспринимала вдовство как должное. При этом она даже не смела держать на виду свадебную фотографию. Старообрядческий священник Иван Кудрин, состоявший при конно-пешем батальоне жениха, быстро провел брачный сыск, имеющий целью выяснить, не состоят ли жених и невеста в родстве. Они ответили на несколько вопросов. Жених был из-под Кишинева, отцу Ивану это показалось достаточным для доказательства отсутствия родства, и он обвенчал молодую пару. Это выглядело так строго, серьезно, пронзительно-трагично, что Ульяна Степановна оставалась под впечатлением таинства всю жизнь.

Валя принесла из пекарни каравай с цифрой 18 из теста. Ей разрешили его выпечь лично для себя. У них с Ульяной Степановной были мороженые омули, доставленные родней, из которых они сварили уху; тогда омуль не был чем-то особенным. У них был байховый плиточный чай с Иркутской чаеразвесочной фабрики и настоящий кусковой сахар. Они разомлели от горячего ужина и чувствовали себя очень счастливыми, будто вот-вот постучится к ним и в страну новая радостная жизнь. Но, как бывает на пике необычного ощущения, оно вдруг резко оборвалось. Оборвалось, потому что жизнь шла своим ходом и нечего было мечтать.

Постучался почтальон. Ульяна Степановна принесла Вале телеграмму – прямоугольник плохонькой серой бумаги с узенькой ленточкой слов, наклеенных двумя рядами. Отец извещал дочь, что мать плоха и надо успеть под ее благословение. Валя поняла, что нужно спешить. Она отправилась в магазин, не давая волю горестным чувствам, и накупила продуктов: масла, риса, пшена, сахара, изюма. Дома ничего этого не было. Отец, полный георгиевский кавалер, был гол как сокол, ни одной царской золотинки не прилипло к его рукам. В общем, дочь купила всего, что нужно было на похороны. И отправилась на вокзал. Ехать ей надо было до станции Тимлюй на поезде местного назначения, который назывался «Ученик». Еще до революции его облюбовала учащаяся молодежь, а потом и мешочники, доставлявшие туда-сюда добытые продукты: преобладал спекулятивный и натуральный обмен.

* * *

Как печален был Валин путь! Люди толкались, шептались, не давали уснуть. Они ехали в неосвещенном, мрачном общем вагоне, сидя по четверо на одной скамье, не снимая зимней одежды и потея. Голова у Вали была как в тумане. «Ученик» останавливался на каждом полустанке, раздавался протяжный гудок паровоза, возникали и закручивались движение, протискивание, свистящий шепот. Люди давно перестали говорить громко, ночь была тут ни при чем. Крестьяне вообще народ молчаливый. Станции никто не объявлял, надо было вглядываться в снежную темноту ненастной беззвездной ночи, спрашивать выходящих, где они выходят, входящих – где они вошли. Названия населенных пунктов передавались шепотком от ряда к ряду. Кто ехал до конечного пункта в Иркутске, те пытались забиться поглубже, спрятать голову в одежонки, найти места счастливчиков – на самой верхней, третьей полке спать.

Валя села на «Ученика» в темноте и приехала на станцию Тимлюй в темноте. Так станцию стали называть недавно, по описке советского писаря. Раньше она называлась «Темлюй», и русские считали, что означает это слово «темный лес». Станция была названа по старинному селу Темлюй, находившемуся юго-западнее, у отрогов Хамар-Дабана. Говорят, что там, где река Темлюй выходит из мрачного горного распадка, раньше росли густые темные пихты, так что свет не проникал к лону воды и замшелым берегам. Пихтовый лес шумел и качался, как детская люлька, отчего и «люль», превратившееся со временем в «люй». Это слово может означать и людей, ведь по древним славянским поверьям души людей уходят в деревья. В их колодах людей хоронили, в тяжелых люльках из дерева качали младенцев.

Об этом думала Валя, сойдя в тревожно гудящую метельную ледяную ночь с тяжелой самодельной котомкой за плечами и еще более тяжелым холщовым мешком в руке. В станционном домике горела керосинка, и это был единственный источник света на всю нескончаемость непогоды. В домике в тяжелых овчинных тулупах и огромных подшитых валенках сидели ямщики, изредка подбрасывая дровишки в печь. Валя наняла одного из них, и они не стали ждать рассвета, наступавшего по-зимнему поздно. На ощупь да полагаясь на чутье заиндевевшей лошадки, трактом отправились в Творогово.

Длинна зимняя ночь! Путь Вали начался при тусклых огнях Верхнеудинска, а в Творогове сквозь окно во двор едва пробивался свет керосинки. Окна с улицы всегда закрываются ставнями. Улица была непроглядно темна, но пока они стучались в ворота, пока ямщика усаживали пить чай, чуть-чуть посветлело. Вале всегда хотелось домой, и вот – ее привело сюда несчастье. Первый вопрос был к встретившему отцу:

– Жива ли мать?

– Жива, да плоха.

А вот и мать на кровати под стеганым нанковым одеялом, бледность лица заметна даже при керосинке. Обняла дочь шершавыми изработанными руками:

– Слава богу, приехала Валька моя! А я думала, уж не увижу ее!

Ямщик молча попил чаю из быстро вскипевшего самовара, сидя у окна и с тоской глядя в снежную даль предстоявшего ему обратного пути на станцию. Уехал.

Валя из рук кормила мать изюмом, и тут приехали братья. Ульяна Степановна нашла их в госпароходстве и рассказала о телеграмме отца. Братья жили там же, где работали, иногда ночуя у нее и сестры. Опоздав на «Ученика», они добрались до Тимлюя утренним московским поездом. В этот день мать еще жила, и Валя без конца старалась накормить ее городскими гостинцами, своими и братьев. Мать совсем почти не могла есть, но пришлось, чтобы выказать благодарность.

К ночи ей стало совсем плохо. Она лежала в горнице на маленьком диванчике, его называли софушкой, а дети постелили себе на полу свои дохи. Отец сидел рядом. Сколько он служил в армии, трижды воевал, подолгу не бывал дома, но в последний час оказался рядом. В Творогове он получил прозвище Солдат, а это значит, что здесь таких, как он, больше не было.

Дети спали, разметавшись совсем по-детски. Мать, чувствуя приближение последних минут, из последних сил прочла длинную молитву светлого благословения. Один отец слышал ее. И отчаивался, что не мог призвать батюшку к умирающей для исповеди и соборования. Храм в селе, большой и красивый, был уже много лет закрыт. Одно время священников приравняли к кулакам, отнимали у них имущество, ссылали с семьями на рудники. Потом московские и ленинградские верующие нашли в себе смелость опротестовать такой порядок вещей. Но дело уже было сделано. Из ссылки никого не возвращали, иной раз и возвращать было некого. Церковные колокола-сироты переплавлялись на нужды военной промышленности, хотя официально было объявлено, что из них будут делать провода электролиний; золото-серебро икон пополняло кладовые Гохрана.

А в сельской избе на байкальском побережье мать смотрела на своих спящих детей и крестила их. Потом ее рука упала, и отец увидел, что она умерла.

– На кого ты меня покинула, Анна Артемьевна! – громко воскликнул Петр Семенович и застеснялся.

Дети спали крепким сном, утомленные тяжелой дорогой, и отец впервые не знал, что делать.

На похороны съехалось множество родни. Все молитвенно чаяли воскресения рабы Божией Анны Артемьевны из мертвых.

Дети Валентина и Николай вскоре уехали в Верхнеудинск на работы, а Михаил остался в Творогове с овдовевшим отцом, семьей, женой и крошками-дочерями, справлять по матери девять, потом сорок дней. И в город долго не приезжал.

* * *

Для Николая, Валентины и Ульяны Степановны потянулись невеселые дни. А по улицам маршировали с флагами физкультурники и физкультурницы, проходили с военными оркестрами красноармейцы, из открытых окон и с уличных столбов лились бравурные звуки радио. Верхнеудинск был переименован в Улан-Удэ, Красную Уду, стал для бурят Улаан Удэ хото. Новое название понравилось жителям города. Оно было ярким, не похожим на названия других населенных пунктов Советского Союза.

Вдруг Валин брат Николай сделался неспокойным. А ведь прежде он был таким скромным, молчаливым, чутким. Он появился в доме Ульяны Степановны вечером и сказал:

– У нас в госпароходстве сегодня была лекция. Агитатор нам доказывал, что Бога нет. Я его слушал, мы с ребятами все обсудили. И как-то так получилось, что я начал соглашаться, что Бога нет. Вот смотрите – взорвали московский храм Христа Спасителя. И что? Дрогнула земля? Подрывников поразили молнии? Ничего подобного!

– А потоп и голод, которые за этим последовали, – не свидетельства ли это Божьего гнева? – строго спросила Николая Ульяна Степановна. – При этом у нас было такое затопление, что пострадали не только христиане, но и буряты-буддисты. Бог наказывает нас, своих детей, но когда лес рубят, щепки летят.

– Потоп на Селенге – это стихийное бедствие, – сердито возразил Николай. – В Поволжье была засуха, все осадки выпали здесь. Просто тучи затянуло в циклон. У нас в госпароходстве…

Тут Ульяна Степановна сердито оборвала его:

– Похоже, что ты, Коляша, становишься обезьянкой. Что скажут тебе, тому и рад. Уходи-ка ты из пароходства и езжай в Творогово к тяте. Иначе ты точно здесь, в городе, погубишь свою душу бессмертную и обречешь ее на вечные адские муки.

Племянник выслушал сестреницу с неподдельной тревогой. И Валя тоже встревожилась.

– Сестрица Ульяна, – уже спокойнее произнес Коля, – я договорился в госпароходстве еще в феврале, после того как Михаил написал, что больше не поедет в город: я год отработаю, и меня отпустят. Тятя приискал мне невесту хорошую, из хорошей семьи. И я сам ее знаю и симпатию к ней имею. Однако как же мне жениться, коли мы в такую нищету впали? Я поеду на Ципиканские золотые прииски. Там намою много золота, получу хорошее вознаграждение. Вальке, и вам, и всем куплю подарки. И женюсь тогда. И буду сидеть в нашем селе веки вечные и на храм наш разоренный молиться. Мне все равно, есть ли Бог, нет ли Его. Мать меня благословила, с ее молитвой я родился, так и жить буду до смертного часа.

Колины слова понравились Ульяне Степановне и Вале, но совсем не успокоили их. Золотые прииски! У них в роду никто не занимался мытьем золота. С этим металлом связано столько мрачных историй. Там, где золото, там алчность и порок.

– Садитесь ужинать, – сказала Ульяна Степановна. – Я вот ухи окуневой наварила. До чего добрых окуней мне привезли, и язя, и щуку. Я хоть и бестолковая совсем, а шитьем-то зарабатываю.

– Вот до чего мы дожили! – сказал Коля, сев за стол. – Рыбу нам привозят тайком. Шьешь ты, Уля, тайком. Не дай бог, услышит кто, что у тебя стрекочет швейная машинка, так и донести могут. При царе такого не было. Добыть теперь себе пропитание по своей воле нельзя. Шить можно, поступив на швейную фабрику, под учетом и контролем. И тебе, Уля, хоть пропадай. Потому что на швейной фабрике молодухи-комсомолки в красных косынках работают. У тебя такой, как у них, автоматической скорости шитья нет. И то, что они шьют, до села не доходит. Мощностей фабрики не хватает. Ты учишь Вальку шить. И она, если начнет шить, станет такой же подпольщицей, как ты. Раньше за нами Бог присматривал, и перед Ним мы ответ держали. А теперь?

Коля снова хотел сказать было в сердцах, что Бога нет, но промолчал. Уха, которую налила ему Ульяна Степановна в старинную хайтинскую тарелку, была вкусна, как в детстве. Коля подумал, что надо затаиться в глуши и не слушать резвых агитаторов, смущающих ум и душу.

Валя предложила:

– Вот отужинаем, Коля, и ты нам про Ципикан расскажешь. Правда ли это, что на приисках теперь не так опасно работать, как раньше?

Так ей хотелось услышать о приисковых местах. В баунтовской местности, где течет Ципикан-река, обитают эвенки, и не дай бог потревожить их духов.

– Там, должно быть, много оборотней, – озабоченно сказала Валя. – У нас в вечерней школе учится один парень с приисков. Он рассказывал, что был на охоте и увидел идущего по тропе эвенкийского шамана. Вдруг тот обернулся волком, и парень было прицелился в него. Но изо рта волка вылетел беркут. Волка не стало, а беркут камнем упал в тайгу и взмыл вверх с какой-то красной птицей, каких не бывает.

От Валиного рассказа всем стало немного не по себе. Они прислушались к звукам за закрытыми ставнями. По улице вдруг проскакали три тяжелых коня с тяжелыми всадниками. Топот копыт был глухой и протяжный.

– Это проскакали Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович, – пошутила Ульяна Степановна.

– Ну да! – откликнулся Коля не без иронии в голосе. – Это с пирушки возвращаются Дамба, Бадма и Цырен.

– А я вот другой случай вспомнила, – тихонько продолжила Ульяна Степановна. – Вот что сказывал мне мой тятя Степан Семенович. Было это, когда мы еще единолично жили. Стояло лето, и он поехал проведать табун, пасшийся на одном из островов Селенги. Коней оставляли одних, но частенько проведывали. Мало ли что. Бывает так, что жеребец взбесится и начнет гонять кобылиц. И так до самой ночи, будто кто-то невидимый на нем сидит и его понукает. И кобылицы в отчаянном беге могут пораниться и утопиться. Тятя выехал на своем Серко из Творогова в погожий день, но вдруг набежали тучи, пошел холодный ливень. Тятя остановился в балагане на берегу реки, собираясь утром переправиться на остров. А утром у него начался жар. Оказалось, что он сильно простудился. Дальше хуже. Он лежит в балагане и думает: «Неужели меня не потеряли и не приедут искать?» Вдруг топ-топ – появляется в балагане бурятский дедушка. «Меня, – говорит, – твой брат Петр Семенович послал, мол, болен ты, и лечить тебя надо». Тятя не подумал даже, каким образом брат мог догадаться, что он простыл, до того ему плохо было. А бурятский дедушка два дня жил в балагане, травы варил, курения делал, шептал что-то. На третий день тятя понял, что болезнь отступила. Спросил дедушку, как его имя, чтобы за него молиться. «Очир-Ваня, – тот говорит, – а если хочешь, чтобы болезнь не вернулась, отдай мне тот червонец, что взял с собой». Тятя хотел на обратной дороге заехать в Кабанск и купить подарок на свадьбу дочери сестреницы. Тятя подумал: «Надо же, как это братка мог проговориться незнакомому человеку, что я деньги взял с собой?» И отдал дедушке червонец. Тот ушел: топ-топ в ичигах. Вдруг мчится Петр Семенович, чуть коня не загнал: «Братка, мы тебя потеряли!» – «Как потеряли? А бурятского дедушку Очира-Ваню не ты ли ко мне послал?» – «Не посылал я к тебе никакого дедушку, не видел такого и не знаю».

За окном проехала повозка, залаяли собаки, совсем как в деревне. А днем Улан-Удэ был наполнен гулом строек. Столько там строилось новых заводов и фабрик! Были запущены в строй мелькомбинат, мясокомбинат, мехстеклозавод, «Механлит», теплоэлектроцентраль, кирпичный завод, лесозавод, сапоговаляльная фабрика. Но Колю-деревенщину тянуло в непроезжую даль.

– На Ципикане есть прииск Михайловский, госпредприятие, на него и поеду, – начал рассказ Коля. – Я потихоньку все разузнаю. Что газеты пишут. А что и люди говорят. На Ципикане есть шахты, и из них добывается подъемное золото. Его нужно разглядеть в глубине забоя. Это такие золотинки в породе. Их поднимают на-гора. Один бывалый старатель работал давно и рассказал мне, как это было раньше. Куски с золотинками скидывались в кружку надсмотрщика. Старатели получали с каждого кусочка одну треть цены. Если несколько штук нашел, одну-другую можно было утаить и унести в магазин. Если не отнимут и не высекут розгами. В магазине рабочий становился вольным приносителем, ему выдавалась полная стоимость. Магазины принадлежали хозяевам приисков. Потворствуя приносителям, они таким образом следили, чтобы утаенное золото не сдавалось налево, шастающим поблизости китайцам.

– Сейчас, должно быть, такого нет. Строгости очень большие. Наверное, если утаишь золото, расстреливают. Ты, конечно, Коля, честный крестьянин. Но не дай бог тебе впасть в соблазн. Добывай золото со словами «Господи помилуй, помилуй Господи», – заволновалась Ульяна Степановна.

– Места на Ципикане красивые. Река впадает в озеро Баунт. А течет с Икатского хребта. Я там осмотрюсь и, если бывает свободное от работы время, стану охотиться. Возьму у дяди Степана берданку. Он мне говорил, что перестал ездить в Инкино на утиную охоту, стал подслеповат, – продолжил Коля. – Золотоносная жила, дай бог на нее напасть, выглядит в шахте что Валькин пирог, только на метр и больше. Грунт из жилы дробится на куски, и дальше его надо доставить на-гора, чтобы дробления и промывки уже летом. Нечего и думать, что быстро отделаешься, получишь свое и можно ехать домой.

– Трудное дело ты задумал, Николай, – подытожила Ульяна Степановна. – Да вы с Михаилом все в отца. Он с трех войн с крестами вернулся живым и невредимым, и тебе ума должно хватить, чтобы не попасть в переделку. А два ума лучше. Поговори с братом, чтобы с тобой ехал. Но давай-ка, Валя, почитай нам «Бурят-монгольскую правду». Может, там что про прииски пишут.

– Мы рассказ вчера начали читать. Давай, Ульяна, я его дочитаю. Интересно же. Колхозница влюбилась в зоотехника-коммуниста и боится ему на глаза попадаться. А перед ним маячит другая, деваха вольная в юбке цветастой. Интересно же, достаточно ли юбку красивую сшить, чтобы завоевать сердце серьезного человека?

– Ох, Валька, скажу я тебе, что бывает достаточно. Мужеск пол легко теряет голову. Поэтому и надо, чтобы мужей и жен своим детям подбирали родители. Родителей нет – крестные, старшие в роду.

Валя возразила брату:

– Вот поэтому у нас в пекарне Вася Безносиков сначала женился на моей подруге Марусе, а потом только к родителям поехал. Старшие стремятся выдать дочерей за богатых, жадных и нудных мужей. А сыновей женить на девушках с большим приданым, хитрых и некрасивых. Это я из уроков литературы знаю.

Коля не решился рассказать, какие девки у них есть в госпароходстве и как они иными ухажерами крутят, и добавил только:

– У нас ведь какое дело в Сибири? К нам варнаков и гулящих девок при царе ссылали, и они такое же потомство наплодили. Вот бурят-монголам больше нашего повезло. Они все коренные, местные, ихние издревле ни в Москве, ни в Петербурге не жили. И к ним в племена негодников не присылают. Одно меня удивляет: если человек создан по образу и подобию Божию, откуда же дураки берутся?

– От Адама и пошли. Род человеческий размножился, и в иных людей вошли злые духи. Сначала из-за лености в тех, кто мыться не любил. А после пошло-поехало. Оттого плохие люди есть в любом народе. Отсюда и батраки. Прадедушка у них не мылся – ленился, дедушка не мылся – ленился. А теперь – надо же, почет им!

– Сестрица Ульяна, после революции все бедняками стали. Бедность не порок, а порок – лень и нежелание трудиться. Богатые же облеплены пороками, как ракушками днища пароходов, потому что они эксплуататоры.

Такие у них на Производственной происходили разговоры каждый вечер, когда появлялся Коля.

Валя хотела было дочитать заинтересовавший ее рассказ, но тут Коля, державший в руках газету «Правда», встрял:

– Вот тут про золото в США пишут. У них вышел пятого апреля прошлого года указ президента Франклина Рузвельта о том, что золото у граждан изымается: «Все граждане обязываются сдать в срок до первого мая 1933 года включительно… все золотые монеты, золотые слитки или золотые сертификаты, которыми они владеют в настоящее время». А у нас все золото-серебро изымается у народа через Торгсин. Не знаю, что люди нашли в этом золоте? Не поверю, что американский президент таким образом заботится о народном благочестии. Американцами правят настоящие дикари-язычники! Новая золотая лихорадка к новой войне. Тятя говорил так.

Коля с Мишей отправились на Ципиканские золотые прииски на следующий год. Уезжая, Коля наказал Ульяне Степановне: «Отдай, Ульяна, Вальку замуж за парня из роду хорошего, что она тут будет одна без меня». Спустя еще год Михаил вернулся к семье, а Коля остался еще поработать. Видимо, заработок был не так хорош, чтобы оставить прииски и жениться. Коля написал сестре письмо: «Жди меня, Валька! Я привезу тебе белую шелковую шаль с кистями». Но не довелось сестре больше увидеть брата. В тридцать седьмом отцу Петру Семеновичу с шахты пришло письмо и похоронка. В письме сообщалось, что Коля был хорошим работником, что однажды он так заработался, что, поднявшись наверх разгоряченным и потным, не остыв от азарта труда, напился из колодца ледяной воды. У него сделалось воспаление брюшины. Коня, чтоб везти больного к доктору в поселок, на шахте не нашлось. И Коля помер. Заработок его забрало шахтоуправление.

Вале был двадцать один год, и к этому времени она из родных похоронила сестру Агапу, младенцев Екатерину, Степана, Никиту, мать Анну Артемьевну, брата Николая. У отца Петра Семеновича осталось двое детей – она и Михаил. Вале пора было выходить замуж, чтобы новая жизнь воскресила радости и надежды.

Глава пятая

Молодая республика. «Басаган-трактористка»

В рассказе учительницы Марии Юрьевны ненароком прозвучало имя Мунхэбаяра Ринчинова. Чем он занимается? Прошел десяток лет с тех пор, как он умчался на своем скакуне из Онтохоноя. Мунхэбаяру двадцать пять. И он все живет в домике у Валентины Чимитовой, в отдельной комнатке с холостяцкой лежанкой и письменным столом, заваленным книгами и нотами. Что, он все еще большой артист малой сцены?

Проснулся от тоненького голоска:

– Мунхэ… Мунхэбая-аар…

– Кто это?

На подоконнике неяркого облачного утра сидела серенькая мышка и выпевала:

– Мунхэ… Мунхэбая-аар…

«Я уже стал слышать голоса животных, такое бывает с шаманами, – в первую минуту после пробуждения подумал он. А во вторую: – Со мной что-то происходит. Что же делать?» Он вскочил и кинулся во дворик к навесному жестяному умывальнику. Абгай, тети Вали, не было дома. Дул свежий душистый ветерок, шелестели листвой деревья, залитые солнечными лучами. В старинной Заудинской слободе на памяти Мунхэбаяра по воскресеньям гудели колокола православного Свято-Вознесенского храма. Но тот уже много лет назад был отчужден государству, и в выходные дни теперь разве что буянили невидимые духи этого мира да кричали голосистые петухи.

Умывшись, наш артист так же стремительно вернулся в свою комнату и долго неподвижно сидел, погруженный в себя. Потом он играл на морин хууре с новыми струнами. Как вы уже догадались, они были серовато-серебристые: одна – из хвоста ретивого Сайбара, а вторая – из хвоста нежной кобылицы, вылизывающей полуторанедельного жеребенка от Сайбара. Потом Мунхэбаяр взял скрипку и несколько раз сыграл просветленно-печальный полонез Огинского, изливая свою тоску по родным кочевьям, по родной Баргузинской долине. Он искал себя много лет и однажды понял, что нашел тоску по Онтохоною. А себя не нашел. Именно тогда он разучил этот полонез. Тогда он еще не очень знал историю музыки и решил было, что полонез этот посвящен Агинскому краю. Ну да небольшая ошибка! Он давно не играл эту мелодию. Что же с ним? Опять явилась тоска? Мунхэбаяр кинулся на кухню и под тряпицей нашел чашку с творогом, коммерческий хлеб, чашку остывшего зеленого чая с желтой сливочной пенкой. Это все оставила ему хозяйка тетя Валя, у которой молодой квартирант был единственной отрадой.

Деревенскую снедь ему привозили, передавали с кем-нибудь онтохонойцы. Как они звали его погостить! А он ни разу не побывал в родном месте. С того памятного дня Сурхарбана, когда Зоригто провалился с заездом на Соколе, не поднял своего лука, а сам он, Мунхэбаяр, спел не то, что хотелось бы услышать соплеменникам, он сильно изменился. Уверенность в себе, внушенная восхищением онтохонойцев и звучанием собственного приятного тембра, прошла как не бывало. Он сделался недоволен собой, следовал всему, что говорила ему абгай, с покорностью олененка. Он изучал науки у ламы, укрывшегося от преследования в хозяйстве Банзара Дашиева, и брал уроки вокала у настоящего итальянца Бернардо Ризоччи, когда-то привезенного в Верхнеудинск знаменитым богатеем Митрофаном Курбатовым, итальянца-старика, слышавшего, по его словам, самого Паскуале Амато в театре Ла Скала. «А Шаляпина, Шаляпина вы слышали?» – спрашивал его Мунхэбаяр. «О-о, слышал, слышал, это великий певец!» Значит, отец про Шаляпина правду сказал. Итальянец говорил по-русски с одним акцентом, Мунхэбаяр с другим, и они почти не понимали друг друга. Но абгай велела учиться именно у него, и ничего не оставалось делать.

Мунхэбаяр устроился работать к Дашиеву ночным сторожем и уборщиком конюшен и был очень-очень доволен своей участью. Он слышал вечернее и утреннее ржание и всхрапы породистых лошадей, он играл им на морин хууре, он вдыхал запахи, знакомые ему с рождения. Это ничего, что он не имеет известности Шаляпина! Может быть, она ждет его не за горами, а в следующей жизни. Куда же торопиться? Онтохонойцы, бывая изредка в своем столичном городе, с важностью говорили, вернувшись, своим: «Наш Мунхэбаяр большой человек! Он ходит за лошадьми в таком отличном хозяйстве! Он ищет себя, и, верно, в следующей жизни прославит нашу Бурят-Монголию!»

Мунхэбаяр отправлял домой гостинцы – отрезы тканей, плиточный чай, сахар, а иной раз и смешные детские игрушки. Модоновы множились и росли в Онтохоное как грибы после дождя, а у четы Ринчиновых, отца Ринчина и мачехи Долгеон, родились дочери.

И теперь большой артист малой сцены едва перекусил, выхлебал холодный чай большими глотками, подпер дверь посошком и бросился бежать в хозяйство Дашиева с такой резвостью, словно на его голове сидела и стучала по ней кулачками мышка. Та самая мышка, что разбудила его утром. Мунхэбаяра можно было принять за физкультурника на тренировке: на нем была модная спортивная рубашка со шнуровкой на груди, в красно-белую крупную полоску, сатиновые штаны на резинках, называемые в народе шкерами, дырчатые сандалии. И точно: он увидел, как ему навстречу бежит слаженная физкультурная группа из парней и девушек. Они прокричали дружно: «Беги с нами!» – и исчезли за поворотом. Так, может быть, в лице Мунхэбаяра Ринчинова пропадает не солист оперы, а чемпион мира по бегу? Как знать!

Племенное хозяйство Дашиева давно переехало из центра Улан-Удэ на улицу Проточную, к протоке Заболока. Места были сыроватые, зато трава всегда обильная и водопой под рукой. Переехали они как раз после того, как Рабоче-крестьянская Красная армия забрала Сокола. Чагдар Булатов расстался с жеребцом вроде бы с легкостью, а потом начал переживать.

– Надо перевозить хозяйство куда подальше, Банзар, – сказал он Дашиеву. – Мы разводим коней исключительно для Бурят-Монголии. Я не уверен, что новые хозяева Сокола будут заботиться о нем должным образом. Да и неизвестно пока, будет ли от него жеребенок. Такие мои труды пропали напрасно! Если б ты знал, сколько волнений мне стоил Сокол! Какой был трудный путь с ним, его матерью, кобылой Сагаалшан, всем моим семейством и младенцем Жимбажамсой через зимние перевалы в неизвестность!

Чагдар рассказал товарищу, при каких обстоятельствах Сагаалшан понесла от ахалтекинца.

– Я вез ее в товарном вагоне с запада. Со многими пересадками вез, не имея других забот, как спасти свою и ее шкуру. Я ведь думал утечь в Ургу и там основать передовое племенное хозяйство. Я давно задумал вывести новую породу для наших мест. Чтобы кони были ручные, что твои собаки, исполняли команды, но и были неутомимы. Я в цирке Варшавы видел таких коней. Я хотел создать показательное подразделение по джигитовке. Устроить в Урге свой ипподром. Я в Петрограде изучил это дело. Я устроился там жить при дацане и целый месяц ездил на скачки, бывал в Манеже. И вот я везу Сагаалшан. Она совсем молоденькая была лошадка, два года едва ей было. И ссадили нас на станции Кутулик под Иркутском. Вагон был забит людьми, хоть и товарный. И мне сказали: «Все, иди ты со своей лошадью!» Дескать, на ней и скачи по шпалам, людям надо ехать. И я сошел покорно. Я все боялся, что голодные забьют мою лошадку на мясо. Веду я Сагаалшан в поводу, ищу, где бы заночевать, кто там, красные или распрекрасные в селе, буряты или русские, не знаю. Холодный день был. Иду понуро. И вдруг поднимаю глаза – всадник на белом аргамаке! Калмык лет тридцати. Он спешился и говорит мне: «Здорово, дед! Смотрю я, у тебя кобыла белая, а у меня белый жеребец. Может быть, мы с тобой родственники?» Я отвечаю: «Похоже! Давай потолкуем!» Он рассказал мне, что другой год уже скитается неприкаянный и не знает, когда смерть придет. А все дело в этом аргамаке. Не поднимается рука его пристрелить. Повздыхали мы. Я сам догадался, что калмык из белой армии разбитой. Мы с ним постучались в один дом. Калмык сказал, что он есаул, и, если не откроют, сам откроет, а хозяевам глотки перережет. И что он уже не раз таким образом приют и ночлег находил. Но хозяева открыли, буряты. Их легко обнаружить по огородам – у русских на огороде грядки и овощи, а у наших – бурьян. И вот мы заночевали. А я жадный был, захотелось мне и аргамака прихватить в Ургу, калмыка от него избавить. Только как? И потом, аргамак совсем не для Северной Монголии. Ему конюшни в наших местах на зиму теплые нужны. Калмык без слов понял меня. Предложил лошадей наших свести. Ну, мы и свели. Хозяева с большим интересом к этому отнеслись и помогли нам. Хвост Сагаалшан подвязали повыше, как надо, закрыли их вдвоем с аргамаком в овечьем загоне. На другой день я пошел восвояси с Сагаалшан в поводу. Я ни разу верхом на ней не проехался, жалел. А она покорно, как собака, со мной и за мной всюду шла. А калмык остался пули своей дожидаться. Еще когда мы с ним ночлег искали, он показал мне крошечное тавро с вензелями на крупе своего коня. И на попоне такие же вензеля были полустертые. Конь-то, говорит, верховному правителю Колчаку расстрелянному принадлежал. Когда дело стало худо, калмык и увел этого коня из-под Иркутска. Сначала просто с товарищами таился. Потом они узнали, что дело их кончено, в зиму Колчака расстреляли. К своим калмык думал ускакать, а сам все кружил, таился и ушел недалеко. Гардяй имя его было, у нас такого имени нет. И вот, когда я сопровождал Сагаалшан и жеребенка от Гардяева ахалтекинца по обочинам улиц Верхнеудинска, я чувствовал себя всадником без головы. Это же белая армия без своих сынов в город входила! Это был подарок царской России городу победившего пролетариата. Вот так.

Чагдар и Банзар со своим хозяйством собирались советскую власть пережить. Стиснув зубы, молчали об этом. А она между тем все крепче становилась.

* * *

Мунхэбаяр влетел в ворота хозяйства и только тут приосанился. «Главное качество артистов – это то, что они сумасшедшие. И ты на сумасшедшего очень похож», – однажды сказал ему учитель-итальянец Бернардо Ризоччи. Мунхэбаяр вошел в приоткрытые двери убогого помещеньица, что-то вроде летнего домика. Ему надо было срочно посоветоваться с Чагдаром-Балтой. Так срочно, что горело! В помещеньице были Чагдар с сынишкой Будой и лама. Не тот лама, с которым Мунхэбаяр всегда занимался и который жил при хозяйстве.

И сразу было видно, что лама. Как его до сих пор сотрудники ОГПУ не схватили! Впрочем, лама нарядился в светскую, точнее в нищенскую одежду: рядом с ним лежал похожий на зверушку смешной растрепанный малгай, а на нем был латаный-перелатаный серый тэрлиг. Если бы вошел в ворота хозяйства кто-то чужой, залаял бы цепной пес Нахал. И лама натянул бы малгай на бритую свою голову. Завидев Мунхэбаяра, Нахал даже не повел глазом, не поднял башки.

Что незнакомец – лама, было видно и по тому почтительному виду, с которым сидел на скамеечке мальчик Буда. Отцу его говорили в семье: «Вот, видно, наш Буда в предыдущей жизни был лама, надо его направить по духовному пути». Чагдар сердился: «Откуда вы взяли? А может, он в прошлой жизни был бароном Унгерном? Нагулялся себе и теперь помалкивает. Какой духовный путь? Лам и хувараков теперь убивают, а в Тибет я Буду не отпущу. Восемь сыновей потерял, чего вы теперь хотите? И вообще, Цыпелма-эжы, умирая, мне сказала, что в виде новорожденного вернется в семью один из наших погибших сыновей».

Разговор у Чагдара с ламой был о новом бурят-монгольском алфавите. На удивление, лама, а его звали Биликто, ратовал не за письменность на основе разработки Агвана Доржиева. Он сказал: действительность такова, что эта письменность не утвердится. Он сказал: дух нового жестокого времени мягкостью начертаний не смягчить. И пусть будет, что будет. Святые книги – отдельно, а язык указов и законов – отдельно. Тут Мунхэбаяр насмелился сказать, что занимается русским языком с учительницей Марией Юрьевной, а она говорит, что нужно переходить с латиницы на московскую кириллицу. Ей-то лично это роднее. Но и действительно, при чем здесь латиница? Народы СССР не Рим же имеют своим столичным центром. И он, Мунхэбаяр, согласен с учительницей.

– Это верно? – спросил Биликто-лама. – Отчего же?

– А наш Мунхэбаяр в учительницу влюбился, – задумчиво произнес Чагдар.

Он совсем старый стал, ему не запретишь говорить правду.

– Родня всегда бывает против, когда женятся на иноверках, – откликнулся лама. – Или ты, эдир залуу хун, просто так влюбился, не для чего-то?

Мунхэбаяру пришлось отвечать. И надо же, именно с вопросом о русской девушке он так мчался сегодня сюда! Нежный голосок крошечной мышки смог сбить его с толку!

– Родня у меня далеко, Биликто-лама. Я не привык с ней советоваться. Я и пришел с убгэн эсэгэ посоветоваться. Он другого рода, конечно, но зовет меня зээ-хубуун. Я толком не знал русского языка. Это меня убгэн эсэгэ направил изучать.

– И, судя по всему, ты решил изучить русский язык в совершенстве? Взяв в жены русскую учительницу? – мягко сказал Биликто-лама. – Чем же ты, эдир залуу хун, занимаешься? К чему имеешь склонность?

Пока Мунхэбаяр собирался с ответом, Чагдар сам решил все рассказать Биликто-ламе, потому что этот вопрос его тревожил.

– Понимаете, Биликто-лама, наш Мунхэбаяр имеет редчайший слух и голос. На этом мнении сходятся многие. Вот и его учитель вокала итальянец Ризоччи так говорит. Однако Мунхэбаяр не торопится зарабатывать на сцене. Он утверждает, что еще не нашел себя. Твердит об этом десять лет подряд. Надо еще десять лет, чтобы ему себя не найти, а совсем потерять.

– Что же, Мунхэбаяр? – обратился лама к желающему заговорить парню.

– Убгэн эсэгэ верно говорит, – согласился Мунхэбаяр. – Я еще не нашел себя. Я так чувствую, что пока на сцене мне делать нечего. Я, может быть, в другой жизни стану знаменитым певцом. Вроде Федора Шаляпина. Я же вижу, что сейчас я не Федор Шаляпин. Не смелый.

– Мы тоже видим, что ты не Федор Шаляпин, – занасмешничал Чагдар, – что ты узкоглазик из продутого всеми ветрами хотона Мэгдуу.

– Ну, – сказал Биликто-лама, – я до разрушения чекистами нашего дацана подвизался в хиромантии. В Урге курс прошел у почтенного Чоэпэла-ламы. Не откажись дать мне сначала левую, а потом правую руку. Что же линии твоих ладоней нам скажут?

– Вот, – сказал Мунхэбаяр. – Утром мыл под рукомойником. Чистые.

И сел рядом с ламой по движению его глаз. Дрожь пробрала большого артиста малой сцены.

– Ты знаменитым будешь. В этой жизни знаменитым будешь. Вот посмотри – линия Солнца бежит у тебя из нижней части ладони до бугорка Солнца. И здесь вот знак, что ты богатая творческая натура, которую ожидает значительный успех. Линия путешествий говорит, что ты поедешь далеко на запад. Точнее, ты сможешь однажды спеть на той сцене, где пел Шаляпин. Кстати, не упоминай это имя больше. Шаляпин уехал за границу и поет для врагов СССР – всемирной буржуазии.

– Только однажды смогу спеть там, где пел великий певец? – принялся уточнять Мунхэбаяр.

– Может быть, дважды, – сказал Биликто-лама, а Мунхэбаяр понял, что это шутка.

– От трех колец запястья вверх поднимаются линии, говорящие о неожиданных выигрышах, подарках судьбы. Дерзай, эдир залуу хун!

– А про русскую девушку что-нибудь говорят линии? – не без надежды спросил Мунхэбаяр.

– Линия брака говорит о неких сложностях. Мне кажется, что я и без изучения подробностей о линии брака сообщил нечто очень-очень значительное.

– Извините меня, – попросил Биликто-ламу Мунхэбаяр. – Вы действительно сказали мне то, что надо обдумать.

– Я уже уверен, что на обдумывание у тебя, зээ-хубуун, уйдет десять лет! – произнес Чагдар.

– Нет-нет! Не десять! Хватит одной недели. Одного дня. Нет, трех дней.

– Замечательно, – заулыбался Биликто-лама. – Насчет же русской девушки… что же тебе в ней нравится больше всего?

– Глаза! – воскликнул Мунхэбаяр. – Они у нее зеленые, я глядел украдкой и думал: «Хорошо бы иметь на них право!»

– А еще?

– Русский язык мне в ней нравится. Она говорит так мягко, такие незнакомые ноты слышу я. И такие интересные рассказы читает она нам на уроках.

– А еще?

– Она так заманчиво смеется!

– Ты пропал, Мунхэбаяр Ринчинов! – подытожил Биликто-лама. – А ты-то ей можешь нравиться? Она не избегает тебя? Руки-то ты только сегодня утром помыл или еще когда-нибудь моешь?

– Я каждый день их мою! – вспыхнул Мунхэбаяр. – Я ношу новую рубашку и шкеры. Я одеваюсь, как настоящий физкультурник! Я не могу сказать, что учительница меня избегает. Я не приближаюсь к ней.

– А она, часом, не шабганса? Не сонная старуха?

– Что вы! Она по возрасту – как я, но такая образованная!

– Так и поговори с ней быстро!

– А если рассердится? Я тогда русский язык не доучу, как мне бы хотелось.

Рассердился Чагдар:

– Слушай, зээ-хубуун! Прояви решительность. Вот я, вспомни, – недолго думал, подарил драгоценную Сагаалшан-кобылицу Бурят-Монголии. А ты подари республике свой голос. Народ – это его культура, а не заводы и фабрики, которые говорят на чужом языке штампов. Понастроили! Что творится! Железные монстры свободы людям не принесут. Иди с моих глаз долой, а завтра в понедельник я сам отведу тебя в Бурят-монгольский техникум искусств. Ты, зээ-хубуун, мог поступить в него еще в одна тысяча тридцать первом году… Однако он закрыт на летние каникулы…

Чагдар развел руками, а Мунхэбаяр довольно улыбнулся. Но быстро погасил улыбку. Курсы русского языка тоже закрылись на каникулы. Где же увидеть Марию Юрьевну?

– А плата! – воскликнул Биликто-лама. – Неужели ты откажешь нищему страннику в плате за его умение читать по линиям ладоней?

– Я не взял с собой денег, – смутился Мунхэбаяр. – Но если вы еще будете здесь, я сейчас за ними сбегаю. Я очень быстро бегаю!

– Хорошо! – сказал лама. – Я понял, что, если бы ты решил стать чемпионом по бегу, ты бы непременно десять лет просидел неподвижно. Ты меня, хубушка, не понял. Хочу услышать, как ты поешь, чтобы не подумать, будто я прочел на твоих ладонях пустое.

– О, – снова смутился Мунхэбаяр. – Конечно, конечно. Мне хочется, чтобы вы дали оценку моему умению петь.

– Если еще и оценку, тогда две песни, – развеселился Биликто-лама.

Мунхэбаяр умчался за морин хууром. Что-то нашло на него сегодня. Он чувствовал подъем и вдохновение. Неужели это проделки утренней мышки?

– Я спою, сочиняя, – объявил он, появившись снова.

В этом городе я – только солнце и свет,

Это значит – меня в виде облика нет.

То, что я вам скажу, – это свет и покой.

Никогда не найти вам меня под рукой.

Я решаю за вас, что не знать самому.

Даже ночью ночей мне не быть одному.

Потому что меня в этом городе нет.

Не задавший вопрос, не услышу ответ…

– Я понял, – закивал Биликто-лама. – Добиться успеха тебе мешает спонтанное философское мышление. Немедленно женись, дружок! Хоть на русской девушке, хоть на мышке…

– На мышке? – переспросил Мунхэбаяр.

* * *

Спустя три дня он уже ехал с концертно-этнографической группой Гомбожапа Цыдынжапова по аймакам. Старик Балта Балтиков уже давно по газетам следил за деятельностью этого человека. Он был из баргузинского улуса Улюн, то есть, как и Мунхэбаяр, баргут. И старик понадеялся, что Цыдынжапов оценит талант земляка, его приемного зээ-хубууна. Ведь он тоже тот неординарный человек, которых в сложные тридцатые годы в Бурят-Монголии появилось много.

Мальчиком Цыдынжапов был отдан в дацан и семь лет обучался тибетским медицине и языку, монгольской письменности и музыке. Однако в результате из дацана он бежал, подобно лермонтовскому Мцыри. Оказался более удачлив, чем этот грузинский послушник, – хищный барс не перегородил его тропы. Гомбожап стал батрачить в степи, набираясь воздухом воли. Русского языка не знал, но поступил в Верхнеудинский педагогический техникум и на музыкальные курсы, затем на этнографические курсы. Затем поступил в Госмузансамбль при республиканском Наркомпросе. Когда они встретились, Цыдынжапов уже окончил в Москве театральный институт и прибыл домой на последипломные летние каникулы. Они почти ровесники с Мунхэбаяром.

Неужели парень терял время напрасно, а мог так же преуспеть, как Гомбожап?! Однако чужая слава не говорила Мунхэбаяру ни о чем. Он не стал сравнивать. Он почти равнодушно спел Гомбожапу несколько песенок собственного сочинения, сыграл на скрипке полонез Огинского, спел любимый «Авиамарш». Гомбожап горячо его обнял, снял кепку с его головы и растрепал волосы. Потом прошелся вокруг Мунхэбаяра в диком кавказском танце и принял его в свою группу.

– Сколько у нас еще темного, невежественного народа! – воскликнул он. – Если бы твой дедушка Балта умел читать и писать, следил за новостями, неужели бы он не привел такого замечательного зээ-хубууна к нам лет шесть-семь назад? Вот мы сейчас поедем в Баргузинскую долину выявлять таланты. И в Еравну заглянем. Я виды ёохора изучаю сейчас. Мечтаю о нашем бурят-монгольском балете. Мы будем просить людей танцевать, а ты, Мунхэбаяр, импровизируй на скрипке. Знаешь, что такое импровизация? Ноты знаешь? Знаешь?! Откуда же! Я думал, ты совершенно сырой невежественный талант.

Наш артист слушал его и улыбался, ничего не говорил. О Валентине Чимитовой, ламах, итальянце-учителе Бернардо Ризоччи – ни о ком и ни о чем его новые друзья не услышали. Они побывают в Баргузине и непременно в Онтохоное! Это ли не сказка!

– Я бы хотел предложить тебе, Гомбожап, сначала съездить в Еравну, а к нам в родные места – на более продолжительное время после. Я хочу, чтобы мы побывали в Онтохоное. Это новый улус. Он развился и окреп благодаря советской власти. Там живут мои родные, мой отец Ринчин. Онтохоной был последним земным пристанищем двухсотлетнего улигершина Очира Модонова. Многие помнят его сказания и перескажут их нам. Именно он научил меня играть на морин хууре, мы вместе смастерили инструмент, что я везу с собой.

– Я согласен, – без лишних раздумий произнес Гомбожап, пропустив мимо ушей неправдоподобные слова о двухсотлетнем старце. – И мы устроим тебя нашим возницей. На ставку специалиста принять тебя пока не можем. Я понял, что ты умеешь ухаживать за лошадьми.

– С этим я справлюсь! – обрадовался Мунхэбаяр.

Он подумал было рассказать Гомбожапу, какие невероятные приключения пережил, сродни сказкам старого Очира, когда скакал на коне в Верхнеудинск одиннадцать лет назад. Но решил, что ему могут не поверить. А как же поверили ему Чагдар Булатов и его семья, Валентина Чимитова? Или времена изменились? Он и сам стал более недоверчив. Он спросил однажды Чагдара-Балту, чем же будущий коммунизм отличается от царства Гэсэра, царства, издавна чаемого. Убгэн эсэгэ не вздыхал, ответил быстро. Он на досуге прочел и Марксов «Капитал», и сочинения Ленина, и сочинения Сталина брал в старейшей библиотеке города, верно, уничтожившей дореволюционные записи на имя купца Чагдара Булатова.

– Царство Гэсэра – это национальный бурят-монгольский вариант коммунизма. Когда народы перестанут идти друг на друга войной, начнется расцвет наций и народностей. Сам воздух будет такой благоуханный, что мыслей о вражде и накоплении богатств не возникнет. Тогда и понадобятся мои племенные табуны. Это неправда, что войны продвигают прогресс. Без прогресса ценой крови люди будущего как-нибудь обойдутся. Такие герои, как Гэсэр, нужны будут миру для победы над несправедливостью. В справедливом мире каждый будет много думать над правильностью своих шагов и мало делать. А кто сказал, что люди должны спешить? Во имя чего?

Мунхэбаяр стал недоверчив, потому что водил дружбу с убгэн эсэгэ, которого непременно арестуют, если узнают, что он не Балта Балтиков. Гомбожап был недоверчив по каким-то своим причинам. Именно поэтому он так приветствовал поездку концертно-этнографической группы в Онтохоной. Он узнает, что за родня у новоявленного таланта. Можно ли будет его продвигать? Что-то настораживало молодого вдумчивого руководителя. А может быть, сам талант? «А что, если это во мне говорит зависть к богатым данным новичка? Надо с этим разобраться. Строителю светлого будущего не годится иметь мутные мысли, – решил Гомбожап. – Уборщик за лошадьми без труда берет фа-соль большой октавы, это что – подозрительно? Это ли не настоящий талант?»

* * *

И вот пара лошадей, запряженных в кибитку, обтянутую воловьей кожей, въехала во двор Наркомпроса. На козлах сидел Гомбожап Цыдынжапов, и вид у него был самый суровый. Мунхэбаяр невольно затрепетал. Как он смел быть с таким человеком на ты, совершенно запанибрата, ни разу не поклонившись! Он растерянно застыл, стянул с головы малгай и с трепетом стал ждать удара казачьей нагайкой, которую видел заткнутой у Гомбожапа за пояс. Гомбожап расхохотался, отчего Мунхэбаяру стало еще страшнее. Он даже не понял сначала, что говорит ему величественный и грозный возница. Наконец смысл слов стал ему понятен.

– Учись, зээ-хубуун! В театральном институте Москвы я постиг искусство перевоплощения. Когда я ехал по улицам сюда, за мной погнался наряд милиции. Меня хотели арестовать как недобитого тайшу и контрреволюционера. Хотя я был сам хан Хубилай! И что же дальше? Я объяснил главнокомандующему милицейского наряда, что я артист, вживаюсь в роль древнего повелителя. Я им совал под нос свой мандат, но они все равно не верили мне. Тогда я сказал им: «Хотите, я сейчас перевоплощусь в милую девушку, из-за которой вы передеретесь?» И перевоплотился. Но они рассердились на меня еще больше. Уселись в мою кибитку, и под дулом нагана я приехал в отделение милиции с видом самого скромного, смирного гражданина. Как влетело милиционерам от начальника! Он отпустил меня, а я поехал сюда, по пути надеясь на новые приключения. Но испугал одну лишь встречную хромоногую шабгансу. Да тебя, Мунхэбаяр Ринчинов. Принимай вожжи, пусть лошадки пожуют умную наркомпросовскую травку. И беги за вещами. А может быть, такого бегуна передать в Осоавиахим? Ха-ха-ха.

Похоже, Гомбожап не мог расстаться с ролью. Смеялся он, как гром в грозовом небе. И хотя Мунхэбаяр понял его объяснение, он не мог одолеть невольный трепет. В кибитке подданный Хубилай-хана нашел жестяное ведерко и распряг коней, напоил их, привязав к коновязям. А потом стремглав бросился в хозяйство Дашиева предупредить, что не выйдет на работу целый месяц, и к абгай на Производственную за вещами – морин хууром, скрипкой, котомкой с бельем, настоящей зубной щетинной щеткой и коробочкой зубного порошка.

Управляющих не было в тишине конного двора. Все поголовье было уведено пастись на Заболоке. Лишь в убогом летнем домике сидел на циновке Биликто-лама и давал устный урок маленькому Буде. Мунхэбаяр почтительно поприветствовал его и мальчика и попросил передать убгэн эсэгэ, что он уезжает с экспедицией в Еравну.

– В Еравну! – воскликнул Биликто-лама. – Если получится, побывай в Эгитуйском дацане на берегу речки Хара-Шэбэр и поклонись там Зандан Жуу. Это образ Будды Шакьямуни, вырезанный прямо при нем из сандалового дерева. Это невероятная святыня всех буддистов. Ты будешь поражен всем увиденным в дацане и тем прекрасным, что созидает вера.

Биликто-лама не знал, что из-за усилившихся гонений на религию Зандан Жуу уже изъят из дацана и перевезен в госхранилище города Улан-Удэ. У гонителей не поднялась рука уничтожить реликвию. Сам же Эгитуйский дацан пока еще действовал. Биликто-лама предупредил:

– Конечно, ты, Мунхэбаяр, будь осторожен и не стремись попасть в дацан целенаправленно. Однако, если окажешься рядом, с самым равнодушным видом отпросись на антирелигиозную экскурсию. Ты проникнешься истиной веры, если у тебя есть сердце. Я опасаюсь, что дацан скоро закроют. Расскажешь мне по возвращении, что увидел.

– Обязательно исполню, Биликто-лама, – сказал Мунхэбаяр. – Так расскажите же мне, уважаемый, пожалуйста, кратко об этом дацане. Не уверен, что, окажись я в нем, смогу побеседовать с кем-нибудь.

– Это двенадцатихрамный монастырь. В нем свыше ста дворов и свыше двухсот помещений. Соборный храм называется там Цогчен-дуган. А вокруг него стоят три сумэ, посвященные философии, медицине и астрологии. В них хранятся древнейшие полезнейшие знания. Они распространяются при помощи типографии с тысячами клише. Танец богов, мистерия Цам, ежегодно проводится в дацане с древнейшими масками, вывезенными из Китая. Поклонись святыне хотя бы издали, как миражу в пустыне мирской жизни. Да изольется на тебя благодать учения, растворенная там в воздухе, подобно чистейшему и нежнейшему аромату цветущего лотоса…

Мунхэбаяр поклонился Биликто-ламе и маленькому Буде и пошел со двора хозяйства. Второй раз он был сегодня напуган. Храм веры – мираж в пустыне! Тогда что такое он, Мунхэбаяр? Тень из теней? Он хотел вернуться и спросить ламу о себе, но забоялся что-либо слышать и о чем-либо думать и снова помчался по пыльным и шумным улицам, над которыми неслись металлические звуки строительства и шум тополей, клонящихся под ветром.

Отчего-то так выходит, что буряты, сколько бы ни собирались в путь с утра, отправляются ближе к вечеру. Так выехали и они, упиваясь красками тревожного ало-золотого заката, трепещущего, подобно высокому стягу Абая Гэсэра. Теперь для многих это был цвет флага СССР.

* * *

С возницей выехавших было пятеро: Гомбожап Цыдынжапов, две пары молодых ребят с девушками. И так наступила ночь. Возница ночевал под кибиткой, куда перебрался и Гомбожап, а парочки полночи бродили возле речки без названия и даже пели песню «Хууюур», очень красивую.

Слушая пение, Мунхэбаяр вздыхал и ворочался и сказал Гомбожапу:

– Утром я сочиню песню «Атаархалга», «Зависть». Слова у нее будут еще красивее, чем у «Хууюур». Все станут ее петь под мою скрипку.

– Почему же не под морин хуур? – поинтересовался Гомбожап.

– Я слишком дорожу его струнами из хвостов аргамаков, – ответил Мунхэбаяр.

– Аргамаков? – удивился Гомбожап. – Ахалтекинцев? Где же ты раздобыл такой волос? Я бы тоже хотел заиметь хвосты аргамаков для наших народных инструментов и ремесел.

– Годится волос только от живых лошадей, – с чувством превосходства сказал наш великий певец и солгал: – Я получил волос от проходившего через Улан-Удэ эскадрона. Ищи его, не найдешь. Эскадрон ушел в Читу.

– Жаль, – произнес Гомбожап. – Но я все равно возьму тебя в нашу группу ответственным за музыкальные инструменты, хуристом. Помоги только с хорошим волосом для струн. Эти клячи, что везут нас, по-моему, прискакали из проклятого далекого царизма. Я уже два лета приглядываюсь к конским хвостам и не нашел ни одного волоса звонкого, подходящего.

Мунхэбаяр, конечно, мог бы сказать, что он уже больше десяти лет состоит при самых первоклассных хвостах, но промолчал. Он не перестал страшиться хана Хубилая, в которого мог превратиться его новый друг и руководитель. И на всякий случай уточнил:

– Вас в московском театральном институте учили превращаться в оборотней? В волков, например, в лисиц, отгрызающих охотникам носы, когда те спят? В мангадхаев?

– Учили, – фыркнул Гомбожап. – Только ты не бойся меня, зээ-хубуун, я был плохим учеником.

Мунхэбаяр не понял, шутит его сосед по травяной постели или говорит правду, но на всякий случай отодвинулся от него подальше. А Гомбожап рассказал:

– Я хочу, чтобы мы добрались до истока нашей Красной Уды. Река берет начало в юго-восточной части Еравнинского аймака, как не увидеть ее младенческий родничок? Мы встретим совершенно удивительную природу. Более нежную, чем наш прибайкальский Баргуджин-токум. У меня есть адрес парня, который должен помочь нам в поисках еравнинских народных талантов. Его зовут Жамсо Тумунов. В Наркомпросе очень хорошо отзывались о нем. Он из агинских степей. Был сначала пионером-ленинцем, потом вступил в комсомол. Окончил среднюю школу в Дульдурге и получил направление в Улан-Удэнский пединститут. Однако ему так хотелось строить социализм вживую, создавать базис социализма, что он предпочел работу учителя начальной школы. С нынешнего года он заведует в Еравнинском райкоме комсомола отделом по пионерской и комсомольской работе. Я думаю, мы найдем с ним общий язык.

Гомбожап так и уснул – в глубокой мечте о завтрашнем утре. Мунхэбаяру не удалось расспросить его об учебе в московском театральном институте. Но он понимает, что такое театр. Например, во время мистерии Цам ламы надевают маски, мысленно перевоплощаясь. Но чтобы изменять свой собственный облик – как это? Мунхэбаяр тоже уснул с мечтой. Она была о зеленоглазой девушке, которой он споет новую потрясающую песню «Мы – богатая свободная страна».

* * *

Утром при свете нежной зари и наплывающем молочном тумане путешественники развели костер, сварили пайковый байховый чай с аягангой. Молока у них не было, они шутили, что пьют чай вприглядку с белым туманом. Словно мираж, на горизонте возник всадник на сером кавалерийском коне. У таких коней всегда есть стать, как у солдат выправка. Всадник приблизился – дочерна загорелый, морщинистый, в гражданском тряпье, с легкой торбой за спиной.

– Табаком угостите? – спросил.

– Угостим, – откликнулся Гомбожап. – Получили походный паек, а сами почти и не курим. Мы артисты, нам надо иметь голоса чистые, сильные.

Говоря это, он достал из вещмешка два бумажных цибика с махоркой и протянул было всаднику, но передумал.

– К нашему чаю присаживайтесь! Сейчас отыщу вам бумагу, самокрутку скрутить. Вы, наверное, красноармейцем были? Солдата видно издалека.

– Был, – согласился кавалерист, спешиваясь и садясь к костру. – Я калмык, меня Гордей зовут. Вашу речь не всегда понимаю, так что извиняйте! К своим не могу попасть. Был ранен в схватке на границе, долго отлеживался. Свои ушли. Вот и не могу восстановить мандат. По еравнинской степи скитаюсь который год.

– Даже и не знаю, что вам подсказать, Гордей, – задумался Гомбожап. – Мы, комсомольцы, должны помогать старшим, а тем более заслуженным красноармейцам. Вам надо к какому-нибудь отдаленному хотону пристать. Там люди отродясь не имели документов. Поработаете у них, они, может быть, помогут бумаги выправить. Женщину безмужнюю найдите, сейчас таких каждая вторая.

– Скажу я вам, ребята, вот что, – начал гость, отрывая прямоугольничек от протянутого ему старого номера газеты «Буряад-Монголой Унэн» и делая самокрутку. – Не ходите вы на военную службу никогда. Убивать врага придется, а это даром не проходит, потому что враг тоже человек. Я без труда крошил врага и не думал, что из этого худое бывает. Глотки резал, саблей сек. И вот война окончилась для меня, пристал я к одной женщине в селе Кутулик на западе от Байкала. Думал, заведу семью, документы сделаю, останусь у местных. И вот родилась у нас дочка. Как родилась, давай криком кричать, кричала без остановки и умерла. Жена, Туяна ее звали, сидела-сидела над мертвым ребенком полдня, подняла глаза, полные слез, и вдруг говорит мне: «Убирайся-ка ты подобру-поздорову. И больше никогда не приходи. Детей нельзя от тебя иметь». И я сам понял почему. И ушел.

– Скоро война с японцами будет, – сказал Гомбожап. – Придется взять оружие в руки.

– Вы что-то не то говорите, дядя Гордей, – возразил парень из группы, танцор Дондок.

– Смотрите, парни, многих из тех, кто сражался за правое дело, в Красной армии то есть, потом арестовали свои же, кого сослали, кого расстреляли. Даром пролитая кровь не дается.

– Есть такое, – неохотно согласился Гомбожап. – Пейте чай, ешьте хлеб коммерческий, баранина вот. Мы в Сосново-Озерское направляемся, давайте с нами. Там нас хороший товарищ ждет, комсомолец. Может, выправит вам бумаги.

– Я бы другое посоветовал, – воскликнул вдруг Мунхэбаяр, отставляя свою кружку. – Здесь неподалеку есть знаменитый дацан Эгетуйский. Побывайте сначала там, товарищ Гордей. Лекаря вас подлечат, злых духов изведут, что портят ваше семя. Новое имя дадут для новой жизни. Вам легче станет. От нашей дороги вам сейчас надо править на юго-восток.

Калмык выслушал его с удивлением.

– Можно ли красноармейцу в дацан, товарищи? – спросил диковато. – Пожалуй, так и сделаю. В нашей калмыцкой степи тибетские лекари славятся.

Он допил-доел при всеобщем молчании, сунул цыбики с махоркой в торока и, не прощаясь, вскочил в седло. Резко хлестнул коня нагайкой по левой стороне крупа и ускакал на засветлевший юго-восток.

– Ты меня удивляешь, Мунхэбаяр, – сказал Гомбожап строго. – Нам нельзя вести религиозную пропаганду! Если мы не будем едины, социализма мы не построим!

– Товарищи, вы не должны на меня сердиться, – ответил Мунхэбаяр. – Этот человек муухай, он показался мне опасным. От него человеческой кровью пахнет. Мы, конечно, если сейчас стронемся с этого места, к ночи будем от него далеко. И за неделю с небольшим достигнем Сосново-Озерского. А если бы этот калмык нас спящими застал, прирезал бы.

Мунхэбаяру припомнился давний рассказ Чагдара Булатова, как он случал Сагаалшан и аргамака калмыка-белогвардейца Гардяя, высадившись из поезда на станции Кутулик. Точь-в-точь это он и есть, Гардяй, назвавшийся русским именем Гордей. Головорез!

Все молча ели, хмурились, тянули горький чай без молока.

– Что ж, – Гомбожап начал складывать съестное в вещмешок, – я тоже почуял опасность всем телом. Спевку не будем проводить. В дорогу! Запрягай, возница, наших знатных лошадок!

* * *

Хмуро и без слов они тронулись с места. С неба обрушился ливень, а утренний дождь, как известно, до обеда. Мунхэбаяр сидел на своем месте и мок, терпеливо его пережидая, хотя товарищи звали его в укрытие кибитки. Вознице казалось, что мысли его так напряженны и горячи, что капли высыхают, едва долетев до его одежды. Он гадал, от какой опасности он и товарищи убереглись, проснувшись от прикосновения самого легкого духа – рассветного холодка. И о том, что сам он живет в непростом мире. Оказывается, то, что он просиживал дни в сосредоточенных занятиях музыкой и науками, имело смысл. Так он сохранил себя от бушующих в республике грозных послереволюционных противоречий и немирных схваток. Вместо классовой борьбы посвятил себя изучению гармонии. Случайно ли это? Святой Дух вложил в его грудь спасительный дар. И это было Вечное Синее Небо! Дыхание Абая Гэсэра с ним.

А укрывшиеся в кибитке хани нухэд, друзья, слушали, как барабанит по туго натянутой воловьей коже дождь, и им тоже казалось, что он не холодный, а горячий. Парни и девушки не вели разговоров, опасаясь сказать что-нибудь противоречащее идее социализма и прогресса. Гомбожап думал о том, что, оказывается, люди, воевавшие за правое дело, опасны для своих же, потому что души их залиты кровью. И этим он был встревожен. Свой же, красноармеец, оказывался врагом народа. А такие подлежат уничтожению. Они ехали час и другой, и наконец Гомбожап произнес:

– Мы никого не видели, всадник не встречался нам, это был мираж в степи.

– Мы даже и миража не видели, о чем ты, Гомбожап? – негромко откликнулись хани нухэд, друзья.

На душе полегчало, сидящим в кибитке показалось, что у них одна общая душа на всех. Мунхэбаяр остановил монотонный рысистый бег коней.

– Солнце, солнце! – закричал он громко в темноту кибитки и пропел: – Наратай, наратай, наратай удэр!

Он распряг коней у небольшого ложка с водой, заросшего зелеными кустами, давая подопечным напиться, а из кибитки высыпали товарищи. При виде парящей и блистающей на солнце степи им всем захотелось петь. Гомбожап нашел березовый пенек и в шутку сказал, что вокруг этого пенька они будут танцевать ёохор. Солист Цыжип попытался запалить пенек, но тот был пропитан дождевой водой. Тогда Гомбожап извлек неведомо откуда золотой советский рубль «Сеятель» и положил его на пенек вверх гербом СССР в золотых колосьях пшеницы.

– А вот и огонек, – сказал он.

Все взялись за руки и стали водить хоровод вокруг поблескивающего золотого огонька, припевая:

– Ёохор – СССР, ёохор – СССР!

Потом они рассыпались по степи и каждый, раскинув руки, закружился по отдельности. Друзья-товарищи кричали: «Индустрия! Индукция! Механизация! Даешь заводы и фабрики! Товарищу Сталину слава! Слава! Слава!» Воспоминание об утренней встрече с бесприютным всадником съежилось, чтобы отступить в глубину памяти. Путешественники продолжили путь, раскрасневшиеся сквозь смуглость азиатских скул и возбужденные весельем. А Гомбожап снова сидел в раздумьях. Он положил золотую монету на пенек в качестве театрального реквизита, а по сути они исполнили танец во славу золотого тельца. Как бы отнеслась к этому цензура? Рубль – советский, но каков сам архетип? «Избегай непроявленного, будь проще, вернешься в город – золотой рубль отнеси в Торгсин», – посоветовал он сам себе.

* * *

Его товарищи не задумывались, как попадут из Сосново-Озерского в Баргузин. Неужели напрямую, когда приемлемый путь, по сути, один – через Улан-Удэ? У Гомбожапа была тайна. Они совершат перелет на двух гидросамолетах Шаврова, Ш-2. Пилот, механик и один пассажир – один Ш-2 поднимает троих. На двух самолетах смогут подняться он и Мунхэбаяр. Остальные вернутся в город на повозке. Но все это было под вопросом. Гидросамолеты еще не садились на еравнинские озера.

Тринадцатого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года пилот Бугров выполнил первый полет из столицы Бурят-Монголии в Баргузин. Отдаленные районы республики были обеспечены авиационной связью с Улан-Удэ. Пытливому Гомбожапу до всего было дело. Выбрав Еравну и Баргузин, такие отдаленные друг от друга пункты, для своей экспедиции, он поначалу хотел отправиться в полет, поднявшись с поверхности Байкала поблизости от Усть-Баргузина, до Еравны с посадкой на озеро Сосновое, но, как вы помните, выслушав Мунхэбаяра, принял за основу противоположный маршрут. Ведь из Баргузинской долины можно потом добраться в Улан-Удэ по воздуху, как уже сделал Бугров. Полеты были не слишком надежны, включали неминуемый риск, но Гомбожап, не достигший тридцати лет, вовсе не думал, каким ценным кадром он является для культуры республики и что не дело ему рисковать жизнью.

* * *

Мощность отечественного двигателя Ш-2 была сто лошадиных сил. А наших путешественников везли две лошадки. Проведя время в спевках, репетициях и монотонном степном пути, закупив свежее пропитание в Хоринске, но не задержавшись там, они прибыли наконец поздним летним вечером девятого дня в Сосновоозерск к товарищу Жамсо Тумунову. В работе с еравнинской коммунистической молодежью этот комсомолец из агинского села Табтанай шел по правильному пути.

Жамсо обдумывал свою драму, «Сэсэгму», пробуя силы в одноактных пьесах с актерами-сельчанами. Ему легко далось погружение в новую среду: что в Аге, что в Еравне проблемы были общие. Надо только обозреть их взглядом орла, не вдаваясь в подробности межплеменных отношений. А все споры между бурят-монголами были в это время сглажены общностью задачи: построить новое общество, где будут царить справедливость, свобода, равенство и братство. Эти идеи не могли не быть привлекательны для каждого, кто хотел мира и процветания своему народу. У Жамсо был еще не раскрытый к этому времени литературный дар. Он замышлял донести новые идеи при помощи театра, когда актеры и зрители, вживаясь в образы героев сцены, проходят с ними путь освобождения от унизительных пережитков прошлого. Не надо было подсказывать комсомольцу, что именно пьесы помогут становлению нового быта и образа мыслей. Это было близко ему самому. Непринужденная обстановка радости и единения – вот что еще было ему близко. К тому же он был смел, и чувства его были серьезны. Вспомните, как он защитил от ареста свою любимую бабушку Сэжэ, когда был пионером!

И сейчас Жамсо с волнением ждал гостей из Улан-Удэ. Еще бы, Гомбожап Цыдынжапов только что окончил в Москве институт театрального искусства. Сколько советов он может дать начинающему драматургу и постановщику! Ветер перемен летит вслед за его кибиткой!

Из телеграммы, отправленной из Хоринска, следовало, что путешественники прибудут этим вечером. Жамсо показалось, что волнение ожидания разлито по всей природе, окружающей улус. По-особенному шумели березы и ивы, по-особенному садилось солнце, горячо вздохнув на всю степь и уступая волю звенящей прохладе. По-особенному взгудело колхозное стадо, и с особой важностью прошествовали с выменами, полными молока, пестрые коровы. Сгрудившиеся вокруг хусы овечки были так тихи, словно тяжело им было нести шелковистые туки своей пегой шерсти. Когда все, казалось, затихло, иначе взлаяли дворовые псы, словно тоскуя по чему-то далекому. Тонко засвистели короткохвостые птицы-пеночки, что меньше воробья. Зазвенели тоньше пеночек комары, и стало совсем темно. Оставалось гадать: не спрячут ли косматые тучи звездное небо? Не хлопнет ли ветер чьей-то незакрытой дверью, и не понесет по темноте улицы золотистые пряди августовской соломы?

Комсомольцы спорым боевым шагом отправились спать по своим юртам, а Жамсо вышел на темнеющую извилистую дорогу. По ней могут проехать только его гости!

И наконец он услышал нелегкий бег усталых запряженных коней, ворчливое тарахтение окованных железом деревянных колес. Одиночество статного сильного его тела и нежной поэтической души прервалось рукопожатиями, объятиями, похлопыванием по спинам, приветствиями. Гости пошли дружно, разминая затекшие в езде ноги. Так быстро шагали, что лошадки едва поспевали следом.

И вот уже зажегся тусклый свет керосинки, придавая таинственность нехитрому уюту предстоящего ночлега. Проговорили чуть ли не до утра, горя вдохновением поднимать пласты народной жизни к свету добра и обновления.

Следующий день был выходным. Жамсо обскакал на коне улусников, приглашая их на встречу с гостями. И тут перед ним встал тревожный вопрос: в Сосновоозерске немало русских. Обойти их стороной? А если пригласить и говорить на русском, поймут ли улусники, среди которых еще так много неграмотных? Гомбожап собирался рассказать об обновленной Москве, используя множество новых слов и понятий. Конечно, здесь лучше использовать русскую речь. Значит, нужно собирать всех.

Принято считать, что знатные люди горды и спесивы, не то что чужих – своих сторонятся. Не то бедняки: они всегда приходят на выручку друг другу, нужда заставляет забывать, к какому роду-племени принадлежишь. И, надо сказать, народ теперь повсюду был одинаково беден и назывался советским. Ему предстояло создать новую мораль и общее достояние для справедливого и равного централизованного распределения.

* * *

Да неужели именно неграмотные и беднейшие слои стояли во главе новых свершений? Они были знаменем власти Советов, но вряд ли обладали каким-то влиянием. Отследить «классовое происхождение» советских деятелей почти невозможно, каждый сочинял его сам, и это называлось «быть творцом своей судьбы».

Вот и Жамсо – по бумагам он из неграмотной крестьянской семьи в самых далеких далях Советского Союза. Совсем как Балта Балтиков, его сын Буда и внук Зоригто! Дядя Жамсо по линии матери, Гомбожап Цыбиков, с которым они не могли не встречаться в родных местах, был в тысяча девятьсот тридцатом году скромным агинским скотоводом.

Но что интересно, он же был раньше профессором Иркутского государственного университета, имел орден Святой Анны третьей степени, что, как помнится, давало до революции дворянство и сто царских золотых рублей ежегодного пенсиона; были у него и ордена Святого Станислава второй и третьей степени, дававшиеся особо отличившимся инородцам. Был Гомбожап Цыбиков и лауреатом премии имени Пржевальского Русского географического общества. Он бы и дальше преподавал в Иркутском университете, если бы не обвинения в панмонголизме, после чего только и оставалось арестовать его и объявить японским шпионом! Он это понял и отправился пасти скот в агинские степи. А сколь блестящая карьера была позади! А еще прежде, во время учебы в Петербургском университете, – стипендия Петра Бадмаева, знатнейшего лекаря Российской империи, дяди Гомбожапа Цыбикова.

Грамоту будущий профессор освоил пятилетним мальчиком в родной юрте; и не умел ли писать и читать Жамсо Тумунов в том же возрасте, раз они из одной семьи? Этот вопрос позднее задавали многие исследователи. В школу крестьянской молодежи Жамсо поступил одиннадцатилетним, в нее принимали после получения начального образования.

Той ночью, когда Жамсо беседовал с группой Гомбожапа Цыдынжапова, заинтересованной во встречах с носителями сказаний, он немного рассказал о себе.

– За мной, ребенком, присматривала бабушка Сэжэ. Женщины и бабушки у нас хранительницы не только домашнего очага, но и очага древней культуры. Они прядут нити и ковры в тишине войлочных юрт, и точно так же они прядут нити и ковры древних и новых сказаний. Бабушка Сэжэ пела нам, детям, улигеры, пересказывала то, что слышала от своих бабушек и мужчин рода. Ежедневно мы были погружены в благое звучание родной речи и в природу степи, навевавшей свои заповедные сказки самым сокровенным способом.

Нухэд, друзья, немного поспорили, что это за сокровенный способ и существует ли познание, не постигаемое и не ограниченное речью? Точнее, спорившие, изначально приверженцы буддистского миросозерцания, могли подтвердить: да, существует. Однако на поверхности бытия совершалась работа советских лозунгов, инструкций, планов, трудовых дел, и мыслям надлежало ограничиваться этим неустанно катящимся на людей оптимистическим валом. При свете солнца совершалась одна работа, а тайные нити, идущие из глубин прошлого в туман будущего, связывали людей незримо и совсем иначе. Новый советский строй будет существовать – как далеко его посылы смогут простираться? Нухэд, друзья, вовсе не думали об этом, им было интересно жить, и они дорожили дружбой.

Жамсо не один отправился верхом, чтобы разнести весть о встрече с гостями. К русским колхозникам поскакал Мунхэбаяр, на удивление прилично говоривший по-русски. Никто не знал, что он вызвался быть вестником потому, что ему хотелось изучить, много ли у русских зеленоглазых девушек. Как быть смелым среди них? Как завоевать хотя бы одно сердце? Парень считал, что он не будет беден и сможет содержать двух жен, вторую возьмет из своих, и это будет выглядеть благородно. И он обязательно посоветуется об этом с убгэн эсэгэ. Но что же значила шутка Биликто-ламы? Он что, сначала женится на Марии Юрьевне, а потом на серенькой мышке? Второе доступно только шаманам.

Мунхэбаяр придержал коня у колхозной хомутарки, и русские мужики, отдыхавшие в свой законный выходной и курившие махру, сидя на старой, отжившей свой век бесколесной телеге, поприветствовали его:

– Сайн байна, товарищ!

– Здравствуйте, товарищи, – по-военному гаркнул Мунхэбаяр. – Сегодня после обеда, в два часа дня, на площадке Сурхарбана будет встреча с артистами из Улан-Удэ. Приглашаем всех вас и ваши семьи! Будет лекция на русском языке, театральные сцены. И прозвучат песни.

– Ты, что ли, будешь петь? – догадался один из мужиков. – Мы хотим услышать «Ямщик, не гони лошадей».

– Про лошадей будет обязательно, – обрадовался Мунхэбаяр. – А еще подскажите мне, уважаемые товарищи колхозники, как найти дорогу к русским девушкам?

Мужики с интересом на него посмотрели.

– Почему же к девушкам? Невесту ищешь на один день?

– В республике равенство мужчин и женщин. Если я сделал сообщение вам, я должен сделать его и девушкам, – нашелся Мунхэбаяр.

– А почему же не бабушкам? – подначил его все тот же мужик.

– Девушки пригласят своих бабушек, – объяснил Мунхэбаяр. – Матерей и старших сестер.

– Складно чешешь, – одобрил мужик. – Девичье звено ударно и сверхурочно работает на прополке яровых. Скачи прямо, потом увидишь тропку направо, а там и красавиц-девушек.

Мунхэбаяр сначала направил коня медленно, а потом пришпорил пятками городских парусиновых туфель и вскоре оказался перед звеном девушек, дружно кланяющихся полевым сорнякам.

– Здравствуйте, колхозницы, – гаркнул он. – Ваша работа похожа на танец, давайте танцевать!

Девушки распрямились и подбоченились, уткнув грязные руки в бока подоткнутых юбок. Они сразу услышали акцент в словах Мунхэбаяра, но все равно удивились, увидев лихого бурята, гарцующего на колхозном вороном. А Мунхэбаяр прошелся перед ними так, что конь беспрестанно махал хвостом то направо, то налево, вместе со всадником заглядывая в глаза в поисках зеленых. Но глаза ему попадались то серые, то синие, то карие. И все они были веселые.

– Девушки, я и не знаю, какую из вас выбрать, – воскликнул Мунхэбаяр, смелея, как всякий всадник смелеет верхом на сильном и верном коне. – Я выбираю всех. Я знаменитый певец советского пролетарского театра. Давайте петь вместе!

Он спешился и, набрав полную грудь воздуха, забасил:

– Растем все шире и свободней… живем мы весело сегодня…

Девушки бросились обнимать его так сильно и неистово, что ему спешно пришлось сунуть туфлю в стремя и взлететь на коня.

– Девушки, – сказал Мунхэбаяр строго, – я приглашаю вас на площадку Сурхарбана на… на… на…

И он ускакал, исчез, словно одурелый дух в пучине становления молодой колхозной жизни.

* * *

А в это время более серьезные, как им казалось, парни, чем наш артист, во главе с девятнадцатилетним Жамсо Тумуновым обсуждали предстоящую агитвстречу. Тогда все мероприятия назывались агитационными. В те годы гремело имя Алексея Стаханова, но его шахтерский опыт к селу не подходил. А еще знаменита была Паша Ангелина из Донецкой области, трактористка. Жамсо тогда задумал пьесу о бурят-монгольской Паше Ангелиной, «Басаган-трактористка». Но пока пьеса не складывалась. Надо попробовать поставить сегодня сценку из нее и получить советы новых друзей. Сейчас они дружно работали молотками, сколачивая скамьи для зрителей. Над площадкой развевались красные флаги СССР, РСФСР и БМАССР. Первые два были с изображением серпа и молота, и парни, поглядывая на них и работая молотками, невольно считали, что приобщаются к духу рабоче-крестьянской власти. Скульптурная группа «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной еще не была воздвигнута, но Жамсо Тумунову уже пришла в голову мысль открыть встречу гимнастической сценкой: юноша Цыжип будет держать молоток, а его девушка Гоохон – серп. А Мунхэбаяр споет «Интернационал». Слова этого пролетарского гимна не поддаются пониманию, но что делать! Это почему же, в нашем случае, еравнинцы «заклеймены проклятием»? А «голод» разве не революция приносит? И как это разум может «кипеть», когда у разума одна задача – удерживать равновесие мыслей и поступков от безумства? И разве можно вытерпеть слова «кто был ничем, тот станет всем»? Всякий бурят-монгол гордится своим родом-племенем, уходящим в глубину веков, любой из племени может ли быть «ничем»? И разве под силу кому-то стать всем? Даже Абай Гэсэр не говорил о себе, что он «всё».

У Жамсо были трудности с задуманными им пьесами именно потому, что он не мог связать воедино коммунистические лозунги и действительность. Еравнинская Паша Ангелина – ну зачем ей садиться за руль трактора? Скотоводы, как известно, степь не пашут. После того как трактор пройдется по степи, на ней остается уродливый шрам от его гусениц. Жамсо Тумунов решил, что актеры поставят пока такую сценку. В улус приезжает киноустановка, девушка, ну, к примеру, ее зовут Гоохон, она настоящая красавица, видит на экране бравого парня на тракторе. И решает, что, если уж выходить замуж, то только за тракториста. А где же его найти? И она говорит юноше, который вздыхает по ней, ходя по той тропе, по которой она водит на выпас родительских коз (коза ведь не крупное животное, ее можно вытащить на сцену?), что выйдет замуж только за тракториста. Растерянный юноша вынужден признаться ей в своих чувствах и в том, что он не будет трактористом. У него есть любимый буланый конь, пусть он и отдан теперь в колхоз. Девушке Гоохон кажется, что юноша, Цыжип, объясняется в любви к своему буланому, а не к ней! И она бросает ему: «Тогда я сама стану трактористкой!» На этом сцена заканчивается. Может быть, зрители подскажут, зачем же Гоохон-красавице садиться на неприятно пахнущий трактор? Неужели ради одной всесоюзной девичьей моды?

Прискакал Мунхэбаяр и известил товарищей, что он пригласил на встречу русских девушек.

– Девушек? – переспросил его подъехавший к группе Жамьян Балданжабон. – Одних девушек? А что же юноши?

Он не осмотрел Мунхэбаяра с головы до ног, как это сделали русские мужики, у бурят это считалось неприличным, но представился ему:

– Мы с товарищем Жамсо вместе были направлены в еравнинские степи. Меня зовут Жамьян, я из агинского улуса Хужартай. Я писатель и поставил своей задачей ликвидировать неграмотность среди нашего народа. Спасибо, что вы все приехали. Как я понял, ты Мунхэбаяр и будешь петь нам новые песни.

– Да, это я, – согласился наш артист. – Я пою не только новые песни. Я люблю исполнять старинные улигеры. В этом мой принцип – уважительно относиться к старине.

– Правильно, – одобрил Жамьян. – А русский язык ты знаешь? Как ты считаешь, бурят-монголы должны овладеть русским языком?

– Конечно должны! – воскликнул Мунхэбаяр, помня слова Марии Юрьевны. – Нам надо влиться в дружную семью народов, а этого без русского языка не достичь. И потом, я пою песни из репертуара великого… великого… Я хочу понимать песни русских.

– А вот, скажем, твой отец, он же неграмотный скотовод? – уточнил у Мунхэбаяра Жамьян.

– В том-то и дело, что нет. Мой отец Ринчин участвовал в Первой мировой войне, остался жив, хотя и тяжело пострадал. Он умеет говорить и писать по-русски…

Мунхэбаяр осекся, потому что дальше последовал бы провокационный рассказ про царевен, посетивших солдатский лазарет и вручивших отцу свиток с мантрами.

– Мы видим, – включился в разговор Жамсо, вбив в скамейку последний гвоздь, – что среди нашего народа встречаются люди с самым различным опытом. И самые бывалые за то, чтобы одолевать неграмотность, учить наравне с родным русский язык. Это открывает широкие возможности равенства со всеми народами.

– Я отражу это в своей лекции, – добавил Гомбожап. – Мы – безбожники. У нас нет такого, что у каждого свой национальный божок или свой святой. Мы преклоняемся перед справедливостью для всех. Мы за освобождение труда во имя расцвета наций. И это я понимаю как расцвет всех видов искусств.

– Это мне подходит, – согласился Мунхэбаяр. – Расцвет искусств. Но вот объясните мне, товарищи, пожалуйста, следующее. В Еравнинских степях есть знаменитый Эгитуйский дацан с изображением Сандалового Будды. Неужели он будет закрыт? Разве это не искусство – воздвигать подобные сооружения, наполнять их красивыми предметами и благозвучиями?

– Может, это и искусство, – ответил Жамьян. – Однако оно уводит прочь от общественных задач. Люди должны находить лучшее среди своих и бороться за нового человека. А в буддизме беспрестанный безысходный проворот колеса сансары. Нет идеи прогресса. Вот в чем дело. В двадцати километрах от Эгитуйского дацана пять лет назад построен улус Усть-Эгита с новой школой. Мы поспорим с ламами: куда поведут родители своих детей – в монастырскую школу или в новую советскую? Конечно в новую советскую!

Мунхэбаяр понял, что его новые товарищи настроены решительно. Он не сможет выполнить просьбу Биликто-ламы и поклониться святыням Эгитуя.

* * *

Пыльная площадка с рядами скамеек заполнилась сельчанами, и Гомбожап, готовившийся первым держать речь, обратил внимание, что ни один из зрителей не приехал верхом, никто не привязал своего гривастого любимца к одной из многочисленных сэргэ-коновязей. Это встревожило его. Степняки лишились своих поголовий! Впрочем, Гомбожап это знал. А теперь увидел эту печальную картину своими глазами. Еще когда он доучивался в институте театрального искусства, в Москве прошел Седьмой съезд Советов. Докладчики объявили о превращении нэповской страны в социалистическую: «социалистический уклад стал безраздельно господствующим в народном хозяйстве».

Так о чем же рассказать этим бедным людям? О том, что пятнадцатого мая этого года запущена первая линия Московского метрополитена? И он, Гомбожап, ездил на поезде метро? «Ом ах хум ваджра гуру падма сиддхи хум, – прозвучало вдруг в его голове. – Ом-мм…» Что над кремлевскими башнями вознеслись красные армейские звезды? А почему не раньше? А что, до 1935 года все могло вернуться на круги своя, к царизму и многоукладности? А теперь всюду господствует воля пролетарского энтузиазма? Рабочих рук не хватает, и один теперь надрывается за троих. Появились на хлопковых полях комбайны? Однако сколь же далеко хлопковые поля от Еравнинской степи! Гомбожап знал от институтских преподавателей, что страну идейно сплотит кинохроника. В любом улусе и хотоне можно будет немедленно узнать о лучших достижениях новых советских людей. Но киноустановок не хватало, и сейчас рассказывать о том, чего никто себе не представлял, казалось неуместным.

Мунхэбаяр заиграл на скрипке «Марш октябрят». Скрипичное исполнение марша, как вы это себе представляете? Сельчане встретили его исполнение с интересом. Парень был одет в строгий темный костюм, в таких приезжают сюда большие начальники! На дощатые подмостки в легком рабоче-крестьянском танце вышли Дондок и его Зыгзыма, Цыжип и Гоохон. Они воздели руки с серпами и молотками, Мунхэбаяр передал скрипку незнакомому мальчику и а-капелльно запел «Интернационал». Ему нравились там строки:

Никто не даст нам избавленья —

Ни бог, ни царь и ни герой,

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой[7].

Освобождение – это там, в царстве нирваны, ради нирваны стоит жить! Мунхэбаяр пропел на подъеме:

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей!

И сорвал дружные аплодисменты. Эти слова были так жизненны! Какие только псы не терзали простой деревенский люд! Шесть лет назад, в двадцать девятом году, первенцы социалистической индустрии – стальные танки давили повсеместно восставших крестьян Центральной России. В Еравне, конечно, не знали об этом никогда, но в Москве Гомбожап слышал шепоток об этом от сокурсников. Здесь, в Еравне, не забыли о хоринском восстании тридцатого года, весть о котором принес один земляк, впоследствии арестованный. Замысел восстания возник за год до его начала в селе Вознесеновском у некоего Шитина. Вскоре восстанием были охвачены Новая и Старая Брянь, Михайловка, Куорка, Мухор-Тала, Павловский, Шалоты, Кижинга, Жибхеген, Хуригт, Заиграево, Бада, Хохотуй. Стратегия восстания разрабатывалась при участии бывшего офицера царской армии подпольщика Лосева. Захват Хоринска и столицы республики Верхнеудинска был назван повстанцами первейшей задачей. Лозунгом восстания стал призыв «Свобода без коммунистов!». Началась мобилизация крестьян. Руководили восстанием в основном бедняки. Когда же в октябре в селе Эдэрмэг свыше ста повстанцев захватили коммуну «Манай зам» («Наш путь»), из Читы были направлены ликвидаторы, в жестоком и долгом бою они подавили восстание. Надо было жить дальше, и вскоре в сверхнапряжении народных сил сельское хозяйство стало подниматься.

Мунхэбаяр насладился аплодисментами и приветливым солнцем дня. Вот что несет слава! Какое это наслаждение! Радость его потонула в новых ощущениях. Гомбожап произнес речь на русском и бурятском:

– Дорогие еравнинцы, уважаемые граждане Страны Советов! Мы строим социализм! Мы строим новое общество добра и справедливости! И когда мы построим его, будет великий праздник! К нему надо готовиться заранее. Не забывать народных песен и древних сказок. Музыки и танцев. К этому празднику мы должны прийти в красивых нарядах, пошитых нашими народными мастерами. Мы поставим спектакли о борьбе за народные идеалы и счастье всех трудящихся. Мы напишем новые песни. Сочиним книги для повышения культуры всех народов. Да здравствует всеобщая грамотность трудящихся, ведущая к победе социализма! Ура, товарищи! Ура!

– Ура-а-а!

Следом Цыжип и Гоохон сыграли сценку «Басаган-трактористка». Жамсо дал им текст, написанный монгольским шрифтом, а это предполагало учтивые и красиво построенные фразы. Таким образом получалось, будто девушка-трактористка знатного рода. Тогда отчего же она пасет коз? Цыжип и Гоохон постарались свести фразы к просторечию. Гоохон вышла на подмостки в концертном тэрлиге с тщательно отмытой и расчесанной белой козочкой. Зрители взволнованно захлопали. Женской половине присутствующих очень понравилась грациозная красавица ямаан, а мужской – грациозная красавица Гоохон. Начальству района – и та и другая, обе. Навстречу девушке с козой вышел, озираясь, робкий юноша Цыжип. Девушка Гоохон не прошла, потупив глаза, мимо. В ее глазах был огонь. Она попросила Цыжипа поступить на курсы трактористов. Для парня это было полной неожиданностью. Козочка резво дернулась. В руке у девушки осталась пеньковая веревочка с ее шеи, а козочка спрыгнула с подмостков и побежала. Ловить ее вызвалось множество пионеров и комсомольцев. Цыжипу и Гоохон пришлось приостановить действие. Автор, великий драматург Жамсо, кинулся улаживать козий переполох. Когда все стихло, Цыжип и Гоохон продолжили. Цыжип произнес монолог верности любимому коню. Гоохон слушала его, сердясь все больше. Она совсем забыла, что у Цыжипа театральная роль! Она поняла, что парень дорожит конем больше, чем ею. А Цыжип старался вовсю. Он вспомнил собственного мохнатого конька, оставленного в родном агинском хотоне, и уже говорил, как он будет тосковать по любимцу, если сядет на железного мангадхая. Гоохон слушала его со всевозрастающим гневом, крутя козью пеньковую веревочку в руке все ожесточеннее.

– Минии морин! – с надрывом воскликнул Цыжип, взмахивая руками и приближаясь к Гоохон.

Веревочка нечаянно опутала его руки, в глазах Гоохон вспыхнули молнии. И так, со связанными руками, она утянула Цыжипа с подмостков. Вступив на них с козочкой, она уходила с парнем! Зрители зааплодировали. Русские колхозники поняли сюжет так: улусная девушка повела своего парня на курсы трактористов.

– Правильно! – закричали они. – Даешь механизацию сельского хозяйства! Ура! Ура!!!

Еравнинское начальство сценой осталось довольно и было потрясено ею не меньше рядовых колхозников. Еще бы! Советское начальство было плоть от плоти талантливого простого народа!

* * *

После волнений праздника, затянувшегося до позднего вечера, новые друзья-товарищи устроили выездной пир у степного костра. Хуртээмжэ – достаток – был задачей колхозного движения сел и улусов.

В чугунном котле, впитывая аромат дымка, забурлил зеленый чай на козьем молоке. Из улусной пекарни подвезли источающие маслянистый запах пшеничные шаньги. Зыгзыма, подруга Дондока и танцовщица группы, принялась разливать напиток по походным кружкам. В чай каждый бросал замбу – поджаренную на масле муку. Над костром повесили другой котел – с родниковой водой для бараньего бухлеора.

– Дорогие товарищи, – растроганно произнес Гомбожап, – ради таких праздников, создающих братское единение советских людей, стоит жить нам, работникам культуры. Я рад, что мы оказались в Еравне. Это подтверждает идеи Ленина и Сталина о грядущем расцвете рабоче-крестьянского государства. А особенно хорошо оказаться у еравнинского костра после стольких дней пути в кибитке.

После этих слов он присоединился к дружному чаепитию. Конечно, Гомбожап хотел сказать гораздо больше. Но что, если к концу его речи кончились бы чай и шаньги? Жамсо поставил свою кружку рядом с войлочным ковриком, на котором сидел.

– Я всего лишь скромный комсомольский шог наада уудхэгшэ, затейник, – начал он, – но и я мечтаю об окончательной и полной победе сталинского социализма. На мой взгляд, наша Бурят-Монголия, идя по пути прогресса, не отстает от других республик великого Советского Союза. Я очень благодарен приехавшим товарищам, что они помогли мне вдохновить еравнинцев, моих подопечных пионеров и комсомольцев, на дальнейший подъем идей колхозного строительства. Я мечтаю стать писателем, как наш уважаемый Жамьян Балданжабон. Только представьте – он получил билет члена Союза писателей СССР за подписью самого Максима Горького!

Тут все зааплодировали сидевшему в общем кружке Жамьяну. Тот хотел сказать слово, но понял, что Жамсо продолжит свою речь.

– И сегодня наши уважаемые гости помогли мне понять, что же я должен сказать в своей новой пьесе «Басаган-трактористка»…

Жамсо не договорил, потому что Цыжип и Гоохон начали бросать друг на друга полные недовольства взгляды, издавая едва слышное присутствующим хурхирээн – рычание.

– Давайте же станцуем наш степной ёохор! – воскликнул Жамсо, вставая между поднявшимися для семейной схватки Цыжипом и Гоохон и беря их за руки. Все мгновенно закружились в танце, словно для одного ёохора и были рождены. Полный молодого задора танец продолжался не менее часа. За это время баранина в котле начала источать самый соблазнительный аромат.

Но едва они опустились на войлочные коврики, чтобы отведать бухлеор, как наш комсомолец-драматург Жамсо заметил, что танец не достиг цели: Цыжип и Гоохон продолжают разыгрывать второй акт еще только создаваемой им пьесы «Басаган-трактористка». Ему не удалось задать гостям никаких вопросов о том, как они представляют себе роль улусных девушек в механизации сельского хозяйства. Гоохон, едва присев на коврик, вскочила снова и умчалась в степь, над которой высыпали крупные сочные звезды небесных лугов. Цыжип, как бы ему ни хотелось отведать бульона и мяса, исчез в темноте следом за ней.

– Товарищ Жамсо! – воскликнул Гомбожап. – Нельзя не заметить, что сценка из твоей будущей пьесы «Басаган-трактористка» очень злободневна и по-настоящему народна. Она глубоко поразила сердца ее исполнителей. Цыжип совершенно против того, чтобы его Гоохон села за штурвал трактора, в то время как Гоохон задета, что Цыжип не поддерживает ее выбора! Надо спасать их любовный союз общими товарищескими усилиями.

– Надо же, – удивился приглашенный на праздник коммунист Цыретор Раднаев, заботой которого был дальнейший подъем местных колхозов. – Эти молодые люди очень талантливые артисты. Надо помочь Цыжипу убедить Гоохон не садиться на трактор. Мне кажется, что теперь, когда поголовье лошадей передано в колхозы, сердца улусных юношей освободились для увлечения современными механизмами. Пусть на тракторе работают колхозники, а на сцене – артисты. Надо убедить Гоохон, что ее призвание – радовать народ своей артистической красотой. Товарищ Жамсо, разыщите их, пожалуйста! Одна из задач улусных коммунистов и комсомольцев – способствовать правильному распределению трудовых резервов.

– Вы правы, Цыретор Раднаевич, – согласился наш комсомолец и драматург, пока что неудачник, исчезая в сгустившейся окончательно темноте.

Небесные овечки, облака, кажется, успели поесть звездочки-цветы и уже подобрались к шаньге желтого месяца, а Жамсо так и не смог бы найти Цыжипа и Гоохон, если бы они молчали.

– Согласись, Гоохон, что это шутка! – восклицал Цыжип где-то в траве. – И ты не уйдешь от меня на трактор! И я не могу уйти от тебя на трактор, согласись! Гомбожап сказал нам обоим, что мы подаем большие надежды и наше призвание – танцевать на сцене. Обрати внимание – нам, а не тебе или мне по отдельности.

– О Цыжип, – сказала Гоохон.

– О Гоохон, – простонал Цыжип.

Драматург попятился к костру, надеясь остаться незамеченным. Костер был уже так далеко, что человеческая фигура не отбрасывала тени.

– Товарищ Раднаев, – вернувшись к товарищам и свету, отчитался он перед коммунистом, почти таким же молодым человеком, как он сам. – Моя пьеса сама развивается в театре жизни. Я заметил, хотя и было очень темно, так что, правильнее будет сказать, что не заметил, а услышал, что ее герои помирились. Актриса Гоохон решила остаться на сцене. Ее убедила ссылка на авторитет Гомбожапа, прозвучавшая из уст актера Цыжипа. Нам не придется мирить любовную пару. Наш Отелло не убил Дездемону. И только потому, что он настоящий степняк. Его ум выше бремени страстей. Его любовная страсть победила его сомневающийся ум. Сегодня я постиг сложнейшую развязку создаваемой мною драмы.

Коммунист Раднаев заулыбался. Зыгзыма протянула Жамсо пиалу с горячим бухлеором. Всем уже очень хотелось в домашнее тепло. Устали, да и степью вслед за наступившим безмолвием овладевала ночная прохлада. Дондок принес еще одну охапку дров. Главное было теперь, чтобы Цыжип и Гоохон увидели яркое пламя и вспомнили о покинутых ими друзьях-товарищах.

– А ведь наша советская Еравна уже может похвалиться своими успехами на ниве культуры, – сказал Цыретор Раднаевич Гомбожапу. – Слышали ли вы такое имя – Сампилов? Лет десять назад этот молодой живописец написал великолепную картину-мечту «Любовь в степи». Сампилов из бедняков здешнего улуса Домна. Окончил московский Вхутеин. Сейчас живет в Улан-Удэ и обучает искусству начинающих художников. Степь проснулась, степные таланты тянутся к культуре и знаниям…

Ну чем же еще могут делиться друг с другом коммунисты и комсомольцы на затянувшейся до ночи вечеринке, какими радостями!

* * *

На другой день после обеда выехали в Исингу. Путь для конной тяги был неблизкий. Отправились на двух кибитках. К столичным улан-удэнским путешественникам добавились Жамсо Тумунов, Цыретор Раднаев – именно он посоветовал посетить Исингу, где недавно был создан колхоз имени Блюхера. Ехала с ними и хугшэн эжы Хэрмэн, сказительница, и правнучка ее, комсомолка Уянга. Хугшэн эжы должна была скрасить продолжительный путь, и сказки ее собирался записывать Дондок. Он был летописцем экспедиции. Поэтому Хэрмэн и Уянга ехали в первой кибитке, которую вел Мунхэбаяр, а Гомбожап пересел во вторую. Для него важнее были инструкции коммуниста Цыретора Раднаевича. Но как им всем в обеих кибитках хотелось быть вместе! Если бы у каждого был свой собственный конь, так оно и было бы.

– Такую картину, как «Любовь в степи», на которой влюбленные едут верхом, можно было написать до создания колхозов, когда у людей были единоличные хозяйства. Но когда будет построен коммунизм, у каждого степняка снова появится свой конь или табун, что он пожелает, – строго сказал Цыретор Раднаевич, глядя в широкую спину возницы-комсомольца Баты. И добавил: – А сейчас мы должны победить горькое наследие царизма, империализма, белогвардейщины и троцкизма. Великий Сталин через неимоверные трудности неуклонно ведет нас к расцвету всех советских народов.

В первой кибитке было гораздо веселее. Уянга попросила, чтобы Мунхэбаяр что-нибудь спел, и он не мог отказать гостье, пусть ей была видна только его спина. Мунхэбаяр решил исполнить «Прославление коня-победителя», однако выбрал для своей песни одного из двух бегущих перед ним буланых, точнее его хвост:

О ты, бегущий позади своего хозяина,

Великий победитель – хвост!

Тебя причесали так, чтобы ты мог радовать!

Радовать всех, кто отстал от твоего хозяина!

Великого скакуна степей, везущего нас!

Везущего нас в скрипучей повозке счастья!

Об одном я могу мечтать,

О великий победитель-хвост!

Чтобы не получить от тебя

По морде моего неумытого лица!

Над песней смеялись в кибитке все, даже хугшэн эжы Хэрмэн. Довольный Мунхэбаяр решил блеснуть в неожиданном свете и запел «О соле мио». Эта песня, как известно, начинается с нежно звучащих слов «Че бела коса на юрмата». Услышав их, в кибитке притихли.

– Мы что-то не понимаем здесь! – высунул голову из кибитки Дондок. – Это, случайно, не на языке японского империализма? Прекрати, пожалуйста!

– Ха-ха! – развеселился Мунхэбаяр. – Это песня итальянского народа, угнетаемого солнцем и жарой.

– Ты что, был в Италии? – снова высунул голову Дондок, ощутивший себя старшим после истории с Цыжипом и Гоохон. – Когда?!

– В предыдущей жизни я был итальянцем, – скромно пошутил Мунхэбаяр.

– Запомни, товарищ! – строго произнес Дондок. – У советского человека всего одна жизнь, и прожить ее он должен с большой пользой для всего народа.

– Слушаюсь, товарищ командир! – согласился Мунхэбаяр и проворчал: – Вчера ты был лучше и веселее, Дондок. Что с тобой?

– Так должен вести себя дарга, – пояснил Дондок. – Помогать другим не сбиться с правильного пути – задача всякого товарища.

– Я буду снова петь про хвост, который бежит в Исингу, подгоняя своего хозяина, – нашелся Мунхэбаяр.

Хвост-победитель, поддай своему хозяину,

Как я бы поддал своему другу Дондоку,

Вздумавшему делать замечания мне…

Дондок слушал рулады Мунхэбаяра, вздыхал, а потом сказал:

– Как красиво звучит слово «Иисэнгэ»! Согласитесь, в этом звучании есть что-то более личное и мягкое, чем в русском «Исинга». И я знаю почему. Возьмите любое наше слово: «нюур» – лицо, «ойн шааяан» – шум леса. Или даже «шабааhан» – свежий навоз… И вот почему. Мы никогда не покидали нашей милой родины, наших родных кочевий. А те, кто много странствует и много воюет, теряют в своей речи самое личное и родное. Их слова, двигаясь сквозь узкую щель пути, может быть, и проходят при этом огранку, но теряют природность, естественность, первозданность. И в конце концов начинают звучать фальшиво. Ведь никто не пытается подделать необработанный нефрит или топаз. А пытаются подделать то, что уже прошло огранку.

– Точное замечание, – согласился Мунхэбаяр, приостанавливая коней, отчего пришлось и Бате-вознице проделать то же. – Точное замечание. Однако мы сможем убедиться, чей ёохор лучше: тот, что мы увидим в Исинге, или тот, что устроим мы с такими опытными танцовщиками, как Цыжип и Гоохон, Дондок и Зыгзыма. Я думаю, что лучший ёохор должен содержать в себе первозданность и искусность. И подобное называется иначе гениальностью.

– Ты такой странный, Мунхэбаяр, – удивился Дондок. – Говоришь, что только чистил и сторожил конюшни, а так много знаешь!

– Это все я получил от конских хвостов, что били меня по морде лица, – пояснил Мунхэбаяр, к общему смеху.

Не говорить же ему, что он ухаживал за лучшими элитными лошадьми республики! И что его хозяйка, старушка Валентина Чимитова, – очень образованная знатная агинка!

Кибитки остановились, товарищи выпрыгнули из них и, взяв под руки и усадив на узорчатую подушку премудрую сказительницу Хэрмэн, стали слушать ее долгий монотонный улигер «Буха хара хубуун» о сказочных днях древних степей, знавших волшебные свершения и великих героев.

* * *

Ранним вечером следующего душного дня, тревожного из-за хмурого и облачного неба, когда особенно хочется чего-то не поддающегося пониманию, Мунхэбаяр увидел скачущего на гнедом степного всадника и остановил движение своих коней. Ему показалось, будто что-то произошло, что-то невыразимо печальное. И он потом часто вспоминал эти минуты. Ведь на самом деле ничего особенного не было. Это ветер нанес что-то издалека, а всадника послал им навстречу председатель колхоза имени Блюхера, извещенный о гостях телеграммой.

А может быть, Мунхэбаяру навеяло тревогу имя Василия Блюхера, прославленного героя Гражданской войны, память о которой была сродни пробивавшемуся сквозь тучи над Исингой красному знамени заката? В минувшем году, когда колхозники Исинги проголосовали за присвоение их колхозу имени Блюхера, его имя всюду звучало. И сейчас его ожидало звание Маршала Советского Союза. Имевший за плечами одну церковно-приходскую школу, Василий Блюхер был по горло увешан высшими орденами военно-революционной доблести. Ждали его скорый арест, пытки, смерть.

Простые люди совсем не знали, что повседневно творилось на вершинах власти и рядом с ними, и только ветер доносил до них несказанную тревогу. Простым людям хотелось идти в ногу со временем, а дорога звалась грусть-тоска – кочки да ухабы.

Юноша-всадник спешился и подошел к кибиткам. Его лицо было мужественно-смелым, свежим и красивым, хоть портрет с него пиши. Он приложил руку к сердцу, приветствуя гостей, и сказал, что председатель колхоза отъехал на дальнее пастбище и что разместит гостей его хугшэн эжы Базарханда.

Кибитки последовали за юношей-всадником в темноту позднего вечера. Мунхэбаяр притих, и за его спиной тоже все стихли, а во второй кибитке продолжался серьезный разговор. Цыретор Раднаевич рассказал Гомбожапу про учителя Цокто Номтоева, ставшего известным в Еравне, и про то, какую замечательную поэму «Зориг» он написал.

– Вы должны обязательно встретиться с Цокто, – посоветовал Цыретор Раднаевич. – Дела республики все сейчас в становлении. Однако у нас есть такие хорошие надежные товарищи, как Цокто, и мы обязательно справимся с задачами. И такие надежные товарищи у нас есть, как присутствующий здесь Жамсо Тумунов.

– У меня есть свои замыслы, – вспыхнул Жамсо. – Для еравнинских пионеров и комсомольцев я должен сделать что-то важное и нужное. Я хочу оказаться в Москве у хугшэн эжы Надежды Константиновны Крупской и просить ее помощи в строительстве и обустройстве в Сосновоозерске образцового Дома пионеров. Вы только представьте – юное поколение будет жить при коммунизме! Какие же товарищеские качества должны мы воспитывать у него? Развивать способности детей – это в наших силах. Я прошу вас, уважаемый Цыретор Раднаевич, отправить меня в Москву.

Цыретор Раднаевич пожал руку Жамсо в знак согласия с его идеей, а Гомбожап, знавший Москву, счел нужным рассказать присутствующим о Надежде Константиновне Крупской.

– Эта удивительная женщина, подруга великого Ленина, создала общество «Друг детей» и неустанно проводит свои основополагающие мысли. Она состоит в переписке с пионерами и всегда знает, чем живет страна юных. Я думаю, она обязательно поддержит Жамсо. Когда вернусь в Улан-Удэ, обязательно поговорю в Наркомпросе о его командировке в Москву. У каждого, кто там побывает, вырастают крылья.

И так они добрались до юрты хугшэн эжы Базарханды. А она подивилась молодым гостям. Они были рассеяны и погружены в свои замыслы, угощались, не переставая делиться друг с другом соображениями и нарушая обычай безмолвного вкушения пищи. Как хорошо, что среди гостей была Хэрмэн-сказительница! Старушки отвели душу в тихом, пропахшем целебными травами закутке рядом со старинной гунгарбаа-божницей, шепотком порицая новую трудновоспитуемую (сумасшедшую!) молодежь.

А гостей на другой день удивил мальчишка Цыдып Будаев. Он пришел на праздник с длинными листочками плотной бумаги, какие использовались раньше для монгольского письма, с баночкой туши и письменными принадлежностями и подарил Гомбожапу Цыдынжапову мячик бумбэгэ на память. А потом стал рисовать, положив листочки на березовый пенек. Его рисунки получались по-старинному закругленными и плавными и сопровождались изысканными надписями. Гости похвалили мальчика, а он горестно признался, что сверстники высмеивают его пристрастие к рисованию и письму и даже бьют.

– Да ведь меня отец научил всему этому, как же я могу ослушаться отца, – тихонько приговаривал мальчик, а потом еще и заплакал.

Тогда его рисунки посмотрел Дондок.

– Тебе надо больше рисовать жизнь колхоза, – предложил он. – Научись изображать Владимира Ильича Ленина, Иосифа Виссарионовича Сталина, Василия Константиновича Блюхера. И мальчишки перестанут смеяться над тобой. А еще рисуй танки, пулеметы и самолеты.

Дондок подарил мальчику настоящую тетрадь с чистыми страницами, а Жамсо повязал ему красный галстук.

– Теперь ты пионер, и над тобой не будут больше смеяться, – строго сказал он, а потом повернулся к своим товарищам и пояснил: – Именно для таких талантливых детей я хочу построить у нас Дом пионеров. Им не хватает коммунистического воспитания. Отцы им преподают уроки, что получали еще при царизме. Я глубоко обеспокоен будущим юных талантов.

Исингские комсомольцы между тем станцевали для гостей танец выкапывания сараны – «hараана малтааша наадан», а потом танец укрощения коня – «морин hургааша наадан», а потом танец пересмешника – «адагууши наадан». Не было среди этих танцев посвящений танкистам и летчикам, текстильщикам и тракторостроителям. Поле предстоящего коммунистического воспитания детей и молодежи оказывалось более чем обширным.

* * *

А чем же завершилось путешествие Мунхэбаяра с его новыми друзьями? На озеро Сосновое опустились два гидросамолета Ш-2. Еравнинские плотники Иван и Петр Петровы в это время заколачивали последние гвозди в сбитый ими дощатый причал.

– Вишь ты, – сказал Иван Петру, – диво-то какое дивное, прохресс! Как ты думаешь, долетит эта фанерная птица, если б случилось, до Казани али не долетит?

– Долетит, – отвечал Петр Ивану.

– А до Москвы-то, я думаю, не долетит? – спросил Иван Петра не без подвоха, не зная при этом ни географии, ни баллистики, ни намерений пилотов, зато начитавшись сочинений Николая Васильевича Гоголя.

– До Москвы не долетит. До Москвы разве на телеге доехать можно, если колеса в пути менять, – отвечал Петр Ивану.

Этим разговор и кончился.

На одном Ш-2 Гомбожап полетел в Улан-Удэ. Его неожиданно вызвали письмом в Наркомат просвещения. Дела культуры казались всем очень-очень важными, особенно для воспитания школьников. Цыжип с Гоохон, Дондок с Зыгзымой остались выполнять в районе план по собиранию фольклора. Мунхэбаяр отправлялся в Усть-Баргузин один, не считая авиаторов. Он представлял себе, как встретят его, спустившегося с неба, родные. Те самые, для которых он был героем даже тогда, когда провалился со своим пением на Сурхарбане!

Певец бесстрашно пошел на посадку, распевая «Авиамарш», который впервые звучал из его уст по делу:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца пламенный мотор…

На берег чистейшего, отливающего золотом и лазурью Соснового озера набежала безмолвная толпа степняков, удивленных невиданным зрелищем посадки гидропланов. Мунхэбаяр громко, фальшивя от накатившего волнения, допел куплеты глядевшим, как бы он не свалился с мостков в воду, авиаторам (надо будет спросить их, не знают ли они названого его брата Зоригто Эрдэнеева), обернулся и заметил крошечную девочку, которая махала ему ручкой. Это была трехлетняя Цырен-Дулма Дондогой, будущая знаменитая бурятская поэтесса. Талант издалека видит талант, как рыбак рыбака видит издалека.

Глава шестая

Павел и Валентина Камарины. Летят утки и два гуся

Учительница русского языка Мария Юрьевна, как мы помним, среди множества учеников обучала и наших Мунхэбаяра Ринчинова и Валентину Маросееву. По стране шла ликвидация безграмотности, и учителя были очень загружены.

Советские люди верили в космос и стихийно поклонялись солнцу и звездам – эти лучистые небесные тела оказались единственными знаками постоянства в изменчивой и противоречивой действительности и стали действенной частью новой символики власти и изобразительного искусства. И в самом деле, когда мозги свернуты набекрень бесчисленными нововведениями, стоит пройтись под заливающим все вокруг радостным солнечным светом, как волей-неволей сознанием овладевает оптимизм.

Мы уже писали о том, что бурятское слово «соёл» – «культура» – содержит в себе намек на солнечность. Люди и народы во всех концах земли могут посмотреть на солнце одновременно. Их взгляды встретятся в одной лучезарной точке, означающей единство сущего. Ночные бесчисленные звезды разобщают их: у каждого звезда своя. Но ночью скованно и действие. Разобщенные люди и в самом деле могут немногое, и лучше всего им дается сон разума.

* * *

Коля Маросеев, уезжая на Ципиканские золотые прииски, попросил Ульяну Степановну выдать замуж сестру Валентину. И теперь, когда Коля умер, Ульяна Степановна взялась выполнять его просьбу решительней. На дворе стоял год двадцатилетия революции. Ламы – знатоки древней науки нумерологии, изучающей вибрации чисел, сказали бы, что «двадцать» – это число суда, под этим числом рождаются общественные потрясения и люди, склонные судить себе подобных. Судом над былой революционной элитой и всеми, кто ни попадал под руку, запомнится этот год, одна тысяча девятьсот тридцать седьмой, в истории страны. Под суд мог попасть всякий, но не могли попасть все. Люди жили свойственными им испокон веков простыми интересами, удерживающими апокалипсис от свершения.

Предыдущий тридцать шестой год для Бурят-Монголии был отмечен поездкой республиканской делегации в Москву к Иосифу Сталину. Снимок с этой встречи – вождь с девочкой Гелей из Улан-Удэ – облетел всю страну, был растиражирован в миллионах экземпляров и стал символом счастливого советского детства. В начале того же года отец Гели – Ардан Ангадыкович Маркизов, народный комиссар земледелия, был награжден орденом за перевыполнение государственного плана по животноводству и за успехи в области хозяйственного и культурного строительства. Народ прилагал все старания, все усилия, весь энтузиазм, чтобы стать процветающим, образованным, единым.

Октябрь и ноябрь тридцать седьмого выдались тревожными. Простым людям мало что говорили имена арестованных Ербанова, возглавлявшего партийные органы республики, Доржиева, Дампилона, профессоров Барадина, Жамцарано. Но то, что отец Гели Маркизовой был арестован, казалось невероятным. Девочка Геля в виде портрета полюбилась всем. Ардана Ангадыковича Маркизова обвиняли в «участии в контрреволюционной панмонгольской организации и проведении контрреволюционной шпионско-диверсионной работы». Чекисты вменяли ему даже покушение на самого товарища Сталина! Пресса не могла отмалчиваться, поскольку речь шла об аресте тех, кто всегда на виду. Целью «антипартийной группы», в которую входил Ардан Маркизов, были названы «срыв посевной и использование колхозных лошадей для организации сабельных рейдов в тылы Красной армии». Отец Гели Маркизовой был заключен в тюрьму и в числе других арестованных подвергся пыткам; юная дочь написала письмо товарищу Сталину, не успев забыть крепкие объятия его рук и тонкий табачный запах рыжеватых усов. Написала о том, что папа ее не шпион и верен делу Ленина – Сталина. Ответа на письмо девочка не получила.

* * *

На волне самых тревожных вестей Ульяне Степановне нелегко давался поиск жениха. Но вот однажды в Улан-Удэ приехал Валин троюродный брат по матери Аким Ишаев и дал дельный совет. Отец Акима погиб еще на Первой мировой, а до призыва был мельником. У него была мельница на выходившей из горных распадков хребта Хамар-Дабан реке Темлюй. Когда мать получила похоронку, мальчику было двенадцать лет. Он решил выделиться с матерью из семьи отца, сам построил дом. Старший в семье, он не знал грамоты, потому что рано стал работником. Однако паспорт, чтобы иметь возможность выезжать в город, у него был.

Подсказал ему, как получить паспорт, сын другого мельника, Калины Камарина, Александр, секретарь сельского совета. В селе никто не любил Александра. Старший сын мельника, то есть кулака по определению советской власти, Александр вдруг рьяно взялся за раскулачивание и натаскивал домой много чужого добра. Александр был краснорожий, почти как знамя Советов. Рожая его, сына-первенца, умерла мать, а многочисленные младшие братья и сестры были родней только по отцу. Александр по неписаному русскому праву старшего еще в детстве привык злоупотреблять этим правом, лютовать по отношению к младшим, все пригребать к себе.

Отец Александра, Калина Афанасьевич, был, понятно, совершенно отставшим от жизни в прогрессе и механизации. Калиной назвал его крестивший по рождению священник. Крещаемый так истошно орал при погружении в храмовую купель, что подивил всех присутствовавших. Лицо его от натуги сделалось красным и словно бы перекосилось от горечи, так что наречен он был Калиной по цвету ягоды. Такое древнее русское имя было. По святцам же младенец выходил Калистратом. Вырос он ехидным критиканом.

Калина был белоручкой, всё вокруг себя подвергал анализу и сомнению, и, когда сельский люд был поделен на бедняков, середняков и кулаков, с тем чтобы последние всё отдали первым, он дальновидно сдал всё свое достояние в колхоз от греха подальше. Догадывался еще, однако, что на смену водяной мельничной тяге идет паровая, дизельная и электрическая. Когда строилась на дремучих задворках села транссибирская железная дорога, Калина от нечего делать, из любопытства и страсти все критиковать много беседовал с находившимся при рабочих артелях инженером, таким же бездельником по виду, как и он сам.

Александр называл отца пережитком царизма. Но не такой уж Калина был глупец – не стал воевать за нажитое. А стал бы – всех его многочисленных отпрысков с ним самим во главе отправили бы на советскую каторгу в Нерчинск или в Магадан. От отца у Александра Калистратовича была пожизненная яркая краснорожесть. Когда люди со слишком нежной белой кожей находятся подолгу на ветрах и морозах, она и приобретает такой цвет, а не только от натужного крика.

Вторым браком Калина был женат на Дарье из степного кударинского села Жилина. Она была, как говорят в этих местах, братсковата, то есть смугла кожей, и разрез ее голубых, как и у Калины, глаз был бурят-монгольский. Родители Дарьи были хозяева постоялого двора. Детей в браке Дарья родила девятнадцать, хотя не все дожили до взрослости. Девятнадцатым был Павел.

Аким Ишаев и рассказал Ульяне Степановне, что недавно вернулся со срочной службы в Красной армии младший сын Калины Афанасьевича Павел, настоящий богатырь.

– Мать Павла, Дарья, умерла, когда ему было четырнадцать лет. В двадцать лет его призвали служить в Красную армию в Забайкальском укрепрайоне в Даурии. Сначала просто стрелком, потом стрелком самого передового в мире легкого танка, двухбашенного Т-26. Ростом немалый, Павел с трудом в него помещался… Командиры приказали, значит, надо помещаться. Да еще и метко стрелять при всей утесненности.

Ульяна Степановна уважала служивых. Маросеевы из сосланных в Сибирь донских казаков. Во внешности их дедов и отцов есть что-то от персов – значит, с боевыми походами ходили за Каспий.

– Ну и каков этот Павел? В Красную армию любого не возьмут… – Она решила расспросить Акима поподробнее. – И каковы его отец и родня?

Аким сразу понял, к чему клонит Ульяна Степановна. Жениха ищет для сестры, Валентины Петровны.

– Я Павла с самого его рождения знаю. Мать его Дарья детна была. Двойни у нее несколько раз рождались. До совершеннолетия у нее дожили Василий с Акулиной, Евдокия со Степанидой, Иван, Петр да Павел. Кого-нибудь я не назвал. Лида, помню, девушкой умерла, простудившись. Всем в селе было ее жалко. До того была работяща, до того удала. Пол мыла так споро, что вода пенилась, а дрова к печи подносила за два прыжка. Я ее себе в жены присматривал. А мне говорили, что не жилица она, слишком спорая.

Аким замолчал и запечалился, так что Ульяне Степановне пришлось ему напомнить:

– Ну а Павел-то, Павел? И что за странное имя у его отца – Калина? Больше на прозвище походит.

– Калина, верно, прозвище, и оно к нему от рождения прилепилось. Живет вдовцом. При царе это был один человек, всеми уважаемый, а теперьча стал другой. Себя за голодранца держит. Ходит во всем старом и заплатанном, головы и бороды не чешет. Может уснуть где попало, даже под забором. А материться стал будь здоров. Нет большего матерщинника. Обсмеять любого очень язвительно может. Псалмы поет с добавлением богохульных слов. И это все, я бы сказал, от ума. Не стань он таким подобием греха, всю семью бы увезли куда в доброе место. Калина говорит, что бедняки победили, чтобы ничего не делать, и ничего не делает. Ну, так, картошку, конечно, поможет родне выкопать на поле, ради того, чтобы попаясничать. Живет тем, что дети подадут.

– Акимушка, скажи, а живет-то отец с Павлом?!

– Да как тебе сказать, Ульяна. Вольный Калина очень стал. С цыганом только и сравнить. Сыновья Александр, Василий, Павел живут в отцовском дому. Он на самом лучшем месте на улице Заречной стоит, напротив моста. За огородами поле Всемирное. Предки Камариных пришли на реку Тимлюй в незапамятные времена и место наилучшее заняли. Дом добрый, построек много. Огород и сад, баня, амбары – всё как надо. Всем распоряжается Александр с большой строгостью. Все сыновья Калины окончили по четыре класса церковно-приходской школы. Любят газеты читать. Александр отца до дел не допускает. Калина больше всего у дочери Акулины обретается.

– Акулина, выходит, мужняя?

– Я про Акулину скажу, потому что это не секрет. Горе Акулинино большую службу семье сослужило. Когда пришли каппелевцы своим Ледяным походом, то сколько-то девок на мельницах спряталось от возможного насилия. Каппелевцы разместились в избах и никого не тронули. А молодая учительница, что с ними походом уйти захотела, она присланная в село была, чужая, выдала, что девки прячутся. Офицерам не понравилось это. Они на коней и поскакали на мельницы. Акулька им попалась, и ее один поручик ссильничал. Александр, как старший брат, должен был отомстить за сестру. Тут тайно собрались красные партизаны и вытеснили офицеров. Те сражались, путь отступной себе в Китай пробивали. Александр схватил охотничье ружье, стрелял вослед уходящим. Теперь везде говорит, что он боевой красный партизан. Акулька родила недоношенного ребенка, так его ненавидела. И ребенок сразу помер. Акульку после этого с лету замуж взяли. Она прославилась как жертва белых.

– А Павел-то? Павел?

– Павел без матери с четырнадцати лет на брата Александра работал. А из армии вернулся – любо-дорого. Подворотничок белый, гимнастерка и галифе отглажены, сапоги новые. Его на курсы бригадиров сюда в город направили. В колхозе станет не последний человек.

– А ты, Акимушка, как живешь?

– Я, Уля, хочу шофером стать. Здесь курсы открылись. Что и приехал разузнать. Оказалось, неграмотных не берут. Экзамен надо сдать. Я хитрость придумал, что назубок всё через ребят выучу. Они будут читать, а я запоминать. Вот на будущий год, как мы уберем урожай, приеду поступать.

– Это ты ладно придумал шофером стать. Ну а Павел? Курсы бригадиров прошел?

– Еще учится. Настасья, жена Александрова, тайком от мужа ему, сироте, гостинцы передала. Я с «Ученика»-поезда сошел, так сразу у него побывал.

– И в Красной армии служил, и бригадиром станет. И старший брат его секретарь сельсовета. По нашему времени это совсем не плохо, Акимушка! Валю бы нашу выдать за Павла замуж. Но нет ли у него невесты какой?

– Была до армии. Не дождалась и вышла замуж за другого. Павел в отчаянии был. Но пока он служил, отец ему невесту приискал. Это мне сам Павел сегодня сказал.

– Ну и чью же дочь? – расстроилась Ульяна Степановна.

– Павел меня сегодня спрашивает: «Есть ли у тебя троюродная сестра Валентина Петровна Маросеева?» – «Есть», – отвечаю. – «Вот, отец велел мне ее найти и на ней жениться. Роду она хорошего. Отец полный георгиевский кавалер».

– Надо же! – всплеснула руками Ульяна Степановна. – Что ж ты, Акимушка, мне все сразу не рассказал?

– Так я издалека все и рассказал, Уля. Был бы грамотный, может быть, с начала бы начал.

– Павел, чай, не первый день на курсах? Что же не знакомится с Валей?

– Боюсь, невесту свою стародавнюю не забыл.

– Что делать, Акимушка! Как бы Валя в девках не засиделась! Будем знакомить. Я тебе щас покажу, какой у нее отрез красивый креп-жоржетовый лежит на платье свадебно.

Ульяна Степановна встала с места, чтобы показать Акиму Ишаеву отрез, а тут дверь отворилась. Валя с работы пришла, раскрасневшаяся, бодрая.

* * *

Аким, едва с ней поздоровавшись, за Павлом отправился, в гости звать его, не теряя времени. Креп-жоржет не стал смотреть. А Ульяна Степановна тем временем Валей занялась.

– Куды ж, Уля, Аким ушел так скоро? Я его два года не видала. Иль опаздывал куда?

– Опаздывал, дева, опаздывал. Ты принарядись получше, а я на стол соберу. Аким должон к тебе жениха привести, чтобы ты на него поглядела. Угоден ли душе твоей.

– Что ж ты такое говоришь, Уля! Мне и у тебя хорошо!

Валя оглядела уютную их, беленную известью горницу с божницей в красном углу, столом под крахмальной белой скатертью и искусными вышивками Ульяны Степановны на комоде и на стенах под стеклом и в рамах, кроватью с железными ставниками, покрытой цветастым покрывалом и горкой подушек под белым вязаным тюлем. В дворовое окошко со стороны Заболоки пробивался золотистый вечерний свет легкой печали и неизведанных далей, которые он пронизывал в своем неостановимом движении. Оглядела и завредничала:

– Он мне не поглянется!

– Человек не горница, цветы на ём не нарисуешь, – поняла Валю Ульяна Степановна. – Был бы не жадный и удалый.

– Этого мало, – снова завредничала Валя. – А если неряха? А если его заарестуют?

– Как это его заарестуют? – рассердилась Ульяна Степановна.

– Да так! Сейчас многих арестовывают, кто вредит нашей ленинской власти. У нас одного складского взяли. Была проверка, полмешка муки на складе недосчитались.

– А жених, может, честный!.. Следи за ним, напоминай, чтобы не крал.

– А он еще, поди, безбожник?

– Иди, иди, дева, наряжайся!

– А наряжусь, еще чего подумает? Какие могут быть смотрины? Такое унижение женщин при царе было.

Однако Валя удалилась в свою спаленку надеть платье понарядней. Платьев вообще-то у нее было три. В одном, ситцевом, она ходила на работу, поверху надевая ситцевый же фартук – запон. В пекарне всегда было жарко. Второе у нее было так себе, едва не в заплатах, хотя и шерстяное, а третье – выходное, в каких ходят в церковь. Церкви повсюду были закрыты восемь лет назад, но Валя про себя думала, что, может быть, еще и откроют. На театральные постановки она не имела привычки ходить, и только иногда по выходным дням в солнечную погоду они с Ульяной Степановной прогуливались вдоль берега Уды. Центра города они побаивались: там ездили автомобили, могут сбить, да и пахнет от них неприятно. Так от анделюта-антихриста, должно быть, пахнет.

Выходное платье у Вали было синее, шерстяное. Ульяна сшила его по новой моде, с крылышками, с пуговичками от ворота сзади, в талию, чуть ниже колен. Темные густые волосы девушки были тоже по новой моде, не длинные, а стриженые. Она расчесала их и вставила сзади резной гребень из мамонтовой кости. Потом застеснялась своих нарочитых приготовлений и, даже не взглянув на себя в зеркало, выскочила помогать Ульяне.

– Уля, Уля, мне жених не понравится.

– Да что ты такое, дева, говоришь? – притворно удивилась Ульяна Степановна.

– Я про женихов в книжках читала. Они при знакомстве всегда что-нибудь роняют, разбивают, со стульев падают, а потом убегают. Кто куда убегают. Кто в Париж, кто в Баден-Баден, а кто и в деревню.

– Это буржуазные книжки, – решительно возразила Ульяна Степановна и совсем неразумно отправила племянницу в подполье достать из лагушка соленого омуля.

Рыбная ловля, кроме ловли соровых сороги, окуня, язя и щуки, теперь велась тайно, ели омуль при дверях, закрываемых на заложки. Ожидались свои, а неразумно оттого, что Валя была в выходном платье.

Тут в сенях раздались звуки. Это Аким и Павел стучали ледяными подошвами подшитых валенок о дощатый пол, стряхивая остатки снежинок, если они остались после того, как они тщательно обмели валенки веником на крыльце. Стоял ноябрь. Когда же еще могут отпустить колхозников в отпуска и на учебу, как не в наступившие холода и морозы?

Аким привел Павла сразу после занятий. У обоих молодых мужчин характер отроду был спорый, военный. Акиму было тридцать, а Павлу двадцать шесть. Дорогой он рассказал Акиму, что, служи в забайкальских степях не пять лет, он бы не потерял невесты. Аким сочувствовал ему. Он был совсем не против породниться с Павлом, а тот, зная Акима за человека правильного, лицом и силой удавшегося, надеялся найти Валю такой же. К тому же многомудрый отец худого не посоветует.

Валя, выбираясь из полумрака холодного подполья и услышав, что гости уже на пороге, на выходе в растерянности уронила и разбила тарелку с омулями, и рыбины, крупные, посольские, покатились по полу. Ульяна Степановна услышала звук бьющейся посуды, редкостной красоты старинного фарфора бывших хозяев дома, и кинулась к ней.

– Девка, сейчас убежит Павел от тебя в Париж или Баден-Баден, – не смогла не понасмешничать она, подбирая осколки. – Омулей сама подбирай, все руки ими уже перемазала! А могла бы вилкой поддеть! А на платье-то сколько паутины! И где ты ее умудрилась подцепить! Замуж не пойдешь, будешь в подполье прибираться.

Гости из такта не стали заглядываться на происшествие и молча уселись на деревянную лавку у дверей.

Валя не успела спросить у Ульяны Степановны: сам ли Аким придумал привести Павла или Павел пришел уже с известным намерением? Она об этом задумалась только в темноте подполья, при свечке, едва освещавшей пахнущие землей и картошкой закрома и плошки мышеловок. Уронив тарелку с омулями так неловко, она уже не решалась думать о незнакомом женихе как о неряхе, варнаке и головне. Головня – это у них в Творогове ругательство такое было. Иногда в печке при последней закладке дров остается недогоревшее полено из сырых или сучковатых. Его приходится выносить и выбрасывать во двор, и оно при этом едко чадит. Или закладывать в печку еще дров, чтобы головня сгорела, или лить на нее воду прямо в печке, а потом выносить охлажденную. В общем, головня – это неудобный человек.

Ульяна принялась пластать омуля, да и уронила ножик на пол.

– Закройте, робяты, дверь на крючок, – попросила она Акима с Павлом, – ножик упал, неужели мужик какой придет? А мы омуля едим.

«Робяты» набросили кованый крючок на ушко.

– Что ж ты, Уля, это мы пришли.

– Ножик к новому гостю падат.

– Нам никого больше не нужно, и никто больше не придет.

– Ладно, коли так! Мойте руки да к столу. Валя, это Павел, друг нашего Акима. Его прислали на курсы бригадиров после службы в Красной армии. Он танкист. Правильно я говорю, Павел?

– Правильно, Ульяна Степановна. Только я не танкист, а стрелок танка.

– А бригадиром по какой части будешь?

– Колхозной бригады. В нашем колхозе есть бригады и звенья рыбаков, полеводов. Теперь надо конное хозяйство укреплять. По-моему, конь куда годней и уклюжей танков.

– Не говори так, Паша. Когда коней гонят на войну, мне их жалко. Пусть лучше машины воюют. Сами по себе, без людей.

– Тогда и война зачем? Война для истребления живой силы противника. Еще не придумали такой танк, чтобы сам по себе умный был.

– Вот, Паша, у Валиного отца Петра были лошади Серко, Карюха и Мухортуха. Все разных мастей. Он имя в колхоз зашел. А жеребят двух продал. А тебе кака масть конска больше по душе?

– Мухортые мне нравятся. Когда кобыла темно-рыжая с черными хвостом и гривой и с желтыми подпалинами, а жеребец чтоб вороной был. В целом я огнистую масть люблю. Для верховой езды таких себе задумал. Разводить же в нашем колхозе будут владимирских тяжеловозов.

Ульяна Степановна закивала, довольная, что у Павла есть дар речи, не совсем деревенщина. Тут они уже точно сели за стол и ели молча, перекрестясь. А потом, пока грелась и закипала вода в полуведерном самоваре, с трубой, вставленной в вьюшку печки, повели беседу дальше.

– А вот, – сказала Ульяна Степановна, слегка кивнув в сторону Акима, – нашему Акимке тридцать, а всё себе невесту не найдет.

– Понравилась мне девушка из Жилина, Катей зовут, – смутился Аким, – да вот, не смотрит в мою сторону. Да я обожду. Я никуды не тороплюсь.

– Девушка не смотрит на тебя, а ты сватов посылай. Иначе кто другой на ней женится.

– Теперь без сватов все обходится, Уля. Когда же их посылать? День в колхозе батрачишь, а вечером и в ночь на себя поспевай. В Сибирь народ на волю от царизма бежал раньше, а теперь и здесь крепостное право.

– Лишнего не говори, Аким!

– Так мы же крючок на дверь накинули!

– Не везде накинешь. Заведется привычка у тебя вольные речи говорить, сболтнешь где-нибудь – сам знаешь, где окажешься и как тебя закатают.

– Я и есть молчун. А когда в Жилине теперь смогу оказаться, и сам не знаю.

– Придумайте что-нибудь с Павлом. Запишись к нему в бригаду, он и отправит тебя в Жилино. Ну, к примеру, пастбища на пригодность посмотреть и доложить. Отправишь, Павел, Акима?

– Отправлю, – согласился Павел. – Я покладистый, из меня только веревки вить.

– А сам-то женатый?

– Так я к вам для чего явился? – простодушно произнес Павел и смутился, понял, что теперь надо договаривать. – Я к вам явился на невесту посмотреть. Пока она мне глянется. На ней и женюсь.

– Да ты что? – подначила его Ульяна Степановна, удивившись при этом слегка, что так скоро разговор пошел по нужному направлению. – Не отдадим мы Валю тебе. Намучаешься только с ней. Видел, какая она неловкая? Рыба у нее по полу прыгает, посуда бьется. Гостей к столу зазвать не умеет.

Валя покраснела и убежала в свою спаленку, а Павел немного рассердился на Ульяну Степановну.

– Так бы чисто и красиво у вас не было, если бы Валентина неловкая была. Мне Аким о ней только хорошее сказывал.

– Ну, он нарассказывает! – продолжила Ульяна Степановна, несколько тушуясь, как бы не наговорить напраслины больше, чем задумано. – Слушайте, слушайте его, честные люди!

А потом поняла, что ее недоброжелательные слова о Вале вызваны не столько намерением обратить внимание жениха на обратное сказанному, сколько тайной женской завистью. Павел был внешностью хоть куда. Рослый, сильный, приятный белым и румяным лицом, с которого сошел летний загар, крупной головой с коротко стриженными темно-русыми волосами. Глаза у него были ярко-голубые, как у погибшего когда-то в боях под Верхнеудинском Ульяниного юного мужа. Поняла и замолчала.

Воцарилась тишина. Павел и Аким, а потом все трое стали тревожно поглядывать в темноту спаленки, куда скрылась Валя. Все досадовали, что теперь не такое время, чтобы в чей-то адрес можно высказать малейшее недоброжелательство. Кто-нибудь воспользуется этим, и пойдет-поедет. И вообще, могут ли посадить человека за то, что он тарелку разбил? В доме разбилась тарелка царского времени. А если бы советская была тарелка, с серпом-молотом? Молчали долго, ведь все трое были крестьянского роду, неискусные в речах. Ульяне Степановне стало казаться, что жених сейчас поднимется и уйдет. Вода в самоваре тем временем забила ключом, чай был заварен, чайник водружен на верх самовара напаривать свое содержимое. Аким, не зная, как прервать молчание, вдруг негромко запел:

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль, омулевая бочка.

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалече…[8]

Песню с облегчением подхватили и Павел, и Ульяна Степановна, распрямляясь душой, словно байкальский парус под напором свежего ветра. Им вдруг показалось, что к песне присоединились поколения предков, родня и все теперь живущие прибайкальцы, и те, кто по своей и не по своей воле покинул родину. Им показалось, что запела целая страна, от Бреста до бухты Золотой Рог, где стояли корабли Тихоокеанского флота с призванными из Творогова матросами.

Из дверей спаленки вышла, подбоченясь, нарядная Валя. Ей тоже захотелось присоединиться к песне. Песня позвала ее. Но уже угасали последние звуки, и, дослушав их, девушка сказала:

– Надо подумать, тарелку я разбила! Советские тарелки лучше царских, с рабоче-крестьянским серпом и молотом, с красными и золотыми звездами, со снопами пшеницы. Пейте чай и ешьте тарочки, что я купила в пекарне. Сама пекла. Мы с Улей каждый божий день едим пшеничные тарочки. Живем так бравенно, что лучше не быват!

Валя разлила чай по чашкам. Все стали его белить деревенскими сливками и пить из блюдечек, как было принято по сложившемуся чайному церемониалу, ставя блюдечки на вытянутые пальцы пятерни. Чай горячо парил, тарочки белели мукой и алели растертой с сахаром брусникой. Валя наполняла чашки снова и снова, из кранчика самовара лился пузырчатый, бьющий ключом кипяток, а чай был самый лучший, байховый, с Иркутской чаеразвесочной фабрики. Наконец все захмелели от дружного чаепития, и Павел смело произнес:

– Решено, я женюсь на Валентине Петровне Маросеевой. Как и положено бойцу Рабоче-крестьянской Красной армии, не откладывая на потом, а именно завтра.

Ульяне Степановне и Акиму понравились такие слова, и они посмотрели на Валю, подвигая ее мысленно к решительному согласию с Павлом.

– Это петух на курице три раза на дню женится, – сказала насмешливо она. – А мне надо, чтобы Павел моей руки у тяти попросил, и тогда я буду думать, когда тятя уже не будет против.

– Мой тятя с маросеевскими никогда споров не имел, и мы никогда прежде не роднились, – произнес Павел, не обратив внимания на Валину насмешку, поскольку солдатская служба приучила его без раздумий и промедления атаковать возможного противника.

А сейчас этот противник промедлением назывался.

– Урожай скоро сеют, да не скоро он растет, – строго заметила Ульяна Степановна. – Ну какая дева без каприза? Да и верно наша Валентина Петровна говорит. Езжай, Павел, обратной дорогой с курсов бригадирских за согласием Валентининого батюшки Петра Семеновича и благословением своего батюшки Калины Афанасьевича. Вишь как, у вас обоих матерей-то уж и нет на белом свете… И долго же, Павел, курсы еще будут продолжаться?

– Неделю, – с досадой ответил Павел.

– И какие же предметы вам преподают?

– Да чего-то преподают. – Павел вдруг не смог вспомнить, думая о том, что не по-красноармейски это, так затягивать с женитьбой.

Но вспомнил, что впечатление на него произвела «Сказка о рыбаке и рыбке» поэта Пушкина, прочитанная учительницей русского языка Марьей Юрьевной. Она объяснила курсантам, многие из которых, подобно Павлу, окончив старые церковно-приходские школы, затруднялись теперь с новым правописанием, какие буквы теперь употреблять не следует. Потом рассказала о столетней годовщине смерти великого русского поэта Александра Пушкина, замученного проклятым самодержавием, о любви поэта к простому народу, нашедшей себя в сказках-поэмах.

– Нас тоже учила Марья Юрьевна! – воскликнула Валя. – Она такая же беленькая, как моя твороговская подруга Маруся, и очень запомнилась мне. Беленькие парням больше нравятся, чем такие, как я, шатенки кареглазые. Вот и моя беленькая Маруся быстро замуж вышла за чернявого Васю, и у них уже двое малышей.

– Мне беленькие не нравятся совсем, – понял ее намек Павел. – Мне такие нравятся, как моя мать была, Дарья Семеновна, забайкальские гуранки.

* * *

Думая о женитьбе, опасался Павел брата старшего Александра. Как он начнет обижать молодую жену Валентину, заставлять ее работать на его семью, представлял себе, и свербело в сердце.

Родной же брат Павла Василий был косая сажень в плечах, красив и статен. Первая его жена была купеческая дочь, родила сына Мишу, да и умерла вскорости. Вася нашел девушку Лушу. Купец дал золотых червонцев в память о дочери, чтобы Вася свой дом построил. Стала Луша малютку Мишу пригревать у своего сердца, да и свои дети пошли у нее, девки да сын Александр Васильевич. Вася и Луша встречали Павла с невестой Валей с поезда и дивились на ее свадебное креп-жоржетовое платье.

Моду приобретает именно такая оптимистическая бело-голубоватая расцветка. По мнению прессы, все советские люди живут теперь в счастье и радости. Совсем недавно товарищ Сталин сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится…». «Свадьба передового колхозного бригадира и ударницы пекарного цеха: смычка города и деревни, крестьянин и рабочая» пошла в зачет.

Счастливая невеста, сверкая карими добрыми глазами, подавала детям, запускающим в избу с каждым открыванием дверей новые и новые клубы морозного пара, пышные пшеничные крылья настряпанного ею загодя хвороста, и они наперебой подбегали к ней еще и еще. Так она любила детей, что даже за свадебным столом помнила и думала о них – Ленах, Машах, Любах, Костях, Ванях, Мишах… А ведь за столом было столько новой родни, что ее и не упомнить сразу. Сестры Павла Евдокия, Акулина, Степанида, братья Александр, Василий, Петр и Иван, тетки Мария, Павла, Устинья, Арина, Агриппина, Ульяна… Свекор Калина Афанасьевич чинно и благородно, едва ли не на церковнославянском беседовал с тестем Петром Семеновичем, чем удивлял собственных детей. Надо же, тятя сробел перед боевым георгиевским кавалером, не матерится и не язвит! Впрочем, о боевых делах тестя никто и не знал, разве о том, что у него прозвище Солдат. Еще недавно был солдатом и жених Павел. Простой народ шел от войны к войне, успевая растить детей, зерно, пасти табуны, стада, отары, строить юрты и избы.

* * *

Какая же Валя была везучая и счастливая, и был везучим ее молодой муж Павел!

В том же году по осени Павел, как тогда говорили, проводил трудодни. Раз в неделю количество выработанных трудодней записывалось в трудовую книжку колхозника. С тридцать шестого года требуемая выработка на один колхозный двор равнялась тремстам девяноста трем трудодням. За трудодень давали три рубля в пересчете на натуральный продукт, и очень редко, к Седьмому ноября и Первому мая – советским праздникам, трудодни имели денежное выражение.

И вся эта история приключилась из-за того, что Павел будто бы не учел несколько трудодней колхозника Степана Симеоновича, сына старухи Симеонихи.

На улице Заречной, почти рядом, наискось и напротив избы Калины Афанасьевича стояла ее избушка-развалюшка. Старуха издавна ткала половики и пряла шерсть, что ей приносили соседки. По возрасту своему Симеониха в колхозе не состояла, не интересовала никакую коммунию.

Степан Симеонович пришел домой из колхозного правления обиженный.

– Я что, – сказал он матери, – жизнь живу и правов не имею? А если я хочу выявлять врагов народа и очищать от них нашу родную прибайкальскую землю? Наш великий нарком товарищ Николай Ежов, такой же простой человек, как и я, поднялся орлом в схватке с врагами народа. Я-то знаю, как Камарины жили прежде! Были богатеи настоящие. И Павел приписал мои трудодни себе. Напишем, мать, на него заявление майору Ткачеву в город.

– Не писал бы ты, Степка, – конечно, попыталась разубедить сына Семиониха, – у нас в дому и листа бумаги не найдется.

Бумагу Степка где-то нашел. Конверт слямзил в сельсовете у Павлова же брата – секретаря Александра. Пришел, дескать, на Павла жаловаться старшому брату. Тот отошел форточку прикрыть, чтоб никто не слышал кляузы, тут и пропал в кармане Семионыча конверт из учетной тетради. Кстати, на его марке был изображен нарком Николай Ежов – простой человек ростом метр с кепкой.

– С чем пришел? – грубо спросил Александр.

Степан Симеонович понял так, что пришел с пустыми руками, только и развел ими.

Дней через пять в село прикатил черный воронок, горьковская эмка. Народ прыснул прятаться. У Вали гостил отец Петр Семенович.

– Тятя, тятя, – забежала в избу Валя, – давай прятаться, из города пришел черный ворон!

– Куда же? – подхватился отец, едва накинув заплатанный свой полушубок на плечи и потертую заячью шапку на голову.

Они кинулись огородами, потом за бурливую речку, на кладбище у заколоченного храма Введения. Упали меж могил, поросших высоким бурьяном, на сырую холодную землю.

– Господи, пронеси, – зашептали.

До них издалека доносился непривычный запах выхлопных газов эмки – запах преисподней.

Однако эмка проследовала к дому Павла Тимофеевича Камарина. Доносчик Степан Симеонович в письме своем не указал отчество жертвы. А Тимофеич давно был на заметке у борцов с врагами народа в глубинах народных бед. В Первую мировую войну юношей, еще не подлежащим призыву по возрасту, он поступил в Иркутское кадетское училище, имея дворянство, жалованное отцу от возвращавшегося селом-дорогой из кругосветного путешествия наследника-цесаревича. Верный своему строю и отцам-командирам, Тимофеич сражался против красных. После победы их бежал домой. Семнадцать лет после этого бывший кадет находился в нескончаемой истерике и тревоге. Он пристрастился к охоте, поскольку в тайге легко скрыться и найти пропитание. В странствиях по принимающей всякое живое существо природе доходил до земель бурят-эхиритов.

Советской власти хотелось видеть Павла Тимофеевича мертвым. Дома его не оказалось.

– В тайгу ушел, – объяснила мать. – Охотник он у нас. Давно ушел. Может, и пропал. Медведь его задавил.

Потыкались черные кожаные гости у камаринско-тимофеевского порога и укатили назад. Списка друзей народа у них не было, но они уважали таких, как Павел Симеонович, и занесли его имя в особую тетрадь.

Павлу же Тимофеевичу уже донельзя стыдно было, что в кадеты когда-то вышел, клял он сам себя последними словами, и в самом деле уже думая, что достоин народной казни. Поседел. Но сил много было нерастраченных, чтобы жить. Из тайги выходить и видеть людей совсем не хотелось. Дети и племянники приносили ему в зимовье хлеб, соль, спички, керосин для лампы. Что попросит, приносили. А он им давал дичину, орехи, ягоду.

Простой народ принимал за чистую монету все, что исходило от власти. А там не затихала междоусобица. И кто-то умный и беспощадный добивался казней, с руками по локоть в народной крови, и сам обливался кровью палачей, становясь в свой черед жертвой. Про исполнительного, расторопного Ежова говорили, что, раз что-то начав, в нашем случае репрессии, он уже не умел останавливаться. Остановили арестом. По всей стране теперь выявляли его сообщников. В Улан-Удэ полетели из Москвы телеграммы и депеши. Прибыл майор Павел Ильин.

Вскорости в Тимлюй из города прикатил новый «воронок». На этот раз жители улицы Заречной не разбежались кто куда. Их изумил слух, что будут брать доносчика Симеоныча. Неужели такие, как бывший курсант кадетского училища и белогвардеец Павел Тимофеевич Камарин, имеют право на жизнь?! Черный автомобиль подкатил к низенькой ветхой избушке Симеонихи.

Пока тишину не нарушил шум мотора, она благоухала. Хребет Хамар-Дабан, представленный в Тимлюе плавными успокоенными отрогами, доносил смолистый запах тайги. От Байкала на западе ветер-низовик тянул свежесть озерного праздничного волнения. На востоке поднялось солнце, и его огненные лучи, одаривая теплом сквозь осенний хлад, будто пахли цветочным ароматом степей.

Черные кожаны выволокли сквозь низенькие покосившиеся сенцы Степана Симеоныча. Он еще ничего не понимал и улыбался от невиданного к его скромной персоне внимания. Он увидел молчаливую толпу соседей, одетых в серые поношенные телогрейки и курмушки, подпоясанные чем придется, являвшие контраст рядом с наглаженными форменками лихих чекистов, и крикнул, желая все-таки домстить бригадиру:

– А ведь я не на Павла Тимофеевича Камарина доклад свой писал! Я писал на Павла Калистратовича Камарина! Бригадира нашего! Это он мне не все трудодни записал! Это он враг народа! Он!

Кожаны не слушали его. Они грубо затолкали Степана Симеоновича в его заплатанном трудовом тряпье в салон едва сошедшего с конвейера новенького автомобиля и укатили, вытянув вперед тяжелые мясистые подбородки и сочные сытые губы, осененные хищными прокуренными усами.

Глядя на пыль, поднятую черными рифлеными шинами «воронка», колхозники слушали надсадный вой старухи Симеонихи, пробивающийся сквозь бревенчатые стены и крошечные невзрачные оконца, и говорили ошарашенному бригадиру Павлу:

– Ты, Паша, не боись. Не боись. Мы знам, что ты бригадир справный, людей не забижашь. Бог, он ить все видит и рассудил по справедливости. Ты свой в доску колхозник. А Симеонихин, прости, конечно, Господи, его душу грешную, он даже не сибиряк. Его отца привезли в столыпинских вагонах бог весть откуда.

Дома Павел рассказал жене, с утра дня сидящей за стрекотливой прялкой, о том, что по наговору Степана Симеоновича могли взять его, Павла. Валю пробрал нервный озноб.

– Вот повезло так повезло нам, Паша, – проговорила она, останавливая веретено со всей осторожностью, чтобы не истончить лившуюся от прялки овечью нить. – Какие же мы с тобой счастливые, с помощью Божьей.

* * *

К праздничному выходному дню Седьмое ноября, двадцать первой годовщине революции, приехала ночным поездом Ульяна Степановна погостить на осенинах да пошить детское, узнав из Валиного письма, что та ждет ребенка.

Пока не закипел наставленный Лушей Камариной самовар, Валя рассказывала Ульяне:

– Многие сны исполняются, как в руку кладутся. Когда я ходила беременная девочкой, мне приснился сон. Будто я спала на печке, а печь – это большая печаль. Будто у меня родилась девочка, и пришла покойная мама. Рядом со мной лежало одеялко суконное детское. Настасья, мужнина брата Александра жена, дала его мне, потому что у нее в эту пору роженных младенцев не случилось. Снится мне, будто мама завернула в одеялко девочку и унесла сразу. И вот моя девочка родилась мертвая. Вот сон и исполнился.

– Утро вечера мудренее, – испив чаю, только и сказала Ульяна Степановна. – Стели, дева, мне постель.

Изба была полна спящих. Семьи братьев Александра, Василия и Павла жили вместе. Василий вот-вот должен был переехать в новопостроенный добротный дом.

На другой день Валя рассказала Ульяне, как же получилось, что ребенок родился неживой.

– Поначалу все было ладно. Павлов брат Александр сдавал угол в избе сельсовета одной семье командированных. Изба-то не его, да он умеет на всем прибыль получить. А мне он сказал ходить по утрам мыть пол у этих людей. Они учетчики. Ходили из двора в двор и записывали, у кого что есть. И в колхозе всё переписали. С ними двое детей дошкольников. Я всегда спешила вымыть у них рысью. А тут прихожу, сам-то командированный – пьянушшой. И как пошел на меня с ревом. Я испужалась, стала уворачиваться. И о ларь с мукой сильно большим своим животом ударилась. И бежать. Возле своей избы остановилась. И думаю: «Ребенок шевелился, а что теперь не шевелится?» Поняла, что он будто не жив. По сентябрю это было. И вот спустя неделю я ощутила, что сегодня рожу. Все на страду в поле отправились, а мне разрешили дома остаться. Я родила мертву девочку. А днем раньше договорилась со стариком соседским, он инвалид и на полевые работы не ходит, что, как ребенок родится, я обмеряю тельце, и он сделает гробик. И вот я пошла к старику, сказала, что родилась мертва девочка, что гробик надо чуть больше локтя в длину и шириной в две ладони. Старик сколотил гробик, принес. Я положила девочку в него, а вечером мужики пришли с работы и закопали гробик на кладбище. Без отпевания. Закопали – и все.

– Вот так мы теперь и живем, дева, – сокрушенно произнесла Ульяна Степановна. – Вот она и победа красных. Александра Краснорожего. Где жадность, там одна беда.

– И на этом мое горе не закончилось, Уля, – продолжила Валя. – Кто-то с нашей улицы, поди узнай кто, донес в милицию, будто я убила новороженну. Из Кабанска на другой день прислали фельдшера для освидетельствования. Мужики пришли со страды, семь потов на поле пролили, а фельдшер погнал их гробик раскапывать и нести назад. Они раскопали могилку и принесли гробик. Я еще раз увидала несчастну свою девочку. Фельдшер осмотрел ее, меня опросил и сказал, что можно гробик уносить и снова закапывать.

– Как Бог страдал на кресте, за нас за всех грехи искупив, так мы не страдаем, дева, – строго сказала Ульяна Степановна. – Впрок нашью детского, мальчик будет у тебя или девочка, ждать надо.

Валя открыла раскаленный зев печи, вымела мягким пихтовым пихлом остатки черных угольков и золу на жестяный совок. Изба наполнилась сладковатым бодрящим дымком обгоревших пихтовых игл. Валя стряхнула совок в металлический бак на ножках и с крышкой, в котором всегда заготавливали угли для самовара. И принялась быстро садить в зев, пышущий жаром, пшеничные белые ковриги, стряхивая их на кирпичный под с посыпанной мукой деревянной широкой лопаты. Ульяна Степановна следила за ее действиями, сидя в углу под образами, раскрасневшаяся.

– Вот так, дева, и детей напечешь, сдобных и румяных, на загляденье всем, – утешила она Валю.

И точно, девятнадцатого августа следующего из предвоенных года родила Валентина Петровна сына Виктора Павловича.

– А на мое волнение перед его рожением мама мне снова приснилась. Говорит: «Жи-и-ить будет». Вот так растянула слово «жить» и ушла немедленно.

* * *

Другой раз люди спрашивают: «Зачем нужны те, что небо коптят, дело не делают?» Так ведь человек изнутри наружу пробивается. Если не пробился, пусть уж лучше не делает ничего. Есть ведь такие, что правды не знают, как Александр Камарин. Руками машут, всё к себе загребая, им люди ничто, им собственность одно утешение.

Витя родился у Павла и Валентины Камариных, когда семья переживала новую радость-беду.

Дядька Василий, могучий и работящий, пока строил избу и носил бревна на своих плечах, набил на них мозоли чуть ли не с кулак. Это жена его Луша рассказывала, больше никто эти мозоли и не видел. Тогда не принято было одежду прилюдно снимать и без рубашки даже перед домашними ходить. Василию нездоровилось, он и кашлять стал. И вот почему.

Сестре его Дуне плохо и голодно жилось с мужем Егором, решилась она с детьми в родительский дом обратно уйти. Василий помогал ей вызволить скарб. Знал, что и вправду дурной человек Егор. И тот крепко припечатал Василия батогом по спине, когда он малых Дуниных детей на руках уносил.

– Вот тебе, Васька, чтоб ты подох!

Не будь у Дуни брата Василия, так бы и мучилась она с Егором. Отец ходит паясничает. Александр злобствует и обогащается. Павел без указания со стороны старших не помощник.

– Легкие отбил мне Егор, – рассказывал Василий жене Луше. – Да вот сейчас одыбаю, переедем в нашу новую избу, и я Дуне с ее ребятишками избушку построю. Пока зима, буду на охоту ходить, убоину и шкуры продавать. За лето, считай, сруб поставлю. Паха поможет.

– В выходны дни переедем, Вася. Паша коня возьмет в бригаде и перевезет нас. Добра не нажили еще, так и переберемся ходко.

– Столы я сколотил, Луша. Топчаны сколочу, так и переберемся. Кровати не будем покупать. Надо Дусе сначала на избу накопить денег. Ей, конечно, в отцовской избе пока сподручнее. Однако Александр житья не даст. Да и мать Дарья Семеновна всегда говорила, что добро надо делать спеша, чтобы зло не пролезло. Или Дуню с детьми пока забрать с собой?

– Заберем, Вася. Я люблю, когда семеро по лавкам сидят и семеро в ограде в жестку играют. Дети – это веселье.

– Жесткой по спине прилетит в игре, так взвоешь! – возразил Василий, поеживаясь наломанной на работе и Егоровым батогом спиной.

Тут явились домой братья Павел и Александр.

– Ну что? – вкрадчивым блеющим голоском спросил последний. – На стол мечите. Я тут думал, а нет ли за Егором Дунькиным грешков каких колхозных? Раз бы на него и письмо чекистам… Его заберут, а Дунька в избе его жить будет!

– Ты что, Ляксандр! – возмутилась жена Настасья. – Или тебе пример Симеоныча ни о чем не говорит? Напишешь на Егора, а увезут тебя.

– Точно, точно! – согласился, все так же приблеивая, Александр. – Лучше мы с тобой, Настасся, в Васькину избу переедем. Я работник ответственный. Мне тишина и спокой нужны, и детям моим тишина и спокой нужны, чтобы учиться браво и в большие люди выйти.

Все в избе так и застыли. Даже дети, что тихонько возились всем немалым числом, балуясь и поближе к обеденному столу незаметно перебираясь, оправляя ветхие рубашки и платьица, и те замолкли.

– Вот так, Василий! – немало не смущаясь, провозгласил Александр. – Утром я осмотрел твою избу. Добротно построена, на совесть, мне в самый раз така будет. Похвалы ты достоин. А еще и не забывай, что строил ты ее на деньги купеческие тестя Фатея Николаевича. А это пред властью советской грех большой. Купцам потакать.

– Сколько нам всем Фатей Николаевич добра сделал, – пытался заступиться за покойного Василий, да понимал, что не о том говорит. Что нужных слов отстоять свое добро не находит.

Ели молча и без охотки. Охотка у Александра с Настасьей обнаружилась.

– Силов мне много надо, – ласково приговаривал старшак, таская деревянной ложкой из общего чугуна картошку, политую растопленным салом и жареным луком. – Сево дня и переедем. Мать ваша Дарья всегда говорила: хорошие дела быстрей надо делать, чем дурные. Ты, Паха, дуй на конный двор, запрягай коня, пока мы вещи собирам.

Быстро собрались Александр и Настасья. Не потому, что мало с собой вещей брали. Оказывается, они много дней уже обсуждали между собой захват избы Василия и весь переезд рассчитали до мелочей. Не забыли с собой прихватить даже расшитое цветами лазоревыми покрывало льняное, что Вале отец Петр Семенович на свадьбу подарил. Детям своим велели бежать в темноту улицы, заканчивающейся дремучим горным распадком. Дуня взялась проводить их на новое место жительства. Проверила, не забыли ли дети чего, все ли пуговички застегнули на пальтишках, чтобы не остудиться дорогой.

– Присядем на дорожку! – сказала Дуня.

Шумно расселись. Валя с младенцем Витей. Притихли и услышали, как Вася и Луша тихонько поют за столом, будто праздник празднуют, забыв убирать чашки-ложки:

Мил уехал за Воронеж…

Мил уехал за Воронеж…

Вернулась Дуня в избу, а Вася и Луша всё поют:

Летят утки и два гуся…

Мил уехал за Воронеж…

И на другой день с утра Вася с Лушей тоже петь принялись:

Летят утки и два гуся…

Вечером пришли в гости дети Александра и Настасьи, соскучились по родному дому. У двенадцатилетней Любы был сильный чистый голос. Она дружила с Аней, дочерью еще одного Павла Камарина – Павла Платоновича. Аня пришла в гости, не зная еще, что подружка переехала. Слышит – поют, и подхватила песню. И так полюбилось петь Любе и Ане, что они вдвоем прославились певуньями.

Такими и выдались осень тридцать девятого года и зима на сороковой – певучими. То в одной, то в другой тимлюйской избе слышалось тягучее и раздумчивое:

Летят утки и два гуся…

Мил уехал за Воронеж…

Глава седьмая

Мунхэбаяр Ринчинов поет в Большом. Декада в Москве

Прямой путь намного короче извилистого, потому что он рационален. Однако мы бы не нашли такого человека, который пожелал бы прожить короткую жизнь ради того, что она будет прямой и правильной. Ибо нет ли здесь подвоха? Правильное ради правил – будет ли правильным в целом? Рациональное ограничено, иррациональное безгранично. В широкой степи без дороги всадник, пеший будут идти как им на душу легло, и по пути много что заметят, и будут сочинять и петь песни, от которых попрячутся глупые суслики и умолкнут веселые птицы.

В характере степняков есть степенность, несуетливость – Бескрайнее Вечное Небо приучило их не думать о коротких, рациональных путях. Гораздо быстрей не уважать старших, и младших тоже, и вообще не тратить время на приветствия. Но так не положено; и порядок уважения, приветствий, церемоний удлиняет жизнь всякому члену рода. Этот же порядок помогает избежать вражды, стычек и войн. Люди подлинной культуры никогда не торопятся. Таким оказался и наш Мунхэбаяр, которому очень хотелось славы для радости жизни. Когда он понял, для чего стремиться к славе, и при этом так медленно, он стал больше радоваться жизни за просто так. Слава его найдет, а он и не заметит ее, потому что ему и в целом неплохо.

Мунхэбаяру уже тридцать, на дворе стоит сороковой год двадцатого века. Двумя годами ранее, в марте, когда была организована государственная филармония, он пришел туда, буквально подталкиваемый новым своим другом – комсомольцем Жамсо.

Принят был после прослушивания. Сначала наш певец на подъеме исполнил «Интернационал», потом «Широка страна моя родная», песню, сменившую в его репертуаре более раннюю «Живем все шире и свободней». В последнем он был убежден. После поездки в Еравнинский район и перелета на гидросамолете в Баргузин он был буквально окрылен. Простой пассажир еще бы и скуксился, в небе ему показалось бы холодно, страшно, опасно. Мунхэбаяр же испытал восторг.

Он так смело держался на прослушивании в филармонии, что его и забыли спросить об образовании. Он пел, будто летел средь облаков. Ведь когда он летел взаправду, запеть ему не удалось. Уж очень громко гудели моторы и быстро внизу проносилась земля.

Вместе с ним прослушивались десятки бурятских юношей и девушек, многие из которых явились напрямую из улусов и кружков самодеятельности, но чем-то Мунхэбаяр взял особо. Он принес с собой морин хуур и скрипку и, когда комиссия скептически переглянулась после исполнения им советских песен, принялся усердно водить смычком чуть ли не на двух инструментах сразу. Ему показалось, что, когда он пел «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», ему не хватило мажорности. Однако дело было в другом. Члены комиссии увидели в нем карьериста, запевшего ради стремления в компартию. Они решили, что он ничего не знает из национального репертуара! И тут Мунхэбаяр коснулся смычком серебристых струн морин хуура и запел из «Гэсэриады», славя доброго и удалого жеребца.

Вспомнилось многим не без ностальгии широкое степное приволье. Но и не в этом одном было дело. Поразила проникновенная интонация. Может быть, парень поет и думает о том, что скакуну не угнаться за стальным локомотивом новейшей истории? Всем показалось, что, славя скакуна, он что-то оплакивает. Это было так неожиданно после того, как из его уст прозвучал «Интернационал»!

Соискатель был принят в филармонию. Нужные слова для него нашел участвовавший в прослушивании молодой композитор Жигжит Батуев.

– Ринчинов имеет народную искреннюю душу и доброе сердце. Он сможет петь и о радости, и о горе. Я вижу его исполнителем моей песни «Жаргал».

Жигжит Батуев вскочил и в порыве чувств крепко обнял Мунхэбаяра. А иначе тот бы не поверил в свой успех.

Онтохошин сдержанно улыбнулся. Он до сих пор не нашел, кому бы мог доверить свою историю путешествия – конной скачки четырнадцатилетнего подростка из Онтохоноя в Верхнеудинск. А ведь с тех пор минуло шестнадцать лет. Воспоминания выросли до размеров спектакля и повторяющегося время от времени тревожного и феерического сна.

* * *

Его захватила бурная жизнь: становление собственное и становление музыкальной культуры республики в целом. С небывалым энтузиазмом коллектив филармонии занялся созданием оркестра бурят-монгольских народных инструментов и национального хора. Это происходило в течение двух лет. Выпускники музыкально-театрального училища здесь были в меньшинстве, необработанных народных талантов оказалось больше. В неустанном поиске изъездили тогда привольные степи поисковые группы Наркомпроса, вроде той фольклорной, что побывала в Еравне с Гомбожапом Цыдынжаповым. Фольклористы заявляли, что талантлив весь народ, но действительность превзошла все ожидания. Степной улов оказался таким обильным, что пришлось использовать сети с крупными ячеями. Собственно, тогда вся природа, не только людская, была чрезвычайно богата. И в Байкале водились такие рыбищи, что не найти теперь, и кони были выносливей и мастистей, и бугаи мощнее… Да что там говорить! Что было, то было! И нет ничего? Не один Агууехэ-хуса смог провести своих кудлатых овечек по степи сквозь бури и грозы столетия во всей их изначальной облачной красе…

Филармония была создана как один из центров подготовки к декаде бурят-монгольского искусства в Москве. Осенью сорокового артистам предстояло выступить перед самими товарищами Сталиным, Молотовым, Калининым, Кагановичем, Берией – великими отцами новой общности «социалистический советский народ».

Артисты любят, когда их называют «юунтэйшье жэшээгуй» – ни с чем не сравнимый, ни на что непохожий; или «жэшээгуй хайн» – несравненный; или «жэшэхээр бэшэ» – несравнимый; «жэшээтэ» – образцовый. При подготовке к декаде о подобных эпитетах не могло быть и речи. Труд всех и каждого был исключительно коллективный и по-настоящему коммунистический. Готовились на совесть – перед товарищами и республикой, и на страх – перед великими вождями.

К тому же некоторые шепотом поговаривали, будто республика из автономий перейдет в число союзных, которых тогда было одиннадцать. И что при этом она объединится с Монголией. Об этом если и говорили некоторые, то совсем тихо-тихо, памятуя об обвинениях в панмонголизме, заточивших в застенки стольких товарищей. Помните, у Александра Блока: «Панмонголизм – пусть имя дико, но мне ласкает слух оно…»?

Филармонические со слухом знакомы не были. Молодежь, собравшаяся из овеянных свежим ветром и запахом трав вольных степей, горела новизной и если знакомилась, то друг с другом, преодолевая разноголосицу диалектов, чтобы быть понятыми. Дети пастухов и стригалей овец, дарханов и шаманов, охотников и рыбаков, мастеров выделки кож и войлока, седел и сбруй, дети лучников и борцов были выходцами из народа, способными свернуть горы. Силой и талантом их наделила родная природа, среди которой они выросли. Травы шептали, молнии грохотали, землетрясения их качали, будто в колыбели. Не перечислить проявлений природы, которые перелились своей стихией в стихию народную. Музыка и хореография, искусство слова призваны были ее огранить, превратить в драгоценность.

К Ринчинову скорее подходил не эпитет «жэшээгуй хайн» – несравненный, а «забгуй» – не имеющий свободного времени. Он поселился в деревянном двухэтажном бараке наскоро построенного русскими мастерами общежития, еще не электрифицированном, где пахло сосновой смолой и легким угаром топившихся печек, улусной снедью, прихваченной в город талантами для привычного им меню; кожами, войлочными потниками и душистым сеном, которым набивались тюфяки и наволочки. На Ринчинова в нескончаемом потоке репетиций смотрели десятки раскосых черных глаз и ждали его разумных советов. Неожиданно для себя наш большой артист малой сцены оказался еще и наставником.

И тут он обратил внимание на одну девушку, которая обладала волшебным контральто, но все ходила, грустя и не вливаясь в дружную веселую толпу общежитских, до поздней ночи носившихся из комнаты в комнату в жажде впечатлений.

– Как тебя зовут? – спросил он ее, спускаясь по лестнице, в то время как она поднималась.

С легкой заминкой девушка ответила:

– Ольга.

А он успел в это время увидеть ямочки на щеках ее круглого белого лица, монгольские скулы, украшенные легким румянцем, длинные ресницы и глубоко посаженные узкие глаза, в которых отблескивал свет керосиновой лампы, стоявшей на столике лестничной площадки, отблескивал так, словно в глазах сиял пейзаж лунной ночи.

– Где же ты жила прежде? Чем занималась?

– Я приехала издалека, – ответила девушка, остановившись, как и он, и коснувшись некрашеных перил лестницы своими совсем не ухоженными, а рабоче-крестьянскими трудовыми руками. И смущенно попросила: – У нас на родине говорят непонятно для ваших, можно я буду говорить по-русски, ведь ты говоришь по-русски?

– Да, давай говорить по-русски, – даже обрадовался Мунхэбаяр, потому что все его друзья говорили по-русски. – Так где жила? Чем занималась?

– Недалеко от Алари я жила, в Шап-шалтуе. Там сеют пшеницу, и я работала трактористкой.

– Трактористкой? – удивился Мунхэбаяр. – Басаган-трактористка?

– Да, – кивнула девушка грустно и пояснила: – Я ребенком упала с лошади и боюсь теперь лошадей. А трактор… это такой мангадхай, чудище, но я его совсем не боюсь, как боятся наши парни.

– О, надо тебя познакомить с моим другом Жамсо Тумуновым! – воскликнул Мунхэбаяр, а потом поспешно добавил: – Но это совсем не обязательно.

– Кто же этот Жамсо? – улыбнулась девушка застенчиво, не в силах преодолеть любопытство.

И тут Жамсо Тумунов выручил Мунхэбаяра еще раз – после того, как буквально чуть не на козьей веревочке довел его до объявившей набор филармонии. Неожиданная ревность взыграла в сердце Мунхэбаяра и толкнула его обнять девушку.

– Какая ты милая!

Девушка легонько отстранила его, изумляясь. Но ее щека успела коснуться его щеки, и дело было сделано, между ними пробежал ток. Девушка не спросила его больше, кто же этот Жамсо.

– Как же ты узнала о наборе в филармонию? – с большим, чем поначалу, интересом продолжил расспросы Ринчинов.

– Я пришла в библиотеку сдать книжки и взять новые, и мне говорят: «Ты, Ольга, известная у нас певунья. Посмотри-ка, в газете что пишут! В Улан-Удэ создана филармония, и любой может прийти и показать свои способности в пении и танцах, игре на музыкальных инструментах». И я на другой же день села на подводу до Иркутска, в Иркутске на поезд и отправилась в Улан-Удэ.

– Как же родители? Они не были против?

– Они не были против… У меня давно нет родителей. Пожалуй, они бы не отпустили меня работать на тракторе, если были бы живы.

– Ах, прости, – сказал наш неискусный искусник и снова попытался обнять девушку. – Давай погуляем, пусть лето уже закончилось. Намар ерэбэ.

Девушка молчала, но и не уходила.

– Я жду тебя через час внизу этой лестницы, – строго сказал Ринчинов – хорошо же было оказаться ему старшим по возрасту! – и тоже стал подниматься, словно ведя девушку. А ведь до этого он спускался.

«Какое странное дело, – думал он, сидя наверху в комнате на своей общежитской койке, – с бурятской девушкой Ольгой меня соединяет русский язык, а учительница Мария Юрьевна, преподававшая мне уроки русского и до этого часа не отпускавшая мое сознание, отступила вдруг в туман». Его охватила растерянность, и он невольно попытался зацепиться взглядом за ускользающие мгновения и оглядел комнату, в которой их жило четверо парней. Никого, кроме него, в этот момент не было. В окне освещал осеннюю влагу уличный фонарь, стены тускло желтели свежим смолистым брусом, а койки, застеленные прямоугольниками грубых серых солдатских одеял, светились серебристо и пронзительно, усиливая ощущение одиночества.

Ринчинов вскочил и вышел, так и не сняв пальто, в чем и не было необходимости, разве чтобы этим объяснить себе, зачем же он поднимался. Спустившись по лестнице, он увидел, что девушка уже стоит там, тоже не задержавшись у себя. Он молча потянул ее за руку, пока никто их не увидел, и они оказались на холоде улицы и наступавшей осенней ночи, сырой, шумящей желтыми листьями. Мунхэбаяр потянул девушку дальше в темноту и, убедившись, что за кронами заиндевелых сиреней настоящая глушь, остановил ее и стал жадно целовать и обнимать, чему она покорилась, как беспощадной и неукротимой силе. Он попытался расстегнуть ее пальто и сделал это. На его удачу под ним был тэрлиг, в котором она еще недавно репетировала на сцене, и тэрлиг тоже распахивался спереди. Девушка не говорила, что ей холодно, не говорила ничего, охваченная таким же жгучим порывом, что и он, и уже расстегивала его пальто, распахивала его тэрлиг, в котором он тоже пел сегодня, с оркестром Исидора Рыка. Их голые, ясные, как луны полнолуния, тела соприкоснулись, и их обожгло еще больше.

– Вот так, – затем сказал Мунхэбаяр строго, словно он каждый вечер стоял здесь в темноте и потрошил девушек. – Теперь ты моя, и, может быть, мы скоро познакомимся поближе.

* * *

Утром, едва только в комнату пробился рассвет, Ринчинов вскочил. Юнцы, поселившиеся с ним, сладко посапывали на своих койках, и ему очень нравилось это. Оказывается, когда кто-то спит рядом, от него распространяются волны покоя и тишины. Бегом сбегал до умывальника, из жбана напился неизвестно кем привезенного козьего молока. У них в общежитии питание было общим, и никто не протестовал против этого, все были озабочены только тем, как достичь успеха на сцене. Сегодня Ринчинову предстояло петь песню «Жаргал», «Счастье», на слова Цэдэна Галсанова. Цэдэн присутствовал на вчерашней репетиции и вручил ему свою новую книгу стихов «Байгалай долгинууд», «Байкальские волны». Мунхэбаяру хотелось прочувствовать его поэзию глубже, поэтому, споро заправив кровать жестким, как небритая щека, одеялом, он взял в руки старинный свой онтохонойский морин хуур и смычок и стал наигрывать себе и петь стихи Цэдэна, разбудив тем самым соседей по комнате. Они слушали концерт лежа, не желая расставаться с теплом постелей. Мунхэбаяр же, в свою очередь не желая видеть, как они встают, зевая и почесываясь и нарушая тем самым зазвучавший внутри его лад, мгновенно собрался, надел ботинки, облачился в пальто, подхватил морин хуур, смычок, книгу стихов и выскочил из комнаты, устремляясь на репетицию. Он страшился увидеть Ольгу и сейчас точно смог бы выиграть республиканский чемпионат по бегу.

На сцене филармонии уже вовсю шла репетиция оркестра, в котором многие музыканты не знали элементарной нотной грамоты. Исидор Львович Рык темпераментно подскакивал к нарушителям сценической гармонии и, недостаточно зная бурятский язык, производил пассы дирижерской палочкой перед самыми их носами. Парни и девушки прилежно встраивались в звучание оркестра снова и снова. Жигжит Батуев, прибежавший в филармонию со скоростью не меньшей, чем перед этим показал Ринчинов, тут же оказался на сцене и принялся переводить на бурятский сентенции Рыка, понимаемые оркестрантами лишь частично, отчего они совсем зажмуривали узкие глаза, словно от сладкого ужаса, а может, потому что репетиция в целом походила на сбивчивую пляску умалишенных инструментов.

Ринчинов сидел в первом ряду и улыбался, наслаждаясь зрелищем, а думая на самом деле о вчерашнем акте своей импровизированной пьесы за кулисами сиреней. Рык хлопнул в ладоши.

– Перерыв, перерыв, – прокричал-прорычал он. – Квартету остаться.

Рык был еще и скрипачом, солирующей скрипкой в созданном им струнном квартете. Сегодня он собирался прорепетировать песню «Жаргал» в сопровождении квартета, так как ему очень не хотелось отдавать ее Крынкину, хормейстеру. В его хоре было девяносто человек, а в оркестре Рыка восемьдесят четыре музыканта. Рык пытался представить, как девяносто человек будут петь о жаргал-счастье, и все-таки не мог. Он не мог преодолеть в себе пережитки буржуазного индивидуализма и скрывал это за преувеличенной бравурностью речей и телодвижений. Его когда-то впечатлил рассказ родной тетки, что «людей коммунисты в тюрьму садят с приговором сидеть до победы мировой революции». Было очевидно, что даже спустя двадцать три года после Октябрьской революции мировая не наступила. Музыка – вот тот спасительный Мировой океан, в котором можно тонуть без вреда для здоровья, срывая аплодисменты!

В зале появился улыбчивый Цэдэн Галсанов, и Ринчинов, пожав ему руку, взлетел из зала на сцену. Времени не хватало ни на что; пока он выполнял свои ускоренные пируэты, квартет уже расположился по своим местам и настроился. Мунхэбаяр тут же резво запел, потому что у него был свой план: ему во что бы то ни стало надо было сегодня найти и снять комнату, чтобы обладать Ольгой до конца.

Исидору Рыку помогла привычка водить смычком по струнам скрипки при любых обстоятельствах. Он не слышал своей игры и игры трех остальных струнных, он во все глаза смотрел на Ринчинова, словно это был великий вождь революции товарищ Ленин. Солист исполнял свою партию так убедительно, с таким окрыляющим оптимизмом, и бас его прозвучал так глубоко, что это показалось неповторимым. Сможет ли Ринчинов точно так же спеть эту песню на слова Цэдэна Галсанова и музыку Жигжита Батуева в присутствии товарищей Сталина, Молотова, Калинина, Кагановича, Берии…

– Неплохо, неплохо. – Рык постучал смычком по корпусу скрипки. – Пожалуй, мы возьмем это исполнение на декаду. Идем, Мунхэбаяр Ринчинов, к нашему парторгу! Он включит тебя в список. Ты комсомолец?

– Я уже вышел из комсомольского возраста, – пробормотал Мунхэбаяр.

Исидор Львович увлек его за собой по лестнице и коридору и оставил в парткабинете с парторгом один на один. Сказал тому, что парня надо записать на декаду и что он понимает по-русски, и исчез.

Парторг сидел в выбеленной известью комнате в окружении портретов великих вождей и шкафов с многотомниками, из которых Мунхэбаяру был знаком только словарь русского языка Ушакова. Словарь навел его на мысль, что слишком хорошо говорить по-русски сейчас не нужно.

– Комсомолец?

– Мой тридцать лет.

– Тебе тридцать лет?

– Тиимэ. Да.

– Имя?

– Мунхэбаяр Ринчинов.

– Кто отец, мать?

– Мать умерла, я был ребенок. Отец – солдат Первой мировой, привезли калека без две ног. Отец калека без две ног живет колхозой.

– Среди родни были лишенцы?

– Не понимай.

– Где учился петь?

– Степь. Народ пел, я пою.

– Что мы создаем?

– Филармония.

– А еще?

– Индустрия. Трактор.

– А еще?!

– Всё на свете! – Ринчинов широко развел руками.

– Садись.

Ринчинов сел на узкую скамью у стены. В окно заглянуло солнце, и он улыбнулся солнцу. Парторг напряженно смотрел на него. Его высокий лоб был перечеркнут рядами морщин, а переносица рядами складок, серые, цвета стали, глаза были строги. Ринчинову не показалось, что парторг – его ровесник. Фронт идеологической борьбы словно прошелся по нему суровым резцом скульптора и состарил лицо. Парторг глыбился в своем жестком кресле мускулистой фигурой. Ринчинов же совсем забыл о первоначальном волнении. Он везде и всюду ежедневно видел плакаты с изображением солнца, заливающего поля, заводские трубы, солдатские колонны. Для него солнце и было символом сегодняшнего дня. Мунхэбаяру показалось, что он видит в сиянии солнца восемь ваджраподобных спиц и ступицу с тремя «завихрениями радости», и это было более чем приятно.

– Чему улыбаешься?!

– Наратай удэр.

– Мы создаем социалистическое общество. Все народы Советского Союза сольются в один строительный отряд. Мы преобразуем природу и создадим нового человека. Для него важнее всего будет мудрое руководство Всесоюзной коммунистической партии большевиков. Вы, артисты, сейчас должны показывать, каким оптимизмом дышат бурят-монголы, устремленные в коммунизм… Ты понимаешь, что я говорю? Товарищ Рык сказал, что ты понимаешь по-русски, – жестко задышал парторг.

– Я понимай, – согласился Мунхэбаяр, чтобы не подводить Рыка.

– Так почему же ты улыбаешься?

– Вы говорить хорошие слова. Я думай о басаган-трактористка, девушка.

– Почему же трактористка? – Парторг сжал огромные кулаки.

– Колхозой индустриализация.

Несколько минут парторг напряженно смотрел на испытуемого, освещенного солнцем и согретого его теплом.

– Свободен, Ринчинов, – сказал наконец. – Можешь сказать товарищу Рыку, что ты поедешь на декаду. Не подведи, брат.

– Спасибо, товарищ парторг! – искренне обрадовался Ринчинов, а выйдя, подумал про себя: «Еще надо бы спеть в Москве что-то, что пел Федор Шаляпин. Надо убедить Исидора, пусть он включит в программу “Из-за острова на стрежень, на простор речной волны”. Сбудутся слова старого ламы, я буду петь на столичной сцене!».

Наш бас не знал, жив ли Шаляпин, знал только от Валентины Чимитовой, что говорить о нем стало запрещено. А между тем в свои последние гастроли великий певец посетил именно восток и дал в Маньчжурии, Китае и Японии около шестидесяти концертов.

С бравурным пением песни о революционном товарище Стеньке и его расписных челнах Ринчинов и вернулся к Исидору Львовичу. Тот снова махал на сцене дирижерской палочкой, словно птица в неустанном полете к родным гнездовьям. Культовые буддистские инструменты, прежде свезенные из ликвидируемых дацанов, составлявшие, по сути, национальный оркестр, своим звучанием поддерживали замысел дирижера в стремлении выше и выше к Небу. Ринчинов постоял и вернулся в коридор, присел в его полутьме на деревянную лавку и задумался.

Что там говорить, в его возрасте Федор Шаляпин был еще как знаменит, жил роскошно, а наш бас не имел даже своего угла. А что, если бы он поспешил к известности раньше, – не пополнил бы он список расстрелянных за панмонголизм? Кто знает! Надо снять комнату, скромную комнату он сможет оплачивать, впервые получая за то, что у него есть талант. В голову пришла мысль.

Репетировали без выходных. Несколько дней назад выдалось время для отдыха, и Мунхэбаяр отправился гулять. День был сырой и мрачный, вечно сырая Заболока могла дополнить его своей тоскливостью, не иначе. И тем не менее его понесло именно туда. Он прошел всю Производственную улицу, остановился перед тупиком заболоченного луга и повернул обратно. Возле одной из старых деревянных изб его окликнула русская женщина. Она давно стояла у калитки, кутаясь в шерстяной полушалок, сыреющий под серой моросью неба. Ринчинов видел ее, когда шел к Заболоке. На улице было совершенно безлюдно, и невозможно было не обратить внимание на ее одинокую фигурку.

– Как сыро и холодно, паренек, – сказала она. – А я шанежек настряпала на сметане. Идем, я тебя угощу! Меня зовут тетя Уля.

Она вгляделась в его лицо, чтобы убедиться, что он понял русскую речь, и Ринчинов растерянно остановился.

– Идем, идем, – решительней сказала она. – Ты уже много лет ходишь по нашей улице, я запомнила тебя. В такую погоду недолго простудиться, а у меня печка топится, и ты посушишь обувь.

– Спасибо, – согласился Ринчинов. – Шанежки я люблю. Меня зовут Баяр. Идемте! Может быть, у вас какая-нибудь работа есть? Ну шкаф передвинуть, например, или воды принести? Видите, я юный пионер!

Женщина пропустила его вперед в тепло избы, показала на широкую скамью у двери, где он мог сесть и снять обувь, а потом произнесла:

– Я бы и в самом деле не отказалась, Баяр, если бы ты помог мне отодвинуть комод. Но сначала я накормлю тебя шанежками, они еще совсем горячие. Я сегодня припозднилась стряпать.

– В Стране Советов сначала труд, а потом пища, – напомнил Ринчинов и двинулся к комоду, который увидел в горнице. А надо сказать, в русском жилище он оказался в первый раз.

У Валентины Чимитовой раньше тоже был комод, в точности такой же, и он знал это слово.

– Давай вынем два верхних ящика, – сказала женщина, – будет легче двигать. Много лет назад за комод упала одна фотография. Мне сегодня очень захотелось ее достать.

Они достали ящики и отодвинули комод. За ним обнаружилась старая фотография, наклеенная на картонку, очень пыльная. Хозяйка протерла ее сухой тряпицей и вгляделась в нее, чуть щурясь из-за сумрачного дня.

– Это мой муж, – сказала она неуверенно. – Он погиб двадцать лет назад, в двадцатом году. Вчерашним днем ему исполнилось бы сорок лет.

Она положила фотографию на комод, они придвинули его обратно и вставили ящики, заполненные обрезками разноцветных тканей. Мунхэбаяр увидел на фотографии юношу в офицерской форме царской армии и понял, что расспросы неуместны. Он вымыл руки на кухне под навесным умывальником и сел за накрытый в горнице стол. Женщина налила ему чая из придвинутого к печке большого самовара.

– Когда-то у меня собиралось много родни, – пояснила она, – вот и самовар большой. В этой комнатке жила у меня племянница Валя, да вышла замуж. А я сама шитница, иногда мне приносят что-нибудь пошить. Но чаще всего приносят переделать что-то из старой одежды. А где же твои, Баяр?

– Далеко, – махнул рукой Ринчинов. – Здесь, в городе, я один.

– И чем же ты занимаешься? Токарь на заводе?

На ладони у парня был порез, довольно свежий. Смычком еще как можно порезаться!

– Я уран, – сказал Мунхэбаяр, не зная, как объяснить.

У Ульяны Степановны проснулась природная смешливость.

– Почему не Нептун?

– Нептун? – переспросил Ринчинов. – Юртэмсэ? Планета?

– Уран – планета.

– Я пою. Я бас.

– Вот это да! – удивилась Ульяна Степановна.

– Я вам спою, – предложил Ринчинов, дожевывая пятую шанежку и допивая третью чашку чая со сливками. – «Живем всё шире и свободней». После еды, конечно, не знаю, как у меня получится.

– Зачем же мне «Живем всё шире и свободней»? – удивилась Ульяна Степановна. – А что-то еще ты знаешь?

– Я про лошадей люблю песни.

– Так ты, может, знаешь песню «Ямщик, не гони лошадей»?

– Знаю, – согласился Ринчинов. – Налейте мне еще чаю, пожалуйста, и я спою. Надо сосредоточиться.

Ульяна Степановна налила ему чаю и вышла из горницы. По запотевшему стеклу кухонного окна, выходившего во двор с облетающими черемухами, бежали тоненькие струйки воды, и в печи тихонько шелестели, словно шепчась друг с дружкой, горячие угли. Она постояла так несколько минут и услышала старинную русскую песню, что двадцать лет назад пели в зимней, едва освещаемой лучиной селенгинской избе юнкера, а с ними ее муж, с кровавыми боями отходившие на Дальний Восток.

Как пусто, безлюдно кругом…

Тосклив, безотраден мой путь…

А прошлое кажется сном…

Томит наболевшую грудь…

Ямщик, не гони лошадей…[9]

Ринчинов допел и сказал Ульяне Степановне:

– Я-то знаю эту песню. А при коммунизме никто не будет ее знать. При коммунизме будет только радость. Но нам, родившимся до революции и видевшим пустоту, и безлюдье, и сложности, трудно представить коммунизм. Давайте я вам лучше еще спою «Ой, то не вечер да не вечер»? Тоже про коней там есть, только песня эта повеселее.

– Я давно не слышала старинных песен. Спой, Баяр, мне нравится, как ты поешь. Да еще шанежек возьми. Я тебе с собой в тряпицу заверну.

* * *

И теперь Ринчинов подумал: а может, у тети Ули снять комнатку? Он поднял глаза, и его будто током прошибло. Перед ним стояла Ольга. Он вскочил.

Но поскольку события последних дней развивались стремительно, то в их общем потоке – нет, Ольга не исчезла в следующую минуту. В темноту коридора вышел напружиненный Рык.

– Ну что, Ринчинов, внесли тебя в список на декаду?

– Внесли, Исидор Львович. Спасибо.

– Это твоя девушка?

– Тиимэ. Да.

Рык достал из кармана брюк серебряные часы на цепочке и посмотрел, который час.

– Идите немедленно распишитесь, как муж и жена, и принесите мне документ до вечера, и тогда я внесу вас в список на отдельную комнату в дни декады. В Москве вы сможете жить в отдельной комнате. Насколько я помню, девушка – из хора Крынкина?

– Да, да! – закивал Мунхэбаяр, подхватил Ольгу за руку и повлек к выходу из филармонии.

Солнце светило так ярко, что невозможно было найти затаенный уголок, а кусты повсюду были предательски полуобнажены. Оставалось не постесняться спросить у постового, где находится ближайшее отделение ЗАГСа. Декада – это серьезный повод, чтобы брачное заявление Мунхэбаяра и Ольги было рассмотрено немедленно.

Они подошли к постовому милиционеру, нарядному и веселому молодцу, помахивающему полосатым жезлом на перекрестке площади Советов. И когда тот подсказал им, что до ЗАГСа надо идти так, потом вот так и еще вот так, пошли, куда он в итоге небрежно ткнул жезлом. Посерьезнели. За ворот их осенних пальто пробрался знобящий холодок. Говорить о личном не хотелось.

– Я вчера видела репетицию оперы «Энхэ-Булат батор», – сказала Ольга. – Извини, конечно, но мне показалось, что ты бы в ней спел лучше Бадмы Балдакова.

– Откуда такая предвзятость? – заулыбался Ринчинов. – Понимаешь, Ольга, такие, как Бадма, – это уже новое поколение, родившееся после революции. Она носила людей по ухабам, и вдруг они увидели ровный путь и яркий луч. И больше им ничего не было нужно. Никаких частностей. Я слышал, как поет Бадма. Мне показалось, что его бас еще не выстоялся. Но сколько же у него энтузиазма! Как дружно парни и девушки репетируют, как слаженно выступают! Я же привык к уединенности. Еще в детстве я уходил петь в степь, и мне было достаточно того, что меня слышит Небо. Есть ли что-то большее, чем когда тебя слышит Небо?

– Больше Неба ничего нет, – согласилась Ольга, выслушав его очень внимательно. – Я совсем не хотела сказать, что лучше тебе было бы петь в театре у Цыдынжапова. Я удивляюсь твоему тембру.

– Где же ты слышала, как я пою? – в свою очередь удивился Мунхэбаяр.

– Сегодня на репетиции ты пел песню счастья «Жаргал». А еще я раньше слышала, как ты поешь народные песни. И я тогда подумала…

Ольга растерялась и замолчала, а Ринчинов ласково подхватил:

– И тогда ты подумала, что нам надо пожениться!

* * *

Трудно представить, но в декаде участвовало свыше семисот ярких талантов. Среди них были и семейский хор села Большой Куналей, и хор эвенкийский, упор был сделан на народность. Из народности должно было родиться академическое искусство республики. Руководил, как мы сказали бы сейчас, «проектом» московский режиссер Иосиф Туманов, Туманишвили. Армянин, родившийся в Тбилиси, он в малые лета нашел себя на сцене и в тридцать один был уже мастером массовых сцен, слаженного музыкально-драматического действа. Именно революция, ворочавшая пластами, глыбами, отрядами человеческих жизней, народными и антинародными массами, паровой и моторной тягами, направлявшая обозы, шествия, колонны, восстания в одну линию и встречь друг другу, породила такой масштаб режиссуры.

За год до декады в Улан-Удэ приехали уполномоченные комитета по делам искусств. Для Иосифа Туманова это была первая работа подобного масштаба, а последней будет московская Олимпиада-80. Для Игоря Моисеева не первая: он уже успел поставить ряд физкультурных парадов на Красной площади. Сейчас Игорю Моисееву было тридцать четыре года. Вперед новое искусство вело новое поколение.

* * *

И здесь не обошлось без неожиданностей. Еще совсем недавно в театральном мире страны новым считалось интернациональное искусство авангарда, порожденное революцией. А второго февраля текущего года был расстрелян ведущий его мастер – режиссер-новатор и коммунист Всеволод Мейерхольд. Его программа «Театральный Октябрь» внедрялась в театры страны с первых пореволюционных лет.

Теперь для советского театра единственно верными остались национальные формы. В Бурят-Монголии прежних времен искусство обреталось в дацанах. Ламы изучали и развивали его, придавая стройность разрозненности народных проявлений и форм. И вот, когда ламаизму был нанесен сокрушительный удар, нанесен интернационалистами со скрытой, затаившейся мыслью всемирного троцкизма, – без духа и атрибутов дацанов невозможно было обойтись на создаваемой национальной сцене. Через газету художественное руководство предстоящей декады обратилось к жителям: «Ныне все богатство инструментария бурят-монгольского народа должно быть восстановлено в попранных правах. Не два инструмента (лимба и хур) должны входить в оркестр, а не менее десятка, в том числе вишхур (род гобоя), ударные, гигантские трубы и др. Народное пение бурят – унисонно, то есть одноголосно. Это требует от композиторов, обрабатывающих народные мелодии, очень большой чуткости, художественного такта в нахождении гармонизации…»

Зададимся вопросом: почему же наш Мунхэбаяр Ринчинов не пошел петь в Бурятский музыкально-драматический к Гомбожапу Цыдынжапову, с которым они так славно посетили Еравну несколько лет назад? Не есть ли это еще одна странность нашего молодого певца?

Все дело в том, что он тогда заметил, как приехавший из Москвы Гомбожап строго ровняет друзей по одной линейке и держит их на подозрении. Эта итальянская песня, этот совет калмыку полечиться в дацане, эти странные недоговаривания не пойми чего… А еще исполнение «Авиамарша».

Не Михей ли Ербанов, бывший глава республики и уже расстрелянный как враг народа, создавал в год основания республики общество «Бурлёт», филиал «Добролёта», и вводил республиканское воздушное сообщение? Чего это ради степняку Ринчинову петь «Авиамарш»? Не пересекались ли они где-нибудь с Ербановым? Пусть уж лучше героем бурят-монгольской сцены станут фольклорный Энхэ-батор, совесть народа, или молодец Мэргэн и красавица Хурган-Ногон, нежели биомеханики-авиамеханики! Гомбожап преследовал великую цель – сохранить республиканские таланты от возможных преследований и оговоров. А для этого они должны следовать партийности со всей строгостью. И это следование по прямому пути поможет продвинуться за год в творческом росте на десять-пятнадцать лет вперед. Ведь прямой путь – он самый короткий.

* * *

Мунхэбаяр и Ольга, простые люди и артисты, жили своими переживаниями в то время, когда вертелся огромный маховик советской общей и республиканской частной истории. Нет, безусловно, свои переживания были и у Цыдынжапова, и у Туманова, и у Моисеева. И у всех больших людей предстоявшей декады были личные переживания, и если их рассмотреть, то они, может быть, такими же почти, как у Мунхэбаяра и Ольги, окажутся. Да ведь у больших людей это очень глубоко все спрятано.

А будто не спрятано все было у Мунхэбаяра и Ольги! Еще вчера они познакомились, а сегодня уже муж и жена!

Мунхэбаяр подал брачное свидетельство Исидору Рыку.

– Вот, возьмите, Исидор Львович!

– Это что, мне? – вдруг взвился тот. – Это вам, вам нужно хранить эту бумагу. Хранить свой брак всю жизнь в целости и сохранности. А я соответствующую запись на отдельную комнату в Москве внесу.

– А на отдельную комнату в Улан-Удэ? – нашелся наш артист.

– В Москве будете стараться, тогда может быть. Не вздумайте играть свадьбу! Пока вы отсутствовали, я объявил однодневный отдых для подготовки к отъезду. Послезавтра на поезд – и в Москву. А сегодня вечером каждому находиться в своей комнате для переклички и уточнения.

Новоявленные супруги Ринчиновы пошли по улице, не глядя друг на друга и не разговаривая. На них, словно откуда-то сверху, нашло оцепенение. Вдруг пробросило первым снежком, и они заметили, что смеркается. На лестнице общежития, где вчера состоялось их знакомство, они молча расстались и пошли каждый в свою комнату.

Мунхэбаяр открыл дверь в свою.

– Мэндэ! – Он удивленно оглядел комнату, в которой не ожидал кого-либо увидеть.

Парни сидели по своим кроватям в той позе, в которой раньше по дацанам сидели бронзовые будды, – с вывернутыми босыми ступнями на уровне бедер, сложив ладони лодочками у груди.

– Мы думаем, – объяснился Ганбата, самый решительный в комнате; его имя значило «крепкая сталь», что очень близко к фамилии товарища Сталина. – Мы думаем о Москве.

Ринчинов тоже забрался на кровать с ногами и стал думать, но очень скоро понял, что сильно голоден.

– Ганбата, – попросил вкрадчиво он, – можно я воспользуюсь правом дарги? Принеси мне что-нибудь поесть. Ну, так, чтобы ни у кого не отнимать тарелку.

Ганбата вскочил немедленно и босиком умчался на кухню. Его долго не было. Между тем на дворе совсем стемнело, и свет уличного фонаря осветил стол в комнате, оставляя углы в темноте.

– Ганбата ест, – изрек Еши, брат Ганбаты.

Кормилец вернулся с чашкой дымящегося бухлеора, ломтями хлеба.

– Ждал, когда сготовится, – пояснил он.

– Спасибо, Ганбата, – поблагодарил Ринчинов. – А скажи, на кухне много девушек?

– Много, товарищ дарга. Бухлеор разливала Ольга. Ну, знаешь, которая всегда молчит и странно улыбается. Сегодня она улыбалась еще страннее, чем всегда.

– Да? – отозвался Ринчинов рассеянно. – Ольга?

– И ты тоже сегодня странный, товарищ дарга.

– Не называй меня так, я же пошутил.

– Мне тоже нравится шутить, товарищ дарга!

– В самом деле, Мунхэ, ты, наверное, как и мы, задумался о Москве? – спросил Еши.

Ринчинов выпил бульон через край чашки и съел разварившееся вкусное мясо.

– Еще бы мне чая принес, Ганбата, – снова попросил он, страшась увидеть Ольгу.

– Может быть, Мунхэ, тебя и в самом деле начальником назначили? – робко подал голос Батлай.

Ганбата принес большую пиалу с забеленным зеленым чаем, с присыпкой жареной муки и тающим сливочным маслом.

– Отлично живем, отлично питаемся, социализм крепнет на глазах, – повеселел Ринчинов и понял, что на вопрос Батлая надо ответить. – Не назначали меня начальником, Бат. Я не в своей тарелке оттого, что я сегодня женился.

– Женился? – удивились парни хором. – Мы не видели, чтобы ты гулял с девушкой. Это для нас неожиданность.

– Еще какая неожиданность, – согласился Ринчинов, – даже для меня самого. Я сам еще вчера не предполагал ничего такого. И сейчас я жду проверяющего и не могу отлучиться из комнаты.

– На кухню нам можно выходить.

– А мне нельзя.

– Это почему?

– Жены боюсь. Не женитесь, парни, никогда.

– Да мы не собираемся. Очень надо. Что, жена запретила на девушек смотреть?

– Если бы, – вздохнул Ринчинов. – Ну Ганбата, пожалуйста, принеси еще чая! Ты же понял, как я страдаю!

Ганбата умчался с пиалой и принес чая еще.

– Ну, кто твоя жена? – требовательно спросил он, словно теперь Ринчинов был ему слишком обязан.

Тот молчал и пил чай, а парни ждали.

– Ну, кто тебе наливал чай, Ганбата? – наконец он подал голос.

– Ольга наливала. И как-то странно это выглядело.

– Вот Ольга и есть теперь моя жена.

Парни молчали. За время ускоренных репетиций они очень быстро сделались артистами, и воображение у них работало прекрасно. Но тут оно что-то отказывало им в помощи.

– И? – спросил Ганбата.

– Вот так бывает, парни, – назидательно произнес Ринчинов.

И снова они вчетвером сидели и молчали. Проверяющего все не было.

– Мы можем выйти в коридор, – наконец, робея, предложил Батлай, – а ты, Мунхэ, побудешь с женой.

– Спасибо, Бат, – вздохнул Ринчинов. – Вы выйдете, и все вас будут спрашивать: «А что же вы вышли? В вашей комнате травят клопов?» И вы будете отвечать: «Нет у нас никаких клопов. Это Мунхэ женился на Ольге».

Парни хмыкнули.

– Тогда я буду репетировать Цам, – сказал Ганбата. – Вы как хотите, а я вечерами танцевал в «Баире».

Ганбата был из театра Цыдынжапова, а поселился вместе с филармоническими, потому что Еши – его родной брат. Еши играл в оркестре Рыка на лимбе – флейте. Батлай пел в хоре Крынкина.

– Ты, Ганбата, неусидчивый. Откуда ты такой взялся? – вздохнул Ринчинов, которому не хотелось слышать ничего из того, что он слышал, а хотелось слышать то, что он не слышал.

– Откуда я взялся? – Ганбата не понял, что Ринчинов погружен в свое. – Я из Кижинги вообще-то.

– Дело было так, – рассказал Еши. – Всей кижингинской молодежи сказали собраться на стадионе и показать, кто что умеет. Кто петь, кто танцевать, кто играть на чем-нибудь. Все должны были непрерывно показывать свое умение, а комиссия ходила и смотрела. А наш Ганбата увлекался борьбой бухэ барилдаан. Он не танцевал и не пел. Он шуточно боролся с приятелем Даши. Комиссия заинтересовалась его верткостью и взяла Ганбату танцевать в театре. И теперь он прячет свое мужественное лицо героя под маской Цам.

– Как же так? – спросил Ринчинов Ганбату. – Цам раньше танцевали летом на Майдари-хуралах. А теперь мистерию стало возможным танцевать на сцене? Это не поддается моему пониманию.

– В танце используются настоящие старинные ламские костюмы и маски из Гусиноозерского дацана, – тихонько стал рассказывать танцор. – Правда, маски были так тяжелы, что их заменили картонными. Ламы, наверное, были хорошими спортсменами, им нипочем был такой вес. Ребята боялись надевать эти маски. У меня самого от такой маски разболелась голова. Я бы даже сказал, что дело было не в тяжести, а в страхе перед масками. Старые люди говорили, что у них есть магические свойства. Они священны, а мы всего лишь простые улусные парни.

– Надо же, – сказал на это Ринчинов. – То, что было сутью, стало подражанием сути, суть устранилась. Когда ламы танцевали Цам, они соединялись со всеми прошлыми и будущими мистериями, со всеми, кто исполнял их очень далеко. Они слышали звуки танца за сто тысяч лет и выражали в Цаме единство человека и пространства. Ламы загодя проходили длительное затворничество, созерцая божество своей маски и суть танца. А ты, Ганбата, чем движим, когда танцуешь в «Баире»?

– Я? Я думаю о том, чтобы мои движения были согласованы с движениями товарищей, следовали за музыкальным темпом, и представляю себя тем звероподобным существом, которое видел своими глазами, когда надевал маску.

– Все-таки представляешь?

– Ну да, представляю. Я же артист. Когда мы танцуем, появляется Белый Старец, наш праотец, и меня охватывает настоящий трепет. Я очень горжусь тем, что мне доверили общаться с духами и привлекать их на сторону нашего народа. И все танцоры стараются привлечь своим танцем очищение и благо.

– Только не говори об этом никому, Ганбата! То, что думаешь ты и другие танцоры думают, – это ваше личное. Ваша задача на сцене – создавать красоту, ритм, показывать народное единство на службе культуры.

– Меня никто и не спрашивал ни о чем до тебя, Мунхэ! И я ни о чем не думал, пока ты не спросил меня! Мне очень нравится танцевать, только и всего!

– Пригласи меня посмотреть, как ты будешь танцевать Цам в Москве, Ганбата! И брата Еши пригласи. И Батлая, конечно.

– Наверное, нас не пустят смотреть представление, Мунхэ, – предположил Еши. – Пусть Ганбата проведет хотя бы тебя. А мы увидим, как танцует Ганбата, когда вернемся обратно домой.

– Уговорили, – согласился Ганбата. – Я проведу нашего Мунхэ за кулисы.

Тут появился проверяющий. Еши зажег керосиновую лампу.

* * *

Следующий день для участников декады оказался сверхнапряженным. И вот они уже в рельсовом пути, сначала по просторам родной Сибири, овеянной осенним горчащим запахом улусных и поселенческих дымков. «И дым отечества нам сладок и приятен», – эти слова поэта были близки, наверное, здесь всякому. А дальше приходилось убеждаться в словах товарища Сталина, что «СССР – великая железнодорожная держава». Состав делегации тянул новейший мощный товарный паровоз «Феликс Дзержинский». Хотя около половины парка паровозов СССР составляли устаревшие машины, произведенные еще до революции, Транссиб, как главная магистраль Евразии, к тому же имеющая выход к Тихому океану, снабжался подвижным составом в наилучшей степени. Построенный совсем недавно Улан-Удэнский паровозоремонтный завод притягивал к себе лучшие резервы. Это касалось и путей, и сигнализации. Даже стрелки, по стране имевшие ручное управление, в Восточной Сибири переводились на автоматику. Те станции, через которые на запад шел состав с участниками декады, ко времени прохода его через них чистились и украшались плакатами и транспарантами. Кто-то позаботился о том, чтобы артисты прибыли в Москву с самым хорошим настроением.

Дело у Мунхэбаяра и Ольги наладилось так, что они теперь встречались на стоянках и вместе прогуливались по перрону, не догадываясь о том, что слух, будто дирижер Исидор Рык их поженил, облетел весь состав. Слух дошел до самого Рыка. Привыкший повелевать оркестром, тот не придал ему ровно никакого значения. Он был из тех людей сталинского призыва, о которых до сих пор словами поэта говорят: «Гвозди бы делать из этих людей». При этом Исидор Львович имел душу нежно-поэтическую и чувствительнейшую к малейшей фальши любого музыкального инструмента. В отношении Мунхэбаяра и Ольги он знал, что был прав, поскольку, прежде чем отправить их в ЗАГС, имел возможность несколько секунд их лицезреть.

Новоиспеченные супруги производили странное впечатление. Их очень смущало присутствие друг друга, но они не могли не встречаться, осознавая кроме внутренней потребности еще и долг. Время жило чувством долга, и это последнее, находящееся в повседневном потоке, давалось легче, чем исключительно личное. И поезд жил сообща, был наполнен песнями, звучанием музыкальных инструментов, топотом ног, отбивавших такт на крошечных площадках, порой чуть больше пары подошв. Над каждым спальным местом висели нарядные национальные костюмы и малгаи, каждому были пошиты новенькие гуталы. Так что, заблудись потом кто-то в Москве, их можно будет найти по нарядам. Ринчинов ехал в европейском костюме. Его душа успела раздвоиться; он чувствовал себя уже не столько азиатом, сколько евразийцем. И все эти перемены в нем произвели оброненные его отцом Ринчином слова о певце Федоре Шаляпине. Прогуливаясь с Ольгой, Мунхэбаяр стремился оказаться поближе к тому вагону, в котором ехало руководство декады, чтобы ему разрешили спеть не входившую в программу песню, которую пел Шаляпин, – «Из-за острова на стрежень». Тихони, как всем известно, бывают очень настырными.

Наконец, на Урале уже, на станции Свердловск, где погода оказалась очень солнечной, стоянка – долговременной и состав покинули все до единого, в толчее стихийно возникавших ёохоров, песен, балетных прыжков Мунхэбаяр и Ольга оказались среди прогуливающихся руководителей. Они увидели и Иосифа Туманова, и Игоря Моисеева, и еще многих неизвестных им важных людей в шляпах. К композитору и автору музыки к «Энхэ-Булат батору» Маркиану Фролову, свердловчанину, прибыла целая толпа музыкантов и друзей из местных. А Мунхэбаяр лицом к лицу вдруг столкнулся с Гомбожапом Цыдынжаповым. Тот первый кинулся жать ему руку.

– Мэндэ, Мунхэ и Ольга! Поздравляю вас со вступлением в брак и поездкой в Москву! Вот видите, сама Бурят-Монголия обеспечила вам медовый месяц! Когда я в первый раз много лет назад услышал, как ты поешь, Мунхэ, я понял, что ты далеко пойдешь!

– Мэндэ, Гомбо! И я тебя поздравляю! Ты вновь увидишь Москву и метро! – не без иронии откликнулся наш гений и, торопясь, пока Гомбожапа не оттерло хаотичное движение оживленной массы пассажиров, сказал: – Я хочу с тобой посоветоваться. Я исполняю песню «Жаргал» на музыку Батуева и слова Галсанова. Но как бы мне хотелось исполнить со сцены Большого театра еще и русскую народную песню «Из-за острова на стрежень»! Будут ли москвичи аплодировать мне, полудикому улуснику, так же, как своим великим певцам?

– Ну, если ты полудикий, Мунхэ, возьми лук и стрелы! – откликнулся Гомбо, втайне любуясь артистической фигурой Ринчинова и вдохновенным его лицом.

Артисты всегда выглядят лучше других, потому что они поют и танцуют, тренируются в силе и ловкости, заботясь о единстве души и тела.

– Ну Гомбо, ты же меня понимаешь!

– Понимаю, – согласился Гомбожап. – Я поговорю с Иосифом Михайловичем. Прямо сейчас поговорю, если получится. В шуме еще лучше договариваться о неожиданных вещах. Когда нет порядка, так несложно принимать неразумные решения. Идем!

Лавируя между своими, они подошли к Туманову, стоящему рядом с Моисеевым и незнакомцем в мундире кавдивизии, с интересом оглядывающими разноголосое молодежное веселье перед вагонами.

– Иосиф Михайлович! – обратился Гомбожап к руководителю декады. – Тут на перроне я встретил своего давнего товарища Мунхэбаяра Ринчинова, и он просит включить в программу ранее не заявленную песню в своем исполнении…

Ринчинов впервые увидел Туманова вблизи. Высокий лоб и большие карие глаза, крупный нос, яркие губы. Лицо его вообще было крупным и выдавало большую внутреннюю силу мысли. У кавказца Туманова был взгляд орла: он охватывал им большое пространство и в то же время прицельно замечал самое малое. Он пожал руку Ринчинову и взглядом показал на вагон, в котором было пусто.

– Идем, дорогой товарищ, споешь мне, что ты хотел бы исполнить в Большом театре.

В купейном вагоне руководителей декады и в купе Туманова было аскетично, на порядок аскетичнее, чем в вагонах артистов. Скорее даже было беспредметно, пусто. Товарищ Сталин доказал всем, что незаменимых людей нет, что любому руководителю необходимо неукоснительно заботиться о порученном деле и что вытекающий из служебного положения позыв к злоупотреблению должен быть искоренен.

– Иосиф Михайлович, я хочу исполнить со сцены Большого театра русскую народную революционную песню про Стеньку Разина «Из-за острова на стрежень». Я тщательно ее готовил, так что, по-моему, справлюсь.

– Так, – сказал Туманов, принимая, что песня действительно революционная, ведь Стенька выбросил за борт представительницу класса эксплуататоров народа – княжну. – Товарищ, пой!

Наш артист вышел из купе в безлюдный коридор, хоть сколько-нибудь отвечающий широте простора, в котором разворачивается песенная драма, и запел свободно и легко, в мыслях признав в Туманове надежного товарища и друга.

Исполнение интонационно было продумано до мелочей. Во-первых, певца роднило со Стенькой то, что они оба по рождению казаки. Во-вторых, то, что у него тоже свадьба; можно представить, будто на ней веселится и гуляет день за днем весь бурят-монгольский народ-поезд. Дальше, конечно, обнаруживались несоответствия. Жаль было девушку-княжну. Лучше было бы высадить ее на берег, поставить для нее юрту, и пусть бы она ждала рождения казачонка. Мунхэбаяр делал над собой усилие, он ощущал в своих руках гибкое и желанное женское тело и расставался с ним так, что по песне пробегала трагическая чувственная судорога.

– Договорились, товарищ, – сказал Туманов, когда затих последний звук песни. – Это даже неплохо будет – показать москвичам, что в Бурят-Монголии используется русский народный репертуар. Я сейчас внесу тебя в список, а в Москве подойди, пожалуйста, к композитору Маркиану Петровичу Фролову и скажи ему, что я направил. Споешь ему, и пусть именно товарищ Фролов примет окончательное решение. Неудобно отвлекать его сейчас. Он целый год не виделся со своим Свердловском.

Туманов еще раз пожал Ринчинову руку, и, довольные друг другом, они вернулись на залитый осенним солнцем оживленный перрон. Ринчинов ликовал. Взглядом он нашел ожидавшую его Ольгу и увел ее подальше от группы ответственных товарищей. И стиснул ее в объятиях так сильно, что от неловкости между ними не осталось и следа. На всем перроне наступила мгновенная, пусть и непродолжительная, тишина, словно предвещавшая шквал аплодисментов. Ринчинова осенило.

– Нам нужно уединение, не так ли? – спросил он Ольгу и с решимостью казака-разбойника Стеньки пошел к проводнику, очень строгому мордастому блондину в черном железнодорожном мундире, перед которым робел весь вверенный ему вагон.

– Товарищ проводник, прошу предоставить нам с женой ваше купе на десять минут.

– Пожалуйста, товарищ артист!

Согласие проводника прошло мимо внимания Ринчинова. Он быстро взял Ольгу за руку и повлек ее в затрепетавшем на легком осеннем ветру красном тэрлиге вверх по металлическим ступенькам вагона.

Когда паровоз дал третий свисток и состав тронулся, обвеваемый черным дымом из паровозной трубы, проводник робко постучал в дверь своего купе. Однако же дверь не открылась. Он смог войти к себе в том самом месте, где по Уральским горам на границе Азии и Европы с соответствующей надписью торчал свежеокрашенный знак.

* * *

По воде расходились концентрические круги. Расходились, все ускоряя вращение, – так в них очищалась сансара.

Вращение кругов еще более ускорилось, словно это крутились лопасти винтов. Спустя какие-то секунды оказалось, что оно сформировало луну, и от нее вниз заструились нити воды. Они создали непрерывное движение вверх-вниз. И вскоре из образовавшейся чащи нитей и прежде того образовавшейся суши появился белый старец Сагаан Убгэн. За ним двигалось полчище разноцветных докшитов, танцующих под музыку невидимых хууров и лимб.

Звучание морин хуура вдруг стало серебристым конем; Ринчинов пригляделся к нему, и увидел всадника, и понял, что всадник этот – Гэсэр. Тот был одет в простые одежды, излучал доброту и силу. Вдвоем с Сагаан Убгэном они предстали перед Ринчиновым.

– Тебя ждет великий путь, юноша, – сказали они ему, – мы явились перед тобой, чтобы сообщить тебе это.

Ринчинов поклонился им, робея, и застыл, потупив глаза.

– Твой великий путь состоит в том, что ты имеешь непревзойденный талант и голос, однако немногие услышат тебя и поймут это. Те же, кто услышит и поймет, приобретут многое, что отразится в других мирах. Не забывай нас, и все это сбудется.

При этом они, вращая гигантскую, вселенскую дорчже, ваджру, стрелу Индры, пропели:

Ом! О дэвы, пусть наши уши слушают то, что благоприятно;

Пусть наши глаза видят то, что благоприятно,

О достойные поклонения![10]

И удалились за спину Ринчинова. Он долго стоял, не в силах сдвинуться и что-то помыслить, а бледно-лиловый свет луны лился и лился вниз в наступавшую темноту. Этот свет позвал посмотреть вниз.

И сейчас, наблюдая из-за кулис Большого театра сцену Цам в драме «Баир», Ринчинов увидел Белого старца Сагаан Убгэна и затрепетал. Перед ним развернулась сцена шествия масок, которую он видел подростком, когда скакал на коне из Онтохоноя в Верхнеудинск. Зрелище заворожило его сейчас, как тогда. Он тогда замер, не спешившись, и не мог понять, явь перед ним или ему все кажется, и слезы лились из его глаз. Он чувствовал себя покинутым, но не решался поскакать вослед за Гэсэром, посадившим впереди себя Сагаан Убгэна и удалявшимся не спеша. Маски становились все темнее; все белее и все выпуклее светились на них черепа. Ринчинов посмотрел вниз, сошел с коня и потерял сознание. А когда очнулся, то увидел подле себя железистый камешек, оказавшийся теплым и тяжелым. Наверное, слезы нагрели его. Высекли копыта коня Гэсэра? И камешек отлетел сюда, к ногам? Юноша завернул находку в тряпицу из-под соли и положил за пазуху.

Придерживая рукой плотную и тяжелую кулису, Ринчинов словно бредил. Сначала он понял, что увиденное им тогда близ берега Байкала никому и не надо рассказывать, оно свершилось. А потом на него нашло успокоение: то, что он видел сейчас, точно было явью и придало ему сил. На него снизошло неповторимое ощущение устойчивого равновесия. Он отпрянул от кулис и нашел выход со сцены и из Большого театра, не запутавшись в его коридорах и лестницах.

Ганбате удалось провести его за кулисы благодаря тому, что оркестранты и танцовщики были в национальных костюмах. Сжимая в одной руке морин хуур, а в другой смычок, Ринчинов просеменил вместе со всеми, надвинув малгай на самые глаза, словно они, бурят-монголы, были для проверяющего не все на одно лицо.

Теперь, выйдя на улицу, Ринчинов увидел ряд красивых помпезных скамей, опустился на одну из них и стал играть на морин хууре ту мелодию, что звучала в нем, пока он наугад двигался к выходу. Ему даже показалось, что эта мелодия ведет его, чтобы он не заблудился в лабиринтах Большого. И теперь он не мог не отдаться ей, символу и проводнику его освобождения. Над ним сияло праздничное осеннее Небо, Мунхэбаяр посылал звуки своего волшебного инструмента к нему. Он играл так самозабвенно, что собрал вокруг себя целую толпу слушателей. Наряд милиции, пробившийся, чтобы увидеть, что происходит, замер и слушал степную мелодию, как и все. Выступление Ринчинова в национальном костюме перед зданием Большого театра словно было задумано устроителями декады – так всем показалось, и милиционерам в том числе.

Ринчинов поднял глаза наконец, и его прошиб холодный пот. Говорят же старики: не смотрите на людей прямо! Перед ним в толпе стоял Зоригто Эрдэнеев, названый брат, внук купца Чагдара Булатова. Зоригто был модно и приметно, даже несколько вызывающе одет. Он походил на японского империалиста. Серая шляпа с широкой лентой по тулье, приталенный клетчатый пиджак и под ним кремовая рубашка с узкой змейкой галстука, бриджи с гетрами, отполированные чистильщиком черные туфли – все смотрелось изящно и недешево. Они не виделись десять лет, и Мунхэбаяр не знал, как это все понимать. Он перестал играть и многозначительно покосился на толпу. Ему зааплодировали, и он поклонился. Толпа стала расходиться, разошлась, и остался один Зоригто. Он приподнял шляпу и церемонно указал тростью, оказавшейся в его руке, в сторону от шумящего фонтана.

Зоригто служил в кавалерийском эскадроне, но недолго. По совету своего командира Степана Щедрина он переметнулся в «Бурлёт» и некоторое время летал вторым пилотом почтового. Тут и потерялся его след. Один баабэ Чагдар, дед Зоригто, знал, что внука взяли в военную разведку и готовят к высадке на территории марионеточного государства Маньчжоу-Го. Два года в Москве Зоригто изощрялся в изучении японского языка, кодекса бусидо, манер и привычек самураев и преуспел во всем этом. Кто знал в школе военной разведки, что он и есть знатного рода, пусть бурят-монгольского. Его учителя сочли, что у него большие артистические данные, и полушутя-полусерьезно посоветовали в случае затруднений устраиваться в маньчжурский театр или цирк. Они не догадались, что в школе он играл себя самого. Наконец парень оказался где надо – в Синьцзине, при дворе последнего китайского императора маньчжурской династии Пу И.

По легенде, мать Зоригто была монголка, а отец настоящий самурай, погибший в боях с красными при японской оккупации Дальнего Востока. Мальчику было в то время десять лет, отца он почти не знал, но проникся японским боевым духом по крови. Кавамата, так теперь звали Зоригто, мечтал отомстить РККА за смерть отца и после смерти матери покинул Монголию и оказался в Синьцзине. Его халха-монгольский был небезупречен, отдавал тункинским – хонгодорским диалектом, но разве это удивительно, если с неграмотной матерью они вдоль и поперек скитались по незнакомым степям, не зная, как пробиться к японцам, под чьим протекторатом находилось государство маньчжуров. Японцы заметили его, страдающего и скромного, высматривавшего каждое самурайское придворное па и старательно повторявшего все увиденные телодвижения.

Японцы приглядывались к нему месяц-другой, слишком недолго. Соблазн завербовать недалекого, но способного Кавамату в японскую разведку и внедрить в разведку РККА был слишком велик. К парню приставили учителя хонгодорского диалекта, и за несколько месяцев Кавамата избавился от халха-монголизмов в своем произношении. В один прекрасный день он предстал перед капитаном Татэкавой, который приходился племянником самому генерал-майору Татэкаве, в качестве малограмотного бурят-монгольского табунщика.

Он был внедрен в ту самую забайкальскую кавдивизию, которая вскоре была старательно репрессирована по обвинению в панмонголизме. Чудом Зоригто успел оказаться в кавшколе в Москве. Следующего чуда японцам пришлось ждать недолго, они потирали руки. Еще бы! Бывшего Кавамату, а теперь Зоригто Эрдэнеева заметили, он учит японский язык для заброски его в Японию в качестве разведчика! Одно не нравилось японской стороне: парень вел себя слишком заносчиво, обнаруживая плохо скрываемый самурайский снобизм, за который в Японии ему бы точно пришлось поплатиться как полукровке; одевался он ярко и не по карману. Но это все провоцировала разведшкола, в которой Зоригто теперь учился. Именно такими представляют самураев эти русские пролетарии-самоучки!

* * *

Названые братья нашли отдаленную скамью, с которой хорошо просматривалось пространство, и присели. При этом Зоригто проделал несколько странных церемониальных телодвижений, непонятных Мунхэбаяру.

– Ты что, Зориг, тоже артист? – спросил он после некоторого молчания.

– Скорее японский самурай, Мух. – Зоригто церемонно приподнял шляпу.

Ринчинов ничего не понял, но ощутил, как они стали далеки друг от друга. Чувствительный Зоригто это заметил тоже и помолчал, видимо, переключаясь на другую волну.

– Я только что побывал на выставке бурят-монгольского искусства, Мух. Ходил по ней много часов. Даже приобрел бы несколько картин для себя, так мне хотелось заполучить источники нашего духа. Но увы, это не для моей нервной кочевой жизни. Если ты помнишь, я авиатор, сегодня машу крыльями здесь, завтра неведомо где. Кочевники наши мне бы подивились. На выставке я познакомился с художником Романом Мэрдыгеевым. Какой он простой и искренний человек! Я этому позавидовал. Там, где я работаю сейчас, таких не встретишь, увы. Там одни крученые-верченые. Я понял, чего мне так не хватает в работе и в жизни. Я решил научиться художеству и договорился с Романом Сидоровичем, что он даст мне уроки рисования, пока идет декада. Дело в том, что начальство отправило меня в отпуск на время всей декады в качестве поощрения за отличную службу. Я даже не думал, что такое возможно. Командиры сами догадались отпустить меня!

Ринчинов продолжал молчать отстраненно и настороженно, и Зоригто спросил:

– Как же там наши? Я так рад, что ты здесь и расскажешь мне о них. Как мама, дедушка? Сердятся на меня, что не бываю? Я, Мух, человек подневольный. Отпуск получил впервые за десять лет.

– Да так, – односложно ответил Ринчинов. – Их, Зориг, арестовали в тридцать седьмом году, одновременно с Михеем Ербановым. Вот как раз после встречи товарища Сталина с делегацией Бурят-Монголии. Твоей мамы, дедушки и многих-многих нет теперь на этом свете. Они отдыхают в диважине.

Зоригто был поражен. Заграничная сигаретка, которую он собирался закурить, выпала из его пальцев на асфальт. Он долго высматривал ее, закатившуюся под скамью, чем удивил Ринчинова. Неужели он засунет в рот грязь? Под скамьей было по-осеннему слякотно. Но Зоригто, найдя сигарету, размял ее пальцами и выбросил в урну. Может, Зоригто стал вражеским шпионом и врет напропалую? Зоригто же, заметив его удивление, спокойно пояснил:

– Так надо, Мух.

– А ты похож на японского шпиона, Зориг.

В другую минуту Зоригто расхохотался бы, но сейчас он еле слышно, словно теряет сознание, ответил:

– Ты подумай, Мух, что ты говоришь. Японские шпионы ходят по Москве в одежде простых и скромных людей. А я вызывающе заметен. У авиаторов такая мода. Тебе известны какие-то обстоятельства ареста наших?

– Немногие. Осенним октябрьским вечером тридцать седьмого года я явился в хозяйство Банзара Дашиева на ночное дежурство. Ко мне в мой закуток в конюшне заглянул дуу Жимбажамса. Мы с ним обошли стойла, он это очень любил. Потом мы с ним долго играли в шахматы. У него, понятное дело, любимая фигура – конь. Он быстро его включает в игру и быстро теряет. И очень огорчается. Я ему показывал, как уберечь коня до самого последнего хода. Жимбажамшиин эжы, Лэбрима, устроилась работать на железную дорогу, была на ночной смене. Дуу решил заночевать у меня. Мы только собрались в домик Дашиева поесть, как вдруг во двор въехали два черных «воронка». Собаки наши, отвязанные на ночь, залаяли и кинулись на приехавших, и те пристрелили собак. Я понял, что дело серьезное, отодвинул доски тайного лаза дуу, который он устроил для своей пионерской игры, и мы оказались в поле. Мы пытались побежать, но ноги были словно налиты свинцом. Ужас охватил нас. Уже после полуночи мы едва добрались до дома на улице Ранжурова, где снимали комнату дуу и его эжы. Мы с ним рухнули на кровать и уснули. Проснулись в полдень, было воскресенье. Жимбажамшиин эжы спросила нас: «Вы что, пьяные?». Когда мы рассказали ей, что случилось, она попросила нас не выходить из дома, переждать. Но у меня в этот день был урок вокала у старого итальянца Ризоччи, и я пошел на урок. Двери квартирки учителя оказались опечатаны. С тяжелым предчувствием я пошел к себе – я жил у тети Вали Чимитовой. И ее не было дома. Печь не топлена, дома все перевернуто. Что-то искали. Я покидал в чемоданчик свои вещи и ушел через калитку в саду. А когда стемнело, навестил хозяйство Банзара Дашиева. Там никого не было, всё вверх дном, и лошади все угнаны.

– Кого же забрали? Баабэ и Дашиева? – прерывающимся голосом спросил Зоригто.

– Я заглядывал в дом, когда еще только пришел на дежурство. Будын эжы и твоя эжы Энхэрэл стряпали пельмени на ужин. А твой дедушка, Дашиев и два переодетых ламы, что скрывались у них, о чем-то разговаривали в другой комнате.

– Может быть, они все живы? Откуда ты взял, что их нет? А как там моя сестра Аяна?

– За месяц до этого арестовали ее мужа Цыпина. Он занимался партийной работой, и Аяна тоже пристрастилась к партийной работе. Она нам шепотом рассказывала, что партийцев арестовывают и пытают, будто бы они враги народа. Мы стали бояться за нее и Цыпина. Когда его брали, Аяна застрелилась. Детей у них не было.

– Это Цыпин назвал имена наших, – мрачнея, предположил Зоригто. – При Ежове людей так избивали, что многие начинали доносить на себя и близких. Они думали, что это может избавить от дальнейших мучений. Откуда ты взял, что наших нет в живых?

– После того, что я увидел в хозяйстве Банзара Дашиева, я бросился к войлочной юрте, где жили твои родичи. Но юрты не оказалось на месте. В месте я не ошибся – луна освещала вытоптанный земляной круг и пустые коновязи. На другой день я стал думать, как бы что-то узнать, и вспомнил о подруге Аяны, тоже партийной работнице. Это была очень смелая девушка. Через некоторое время ей удалось разведать, что убгэн эсэгэ и Банзар Дашиев расстреляны по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Сестры Бальжима и Энхэрэл скончались в тюрьме. Антонаш, Номинтуя и Гыма высланы в лагеря без права переписки. А их дети и Буда отправлены на Дальний Восток в детский дом. Подругу Аяны тоже потом арестовали, и о ее участи мне ничего не известно. Мне кажется, что ее сведения верны. Потому что, когда Жимбажамшиин эжы пришла с передачей для своих, ее прогнали. А других родных не прогоняли. У них брали передачи по многу раз.

– Вот так праздничек! Вот так декада! – со злой горечью произнес Зоригто; кому, как не ему, было знать, кто они, японские шпионы, и где они есть. – Но если я жив, не арестован, как и ты, и Жимбажамса, и его эжы, значит, баабэ и все остальные не назвали наших имен. Верь мне, они не были японскими шпионами. Я уверен, что они в диважине, а враги их уже в аду. Давай же радоваться тому, что есть. Пойдем, Мух, напьемся!

– Что ты! – предостерег названого брата Ринчинов. – Мы напьемся, наговорим лишнего, и это будет нашим концом.

– Ты прав, Мух, – вздохнул Зоригто. – У меня такая работа, что я вовсе не пью. Знаешь, как трудно авиаторам держать крыло? Не знаешь…

Он снял с руки шикарнейшие часы «Заря» на браслете, с красными эмалевыми звездочками вместо цифр и красным знаменем с серпом и молотом по белому фону, и вручил их Ринчинову:

– Передай от меня Жимбажамсе. Ему на будущий год восемнадцать, как и нашей республике. А я, Мух, окажусь тогда где-нибудь далеко-далеко. Я не забываю, что баабэ просил найти сыновей Намжила и Рабдана. Я обязательно слетаю за ними в Китай.

Зоригто раскинул руки в стороны и стал кружиться, изображая самолет, совсем по-детски. Ринчинов заиграл на морин хууре всхрапывающую по-конски мелодию. Выглядело все это странно. Кто бы мог подумать, что так они оплакивали потерю близких.

Зоригто было известно многое. Пообещав Булатовым во что бы то ни стало найти дядьев Намжила и Рабдана, он начал собирать сведения о путях в Монголию и Китай и постепенно стал настоящим исследователем. Усердно выучив японский, а в детстве получив навыки общения на монгольском и китайском, он имел картину достаточно обширную. О панмонголизме он был наслышан и увидел, что за арестом невиновных скрывается настоящий шпионаж в интересах японского милитаризма, создавшего базу в Маньчжоу-Го для дальнейшего проникновения в Монголию и СССР. Во власти Бурят-Монголии с арестом Михея Ербанова и всего первого правительства республики поселились неуверенность и страх. Однако победа над японцами советско-монгольских войск на реке Халхин-Гол в тридцать девятом году переломила ситуацию. Японцы залечивали физические и моральные раны, и кто-то страшный в Москве вдруг приостановил кровавые жернова обвинений и казней.

Зоригто был откомандирован в ленинградский Институт востоковедения, чтобы больше узнать о быте и традициях монголов и не отличаться от настоящего монгола, и встретился там с Цыбеном Жамцарано. Они прониклись друг к другу большим доверием. Зоригто прочел в рукописи путевые заметки молодого ученого Жамцарано, что он, теперь старик, оценил чрезвычайно.

– Вот вы пишете, – сказал Зоригто, – что старик Эмэ Боосонов семидесяти лет говорил о хонгодорах следующее. Будто по матери они происходят от шошолоков – тунгусов, и нет шамана, который не происходил бы от хонгодоров. Однако же в нашем роду мы все буддисты и не помним своего шаманского корня. И что по материнской линии у нас в роду тунгусы, дедушка мой мне тоже не говорил. И так каждый может сказать что-то свое, и между нами наступят великая рознь и несогласие, если мы встретимся вместе. То есть если мы сейчас попытаемся написать единую историю нашего народа, в ней будет множество противоречий. Однако создание республики предполагает, что надо выработать единство. Как же нам быть, багша Цыбен?

– Сложную тему ты затронул, дорогой, – откликнулся великий ученый. – Как мы можем говорить о единстве, когда рядом с этим вопросом маячит клеймо панмонголизма? А единство нужно. Пока происходит становление, республика создаст промышленность, колхозы, упрочит порядок, люди станут жить лучше. Но боюсь, что мы так и останемся племенами со своими давними спорами. Единение, похоже, придет через русский язык. Я бы многое поведал тебе своих мыслей, но знаю: не стоит. Я видел нынче на наш восточный Новый год, Сагаалган, сон, будто клюет меня в темя железный орел. Я тебя предупредил, дорогой. Не общайся со мной больше. Может быть, когда-нибудь, в лучшие времена, тебе доведется читать мои труды.

– Давайте же, багша Цыбен, будем снова говорить о монголах, оставим мой вопрос в стороне, – расстроился Зоригто.

– Нет и нет, дорогой, – шепотом произнес ученый. – Своим вопросом ты напомнил мне о той тени, что простерлась надо мной. Откажись от работы со мной. У нас есть другие востоковеды, они проконсультируют тебя.

Теперь Зоригто знал не только об аресте старика три года назад, спустя несколько месяцев после того, как он сам вернулся в Москву, но и о том, что Цыбен Жамцарано не дал ложных показаний против себя, не выдал «сообщников». Был приговорен, несмотря на почтенный возраст, к пяти годам исправительно-трудовых работ.

Зоригто неожиданно прервал свой «танец самолета», взял прислоненную к скамье трость, приподнял шляпу:

– Баяртай, Мух!

И больше они не виделись.

* * *

А декада, призванная скрепить бурят-монголов, сдружить их с семьей советских народов, бушевала своим праздничным многоцветьем.

На втором показе музыкальной драмы «Баир» присутствовали первые лица страны Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов. Газета «Бурят-монгольская правда» приводила слова народного артиста Сергея Образцова о поразившем всех эпизоде: «Танец масок Цам, который мы увидели в спектакле, большое событие. Оно, безусловно, обогащает каждого из нас, мастеров театра. Это замечательный образец подлинно народного искусства. Великолепно поставленный на стройной сюжетной основе танец – поистине сказочное явление».

На втором показе оперы «Энхэ-Булат батор» также присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Берия, Маленков. Был аншлаг. Тот момент, когда Энхэ-Булат подымается вверх на щитах баторов, зал встретил стоя, последние аккорды потонули в громе аплодисментов.

В самом приподнятом настроении пребывали все участники декады. Филармония готовила заключительный концерт на сцене Большого театра двадцать седьмого октября. Ее симфонический оркестр, оркестр народных инструментов, национальный хор, солисты, семейский хор и эвенкийский ансамбль, а также солисты, хор и танцоры музыкально-драматического театра составили один творческий воодушевленный организм. Концерт имел грандиозный успех, словно с востока страны дохнуло на Москву неистовое желание степи жить и побеждать. Оркестр народных инструментов под управлением Исидора Рыка исполнил не только бурятские мелодии, но и анданте из второй части шестой симфонии Гайдна, носящей название «Утро». Именно это поразило москвичей всего больше. А Ринчинов увидел, насколько правильным было его желание исполнить не только песню «Жаргал» на слова Галсанова и музыку Батуева, но и русскую народную «Из-за острова на стрежень». Искушенные москвичи именно ей, им издавна знакомой и звучавшей из уст великих русских певцов, отдали шквал аплодисментов. Нашему артисту они напомнили неистовый плеск байкальской волны, гонимой бурей при незаходящем огне солнца. Он понял, что это момент его славы, и, потрясенный, поклонился публике с самым искренним чувством.

А ведь он пел для своей родной Баргузинской долины и родных в Онтохоное. Он глядел сквозь переполненный зал Большого театра не волнуясь. Он посылал звучание своего голоса в незнакомые для зрителей дали.

В зале его слышал названый брат Зоригто. Мысленно Зоригто благодарил своих командиров, предоставивших ему отпуск. Именно в этот день он окончательно решил, что будет служить своему народу, насколько позволят ему силы, и никакие заграничные буржуазные приманки не прельстят его. Он должен был скоро снова отбыть в Маньчжоу-Го и задумал испросить себе посещение Улан-Удэ. Ему нужно было во что бы то ни стало увидеть юнца Жимбажамсу. Ему было что сказать этому своему булэ, двоюродному брату, сыну дяди Намжила.

На декаду приехало около восьмисот человек. Тридцатого октября, в день ее завершения, в Кремле состоялся прием основных участников. Для них в Георгиевском зале был дан концерт выдающихся мастеров советской сцены. Бурят-монгольский государственный музыкально-драматический театр наградили орденом Ленина. Гомбожапу Цыдынжапову присвоили звание народного артиста СССР и вручили орден Ленина. Драматург и режиссер Намжил Балдано стал заслуженным деятелем искусств РСФСР. Пять артистов получили звания заслуженных артистов РСФСР. Восемнадцать участников декады наградили орденом Трудового Красного Знамени и тридцать семь – медалью «За трудовое отличие». Хореограф декады Игорь Моисеев получил свое первое почетное звание – народного артиста Бурят-Монгольской АССР. Расходы по подготовке и проведению декады были отнесены на счет государства. Все участники получили денежные премии в размере двухмесячного оклада, а дети-участники были награждены путевками в санатории и дома отдыха. Все они почувствовали себя на какое-то время небожителями, подобными Гэсэру, который спустился на землю, превратившись в человека, чтобы совершить подвиг, и поняли, что подвиги бывают не только на войне. Зоригто Эрденеев в этот день был одинок как никогда. Его отпуск закончился.

Мунхэбаяр же Ринчинов, на банкете впервые выпив лишнего, решил совершить подвиг. Вернувшись к себе уже ночью, он не узнал свою жену Ольгу, хотя комната, что им дали, ярко и искусно освещалась электричеством.

– Давай познакомимся, – смело сказал он ей, хотя и потупив глаза в пол. Следующая фраза была не менее смелой: – Выходи за меня замуж!

Ольга со смущенной улыбкой помогла ему снять пальто, гуталы и безрукавку с тэрлигом. А он уселся в огромном кресле и стал говорить, что обладает всеми девятью способностями настоящего мужчины. Умением бороться – барилдаха, охотиться – агнаха, ломать голыми руками позвоночник скотины – хэер шааха, плести кнут из восьми ремешков – наймаар могойшолоод минаа томохо, плести путы для лошади – гурбилаа шудэр томохо. Знает мастерство – урлаха, кузнечное дело – дархалха. А уж быть хорошим наездником – урилдаанай мори унаха – его научил путь в Верхнеудинск из Онтохоноя семнадцать лет назад.

Ольга, продолжая улыбаться, загибала пальцы и заметила, что он упустил одну способность. Мунхэбаяр стал вспоминать, что же он упустил. И оказалось, вот что – стрельбу из лука. А сейчас он так пьян, что его стрелы не смогут попасть в умай – живот небесной маралухи Ольги.

– Признаюсь честно, – сказал он, – натянуть тетиву лука, сделанного из рога, эбэр номын оохорынь уяжа шадаха, вряд ли я смогу, мне не приходилось. Но знатный баргузинский охотник Нима, бывало, давал мне свой лук, сделанный из дерева. Когда вернемся с декады, поедем в Онтохоной. Я буду петь онтохошинам улигеры и песни, подкую и оседлаю коня, одолжусь и съезжу на охоту с луком великого Нимы, и пусть родичи признают тебя моей женой.

Тут он неожиданно заснул с блаженной улыбкой Будды.

За всем этим приближался 1941 год.

Глава восьмая

Будни тыла и фронта. Вторая жизнь Сагаалшан-кобылицы

Полноводной была река Темлюй. От берега до берега ее русло – целая каменистая долина. Ее весенние и летние буйные разливы удивляли жителей своей мощью. На памяти было наводнение двадцать седьмого года, случившееся после продолжительных ливней. Река подхватывала дома и уносила их до железнодорожного моста, многим мужикам оставалось только обвязывать свои жилища веревками и держать, пока вода не спадет. Многочисленные столыпинские переселенцы дома построили без фундамента, сразу на неподатливой земле предгорья.

Глазу река представала древнейшим образованием. За века пробурив на пути к Байкалу широкое и глубокое русло, она сверкала то между расступавшихся пологих, то меж тесных обрывистых берегов. На них и поставили когда-то свои избы первопоселенцы. Жадные воды хватали с предгорья Хамар-Дабана – ореховых гор – камень и глину, волокли валуны с юго-востока на северо-запад с молодецкой шумной силой. Однако предел расширения русла был пройден когда-то давно, и буквально по краю обрывов справа и слева задами стояли огороды и сады темлюйцев, насыщавшиеся влагой летних речных испарений. На улице Заречной была собственная ирригационная система. По обе ее стороны перед избами были прорыты канавы, по которым с истока Темлюя, с междугорья постоянно текла вода. У каждой избы была своя ямина, откуда эта вода черпалась для хозяйственных нужд и питья скотины. Ежедневно по вечерам с мая по сентябрь по отводам с мельничной плотины речная вода спускалась в канавы, ведущие сквозь огороды. И тогда дети дружно брались за ведра и поливали грядки, заполняли бочки для утреннего полива некоторых культур и на всякий случай. Забор питьевой воды был выше по Темлюю и до мельничной пади, где не браживала домашняя скотина, а с медведей не спрашивали. Мальчишки в охотку ловили в реке всеми способами, чуть ли не в снятые тельные рубахи, сорную рыбу – окуня, сорогу и щуку, мечтая попасть с отцами на Байкал, на рыбалку настоящую.

В общем, называние села по реке и жителей – темлюйцами было глубоко оправданно. Говоря «мы из Темлюя», они словно бы давали знать, что вынырнули на свет Божий где-то у истока, осененного мрачноватыми и могучими хвойными деревьями, хранящими в своем неумолчном шелесте темные вековые предания. Поэтому многие считают, что «Темлюй» означает «темный лес». Людям прочитать лесные сказки не дано.

По-бурятски слово звучит как «Тэмулуу», издревле оно связывалось с именем сестры Тэмуджина-Чингисхана Тэмулун. Мать и первая жена монгольского воителя были из племени, кочевавшего близ Байкала, и свою бездетную тяжелобольную сестру Тэмулун Тэмуджин отправил на излечение поближе к материнскому племени, к Тэнгис Далай, к Байкалу. Сестра была младше брата на девять или десять лет. В ее детстве была тяжелая страница, вероятно, расстроившая здоровье.

Однако же есть еще одно бурятское слово – тэмуулхэ, означающее стремление вперед, что вполне подходит к сущности горного Темлюя, вырывающегося из мрачного хамар-дабанского распадка к равнине и свету. Можно предположить, что, по сходству имени Тэмулун и названия Тэмулуу, Тэмуджин-Чингисхан избрал для своей сестры это место. А уже одна из гор речной долины называется Темлюй по имени Тэмулун, на ней похороненной, ибо если в бурят-монгольской древности на горе был погребен знатный человек, то горе давалось его имя. Чингисхан объявил хребет Хамар-Дабан, где на одной из вершин таится его Обо, Селенгу и Байкал местами великого запрета Их-Хориг. Или, иначе, природным заповедником. Здесь хоронили великих ханов и их родственников. Гора Темлюй находится справа вверх по течению реки, и здесь же был камень Темлюй, которому поклонялись шаманы.

Долина реки достаточно быстро из межгорья выходит на равнину и далее в обширный сырой, местами заболоченный берег Байкала. Она раньше впадала в него, пока по указанию сверху колхозники не нарыли за железнодорожным мостом «каналы».

Вверх по реке Темлюй была дорога, выводящая к той, что напрямую шла в Монголию. В этих местах и по низовью Селенги селились табангуты, и случались набеги «мунгальских воровских людей» на них и баргузинских ясачных тунгусов, а они, как гласило предание, «побивают до смерти и разоряют и жен, и детей, и стариков, и остатки их с породной их земли увозят к себе в Мунгальскую землю». В тысяча шестьсот шестьдесят девятом году местные попросили казаков «запереть» мунгальскую дорогу. Спустя девять лет «полку» в четыреста человек, состоявшему из служилых, промышленных и гулящих людей, русских крестьян и ясачных инородцев, удалось отбить у мунгальских свое имущество. Но набеги прекратились только с учреждением пограничного казачьего войска.

В Темлюе в одна тысяча семьсот двадцать третьем году было уже двадцать дворов, в которых едоков было немерено. Двадцать дворов тогда – это богатырская народная сила. Темлюйские земледельцы стали брать в жены улусных басаган, а иногда и буряты из числа небогатых, не имея средств уплатить калым по своему обычаю, крестились и женились на русских девушках, получая в семьи еще и приданое. Подобное родство приветствовалось, поскольку укрепляло близость пришлых к новообретенным землям. И так стала укореняться здесь новая людская порода.

Веревки и вожжи, которыми во время наводнения мужики удерживали избы на месте под напором бушевавшей воды Темлюя, были конопляными. Конопля здесь вырастала в рост человека. Темлюйцы возделывали ее, вязали в снопы, обмолачивали семя на масло, вымачивали стебли в запруде на реке. В банях стебли парили, а потом мяли на мялках, отбивали, щетками начесывали кудель. Производство было трудным, а люди здоровыми и сильными. В Темлюе издавна сеяли рожь, пшеницу, овес, ярицу, гречиху, горох, коноплю. В свой сезон ловили омуля, охотились, выжигали известь из близлежащего месторождения известняка, заготавливали смолу, гнали деготь, обжигали глиняную посуду. Принимали беглых каторжан-варнаков, переселенцев.

На горе Темлюй с двенадцатого века покоилась благородная Темулун, а с семнадцатого века близ Покровской и Введенской церквей стали расти кладбища смиренных православных христиан, которых привозили в ней отпевать, – самих темлюйцев и из окрестных деревень.

В колхозное время Темлюй стал Тимлюем, грозная богатырь-река стала девкой-речкой, Тимлюйкой. Из достопамятного этого места отправились мужики, а в их числе двадцатидевятилетний Павел Камарин, сражаться под Москвой против немецких фашистов.

* * *

Дома он, как и другие воины, оставлял не силу, а жену. Валентина была беременна на половине срока вторым сыном. Таким, как она, и предстояло тянуть на своих плечах тыл. А позади были годы нелегкие. Годы из числа тех, что семи потов стоили.

Ульяне Степановне о рождении первенца Вити Валя рассказывала так:

– В тридцать девятом году работала я в колхозе. Мы, женщины, на поле пололи хлеба от колючей осоти. Это очень злостное растение, в сухой день выдернуть его почти невозможно, и всегда часть корня остается в земле, прорастая снова. Осоть всегда ранит руки.

На этом месте шитница Ульяна Степановна вздохнула, так как ей при ручном шитье нет-нет да и приходилось уколоть пальцы иголкой:

– Ой, дева, какие, наверное, злые иглы у осоти!

Валя продолжила:

– На поле мы приезжали на коне, запряженном в ходок. Обедать ездили домой. Наша колхозная бригада номер четыре работала совсем рядом с моим домом, я с грустью смотрела на него и всегда думала, что домашняя работа из-за колхозной стоит. Я вся была в мыслях о доме. Мне до него пять шагов, но раз у нас бригада, мы и были неразлучны. На обед ехать – женщины садятся на телегу и едут сначала полевой дорогой, потом улицей села. Женщины приедут, пообедают и отдохнут. У меня же не было времени отдыхать, иногда даже и обедать не было времени. Раз я приехала на обед и не поела, а стала белить и мыть баню. Уже заканчивала работу, а тут женщины подъехали к моим воротам и кричат: «Валя, вылезай, поехали на поле». Я выскочила из бани, зашла в дом, взяла кусок хлеба и бегом за ограду. И прыгнула на ходок. А была на восьмом месяце беременная. О ходок я больно ударилась и стряхнула ребенка с места.

Тут Ульяна Степановна охнула и сердито посмотрела на Валю. Первого ребенка она угробила, а тут, оказывается, и со вторым не все ладно было. Впрочем, Ульяна Степановна смолчала. Обидится Валя, замкнется в себе.

– День я доработала, боли были терпимые. Полола, пальцы все исколола и думала: «Рожу мальчика и назову его Витей». В кустах птички разные пели, а одна всех звонче и веселей пела так: «Витю-видел-Витю-видел». И вот на второй день я совсем заболела и не поехала полоть хлеб, а пошла к бабке, которая ходила по домам и принимала роды. Очень хорошая, опытная бабка она была. Она мне: «Ну, ложись на кровать, буду я смотреть тебя». Вымыла руки и приложила, и говорит: «Ах ты, злодейка! Что ты наделала! У ребенка ручка уже на проходе». Поправила она ручку, встряхнула меня и сказала: «Еще приходи». Живот мой подвязала старым шерстяным платком, чтобы ребенок больше не скатывался вниз. Я к ней еще ходила, когда чувствовала боли. Потом пошла в амбулаторию к фельдшеру, и он дал мне на месяц декретный отпуск. А дома у меня работы – уйма.

Ульяна Степановна грозно подалась вперед, услышав о работе. Она бы колотушек Вале надавала. Да ладно, ребенок – вон он, лепечет и ходит. Валя перехватила ее взгляд на ребенка и счастливо улыбнулась.

– Огород картошкой засажен восемьдесят соток, и ее всю надо огрести. Поогребаю, протрясусь, и опять боли и схватки. И я опять к бабке. Потом не стала беспокоить бабку, а сама стала поднимать ребенка вверх и подвязывать живот платком. Иду в амбар, ложусь на пол, ноги на стену. И таким образом я поднимала и подвязывала ребенка. И опять шла огребать картошку. Так я мучилась полтора месяца. Павел был взят на военную подготовку. Брат его Василий с женой Лушей и детьми жили у Лушиного отца, не в нашем селе. Я взяла на квартиру двоюродного брата Павла – Афанасия Михайловича с женой и дочкой, восьмимесячной Милкой. И вот однажды ночью у меня начались родовые схватки.

Никогда не рожавшая Ульяна Степановна испытала ужас при этих словах: «Ох, сколько людям приходится терпеть всяких мучений и казней, одна я, несчастная, прожила, как голубушка, без казней и болезней!» Почему же приложила к себе слово «несчастная», если прожила без болезней и казней? Так ведь она была сочувственно переполнена несчастиями близких.

– Я не смела будить квартирантов, – продолжила после паузы Валя, – а бегала всю ночь по ограде с песиком Дозоркой, а он решил, что я с ним играю, норовил ухватить меня зубами за подол платья. А под утро я зашла тихонечко в дом. Афоня пробудился и спросил меня: «Ты чего ходишь?» – «Ой, – говорю, – Афоня, вези меня в Кабанску больницу, мне время рожать». Пошел Афоня за конем. А в бригаде коня дали только до станции Тимлюй, потому что был объявлен карантин по сибирской язве. Дальше станции ехать было запрещено. Довез меня Афоня до станции. Сошла я с ходка и не знаю, где мне с моим животом и схватками скрыться от народа. Афоня отправился искать другого коня, до Кабанско. Нашел старого деда кабанского со внуком лет десяти. Дед согласился меня везти. А конь его был запряжен в дрожки. И вот села я на голые дрожки, а тут схватки. «Ой, постой, дедушка!» А еще я внука стеснялась. Дед говорит: «Что же ты, голубушка, терпела до такой поры?» Я отвечаю: «Дед, у меня муж на военных сборах, а квартирантов я не смела будить». Заехали мы в Кабанско на улицу Ленина. «Дед, спасибо, я теперь уйду в больницу по огородам». Побрела я прямо по картошкам, по огородам, а роса была мохнатая, и я пришла в больницу вся мокрая. Там спросили меня: «Что, околоплодные воды уже отошли?» Я: «Нет, это я шла по огородам и от утренней росы вся вымокла». Приняли меня. И вот я мучаюсь день, два, три, и на четвертый только родила. Головка ребенка шла вместе с ручкой и локоток ее задерживал ход. Акушерка говорит: «Парень родился у тебя будь готов». Это было на Преображенье, девятнадцатого августа. На седьмой день нас выписали из больницы, а как ехать домой? Двоюродная сестра моего мужа Павла Татьяна Филипповна жила в Кабанско на улице Ленина. Я к ней со своим сверточком и с просьбой: «Пожалуйста, отправь нас с кем-нибудь на станцию, там нас встретят». Она встала посреди улицы и спрашивала проезжих, не на станцию ли они едут.

Ульяна Степановна вытерла кончиком платка выкатившуюся из глаз слезу. Бабы всегда носили платки с длинными концами, и вот, оказывается, зачем – чтобы вытирать каждодневно проливаемые слезы. Повод-то был какой! Трогательная картинка: Валя с новорожденным сыном Витей не знает, как добраться до дома.

– И опять попался нам тот же дед со внуком и увез нас на станцию. А там нас по телефонному звонку Татьяны Филипповны в сельсовет уже ждал Афоня с конем. Привез он нас с Витей домой. Слава богу! Груша, жена Афони, нас радостно встретила, и прожили мы весело и хорошо неделю. Если я шла в колхозну кладовую рыбу получить за трудодни, то Афоня вытаскивал свою дочь Милку из зыбки, садил ее на пол, а Витю в зыбку клал, качал его и пел ему военны песни. И вот мои квартиранты уезжают навсегда во Владивосток жить и работать. Груша назвалась Витиной крестною и подарила ему зыбку и всю Милкину постельку. Мы остаемся одни с Витей. Но тут приезжает из Улан-Удэ из заразной больницы мой отец Петр Семенович. Выписали его по выздоровлению. Он в Творогове заразился сибиркой, и его увезли в город. Там он месяц сидел одинешенек в одиночке, еду ему подавали через окошечко. Пришел он ко мне пешком со станции худой и бледный. А до того я и не знала, что он болел. Я отцу говорю: «Павла нет дома, он на военке. А у меня родился парнишка, и я назвала его Витей». Отец сказал: «Ну и слава богу! Все в добром здравии». Отец прожил три дня и ушел пешком в Творогово. И мы с Витей опять остались одни. Электричества тогда не было, жгли керосиновые лампы. И я при свете керосинки что-нибудь шила детское из давнишних обрезков.

Валя принесла мешочек, в котором она хранила обрезки и лоскутки. Вот от серой сатиновой рубахи, что она шила Павлу, берегшему гимнастерку для парадного случая, вот от нижней ситцевой пестрой рубахи. Лоскутков было мало, колхозники нищенствовали. Ульяна Степановна посмотрела на лоскутки, повздыхала молча и загадала себе привезти Вале лоскутков из Улан-Удэ, от своего шитья на людей.

– И вот как-то раз ночью Витя заплакал в зыбке, и я стала качать его. Слышу негромкий стук в дверь. Я пошла спрашивать, кто там. Павел! «Это я приехал, отслужил». Я открыла дверь – и заходит с холода во всем военном Павел. Наставила я самовар, он закипел, выпили мы с Павлом байхового чаю со сливками, и он лег спать. Я завернула Витю в пеленку и положила с отцом. Павел сказал: «Положи его на подушку на мой нос, и мы будем с ним спать. Он, маленький замухрышечка, замерз». Я посидела с ними рядом, а тут уже и утро. Я пошла кур кормить да старую Чернуху выгонять на поле. Когда уходил Павлов брат Александр в новый дом, оставил нам двадцатитрехлетнюю корову Чернуху, она уже не телилась и не доилась. Молоко мне давала соседка бабушка Евдокия. Павел по возвращении снова стал работать в колхозе, а я по дому управлялась и растила Витю. В пять месяцев в январе сорокового года он заболел ветрянкой. Я сшила ему ситцевые варежки, чтобы он не срывал ручками коросты с лица и не вырос конопатым.

Ульяна Степановна слушала Валю, то и дело вздыхая. Стоял май сорок первого, и они вдвоем перебирали картошку для посадки на поле, сидя на низеньких скамеечках в полутьме старинного бревенчатого амбара. Витя играл в пустом дощатом ларе, то садясь к чурбачкам-кубикам, то вставая, чтобы послушать рассказ мамы и поглядеть на тетку Ульяну, сшившую ему тряпичную куклу. Когда Валя упомянула в своем рассказе корову Чернуху двадцатитрехлетнюю, Ульяна Степановна снова не выдержала:

– Как? Прямо так вам и оставил Александра Красный-Бордовый корову, что не телится и не доится уже? Зачем же? Это вы сено для нее косите и пастуху за нее платите? И еще налог государству?

– Что же делать, Уля, – ответила Валя, – и косим, и платим. Забивать ее, такую старую, грешно даже. Сколько она потрудилась, молоко давала Бордовому и его деткам. А мясо такое старое варить и есть было бы нехорошо. Что мы, посельги какие-нибудь?

Ульяна Степановна вздыхала, качала головой в новом ситцевом платке, синем в белый горошек. Из такого же ситца была и рубашонка на маленьком Вите, и тряпичная кукла была в таких же ситцевых штанишках на лямке. Вале Ульяна сшила запон. В общем, по виду все трое – мать, дитя и бабушка – были из одного колхоза. И Вале очень хотелось, чтобы Ульяна Степановна и в самом деле перебралась к ним в Тимлюй насовсем, на старость глядя.

– Да как же я к тебе перееду, – растроганно говорила Ульяна. – Мне нравится ваш Тимлюй, и ваша река, и поля, и горы. Да я сама твороговская, там мои родители схоронены, туда меня тоже сестры и братья звали. Я на лето так и уеду к ним. А дом свой на квартирантов оставлю. Я тебе не говорила, у меня живет справная молодая бурятская семья. Яво Мунхэбаяр Ринчинов зовут, и жена у яво Ольга, и прибавления они семейства ждут. Они песельники-то какие! Каждый день репетируют и передо мной потом поют. Как я ужин сготовлю, их позову, а они тут как тут, петь. Словно у нас царский ресторан какой. Весело бывает.

Ульяна Степановна могла бы рассказать, что ее квартирант ухаживал когда-то за кобылицей Сагаалшан красоты и стати необыкновенной, если бы это знала.

* * *

В тимлюйском колхозе были опытные коневодческие бригады. И вот, пока Павел был на сборах, из Ганзуриной пригнали несколько старых, выбракованных лошадей. Среди пригнанных была белая кобылица старше двадцати лет, уже неспособная приносить приплод. Но что за стать была, судя по всему, у нее еще недавно! «Раньше ее не могли к нам пригнать, чтобы она хотя бы раз-другой понесла? Ах уж эти харануты, чего доброго от них ждать!» – сетовали мужики. Харанутами в Тимлюе называли всех бурят. Лошадей пригнали без кличек, чисто по-харанутски, что было отмечено, и мужики сначала назвали Сагаалшан (а это была она) Белянкой, а потом Снежинкой, а потом Неженкой, а потом уже уважительно Савельевной. Ее не сразу и не без труда запрягли в телегу, и она стала возить, глядя на то, как возят телеги другие кобылы, пригнанные с нею.

На другой день после пригона лошадей, нежным ранним майским утром, благословляющим все живое, на конный двор приперся Александр Камарин. Сидя в сельсовете, он не пропускал новостей колхозной жизни. Сначала он поглядел, как запрягают коней в телеги, на которых колхозников по негласной инструкции отвозили на поля для укрепления в них коллективистского сознания. Александр был уверен, что всякий бы дошел на своих двоих на поле сам, такая трогательная забота о колхозятах-дураках казалась ему излишней. Потом, пока коневоды мучились с Сагаалшан, с трудом прилаживая к ней сбрую и оглобли, он углядел тавро на ее крупе и зарисовал его.

– А энту бяду вы чо, паря, запрягаиття? Чо, не видно, чо ли: чада бяды энтой допотопнай енералов носили царсковых? Или самово енерализимуса Суворова?

Александр нарочно пользовался говором столыпинских посельг, чтобы смотреться по-свойски.

– Ой, паря Ляксандра, арчковна это, а не конина. Верно ты бурмулишь, что янирала-янирализмуса носили энтой бяды конины удалые арчковичи. Мы бы бросили с ей возекацца, да прякас есь – новопригнатых на поле направлять.

– На поле? Дык вы не поняли. Можа, травку щипать на поле? А если энтой бядина арчковичи не енерала носили царскава, а комдива краснава? И он приедет ее проведати? Про вещаво Олега слыхали скаску Пушкина? Он с любимым арчком расстался по наговору шамана, а потом явил посмотреть, как за яво любимцам мужики присматривають.

– Ты чо, Ляксандра, – заспорили мужики, – однако у Пушкина в скаске иначе сказяваяцца. Бяда бы с энтой арчковной не вышла! Ну ее запрягать. Выпустим в загон, и пусть пасецца.

Так Сагаалшан была пока выручена из рабского труда. Александр Камарин на этом не успокоился. Он взял бригадирского, то есть брата Павла, находившегося на военных сборах, коня и поскакал в деревню Исток, сперев у жены Настасьи каравай еще не остывшего подового хлеба. Такого за ним никогда раньше не водилось. Александр, как вы представляете его норов, все нес исключительно в дом. В Истоке жил старый-престарый харанут Шоно-волк. В старые времена Шоно шаманил, но это было в совсем детские года Александра, а потом Шоно вдруг потерял свой дар, когда прямо в него во время грозы попала молния. Он тихонько доживал свой век, оберегаемый родичами, в избенке на самой окраине деревни, у шумливого соснового бора.

– Дедушко Пшоно! – громко прокричал Александр, а голосок у него был тонкий, интеллигентский, не для крика, и придержал резвого коня у избенки. – Дедушко Пшоно? Живой? А?

Дедушка Шоно выбрался наружу, с трудом открыв нетяжелую дверь, из чего всадник решил, что тот совсем ослаб. Только бы не ослеп.

– Дедко! Я Ляксандра сын Калиновский из Тямлюя. Помнишь такого?

Шоно всмотрелся в лицо всадника, а тот спешился, поняв, что старик видит и, значит, может ответить на его вопрос.

– Хлеба я тебе привез, дедко! Смотри, кака брава хлебина! Моя Настасся утром испекла. Держи.

Александр передал старику каравай. Старик ничего не знал о выдающейся скупости гостя, не удивился и поблагодарил едва слышно:

– Хайндаа.

– Дедушко, будь добр, скажи мне, что сие тавро означает?

Александр вытащил из кармана сложенный листок с рисунком химическим карандашом, который слюнявят, прежде чем писать, и получается, словно написано чернилами. Старик взял листок дрожащими руками, прежде бережно унеся хлеб в избушку, так что было непонятно, выйдет ли он из нее снова, но он вышел.

– Дорчже, – сказал и посмотрел на Александра вопросительно, – дорчже.

– Это называцця дорчже?

– Дорчже, дорчже, – закивал старик. – Важно-важно дорчже. Большие люди дорчже.

Он схватился руками за голову, вдруг вспомнив что-то.

– Молния, царь-молния – дорчже. Великий хан – дорчже. Абай Гэсэр дорчже!

– Твой сын знает, что это – дорчже? Где твой сын?

– Сын? – Старик снова схватился за голову. – Нет сын. Взял сын великий хан Сталин.

– Где ты видал дорчже?

Мысль мелькнула в глазах старика, но он затряс головой.

– Моя не знай. Моя сто лет.

Старик засеменил в избушку, со стоном вдыхая еле доносимый из незакрытых ее дверей аромат свежеиспеченного хлеба. Александр же понял, что не зря его одолело беспокойство. Тавро на крупе означало что-то важное и было знаком важного лица. Александр умел написать по-старославянски, а теперь и по-новосоветски, но никогда его интересы не выходили за очерченный круг тимлюйской общности. Дорчже – это ваджра у тибетцев, но Александру это совсем не было известно, хотя о Тибете он слыхал.

Тавро присутствовало в следственных делах Чагдара Булатова как найденное в его носильных вещах и свидетельство того, что он не за того себя выдает, кем назвался. А есть он японский шпион. Чагдар горестно слушал тогда про свое японское шпионство и думал только о том, что ему не хочется умереть под именем Балты Балтикова, отдающим революцией на далекой и чужой Балтике. Очень не хотелось, но он так и не назвал своего настоящего честного купеческого имени. Он не понимал логики следователей. Ее не было. И назовись он как есть, держащим ваджру в руке Булатом, что бы из этого ни последовало, – в любом случае смерть.

Обратно Александр Камарин скакал медленно. Сам уже далеко не юн, за пятьдесят годков ему перевалило. День был золотой. Поля парили, свежие ростки озимых были трогательно веселы. Силы вливались в грудь при виде необозримых далей. Да… надо бы забить кобылу, и дело с концом. А вдруг спросится? Пусть уж она бродит по загону. Сбрую-де не смогли подобрать для этакой слонихи. Пусть бродит по загону у брата Павла. Александр хмыкнул. Недойная Чернуха и нежеребая Белуха – вот хорошая парочка – козел да ярочка, чтобы над Пахой язвить и смеяться.

Виктору Павловичу Камарину был год и десять месяцев, когда война подошла.

* * *

Война застала его отца на переподготовке в забайкальском Хараноре. Родные ждали Павла Камарина домой к двадцать второму июня, воскресенью, но еще до этой даты период переподготовки увеличили. Уж очень напряженная складывалась обстановка на западных рубежах. Простой народ, опираясь на интуицию и логику, ждал скорой войны. Интуиция бывает плохой у пресыщенных и обеспеченных людей. Народ давно, а может быть, всегда ходил по грани между жизнью и смертью и привык остро чувствовать надвигающуюся опасность.

Павел Камарин написал домой, что вернется позже. Писать письма он не любил, но ему приказал написать ротный командир. Он предположил, что рядовые, у которых неисполненные летние полевые работы вызывают немалое беспокойство, захотят сообщить домой о задержке, и провел беседу.

С начала тридцать девятого года по двадцать второе июня текущего Красная армия получила на вооружение свыше семи тысяч танков. Тогда с восторгом говорили и слушали о новых достижениях советских людей. Очень хотелось верить, что управлять страной можно без класса эксплуататоров, что любой может многое и каждый головой отвечает за подъем строительства. Командир объявил, что их задерживают в связи с предстоящим получением новой техники. Он так живо и с такими подробностями рассказал о достижениях советского танкостроения, что это не могло не вызвать ответного желания осваивать новые машины. Но Павел Камарин любил коней и родной Тимлюй, и тон командира показался ему неискренним. Он стал писать письмо, вместо «отсрочка» написал «отстрочка», заметил ошибку, стал думать, исправлять ее или нет, решил исправить, потому что жена Валя очень грамотная и заметит. Это слово связалось у него с тем, что бойцы строчат из пулемета. Он стал думать о том, что простым пулеметчикам лучше, чем танковым. Очень уж тесно в танке. Письмо вышло коротким, сухим, дома его не получили. Вечером двадцать второго июня мешок с полевыми солдатскими письмами был задержан на станции Харанор и сожжен в печке. А где-то уже шли бои, и в крепости Брест неотправленные солдатские письма сгорели вместе со зданием почтового отделения, в которое попал фашистский снаряд.

Служившие вместе с Павлом танкисты тут же возненавидели немцев и Гитлера, разрушивших мирную жизнь СССР. Они изводили себя и друг друга горячечным стремлением попасть на войну и отомстить врагу. В танкистах проснулся боевой дух русских предков, и они рвались защитить те наследные земли, которых никогда не видели. Для крестьянина нет чужой земли – что в Белоруссии, что под Москвой она своя, родная, везде принимает брошенное в нее зерно и взращивает урожай, и по лугам ее щиплют траву и ждут всадников стреноженные кони.

На доформировании соединений Павел Камарин был зачислен пулеметчиком в сто двадцать девятый стрелковый полк. Командиры увидели своими глазами, что в танке ему стало тесно, за десять лет из робкого сельского юноши Павел превратился в богатыря.

Стоял сентябрь, когда полк двинули под Москву. В Забайкалье его держали, как и многие другие части и виды войск, против возможной японской агрессии. Только вот японцы ждали, когда немцы возьмут Москву. И забайкальские войсковые соединения устремились к столице, чтобы этого никогда не было.

В вагон заходили по одному, Павел Камарин поднялся четвертым. Он уже знал: они займут высотку, и он поведет шквальный огонь по врагу, пока стрелки будут медлить, перезаряжая винтовки. Павлу все старались услужить, понимая его значимость в бою, стремились подружиться с ним, одарить присланной из дома махоркой, ему накладывали еды побольше. А он не курил, потому что нервы его были спокойны, и ел, как все, привыкший к норме.

В вагоне он снял длиннополую шинель и занял место на нижних нарах, застеленных свежей соломой. Шинели им всем выдали новые, чтобы хватило до Берлина и чтобы в Берлин войти в новых шинелях. Следом за Павлом поднялся белобрысый розовощекий юнец – его звали Тарас Повалий, его придали роте только что. Командир объяснил, что Тарас будет посыльным, он спортсмен и бегун на дальние дистанции, прошел курс ориентирования на местности. Грудь его украшал значок «Ворошиловский стрелок». Первая мысль товарищей была подразнить парня: «Тарас – матрас». Она возникла и угасла: парень, как и все, шел на смерть, его надо было уважать. К тому же посмеяться над ворошиловским стрелком – все равно что над товарищем маршалом Ворошиловым посмеяться. Это недопустимо.

В теплушку, товарный вагон с печкой, переоборудованный под размещение солдат, входит сорок человек. Их разместили тридцать пять, значит, кого-то им придадут еще. Было уже далеко за полдень. Мыться в бане с утра для идущих на войну – плохая примета, и они мылись после двенадцати, потом как следует пообедали и получили сухой паек и бачок с водой. Им раздали бакелитовые пеналы и велели в поезде заполнить их. Но все уже знали, что вкладывать в пенал свои личные и семейные данные – плохая примета, это к гибели от пули врага, и имели намеренье выбросить пеналы где-нибудь незаполненными. Солдатам велели всю дорогу отсыпаться. А они так были утомлены учениями прошедших десяти суток, что ни о чем другом и не мечтали. Учения были на слаженность и скорость действий и прошли на отлично. Дойти до Берлина хотел каждый. Павел не знал еще, как рвался на фронт Аким Ишаев. Он рассчитывал отомстить за отца, сраженного немецкой пулей на Первой мировой.

Проснулись на станции Дивизионной близ Улан-Удэ на рассвете. Пили горячий чай с молоком и свежим хлебом, взяли ящики с патронами и в придачу пять человек: один был отставший от своих по причине заболевшего зуба баргузинский мужик Нима Модонов. По нему было видно, что нестроевой и необученный, и оставалось пожалеть, зачем таких на войну гнать. Старшой приказал Тарасу Повалию уступить баргузинцу нижнее место как старшему по возрасту, и Тарас со спортивной ловкостью забрался на верхние нары.

– Спасибо, товарищи, – сказал сверху.

Солдаты посмотрели на Ниму.

– Э-э-э, я снайпер, вообщее-то-о.

Степняки любят длинные гласные.

Старшой поднял руку.

– Вот видите, Нима – снайпер. Давайте поклянемся, товарищи, что будем все как один.

– Клянемся, – говорили бойцы.

Поезд на полной скорости помчался мимо Тимлюя. У Павла зашумело в голове. Кто-то из колхозников узнал, когда солдат повезут мимо родных мест. Со всех деревень собрались на станции жены, сестры, матери, привели детей, приготовили гостинцы. Валя пришла на станцию с сыном Витей. Рев поднялся вослед поезду страшный, безумный, побежали по шпалам, каждая женщина кричала вослед последнему вагону имя своего мужа, сына, брата. Из поезда полетели записки. В течение нескольких дней их находили и передавали по домам. Там, где пастухи гоняют на выпас колхозное стадо и вьется у речки дорога, ныряющая вместе с ней под недлинный железнодорожный мост, Павел выбросил патрон со своей запиской. Сзади кто-то окликнул его.

– Паша!

Павел обернулся и увидел односельчанина Ивана Рженева. Он был из севших на Дивизионной. Павел не обратил тогда на них внимания, устраивая в вагоне ящики с патронами поудобнее. Они обнялись.

– Как там наши, расскажи! – попросил Ивана Павел.

– Валентину твою раз-другой я видел, – начал неуверенно Иван, он жил на другой улице. – Она на сносях, и маленький был с ней. Как же они теперь будут справляться с колхозной работой? В колхозе остались одни бабы да старики. Моя тоже вот-вот должна родить. Надо скорей бить немца, чтобы к весне быть дома. Я смотрел на карте Берлин. Быстрей весны, всяко-разно, до него не дойти.

– А что моя бригада?

– Расформировали твою бригаду. Всех лошадей угнали на войну и всех бригадных мужиков угнали на войну. Не поверишь, в мае пригнали в колхоз три старые выбракованные лошади, они и остались. Одна совсем не годная белая орловка, высокая, не запрячь. Но может быть, теперь подберут жердины, оглобли сделают и станут запрягать. У нас все гадали, что за тавро у нее на крупе интересное. Дай нарисую.

Иван нарисовал на поле старой газеты знак и подал его Павлу.

– Это что-то не наше. Надо Ниме показать. Нима, посмотри, пожалуйста, ты это знаешь?

– Дорчже, – сказал Нима утвердительно. – Где видел дорчже – белая лошадь?

– Ты знаешь, что это за лошадь? – удивился Павел.

– Моя плохо говорит по-русски, – сказал Нима и лег на нарах лицом вниз.

– Как там наши будут справляться без нас… – повернулся Павел к Ивану.

* * *

Сто двадцать девятый стрелковый полк в составе дивизии прибыл под Москву и был отведен в резервы. Первый бой с фашистскими захватчиками полк принял двадцать пятого октября. Двадцать шестого октября в бой под Волоколамском вступило отделение Павла Камарина.

В первом же бою взяли в плен немецкого солдата. Он бежал с автоматом наперевес, в истерике не смог понять, что попал в расположение противника. Павел подставил ему подножку, немец упал, на него навалились всем народом, связали руки за спиной и бросили на дно окопа полежать. Не до него было. После боя, отбросив немцев с высоты, стали курить. Вот тут кто-то и вспомнил про связанного немца.

– Где он? Не убежал ли? Ведите его сюда. Надо посмотреть, какой он. Может, и вправду с рогами? Как во сне привиделось?

Привели. Поставили посередине. Мужик как мужик. Рыжий. Одно поразило: рукава у гимнастерки по локоть засучены, будто работал. Рогов никаких нет. Солдаты смотрят на него, курят, а он нюхает табачный дым и извивается. И носом крутит, и губы вытягивает. Догадались солдаты: курить ему тоже охота. Самокрутку немцу сделали, сунули ему в рот, спичку поднесли. Курит немец, глаза закатывает. Не успели накуриться – прибегают два солдата-особиста. Хватают немца и в блиндаж на допрос. Что дальше будет? Много времени не прошло, выводят те же особисты немца из блиндажа, ставят к березе – и хлоп! Расстреляли. Бойцы и моргнуть не успели. И до того этого немца им жалко стало! То ли потому, что покурили вместе, то ли признали в нем такого же мужика-бедолагу, пригнанного убивать, как и они. Старинное поучение все знали: будешь желать другому смерти – сам умрешь. Смерти врагу желал каждый боец.

«Конечно, пока он до Москвы дошел, – размышлял про себя Павел, – немало натворил и убил нашего брата, наверное, не одного, раз в бой, как на работу, с засученными рукавами шел. И в тылу нашем, возможно, немало худого наделал. Знали, что враг он был, только что ведь в бою в нас стрелял. А вот жалко стало. Будто по своему сердце болит».

В тот же день Павел был тяжело ранен. Сначала он получил «сквозное пулевое ранение левого коленного сустава с повреждением кости», как будет потом написано в госпитальной справке. Второй номер пулеметного расчета перевязал его, запачкав руки кровью из раны. Стал отирать руки землей и сухой травой и упал, убитый в голову. Павел продолжал стрелять, в пылу горечи за гибнущих товарищей и в азарте мщения не чувствуя боли. Тут за его спиной ухнул артиллеристский снаряд, в воздух взметнулся столб выбитой земли. Осколок снаряда прошил правое плечо бойца, выскочив ниже лопатки. Пулемет смолк.

Бой шел на невысоком холме, по пояс поросшем молодыми березками, восточнее Волоколамска, откуда до Москвы уже было рукой подать. Вдалеке виднелся древний Иосифо-Волоцкий Успенский монастырь, напоминающий о святости Русской земли. Солдаты украдкой молились на него, и Павел тоже вспомнил выученные в детстве и в церковно-приходской школе богородичные молитвы. За минувшие несколько дней холмы не раз переходили из рук в руки. Когда пулеметчика ранили, его товарищи буквально озверели. Командир прокричал: «Отомстим за Пашу!» И все, кто еще был в строю, поднялись и пошли в атаку. Бойцы ворвались в немецкие окопы и погнались за отступившим врагом.

В густых сумерках позднего октября несколько оставшихся в живых однополчан Павла вернулись на прежние позиции. А он лежал, истекая кровью, и ждал, когда появятся немцы и добьют его. Бойцы перетащили его в воронку от того самого снаряда, что тяжело ранил его. Снаряд разорвался неподалеку от старой высокой березы, и вся желтая листва ее выстлала образовавшееся ложе. На него положили шинель убитого второго номера, а на шинель – Павла. Ефим Кузнецов, земляк из прибайкальского села Оймур, прощаясь, сказал: «Потерпи, брат Паша, санитарам скажем, тебя подберут». Санитары почему-то не пришли.

День был мрачный, облачный, а к ночи прояснилось, вызвездило, похолодало, боль притупилась, и Павел, прикрытый шинелью еще одного убитого бойца, уснул. Проснулся, или очнулся, когда уже поднялось солнце. Захотел есть, но еды рядом не оказалось. Решил поискать ее у убитых. Превозмогая боль, опасаясь разбередить раны до нового кровотечения, пополз к высоте. На вершине холма увидел лежавших голова к голове белокурых молодых офицеров – немецкого и нашего, только что представленного к первому офицерскому званию Тараса Повалия. С нашего снял фляжку с водой, а у немца нашел в полевой сумке галеты. Поел, уселся поудобней неподалеку от накормивших его мертвых и впал в забытье. Очнулся ночью от немалого холода. Вдалеке посверкивали взрывы и неяркими звездами горели костры, и он стал мечтать о тепле и костре, но не нашел спичек и сполз на свое ложе.

Сколько дней пролежал Павел на том холме под Волоколамском, он не помнил, но был еще в сознании, когда наконец-то пришли солдаты-старички из похоронной команды. Обнаружив единственного живого среди убитых, они вытащили его на шинели, уже совершенно ослабшего, из согретой телом воронки, примотали веревкой правую руку к туловищу, связали под углом перебитую ногу, напоили остывшим чаем, покормили хлебом с салом и отнесли к большой дороге.

– Не обижайся, браток, – сказали. – Подберет кто-нибудь. Тут машины часто ходят. А наше дело другое – убиенных закапывать.

И действительно, недолго пролежал Павел у дороги. Возле него остановилась первая же полуторка. Из кабины вышли солдат и офицер, спросили у Павла, почему он здесь, а когда он рассказал, что ранен был еще двадцать шестого октября, удивились. Открыли борт и осторожно перенесли на шинели в кузов. Дорога оказалась – колдобина за колдобиной, раненого бросало из стороны в сторону, боль началась невыносимая, кровь из ран потекла. Стал Павел колотить в кабину здоровой ногой. Машина остановилась. Вышел недовольный офицер: «В чем дело?» Павел сказал в чем. Солдат с офицером открыли борт, вытащили его, положили на шинель прямо в придорожную грязь и укатили. Вот тут Павлу по-настоящему страшно стало. Спасение не состоялось. Свои же бросили. В грязи, в крови, еле живого. Долго лежал Павел, глаз не мог открыть от слабости, а шинель между тем на спине промокла насквозь. Вдруг слышит: солдаты идут слаженно. Старший лейтенант вел роту солдат в сторону фронта. Увидели они Павла, подбежали, спрашивают, почему здесь один лежит. Силы еще какие-то были, и на их остатке он рассказал – и про бой, и сколько лежал среди убитых, и про то, как у дороги оказался. Притихли солдаты. Из грязи вытащили, положили на чистое место, покормили.

Вдруг из-за поворота навстречу роте показалась эмка. Старший лейтенант выхватил пистолет из кобуры и, размахивая им, бросился останавливать машину.

А когда она остановилась, открыл дверцу и буквально вытащил за грудки в меховой куртке водителя, а тот оказался офицером. Старший лейтенант, продолжая одной рукой держать его за грудки, а другой, с пистолетом, стал водить у него перед носом с гневным криком.

– Я тебе сейчас солдата положу, попробуй только его из машины выбросить, – на том свете тебя найду и пристрелю, как самую последнюю сволочь!

Офицер не сопротивлялся, молчал. Он ехал с линии фронта и представлял себе вполне, что идущие к ней спустя час и другой исполнят свой воинский долг и лягут убитыми.

Старший лейтенант приказал солдатам положить Павла на заднее сиденье, записал номер машины и фамилию водителя. Увидели солдаты, что командир у них настоящий, и как человек тоже. И тот, что на эмке ехал, тоже, видно, был человеком настоящим. Не возмутился, не закричал на младшего по званию офицера, хотя полковником был. Повел старший лейтенант своих солдат на передовую, а Павла повезли в тыл. Долго они ехали сырой проселочной дорогой.

Офицер привез Павла на аэродром, прямо к большому самолету, а возле него стояли генерал со штабными. Офицер вышел из эмки, отдал генералу пакет с бумагами и рассказал про Павла. Генерал: «Вот что, полковник, кладите солдата в самолет, возьму его с собой, а то, пока вы его возить будете, он умрет». Бросились адъютанты и офицеры к эмке, вытащили Павла – и на руках в самолет. Как только погрузили, так самолет и взлетел. Пока летел, Павла и накормили, и красного винца даже выпить дали. Боец повеселел. А было уже второе ноября.

Летели долго, а когда сели, то и генерала, и Павла ждали машины. Генерала – опять легковая, а Павла – санитарная. Тут уже его по всем правилам на носилки положили, в машине к висячим ремням пристегнули. Генерал к нему заглянул, пожелал скорого и полного выздоровления. Еще и пошутил: «Тут, солдат, тебе умереть не дадут. А то и до меня доберется твой старший лейтенант».

Так Павел оказался в Тюмени. Привезли его в головной госпиталь, расположившийся в здании педагогического института. Госпиталь был открыт еще в первый месяц войны и хорошо оснащен. Из этого госпиталя шестьдесят пять процентов солдат и офицеров возвращались в строй, а для ставших инвалидами были открыты курсы бухгалтеров, сапожников и часовых дел мастеров.

Павла раздели, обработали, немедленно перенесли в операционную. О том, что собирались с ним делать, он понял по словам старика-хирурга более молодому, но, очевидно, старшему по должности:

– Нет, дайте его мне. Если каждому солдату так запросто будем руки-ноги отрезать, с кем мы до Берлина дойдем?

Счастливым, везучим человеком оказался наш сибиряк! Взял его на излечение этот старичок – полевой хирург Первой мировой. Он и вылечил Павла, сохранил ему и ногу, и руку. А как стали раны заживать, притащил в палату, бывший учебный класс, огромные счеты с большими костяшками на толстой проволоке, что в бытности держали для студентов. Приладил счеты к спинке кровати, привязал веревку к левой ноге, сунул другой конец ее в правую руку и говорит:

– Если хотите, чтобы нога нормальной стала, да и рука тоже, то с утра до ночи дергайте за веревку и возите ногу вверх-вниз по костяшкам.

Павел стал выполнять упражнения и начал ходить. Выписывали его через полгода с небольшим после ранения. Старый хирург сказал: «Еще через полгода снова в строю будете. Только дома не лежите». Павел был рад и не рад. На поле боя он потерял столько крови, такое испытал отчаяние, лежа в одиночестве, брошенный у дороги, что сил воевать не было. Он понимал, что через полгода окрепнет, но не находил моральных сил. Он стал каким-то другим, и сражаться ему не хотелось. Десяток лет он служил и проходил переподготовку – и все ради одного дня боев! Эта мысль была попутной, не главной. Он ощущал, что его пребывание на тончайшей грани между жизнью и смертью, и довольно длительное, сделало его, и без того миролюбивого, чувствительней и тоньше, созерцательней. В госпитале была еще какая пединститутская библиотека, и Павел пристрастился читать стихи, а из них ему всех больше понравилась поэма Николая Некрасова «Крестьянка»:

Хорошо, светло

В мире Божием!

Хорошо, легко,

Ясно на сердце.

Мы идем, идем —

Остановимся,

На леса, луга

Полюбуемся,

Полюбуемся

Да послушаем,

Как шумят-бегут

Воды вешние,

Как поет-звенит

Жавороночек![11]

Пришел Павел домой – Байкал от льда освобождался и звенели над полями жаворонки. Для фронта односельчане выращивали коней-тяжеловозов, возить тяжелые орудия. А на колхозном поле трудились несколько одров и белая кобыла Неженка, за заслуги переименованная в Савельевну, а потом еще и в Трактор. Более молодые лошади не выдержали надрывного труда и пали. С трудом ступавшего по земле Павла сразу бригадиром в рыболовецкую бригаду назначили, и закачался он на байкальских волнах, удивляясь премирному миру после дней войны. И он вскоре понял мудрость старичка-хирурга, не отдавшего его под ампутацию руки и ноги. К строевой Павел был больше не годен, а скажи об этом старик коллегам сразу, вдруг да и попал бы солдат под мясницкий нож. В госпитале его лечили со всем тщанием для новых боев, но спасли для родной Бурят-Монголии и мирной жизни.

* * *

На поле боя Павел Камарин выжил, думая, что нужно это ради того, чтобы сына Витю вырастить. Приехал домой – а у него два сына! Впрочем, о том, что у него родился Юрий Павлович, он узнал из письма жены в госпитале. Тогда он только очнулся после операции и съел обед. Ему принесли перо, чернила, бумагу: пиши домой жене, что живой и где находишься. Пока немногословное письмо Павла шло из Тюмени, Юрочка и родился.

Вернувшись с войны домой, Павел заметил, с какой любовью Валя ухаживает за полугодовалым малышом, сообщив это чувство и старшему Вите, которому близилось три года. И думал, что Валя, наверное, по сорок первому году тревожилась, как бы ребенок, еще не родившись, не стал сиротой. Валя рассказала Павлу, как в октябре сорок первого пастухи передали ей патрон с вложенной в него запиской. Павел не решился тогда обратиться со словами прощания к своим, опасался особистов и разглашения секретности переброски соединения. Он написал тогда: «Прощайте, мои дорогие поля, леса и горы. Павел Камарин». Из записки Камарины поняли, что их Павла увезли на войну.

Но дело было не в том, что Павел был на войне, когда Валя ждала Юру. Как вы помните, она боялась, что Витя может не жив родиться, как первая ее несчастная девочка, и ей приснилась покойная мать Анна Артемьевна. Мать сказала во сне про Витю: «Жи-и-ть будет», – и ушла. А про Юрочку Валя снов не видела. Только когда мыла его в бане в первый раз знахарка бабушка Авдотья Савватеевна, то зачерпнула горсть воды из тазика, полила ему на спинку и сказала Вале: «Этот парень тебя обманет». То есть умрет, не жилец.

Под впечатлением слов Савватеевны и стала растить мать второго сына. А он оказался очень умненьким. В год уже вовсю говорил и вскоре стал повторять много всяких присказушек, напевал песни, видно, чтобы оставить о себе память на всю материну, отцову и братову жизнь. По утрам велел матери себя одевать и говорил: «Мама, я в лес уука». Валя ему: «Нельзя в лес ходить, заблудишься». А он: «Нет, мама, я все равно в лес уука». Юрочка говорил Вале: «Мама, возьми меня на ручки, я хоть на папу похожу, а сын все равно твой». Когда сосал грудь, сидя у Вали на коленях, то пальцами касался глаз и бровей и говорил: «Ты, мама, у нас ля-ва». Что значит – красивая, по-тимлюйски бравая, брава. И качал потом головой и говорил: «Но всех лявей». Это значило «Но всех бравей». А потом целовал мать, нюхал ее щеку и говорил: «Ты, мама, у нас кусна, но всех кусней». Юрочка пел песню «Здравствуй, милая Маруся, здравствуй, цветик голубой. Мы приехали обратно из Красной армии домой».

Витя же кроме голодной военной жизни в детстве ничего и не видал, вместе с матерью вздыхал и говорил: «Ой, горе-жизнь, всех дядьев увезли на войну». Лучший кусочек они стали отдавать Юре, чтобы он был крепче, и мать про себя удивлялась, как это может что-то случиться с таким здоровым и развитым ребенком.

Юрочку повсюду отпускали с заботливым старшим братом, когда тому исполнилось четыре. На конном дворе рядом с домом было расположение первой бригады. Там собирались работники – большие ребята. Они учили Витю с Юрой материться. Раз прибежали мальчики домой, Витя и говорит: «Мама, на конном дворе нас учили материться Алешка Аринин и Алешка Москва». У второго Алешки было такое странное прозвище оттого, что его отец до войны всегда и всем пересказывал новости радио и получил прозвище Москва, перешедшее к сыну. Валя спросила: «И вы учились у них?!» Витя сказал: «Юра учился, а я нет. Я вырасту да потом научусь». Витя у Вали первый умница был. Когда он присматривал за новорожденным Юрочкой, она обещала ему по осени ботиночки купить. И когда Юре был годик, оставила его у родни, повезла Витю в гости к Ульяне Степановне и там купила ему первые ботиночки. А потом ездила она с ним в Мысовую в гости в этих ботиночках, чтобы похвалиться, какой парнишка ладный растет. И теперь эти ботиночки были уже почти как раз по Юриной ноге.

А когда Валя схоронила Юрочку, то потом десять дней подряд бегала к нему на могилку. Домой с колхозной работы всегда полевой дорогой шла задом наперед, чтобы видеть на кладбище его зеленый крашеный деревянный крест. Когда Валя заходила в деревню, крест скрывался, она поворачивалась и шла быстро, как она говорила, «рысью». А дома нюхала Юрочкины детские рубашки. Когда он в последний раз ел, вырвало его на грудь рубашки. Валя нюхала рубашку, она все пахла едой и Юрочкой.

Так что же с ним случилось, с таким здоровеньким, но обреченным, по предсказанию знахарки бабушки Савватеевны? Лучше всего послушать воспоминания Вити.

* * *

– Холодный ветреный октябрьский день сорок четвертого военного года клонился к вечеру, когда звякнула железная заложка ворот, заскрипел рано выпавший снег и сердито залаял наш верный, надежный Дозорка. Потом послышались шаги на крыльце и в сенях, дверь распахнулась, и в избу вошли солдаты.

Я только что пришел с улицы: загонял из огорода в стайку корову, носил дрова к печке, и теперь мы с Юрочкой, моим младшим братом, стояли у окна на широкой лавке и рисовали пальцами на запотевшем стекле лошадей и горы.

Вошедшие оглядели нас, и тот, что постарше, сказал:

– Здравствуйте, хозяева!

– Здравствуйте, – ответил я.

– Проходите, садитесь, – весело добавил Юрочка, речь его была по-младенчески не совсем правильной. Но я ее передаю так, как сказал бы сам.

Солдаты сняли шапки с красными звездами, скинули с плеч почти пустые вещмешки. Мы принесли табуретки. Двое молодых сели к плите, старший сам поставил табуретку к русской печке, прижался к ней спиной. Печи топили утром, они уже заметно остыли, но все еще сохраняли тепло.

– Папка-то у вас где? – осторожно спросил старший.

– В город уехал, – ответил я.

– С немцами отвоевал, – опять добавил Юрочка.

Солдаты оживились, заулыбались, обрадовавшись, что есть у нас отец.

– А мамка где? – продолжал спрашивать солдат.

Я не стал отвечать, потому что знал, Юрочка больше меня расскажет.

– Мама хлеб молотит, – сообщил он. – Скоро придет. Мы с Витей ее ждем и рисуем.

В войну хлеб косили конными жатками и серпами, вязали в снопы, ставили суслоны, потом возили их на ток. Управившись за осень с работами в поле, всю зиму, иногда до самого марта, молотили снопы на току.

Солдаты приобогрелись, повеселели – и от печки, и от нашего рассказа. Если бы мама была дома, то мы быстренько слазили бы в подполье, достали картошки, мама наварила бы ее, принесла бы из кладовки вкусную соленую капусту, накипятила бы в самоваре чаю и накормила гостей. Но ее не было, а то, что оставила она нам после обеда, мы с Юрочкой давно уже съели, и, кроме теплой воды в стоявшем на шестке чугунке, у нас дома ничего съедобного не было. Этой водой я напоил солдат.

Они стали собираться. Старший достал из вещмешка два больших белых куска и положил их на стол.

– Это вам и вашей мамке. Ешьте на здоровье.

– Не кладите лед на стол, он растает, будет вода, – сказал я.

– Лед есть нельзя, а то заболеешь и умрешь, – добавил Юрочка.

– Чудаки, это не лед, а сахар. Вы что, не знаете, что такое сахар? – спросил солдат.

Мы, ничего не понимая, смотрели то на белые куски, то на солдат.

И тут старший снова опустился на стул у печки, посадил нас на колени, прижал к шинели и заплакал. Слезы скатывались по впалым щекам, небритому подбородку, капали на шинель, он не вытирал их. Сейчас я думаю, что, наверное, у него дома, где-то очень далеко, может быть в тылу у немцев, остались такие же мальцы, и он, глядя на нас, горько и сильно вспоминал их и плакал над всеми нами. Молодые солдаты стояли возле нас молчком, как на похоронах.

Не знаю, не помню, сколько времени он плакал, потом поцеловал нас, вытер рукой слезы, поставил каждого снова к окну, и солдаты молчком ушли.

Мама с работы не приходила долго. Уже стало темнеть. Мы сели на табуретки к печке, глядя на белые куски, и стали ждать, когда они будут таять.

Снова звякнула заложка, радостно заскулил Дозорка, и в избу вошла мама.

– Мама-мама, были дяденьки солдаты, давали нам лед. Мы его, мама, не ели, – кричали мы с Юрочкой наперебой. – А один дяденька сильно плакал.

Мама взглянула на куски сахара, с протяжным вздохом села на лавку, обняла нас и горько, навзрыд заплакала. Я до сих пор помню, как плакала она.

Придя в себя, взяла один из кусков и толстым отцовским ножиком отколола нам по кусочку, сунула каждому в рот и сказала:

– Только не грызите, а сосите.

Так мы впервые узнали, что такое сахар.

Мама зажгла керосиновую лампу, затопила плиту, поставила на нее воду и пошла доить корову Марту. Потом мы ели картошку и запивали ее сладким чаем. Когда мы уснули, мама поставила тесто, утром, проснувшись, мы увидели на столе горячие постряпушки, смазанные сметаной и сверху посыпанные мелким сверкающим хрустящим сахаром.

Через несколько дней, когда мы с Юрочкой носили дрова в дом, он не утерпел, подобрал у замерзшего ручья кусочек льда, похожий на тот сахар, и съел его.

На другой день мама с Юрочкой были дома, а я катался с ребятами с горки. К маме зашла учительница начальных классов Валентина Кондратьевна. Мама с ней дружила. Валентина Кондратьевна сказала, что от голода совсем нет сил идти, и попросилась посидеть у нас дома. «Нам дали на паек по баночке томатного варенья, а с чем его есть? Ни кусочка хлеба дома нет», – сказала она. Они посидели с мамой, потолковали о том, когда же война закончится. Оглянулись, а Юрочки нет. Тут пришел с работы отец. Мама и говорит: «Паша, посмотри, где же Юрочка? Он выскочил на улицу в одной тюбетейке, сатиновых штанишках и розовой рубашке с распашонкой сверху». Папы долго не было, он после ранения плохо ходил. Приводит Юрочку. В руках у Юрочки хлебный паек. Оказывается, когда Юрочка услышал, что у Валентины Кондратьевны нет хлеба, он побежал к кладовщику Ивану Иннокентьевичу. А бежать было далеко, за реку, и еще очень далеко по Школьной улице до росстани. Иван Иннокентьевич отпустил паек хлеба под запись, так как очень удивился, что Юрочка прибежал совсем раздетый. Юрочка заболел. И умер. Об этом мама оставила такую запись:

«Про Юрочку. 23-го октября 1944 года он заболел, а 25-го ночью умер.

23-го утром я ушла на работу на колхозный огород. Дети еще спали. С ними был дедушка Петр семидесяти пяти лет, мой отец. В обед прихожу – Юрочка уже лежит весь алый и кашляет. Дед Петр сказал, что он заболел. Я спросила:

– Что у тебя, Юрочка, болит?

– Ничего. Только я весь кашляю.

На работу с обеда я не пошла. Дома у меня была горсть муки, я состряпала из нее Юрочке прянички, но он их только обслюнявил и положил. Витя прибежал с улицы голодный, и я не видела, как он прянички схватил и съел. За мной зашла женщина – бригадир-огородник. Я ей говорю: “У меня сильно заболел ребенок”. Пошла я к фельдшеру и вызвала ее на дом. Осмотрев Юрочку, фельдшер дала направление и сказала:

– Надо срочно в больницу.

Юрочке было совсем плохо. Плача, я стала собирать его, а он все спрашивал:

– Мама, ты что плачешь? Тебя кто-нибудь ругал?

Пошла я на конный двор, а там никого нет, ни людей, ни коней.

Ночью Юрочка бился в жару, а утром я побежала к бригадиру. Он сказал, что коней нет, а кто был, они все по работам распределены. С полдня Юрочке становилось все хуже и хуже. Я побежала в правление колхоза, а там бригадир. Кричу ему: “Ребенок у меня умирает!” Он тогда пошел и взял кобылу у соседа, тот возил на ней дрова из леса для своей семьи. Кобыла Савельевна была очень стара, голодна и вся измучена. Прежде она и не знала упряжи, а теперь работала без передыху. Меня повезла в кабанскую больницу золовка, то есть сестра мужа, Акулина Калистратовна. Проехали мы с ней два километра, изнуренная кобыла дальше не пошла. Золовка сошла с телеги, и кобыла стронулась. Я сижу, держу на руках бьющегося и задыхающегося Юрочку, а Акулина ведет в поводу кобылу. Так мы добирались. Еле-еле Савельевна тащила ноги, а до районной больницы в Кабанске десять километров.

Врача не было, приняла нас медсестра. В больнице темень, электрического света нет. Я держала лучину, а медсестра ставила уколы Юрочке. Укол “сердечный”. Немного поработает сердце после укола, и опять Юрочка начинает задыхаться, кричать:

– Тяжело дышать, мама! У меня тут нету, – показывает на грудь, – скорее зови тетю!

И так до часа ночи. Умер он у меня на руках.

Юрочку до утра оставили в палате, а меня вывели в коридор. Налили валерьянки в черпак. Как сердцу станет плохо, я попью. Так сидела до утра, а утром пришел врач, и Юрочку вынесли в мертвушку.

Я пошла на Ленинскую улицу, села на лавочку и стала ждать: может, кто-то поедет из нашей деревни, и я ему скажу, что Юрочка умер. Ехал мимо на велосипеде деверь, он и позвонил в Тимлюй в сельсовет. Приехала племянница и увезла меня домой.

Юрочку на другой день взяли из мертвушки, положили в гробик и увезли на кладбище. Там уже была приготовлена могилка. Так мой Юрочка дома больше не был. Сказали, что домой везти и в дом заносить нельзя – болезнь заразная: дифтерит».

* * *

– Когда Юрочка умер, ему было два года и одиннадцать месяцев, мне пять лет. Маме двадцать восемь. Когда мама после смерти Юрочки вернулась домой, то первое, что она сделала, было вот что: она стала искать прянички, испеченные ею для метавшегося в жару и бреду Юрочки, испеченные с припрятанным солдатским кусочком сахара. Но я их уже съел. «Хоть бы ты у меня не умер», – рыдала она, обнимая меня. Я не заболел и не умер. Бог сохранил меня для мамы, да и для того, наверное, чтобы я рассказал, как мы живем в войну.

* * *

Как они жили в войну? Когда отец только еще пришел с фронта, трехлетнему Вите довелось не только радоваться, но и недоумевать. Отец стал бояться темноты, как маленький. Ладно, в мае день прибывал и прибывал, и его болезнь не бросалась в глаза. Но кончилось лето, подобрался сентябрь, а потом октябрь, а с ним и раннее наступление темноты, и сыну приходилось быть все время начеку, не только присматривать за младшим, но и сопровождать каждый раз отца из избы во двор, или, как было принято говорить, в ограду. На конный ли двор шел отец, в правление колхоза, в библиотеку, Витя всегда держал его руку своей крошечной теплой ладошкой. У Вали кончилось терпенье. Мало того что Витя нужен был ей, чтобы заниматься Юрочкой, так еще он мерз на осеннем холодном ветру. В Тимлюе дуют сильные ветра с Байкала. А особенно низовик, змеящийся по полям и дорогам, простужает маленьких, малорослых детей.

Война катилась на запад, забирая из Бурят-Монголии новых и новых солдат, а Павел все не мог отойти от тех ночей, когда он лежал живой среди убитых почти целую неделю. Его теперешнее состояние называлось «повторное переживание». Но так его назвать было некому в отсутствие специалиста по этому вопросу. Напряжение Павла возросло к вечеру двадцать шестого октября, годовщине его ранения. Они всей семьей сидели в полутьме избы, закрыв ставни и затеплив огонек керосинки.

Павла бил озноб, он ни на что не отзывался. Юрочка тогда что-то почувствовал и за ноги обнял отца, сидевшего на лавке у дверей. «Уберите!» – обратился Павел к Вале и Вите, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, не завыть что-то бессмысленное. Тогда, в воронке от взрыва, ему было куда легче, с ним были слабость и забытье. Слабость и забытье стали силой, когда он физически окреп, и пытались раздавить его. Валя осторожно, чтобы не расстроить Юрочку, отняла его от отца, посадила обоих сыновей на прогретую печку и, поспешно накинув на себя плюшевую курмушку, пуховую шаль и натянув ичиги, побежала к знахарке бабушке Савватеевне. Вернулись они вдвоем.

Савватеевна принесла с собой большую стеклянную банку со святой водой. Двадцать шестого октября Иверская, дата поклонения Иверской иконе Божьей Матери, у которой кровоточит рана на щеке, и знахарка решила в такой знаменательный день нашептать над водой молитву ко Иверской Богоматери, как защитнице людей от всяких терзаний, телесных и духовных.

* * *

Савватеевна жила со стариком мужем Петром, проводив трех своих сыновей на войну. Сейчас она управилась с нехитрыми домашними делами, закрыла ставни и сидела у печи, чуть приоткрыв дверцу, чтобы ей, глядючи на живой огонь, было теплее и веселее. Тут она услышала несильный лай своей собачонки, чьи-то спешные шаги и поднялась со скамеечки у печки, готовая отозваться.

– Бабушка Савватеевна, Христом Богом молю, идемте к нам! – взмолилась Валя. – Сегодня год, как Павла моего ранили, и он не в себе.

Бабушка молча закивала, оделась, закутала банку со святой водой в старый полушалок и вышла с Валей в темноту, подперев дверь батожком, поскольку Петр ее уже спал. Если кто придет, будет знать, что ее нет дома. Было очень ветрено и тревожно на улице, под небом с темно-сизыми тяжелыми облаками, пахло бедой, войной, нищетой. На конном дворе тихонечко перекликались запертые на ночь и уставшие за день трудов лошади.

В избе бабушка принялась хлопотать над впавшим в немое оцепенение Павлом. Набрала в рот святой воды и резко прыснула ему в лицо, потом наполнила стакан и, разжимая краем стакана его губы, заставила выпить. Потом Валя достала с кухонного буфета завернутый в кусок газеты воск. На нем бабушка уже как-то раз отливала детский испуг. Бабушка с молитвой растопила воск и стала лить его в миску с водой над стриженой головой Павла, нашептывая молитву. Потом поставила миску на стол. Горела керосинка в полную силу, было таинственно и страшно, во всем было что-то нездешнее, старинное, и братья молча таращили глазенки с печки. Витя был кареглазым в мать, а у Юрочки глаза были ярко-голубые, как у отца. Бабушка выудила затвердевший воск из воды крючковатыми непослушными пальцами и стала показывать Вале:

– Смотри, Валя! Это какое-то дерево.

– Павел мне сказывал, – заговорила Валя, словно мужа не было в избе и он ничего не мог рассказать сам, – что когда лежал он на поле боя в забытьи, то, открывая глаза, все время пугался склонившегося над ним дерева. Ветер был сильный, и оно качалось, будто чудовище, над ямой, где он лежал. Словно хотело отнять у него место, вымести его своими космами прямо в глубину ночи.

Павел между тем зашевелился и слушал бабушку и Валю внимательно.

– Мой ему лицо за печкой каждые утро и вечер святой водой от Иверской и заваривай якутку и младенческую траву от испуга. Как лечила Витю, так же точно и Павла лечи, – строго сказала Савватеевна.

Валя оставила ее пить чай, а с собой дала стакан муки на затируху.

Так за зиму сорок третьего года, когда, казалось, и непуганому страшно выходить в морозную темноту, страх Павла перед ночью прошел. Не отпускала его только какая-то молчаливая отчужденность.

Возвращаясь с бригадного подледного лова, Павел, окутанный знобким холодом, без слов заносил в избу мешок с мороженой рыбой (зиму они с бригадой стояли на Посольском Сору и добывали сорогу, окуня и щуку). Пил чай, ел вареную картошку, ложился на свою кровать напротив двери и читал книжки, придвинув керосинку к краю стоявшего у кровати письменного стола. Под его столешницей был ящик с книжками, бараньи костяшки для детской игры. Валя оставляла сколько-то рыбин оттаивать на уху, уносила мешок в ледяные сени. Потом садилась поближе к керосинке с прялкой и купленной у кударинских степняков овечьей шерстью. Она пряла и учила Юрочку говорить, загадывала им с Витей загадки, вспоминала истории из своего счастливого детства, «когда мы жили единолично и были живы сестра Агапа, братья Коля и Миша, и мама, и Степан, и Никита». Брат Михаил в ноябре погиб в Сталинградской битве при переправе через Волгу.

– Надо тятю забрать из Творогова, – сказала Валя мужу. – Я одна из яво детей у няво осталась.

– По теплу заберем, – откликнулся Павел.

Может быть, эта зима на сорок третий была у семьи самая счастливая?

* * *

А сорок третьего года лето? «Дать фронту больше рыбы» – такому призыву следовали все рыболовецкие бригады на Байкале и соревновались друг с другом. Бригада Павла Камарина была прикреплена к Посольскому рыбзаводу. Здесь было льдохранилище, погреба, в которые зимой спускали колотый лед, а весной и летом омуль. Завод отпускал фронту два вида омуля – соленый пластаный и мороженый. Солили в огромных бочках, в которых помещалось до полутора тысяч рыбин. Как известно, посольский омуль был самый крупный и знаменитый. Рыбины более полуметра весили по два-три-пять килограммов. Уложенную в бочки рыбу придавливали прессом и заливали тузлуком, для мороженой плели корзины. Баржами переплавляли в Мысовую, там был большой железнодорожный узел, где омуль грузился в вагоны.

Рыбзаводы были на военном положении. На рыбодобыче в основном работали подростки и женщины, их число возрастало год от года. В сорок третьем их было больше половины, в сорок пятом уже почти девяносто процентов. Каждая бригада за одну путину добывала до ста центнеров омуля. При этом семьи рыбаков голодали, рыба шла фронту и на экспорт. Павел Камарин выдавал каждому члену своей бригады по три омуля в день, стараясь оставлять для этого рыбин покрупнее. Одна тут же возвращалась для ухи в общем котле, две солились на обед и ужин. Из трех рыбин одну можно было сдавать государству, в конце недели бригадир возвращал шесть омулей, которые можно было увезти домой. Продавать эту рыбу и обменивать на другие продукты строго запрещалось, и при малейшей возможности это делалось рыбаками подпольно и не без риска. Рыбакам-колхозникам было легче – они брали из дома по нескольку караваев хлеба на неделю, картофелины. Посольские рыбаки находились в лучшем положении не только потому, что их омуль был самый крупный, но и благодаря близости Посольского Сора, в котором ловили они для себя соровую рыбу, однако при изнурительном соревновании по лову омуля для этого редко находилось свободное время.

«Байкальский рыбак» – так называлась танковая колонна, построенная на личные средства рыбаков и работников рыбзаводов. «Бурят-монгольская правда» сообщала, что на танковую колонну было собрано шестьсот тысяч рублей. Буханка хлеба в годы войны стоила двести рублей.

«Бурят-монгольская правда» организовала выездные журналистские бригады на путины. Они написали более пятидесяти статей о рыбной промышленности республики. «Увеличивайте улов рыбы, повышайте качество!» – такие надписи имелись на всех пристанях гребного флота – больших старинных лодок, на весла которых нужны были сильные мужские руки. В бригаде Павла таковые были у него одного. На конец войны в байкальских бригадах инвалидов-фронтовиков было около трехсот человек, из них две трети имели боевые награды. К слову сказать, у Павла не было инвалидности. Старый тюменский хирург, не давший отрезать ему руку и ногу, был большим оптимистом, проча бойца для боевой работы. Но Бог знал о душе Павла больше и выхлопотал ему бронь. Люди в годы войны, между прочим, по старинке еще назывались «душами».

Байкальское рыболовство оказывалось важным еще по одной причине. На флотах войны использовалось все больше подлодок, и для моряков-подводников разрабатывался особый характер и объем питания. Физиолог-академик Леон Орбели доказал, что моряк-подводник, употребляющий в пищу рыбу, при нагрузках тратит меньше драгоценного при глубоководном погружении кислорода, выделяет меньше продуктов жизнедеятельности. С фронта были отозваны ихтиологи, и в Мысовую для исследований прибыл известный ученый Чаликов. По правде сказать, уж лучше бы он оставался на фронте. В Байкале утонули он сам, его жена и лаборантка Давыдова – студентка-биолог. При погрузке на траулер в Мысовой на их лодку внезапно с северо-запада налетела настоящая горная бора и опрокинула ее. Рыбаки тогда судачили, что, наверное, приезжий ученый недостаточно уважительно отозвался о батюшке-Байкале. Чем-то ему не угодил, не пошаманил.

Среди рыбаков были свои знаменитости, и среди них – девяностолетний бригадир Шантуев. Его бригада стояла в Слюдянке. Дед был замечателен тем, что курил трубку, не выпуская ее изо рта, носил пиратскую фетровую шляпу, непромокаемый плащ и харанутские ичиги. Сидя на корме рыбацкой лодки, одну руку он постоянно держал в воде и так командовал всеми. Он говорил: «Мечи!» – это значит, рыба подошла и надо метать закидной невод. Каким чутьем он определял, что рыба близко, было неизвестно, думали, что шаманским. Он всегда точно определял погоду.

Павлу до всего этого было далеко, ведь он был природный крестьянин. Он умел заботиться о своей бригаде, а она шибко старалась работать как следует, побаивалась его немногословных замечаний. В июне сорок третьего года, на двухлетие войны и в ознаменование двадцатилетия Бурят-Монголии, посольские заняли в республиканском соревновании по добыче рыбы первое место.

* * *

Вернемся к тем дням, когда Юрочка еще был жив. Отец уходил в море, и в конце каждой недели дома ждали его. Мать чуть раньше отпрашивалась с колхозного огорода, где она работала овощеводом, и наводила дома порядок. Старший Витя умело помогал ей. В четыре-пять лет он был настоящим хозяином. Юра подражал ему, но, поскольку это у него получалось плоховато, он веселил мать и брата поговорками. Он говорил им: «Не срывай яблока, пока зелено, поспеет – само упадет» – и лукаво улыбался. Мать и брат слышали «не лывай ено ябо само падо» и догадывались, что это значит, поскольку Юра услышал недавно поговорку от тетки Акулины. Мать, как всегда, вздыхала: ребенок в жизни не видел яблока, а что он поймет из рисунка прутиком на земле?

И вот они слышали, как грохочут кованые ободы тележных колес. Сердце у Вали обмирало. Павел открывал ворота, сильно хромая, подходил к летней кухоньке, на траву вытряхивал из мешка рыбу. Сыновья протягивали ручонки, серебро чешуи, блестя на солнце, становилось золотом. Павел сворачивал мешок и, ни на кого не взглянув, уезжал. Он теперь ночевал не дома. Та самая Анюта, Нюрка, которая не дождалась его из армии в тридцать пятом году, теперь стала любовницей Павла. Сначала ее распределили к нему в бригаду. Потом он заступил ей тропинку среди смолистых пахучих сосен. Это было на Култушной.

И пошло-поехало. Ему, тридцатитрехлетнему, всю неделю проводившему на рыбной ловле, нужна была женщина. Муж Нюрки Григорий стоял на Дальнем Востоке против японцев. Конца войне не было видно. Нюрка устала от одиночества солдатки, и Павел, Павел, который жил на другом конце Заречной улицы с самого возвращения из госпиталя, вспоминался ей. Дома Павлу жилось неплохо, во всем был порядок и покой. Но Валя не переносила запаха табачного дыма, а он, пристрастившийся в госпитале к куреву, не хотел уступать ей. Нюре же запах табака был роднее родного. Она выращивала его на своем огороде на продажу и сама баловалась им. Она была наполовину харанутка, в детстве видела бабушек и дедушек, постоянно дымящих трубкой. С Нюрой Павлу оказалось вольготно. У них закружился настоящий роман.

Валя не ожидала ничего такого. Она даже не знала, что такое бывает. Она всегда видела поля, солнце, детей, работу. Подружка у нее была одна – Маруся. Издалека, из Иркутска приходили от нее письма. Вот ее мужа Васю убили на войне. Вот у нее один за другим умерли застудившиеся без присмотра дети. Маруся работала на патронном заводе по две смены, а теперь стала жить прямо в цеху, чтобы выпустить больше патронов и отомстить фашистам за мужа и голодавших и умерших детей. Марусе ли писать о горе? И Валя терпела, ни с кем не делясь им.

Подошли сентябрь, октябрь, и как-то раз Валя и дети вечеровали с отцом Петром, перевезенным из Творогова и жившим теперь с ними.

– Вот, – сказала Валя отцу, – раньше первого сентября нарядные дети шли за реку в школу, а тут их собрать не могут. Дети помогают матерям. Скорей бы кончилась война! Вите будет семь лет в сорок шестом. Неужели наши пойдут до Атлантики? Где же набраться столько воинов?

Отец уловил в голосе дочери совсем другое.

– Напиши письмо Григорию в армию. Дескать, твоя жена с моим гуляет, приезжай и разбирайся, детям нужны отцы, и твоим, и моим. Адрес Григория я в сельсовете у вашего Ляксандры Красного-Бордового завтра добуду.

И Валя села писать письмо Григорию, а дед тем временем рассказывал Вите и Юре, какие они бывают, настоящие солдаты-герои. У них главное храбрость, преданность и товарищество, и они куют победу. В сундучке у Петра Семеновича лежали четыре Георгиевских креста на банте. Детям их не покажешь. Они знают, что кресты – это у немецких фашистов. Валины дети радовали старого солдата, особенно Витя. Он каждый день ходил сам на общий двор, получал четыреста граммов пайкового хлеба на семью и расписывался: «Витя». А на вопрос, как его зовут, всегда отвечал: «Виктор Павлович». В мае, когда они сажали картошку, Витя подбрасывал ее в лунки и на таком большом поле ни разу не захныкал, что устал. А Юрочка профессором будет русского языка. Как же мать сможет учить сыновей, если Павел уйдет из семьи?

Павел, конечно, ушел из нее не совсем. Он иногда вечеровал с семьей, дескать, явился к Вите и Юрочке, ехал из Посольска, в ларьке увидел пряники. Он испытывал неловкость. Здесь его родной отцовский дом. Павел в этом доме родился. Из него хоронили мать Дарью. А там? Там придет с войны хозяин – Григорий.

И Григорий явился. Он показал Валино письмо командиру, и командир дал ему десять дней отпуска для улаживания семейных дел. Японцы всё не могли начать войну. Их снайперы наносили урон нашим, стреляя из-за границы с Маньчжоу-Го по командирам Красной армии. Но приказа выступить против них всё не было. Десять дней – это стремительный путь с Дальнего Востока и обратно, и едва ли один день дома.

Павел сидел в жарко натопленной родной избе и пил чай из самовара. Булки, настряпанные мастерицей Валей, были очень вкусными. Семье выдали за трудодни ржаную муку, немного меда. Вместо дрожжей в тесто шли настоянные на воде шишки хмеля, и у Вали они всегда были в запасе. Павел наливал чай в блюдечко, дул на него и пил. И сыновья тоже пили из блюдечек. Юрочка уже умел сам открывать краник самовара и наливать себе в чашку, когда вода остывала. У них у каждого едва было по чашке, и они, дорожа ими, пили чай очень осторожно. Они были очень аккуратные, внимательные. Валя показала Павлу Витины ботиночки, которые покупала ему в три года. Теперь они годились Юрочке. Витя носил их так бережно, что они были почти как новенькие. Витя очень заботился о том, чтобы одежка, из которой он вырастал, была годна младшему брату.

И тут в сенях послышались шаги. Кто-то стучал кирзачами, сбивая с них сырой снег. Дверь распахнулась, и в избу влетел Григорий в длиннополой шинели и зимней бурой буденовке с ярко-красной нашитой звездой. В руке у него был большой солдатский штык-нож, с которым бойцы ходят на врага врукопашную. Павел покраснел и поставил блюдечко с чаем. Григорий вонзил штык-нож в стол. Рукоятка закачалась перед глазами изумленных детей. Павел, как был босой и в солдатских кальсонах, выскочил в сени.

Григорий оглядел всех. Он вынул штык-нож из стола и сказал:

– Простите, конечно! Анну я прибил, и Павлу скажите: еще сунется в мой дом, тогда точно его догоню, и не быть ему живу.

Так окончился тыловой роман солдата-героя Павла Камарина и соломенной вдовы-солдатки Анны Ермаковой.

Вышла Валя вослед хлопнувшему калиткой Григорию. На свежевыпавшем снегу отпечатались следы босых ног Павла, ведущие мимо стаек и загонов в огород. За ней вышел Витя.

– Вот, – сказала Валя, скрывая слезы, – сколько дней уже, как чурки привезли. Хожу, об их запинаюсь. По ограде не пройти. До чего худа у меня жись!

Витя ничего не ответил. А рано утром, еще потемну, встал, оделся и пошел возить чурки на самодельных санках. Он наваливал их, тяжелые и большие, на санки, вез, упираясь, и укладывал в стороне напротив амбара. Настоящий снег еще не лег, к полозьям санок приставала грязь, они совсем не могли скользить как надо. Витя работал с пяти лет и в первый раз надорвался в пять лет. Мать пришла вечером с общего двора, а его тошнит и рвет. Повела его в амбулаторию. Фельдшер ничего не признала и дала направление на обследование. Валя продала дойную козу за семьсот рублей, подобрала все деньги и повезла Витю в город на поезде к врачам. Остановились они у Ульяны Степановны. Жили у нее неделю и всех врачей прошли. Наконец, дали направление в туберкулезный диспансер. Там Витю тоже больным не признали. Тогда Валя позвонила Александру Камарину в сельсовет, чтобы тот нашел брата Павла и отправил его с конем на станцию. С поезда она зашла с Витей к жившей на станции костоправке Елене Григорьевне. Она положила Витю на кровать, стала искать его болезнь и нашла, что он сбил пупок с места. Сказала Вале: «Топи завтра баньку, я приду лечить».

Подъехал на телеге Павел. Он осторожно перенес сына с кровати на телегу, устланную соломой.

– Вот, – сказала Валя Павлу, – Витя надсадился, делая за тебя твою работу. Гоже ли это?

На другой день Валя истопила баню, Елена Григорьевна пришла.

В бане она Витю попарила, разогрела и поставила пупок на место. Его рвать перестало. Елена Григорьевна наказала Вале крепко беречь Витю и ушла домой на станцию.

Именно в те дни смерть к Юрочке и пришла. Юрочку похоронили. Варя заварила бурдук – кисель из ржаной муки, местное поминальное блюдо. Вышла из избы звать Павла. Нашла его в предбаннике. Он сидел в темноте, холоде и тесноте с почерневшим от горя лицом, и темнота помещения казалась непроглядной. Валя почти вслепую нашла его голову, погладила его коротко стриженные волосы и позвала бурдуком Юрочку помянуть. В тот вечер было ясное темно-синее небо и высыпали звезды. Было очень красиво и сложно.

Павел и Валентина остановились перед тем, как подняться на крыльцо и оказаться в темных сенях избы. Крыльцо было обращено к распадку отрогов Хамар-Дабана, откуда выходила река Темлюй. С той стороны надвигались тяжелые снеговые тучи, и ветер грозно прогудел с востока на запад: «У-у-у! У-у!» Валя подумала: «Это ветер в спину нашим бойцам, идущим с боями на запад. Ветер, чтоб они шибче шли». Но ничего не сказала по крестьянской застенчивости. Они еще постояли, и Павлу вдруг послышалось: «Темилу-у-у! Темилу-у-у-у!» Он подумал: «Это, однако, гул железной дороги, идут с востока на запад тяжелые эшелоны». Однако на самом деле трудно было понять, откуда доносится это гулкое «Темилу-у-у! Темилу-у-у-у!».

Двадцать второго октября была полностью восстановлена граница СССР. Наши погнали немца дальше на запад. Павлу Камарину торжественно вручили медаль «За оборону Москвы», учрежденную в мае того года.

Глава девятая

Воин Жимбажамса Намжилов. Обретение отца

Вернемся к оставленным на время другим нашим героям. Например, к Жимбажамсе Намжилову. Мы обратили на него внимание потому, что он родился аккурат в день и год провозглашения республики. Счастливое совпадение!

Такие, как он, с выпускного школьного бала попадали на фронт. В сорок первом бал был в ночь с двадцать первого на двадцать второе июня – день начала Великой Отечественной войны. И по статистике до пятидесятилетнего юбилея Бурятии, то есть до пятидесяти лет, доживет всего лишь три процента родившихся в двадцать третьем.

Дети тогда поступали в среднюю школу в восемь лет и оканчивали как раз в восемнадцать – юноши к поре призыва в армию. Жимбажамса учился в школе номер девять. Она совсем недавно стала средней, и его выпуск был вторым. Обучение в старших классах тогда было не бесплатным, что объясняли возросшим благосостоянием неких абстрактных трудящихся.

Дедушка Чагдар очень хотел, чтобы внук получил образование, и помогал Жимбажамшиин эжы с его учебой вплоть до своего ареста и расстрела. Но тогда внук учился бесплатно, и как раз после этого его мать стала платить за учебу сына сто пятьдесят рублей в год, зная, что это бы одобрил покойный убгэн аба, свекор. После уроков сын отправлялся на ипподром, тренировался там и ухаживал за лошадьми, ему перепадал рубль-другой нечаянного заработка. Матери очень хотелось вывести сына в люди, и она всячески убеждала его, что работа на железной дороге ей по душе и она не устает, платить за учебу ей не в тягость. Сын-комсомолец легко верил в это – в его представлении железная дорога, паровозы, семафоры и все, что с этим связано, было романтикой.

И вот поезд повез его на запад – на войну. В кармане гимнастерки Жимбажамсы Намжилова был листочек с кличками вверенных ему коней-тяжеловозов: Илья Муромец, гнедой с белыми гольфами на ногах; Кит Усыч, чубарый, Добрыня – гнедой с белой отметиной по морде и каурый Слон. Кони эти были из колхоза, что в селе Тимлюй. Там их называли битюгами. Их родители не раз участвовали в московских выставках достижений народного хозяйства. Происходили битюги от владимирских тяжеловозов Юрьев-Польского района Владимирской области. Конный завод там существовал с девятнадцатого века, и Жимбажамса, познакомившись с вверенными ему богатырями, надеялся туда попасть на экскурсию «сразу, как закончится война».

Наш герой проникся любовью к тяжеловозам, как только их увидел. Сам высокий и сильный, в любимого дедушку Чагдара Булатова, он вдруг увидел в этих конях свою породу. Жимбажамса был вспыльчив, что характерно для лихих, горячих наездников, еще дедушка Чагдар заметил это – и что надо бы внуку учиться спокойствию. Тяжеловозы были покладисты, очень дружелюбны и волшебны – совсем как в народных сказках, которые комсомолец ребенком слышал от дедушки.

Ехать же в одном вагоне с подопечными Жимбажамсе не разрешили: жеребцы были совсем неопытными двухлетками, могли, несмотря на миролюбивость, взбеситься в долгом пути, порвать крепежи и путы. По правилам расположили их головами к междверному пространству, дверной проем перекрывался специальной решеткой, и на стоянках можно было видеть каждого коня и называть по кличке, время от времени поить, кормить и холить. К составу было прицеплено несколько вагонов с кавалерийскими кобылами, их ставили по четырнадцать на вагон, и была ощутимо заметна исключительность подопечных Жимбажамсы.

Качаясь в соседнем вагоне, он вспоминал школьные дни. Ему хотелось запускать в просторы проплывающих мимо бурят-монгольских степей бумажные самолетики, настолько он был еще шаловливым ребенком.

* * *

Жимбажамса сидел на подоконнике школьного кабинета географии с большим глобусом близ учительского стола и пускал вниз самолетики, вырывая из тетради исписанные страницы с красными отметками «пять». Эти самолетики были приветом всем авиаторам республики. Этаж был второй, день – солнечный и ветреный, необыкновенно необъятный и оптимистичный. Самолетики улетали далеко и приземлялись кто где. Земля внизу была уже усеяна ими. Ребята и девушки с интересом наблюдали за проделкой одноклассника. Был его день рождения – тридцатое мая, восемнадцатилетие. На руке парня красовались командирские часы с красными звездочками вместо цифр, с красными флагами по белому циферблату – подарок двоюродного брата Зоригто Эрдэнеева. Жимбажамса очень по нему соскучился. Он загадал: куда укажет нос самолетика, улетевшего всех дальше, в том направлении и отправится он сам после выпускного. Будет идти и идти, и увидит чудесные врата, а за ними сказочную конноспортивную страну, над которой пролетают могучие аэропланы с красными звездами на крыльях.

В кабинет вошел учитель географии Мартемьянов. Он знал, что у весельчака сегодня день рождения. Учитель подошел к одному и другому раскрытому окну и посмотрел вниз.

– Убери только потом эти самолетики, Жима, – сказал он обреченно и добродушно. – Могу догадаться, что ты решил после школы стать авиатором.

– Вряд ли! – воскликнул Жимбажамса, широкой улыбкой напоминая юного Буратино. – Я буду коноводом! Я буду кавалеристом! Я буду красным командиром! Мои кони будут самые быстрые на планете! Я выведу новую породу скакунов! Мой портрет вы будете носить на пионерских праздниках и кричать: «Ура, да здравствует Жимбажамса Намжилов, Океан Щедрости, и его верный конь Сокол-Ракета!»

Он вскочил с подоконника, побежал из кабинета по лестнице вниз и нашел самолетик, улетевший всех дальше и выше. Для этого пришлось забраться на дерево. Нос самолетика смотрел на запад.

* * *

И вот спустя два месяца после дня рождения, в среду тридцатого июля, Жимбажамса сидел в кабинете у заместителя военкома Ангархаева.

– Запишите меня в кавалерию, товарищ замвоенкома! – требовал комсомолец. Искусный наездник, он был смел за здорово живешь. – Запишите! Я беру призы на годовых сурхарбанах! Какие там тяжеловозы! Дерьмовозы!

– Дорогой комсомолец Намжилов, – сказал замвоенкома строго. – Я записал тебя в артиллерию возницей. Ты будешь ухаживать за тяжеловозами и перевозить на них самые тяжелые орудия войны. Это очень ответственно. Ты научишься заменять в бою выбывшие номера расчета. Вот тебе мобилизационное предписание. Явка завтра к четырнадцати часам по указанному адресу. До этого времени изучи пособие по уходу за ранеными лошадьми. Тебе будут доверены элитные особи. Ты должен будешь позаботиться об их защищенности, уметь мгновенно оценить – пристрелить раненое животное или оказать ему первую ветеринарную помощь.

– Кавалерия! – упрямо повторил Жимбажамса.

Замвоенкома не сердился на него. Шла вторая неделя призыва, и он старался выслушать каждого, у кого был энтузиазм для того или иного рода войск. Каждый солдат должен быть на своем месте. Тогда скорее закончится война.

– Товарищ Намжилов, объясняю честно, окончательно и бесповоротно. Кавалерия – это войско Гражданской. Началась война моторов. Конники и кони отдают свои жизни в первый же час атаки. Но не в нашей власти упразднить кавалерию. Я направляю в нее ребят из улусов и больших семей, не имеющих образования и без знания русского языка. Я их отправляю на запад с одной надеждой – война завершится прежде, чем они доберутся до линии фронта. У тебя десять классов! Ты единственный сын у матери! Ты меня понял?

– Вас не должно беспокоить, один я сын у матери или не один, товарищ замвоенкома, – зацепился Жимбажамса.

Ангархаев переменился в лице. Он взял со стола фотографию, поднялся, подошел к упрямому призывнику и положил ее перед ним.

– Это мой сын лейтенант Иван Ангархаев. Он погиб двадцать четвертого июня в бою на Украине. Он был мой единственный сын. Единственный. Сын.

Жимбажамса растерялся, но взял себя в руки и встал.

– Понял, товарищ замвоенкома! Я отомщу немцам за гибель вашего сына. Весь Советский Союз отомстит всей фашистской Европе за гибель вашего сына Ивана Ангархаева. Есть идти в тяжелую артиллерию.

Жимбажамса взял со стола мобпредписание, пожал руку замвоенкома, в щелочках глаз которого сверкнули непрошеные слезы, и вышел из кабинета.

* * *

Домой он бежал бегом. Скорей на войну! Скорее разгромить бессовестного врага! Он повезет свои, народные, орудия впереди кавалерии, орудия сокрушат вражеские города и доберутся до логова мангадхая Гитлера. Жимбажамсу распирали чувства гнева, восторга и гордости за комсомольское красноармейское товарищество, в которое он вступал.

С тем он и ворвался в коммунальную квартиру, где они жили, и в убогую комнатенку, что занимали они с матерью. В ней стояли два деревянных топчана: материн на восточной, сына на южной стороне, по народному поверью посвящаемой году лошади; сколоченные из досок стулья и стол, за которым ели и делал уроки ученик. Одежда и белье лежали в старинном кованом сундучке. Мать была дома после ночной смены и готовила обед – бараний бухлеор с рисом.

– Мама, – радостно и возбужденно закричал Жимбажамса, – я еду на войну! Мне доверят лучших коней-тяжеловозов! Я стану артиллеристом! Мы будем крушить вражеские города, чтобы отомстить за гибель воина Ивана Ангархаева!

Жимбажамшиин эжы так и опустилась на край стула. Сын вдруг заметил, как мать похудела, рослая и статная прежде, вдруг стала маленькая, невидная. Он осекся и сел на другой стул. Перед ним словно пронесся шелест незнакомых наречий, запахло железом и кровью. «На войне меня убьют», – подумал Жимбажамса. Он сидел и с ужасом смотрел на мать, а она на сына. До чего же он вырос пригожим и стройным. Ростом высок, в плечах широк. Наш Жим точно годился в возницы тяжелой артиллерии, и более того – в будущие командиры!

– Мама, мама, понимаешь, меня не взяли в кавалерию, как я хотел. Потому что там опасно. А в тяжелой артиллерии – менее всего. Товарищ замвоенком сказал, что я у тебя единственный сын, меня надо беречь.

– Так и сказал? – взволнованно спросила мать.

– Так и сказал.

– Спасибо ему, я хотела бы поблагодарить его. Но, наверное, пока это невозможно, не пробиться сквозь толпу новобранцев. Что же нам делать?!

– Мы сейчас пообедаем, и я схожу в библиотеку за книгой о спасении раненых лошадей. Если моих ранят, я буду должен оказать им первую ветеринарную помощь. Вернусь из библиотеки, буду изучать книгу. А утром пойду к месту сбора.

– Как у тебя все просто, хубушка, – с грустью заметила мать. – И вправду, как устроить тебе проводины, если у нас не осталось здесь родственников. Наш Зоригтошка, наверное, уже на войне. Пригласим Ринчинова с женой Ольгой.

– Они узнают, что я иду на войну! – снова гордясь и любуясь собой, сообщил Жимбажамса.

И снова ему стало не по себе. Если его убьют, мать останется совсем одна и умрет от горя. Когда бежал домой, он грудью ощущал упругое сопротивление воздуха. Может быть, это духи пытались возвратить его во вчерашний день, били его по щекам? А он не понимал этого?

В комнату вошел Ринчинов. Он был очень импозантен в своем артистическом костюме. В Москве ему запали в душу странные церемониальные движения названого брата на площади перед Большим театром, и он безотчетно копировал их.

– Как ты вовремя, Мунхэ, – обрадовалась Лэбрима. – Мой руки и садись за стол, сейчас пообедаем вместе!

Лэбрима, и ее сын, и Мунхэбаяр очень тосковали, что большая семья Чагдара Булатова стала такой крошечной, из двух человек.

Лэбрима разлила по тарелкам бухлеор, и ее хубушка с жадностью набросился на еду. Разговор с замвоенкомом стоил ему волнений, и он ужасно проголодался. Голоден был и Мунхэбаяр. Лэбрима с ужасом смотрела на них обоих.

– Мама, пожалуйста, налей еще, – попросил сын.

Лэбрима налила ему вторую тарелку и, не спрашивая, добавила Ринчинову. Она едва сдерживала слезы, а когда мужчины доели бухлеор, не выдержала и заплакала, не прикоснувшись к еде.

– Жимбажамшиин эжы, не сокрушайте дух будущего воина! – негромко и красиво произнес Ринчинов.

Он подошел к Лэбриме, прижал ее голову к себе и погладил, словно это была его мать, давно им потерянная. Это был нечаянный и искренний порыв. Волосы Лэбримы, наполовину седые, были заплетены в косы, уходящие дугообразно к вискам. Мунхэбаяр подумал, что это красиво, и надо бы сказать жене Ольге, чтобы она не стригла больше волосы коротко, словно трактористка, а заплетала их таким же образом.

– Я пойду в библиотеку, – требовательно напомнил Жимбажамса, советский Буратино наоборот.

– Погоди, хубуун. – Мать откинула тяжелую крышку сундука и достала странный бронзовый предмет. – Это мне отдал на хранение дедушка. Это защищающий священный предмет – дорчже, или ваджра, из Индии. Дедушка привез его из Индии из святилища бога Индры в Сучиндраме. Ты возьмешь эту дорчже на войну, и она будет оберегать твою жизнь.

– Мама, я не верю во все такие штуки, – сказал Жимбажамса, – я комсомолец.

– Возьми, хубушка, послушайся меня!

– Возьми, Жим, старших надо слушать, – поддержал Лэбриму Ринчинов. – У тебя есть мать, а у меня нет ее с самого детства. Как бы я хотел исполнять каждое желание своей матери!

Жимбажамса взял дорчже в правую руку и повертел ее. У него возникло ощущение спешащих к нему волн.

– Эй вы, разойдитесь, – вдруг сказал он с гневом словно в другое пространство. – Куда вы гоните меня?

– Мы не гоним тебя, хубушка, – удивилась мать.

– Жима, успокойся, – сказал Ринчинов.

Но Жимбажамса вдруг ударил его по лицу с большой силой. Наш артист хотел ответить, но успел сообразить, что нехорошо бить сына в присутствии матери. А Жимбажамса с яростью нанес ему еще несколько беспорядочных ударов.

– Получай, простолюдин!

Лэбрима не могла понять, что произошло с ее воспитанным сыном. Она извинилась за его действия и стала искать вещмешок, с которым она отправляла Жимбажамсу еще в пионерские походы.

А он стоял посреди комнаты, размахивал дорчже, как помешанный, и что-то бормотал. Ринчинов догадался забрать у него магическую бронзу и сунул ее в вещмешок.

– Я спою вам новую песню, – нашелся он, чтобы разрядить странную ситуацию. – Ребята привезли мне слова и ноты из Москвы. Там она уже поется. Слушайте!

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой…[12]

Двухстворчатые двери в их комнату открылись, и в них появились соседи. Скоро все, кто оказался в квартире в эти минуты, стояли в дверях и слушали песню. Десятилетние двойняшки Раднаевы решительно сжимали кулаки. Женщины, мужчины, дети замерли в безграничной тревоге. Ринчинов закончил петь и вытер глаза носовым платком. Сегодня он исполнил песню уже раз шесть, всякий раз ощущая глубокую призывную силу ее слов.

– Минии хубуун уходит на войну, – пояснила соседям Лэбрима. – Завтра уходит. Я вас всех приглашаю вечером на проводины.

– Я пошел в библиотеку, – сказал сын матери, наблюдая, как соседи кивают и исчезают в дверях один за другим, пошел, не извиняясь за свою выходку перед Ринчиновым и мало что соображая, словно повредившийся умом.

– Я помогу устроить удэшэлгэ, проводины, – сказал Ринчинов Лэбриме. – Я куплю тарасун и попрошу мою квартирную хозяйку испечь пироги. Идемте, Жимбажамшиин эжы, со мной! Мне не хочется, чтобы вы сегодня оставались одна.

Жимбажамса между тем ушел со странным для него злым выражением лица, и Лэбрима сказала Ринчинову:

– Что с ним, с моим хубушкой? Хоть бы война окончилась прежде, чем он доедет до фронта.

Ринчинов сидел и ждал, пока она оставит собираемый вещмешок, а потом сказал:

– Уважаемая Лэбрима, вы переберетесь жить к нам, пока ваш сын сражается. Здесь вам без него будет очень одиноко. Меня же пока не берут на войну, чтобы я пел людям песни, поднимающие боевой дух.

– Что-то у хубушки боевого духа слишком много! – воскликнула Лэбрима, не решаясь отозваться на предложение Ринчинова.

– Это ничего, командиры и порядок смирят его буйство, – успокоил ее он. – Идемте к нам, Жимбажамшиин эжы, закажем пироги нашей хозяйке Ульяне Степановне. Вы увидите, она очень добрая. И потом сходим за тарасуном. И баранины надо купить.

И они пошли на улицу Производственную – представительный, важный Ринчинов и печальная, растерянная Лэбрима. Пошли в уютный дом с отцветшим яблоневым садом, яркими настурциями и маками в нем. Хозяйка так любит садовые цветы!

Дорогой Ринчинов рассказывал Лэбриме, насколько спокойно и безопасно служить коноводом в тяжелой артиллерии, так что получалось, будто это даже лучше, чем спать в уютной домашней постели. Жимбажамса же тем временем мечтал сгинуть на войне ради молодечества и перерождения в более высоких мирах. С раннего детства наблюдая хоровод смертей, в тридцать седьмом году достигший пика и разбросавший родню неведомо куда, он пришел к выводу, что ценить жизнь не стоит и лучше умереть героем как можно раньше, ибо в порядке бесконечности нет разницы, сколько ты лет прожил – двадцать или сто двадцать. Война давала повод испытать судьбу, и парень пришел в возбуждение и восторг. Он почувствовал себя потомком знатных воинов, словно былое могущество рода накрыло его пеленой. И это он не смел выдать, ведь власть кругом была народная, карающая от лица простого народа. Он еще не знал, что Ринчинов решил забрать мать в свою семью, и был страшно и безотчетно на него зол, как на простолюдина, вышедшего из грязи в князи.

Вскоре Жимбажамса несколько успокоился. Он стал размышлять и осознал, что напрасно побил названого брата. У того была совсем другая сущность. Он не был героем! Жимбажамса совсем забыл историю о том, как Ринчинов на коне скакал подростком из своего баргузинского Онтохоноя в Верхнеудинск по охваченной бандитизмом степи. Он может сколько угодно петь о героях! А сам не в состоянии даже дать ему сдачи! Ринчинов, может, и эстетичный, а он, Жимбажамса, сильный и быстрый, как сама мысль! Быстрый на расправу, ведь быстро дается разрушение. И только некоторые люди, виртуозы, быстро умеют делать хорошие дела. Хирурги – спасать раненых, музыканты – дарить мелодии, ламы – протягивать руку помощи над бездной. И так далее.

Жимбажамса утешил себя тем, что в боях быстро выучится на артиллериста и будет пробивать стены вражеских городов с неодолимой мощью возмездия.

С этим он и вошел в Республиканскую библиотеку имени Максима Горького, где на выдаче книг сидела знакомая девушка Лиза. Жимбажамса подошел к ней.

– Мне бы книгу о первой помощи раненым лошадям. Мне поручил изучить ее командир.

– Ты уходишь на войну, Жимбажамса Намжилов! – ужаснулась Лиза.

– Да, ухожу! – со значением ответил ей читатель. – Я призван в тяжелую артиллерию. Сама понимаешь, Лиза, орудия перевозят кони-тяжеловозы. Лучшие кони. Если их ранят, я буду спасать им жизнь.

– Видимо, такие книги еще не успели выпустить. – Лиза посмотрела каталог. – У нас есть Кулешов, «Коневодство», тридцать первый год издания, и журнал «Коневодство и коннозаводство» за тридцатый. А всё ли ты сдал, что брал у нас? – Лиза заглянула в карточку. – Да, всё. Ты пять раз брал «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна. Ты что, хотел пойти в моряки-подводники?

– Нет, – удивился Жимбажамса девичьему вопросу, – просто мне было интересно читать эту книгу. Я мечтал о кавалерии, но, оказывается, там хватает других парней. Это нехитрое дело – скачешь себе с саблей, кричишь «Ура!». А потом падаешь и умираешь.

На абонемент сбежались сотрудницы библиотеки. Жимбажамса был первый читатель, которого они провожали на войну. Они шептались между собой, что видом этот парень настоящий герой и совершит подвиг.

– Напиши нам что-нибудь! – Одна из девушек подала ему раскрытый альбом и ручку.

Жимбажамса окунул перо в чернильницу и красиво написал: «До встречи после Победы! Счастливо оставаться под солнцем Бурят-Монголии! Жимбажамса Намжилов. 30 июля 1941 года».

Лиза принесла книги.

– Мама вернет их вам! Я ухожу на войну завтра.

Не в силах оставаться в библиотеке дальше в качестве признанного, но еще не состоявшегося на самом деле героя, юноша поскорее ушел.

– Можно мы придем завтра провожать тебя? – кричала ему вослед Лиза. – Скажи, скажи куда!

День был душный, последний изобильный день щедрого июля, следующего за счастливым месяцем июнем – госси hapa, месяцем Млечного Пути, когда слишком возрастают надои, и священная белая пища появляется во всевозрастающем изобилии. Жимбажамса вдруг очнулся от странного боевого состояния духа. Он обернулся.

– Лиза, не получится! Мы уезжаем с Дивизионной.

Как хорошо было идти домой не спеша, сквозь пекло летнего солнца и шепчущих непонятное тополиных аллей! Как Жимбажамсе все нравилось кругом! Как он снова был добродушен и сосредоточен!

* * *

Ринчинов и Лэбрима отправились на улицу Шмидта купить для проводин тарасун, молочную водку. Ее продавал иногда своим знакомым Ревомир Бадмаев, получающий напиток на продажу из Тунки. Жил он у родственников в новом двухэтажном доме номер тридцать по улице Шмидта. В этой же пахнущей свежеструганой сосной и подсушенной солнцем сосновой смолой деревяшке жили Цыренжап Сампилов, Роман Мэрдыгеев, Хоца Намсараев, Гомбожап Цыдынжапов, Цэдэн Галсанов, Жамсо Тумунов – скромные и великие труженики культуры.

Ринчинов шел и, потупив глаза, думал о вопиющей скромности быта Лэбримы и ее сына. У его квартирной хозяйки Ульяны Степановны кругом были вышивки и самодельные кружева, на окнах самовязаные белые тюли, на полу половики, на комоде самодельные шкатулки, украшенные цветочным орнаментом. Понятное дело, хозяйка шила на дому и редко отлучалась. И ее дом являл такой контраст рядом с тем, что было у Лэбримы, работающей по две смены на железке, и Жимбажамсы, который дома лишь делал уроки, ел и спал. Бросалось в глаза сиротство его и матери, живущих неясными мечтами. Лэбрима уже перестала ждать мужа Намжила, а сын – отца, они решили, что он все же погиб в лихолетье Гражданской войны. Ульяна же Степановна точно знала, что ее муж погиб и в каком месте под Верхнеудинском это произошло, и украдкой навещала братскую белогвардейскую могилу – бугорок, ею же совсем не по обычаю русских помеченный синей молитвенной лентой залаа на березке рядом.

Мунхэбаяр с Лэбримой шли молча и сосредоточенно, и возле дома на Шмидта им встретился Тумунов, с которым они не виделись года два. Ринчинов все хотел поддеть его: «А я вот женился на басаган-трактористке!» – но случая не выпадало. Они обменялись рукопожатиями.

– Как здоровье уважаемой Ханды Лубсановны и маленького? – спросил Ринчинов. – Помню их по декаде в Москве. Ханда чудесно пела, а маленький подпевал.

Тумунов заулыбался. Действительно, его жена Ханда, боевая женщина, певшая самому товарищу Сталину, отправилась в составе хора Музыкально-драматического театра на московскую декаду с пятимесячным сыном на руках, оставив мужа дома.

– Однако моему Батору уже год, – не без гордости сказал Тумунов. – Причем своим именем он обязан самому Хоца Намсараеву. А вы к нам?

Он слегка поклонился Лэбриме, и она полушепотом назвала свое имя.

– К вам? – удивился Ринчинов. – Ты живешь в этом доме, Жамсо?

– Да, и я ухожу на войну.

– И Жимбажамса, сын уважаемой Лэбримы, тоже уходит на войну. Может быть, вы поедете вместе. Как хорошо было бы!

– Может быть, – согласился Тумунов. – Меня взяли в политотдел. А вашего Жимбажамсу? Смотрите, как наши имена схожи!

– Жимбажамсе, – сообщил Мунхэбаяр, – восемнадцать лет, он настоящий богатырь, и его взяли в артиллерию.

– В восемнадцать лет и сразу в артиллерию? Это же так почетно: артиллерия – царица войны!

– Жимбажамса стараниями матери окончил полную десятилетнюю школу. Он просился в кавалерию, но его взяли коноводом в тяжелую артиллерию. Дадут каких-то особенных коней.

– Так это хорошее местечко для войны, – сказал Тумунов, увидев, что глаза матери на мокром месте. – Даже лучше, чем возле полевой кухни! Тяжелая артиллерия стреляет издалека, а за конем-тяжеловозом всегда можно укрыться от пуль, если что. Там и довольствие выше, чем в других частях. Я, надеюсь, попаду служить рядом с Жимбажамсой, чтобы лучше питаться, и обязательно присмотрю за ним. Он вернется с войны весь в орденах и медалях. Если, конечно, успеет поучаствовать в боях. Наши вот-вот остановят продвижение гитлеровцев.

Лэбрима с тревогой посмотрела на Тумунова. Вернуться с наградами можно, если война затянется. Политрук понял, что напрасно вспомнил о них.

– В один день вообще-то война не закончится, – строго сказал он. – Наш долг остановить врага и погнать его в шею драпать по Европам. А когда мы вернемся домой, наступит бесповоротное и окончательное счастье для всех. Надо запастись терпением и мужеством. Хорошо все-таки, что мы сейчас встретились, Мунхэбаяр и Жимбажамшиин эжы!

– Мы пришли взять тарасун на проводины, – объяснил Ринчинов другу. – Моему знакомому Ревомиру привозят тарасун из Тунки.

– Ревомир? У него действительно бывал отличный крепкий тарасун. Однако, увы, Ревомир ушел на войну еще вчера. Он угостил нас, чем было. Как же вам помочь?

Ринчинов не очень расстроился, что напитка не купить, он был непьющим. Да ведь удэшэлгэ, проводины, надо устроить!

– Идемте, – сказал Тумунов решительно. – Кажется, у старика-художника Романа Мэрдыгеева есть бутылка водки. Я выпрошу ее у него. Он мне родня, моя старшая сестра Дарима Тумуновна за ним замужем.

Ринчинов вспомнил, что о Мэрдыгееве говорил ему в Москве Эрдэнеев. Может быть, Роман Сидорович знает что-нибудь о Зоригто Эрдэнееве? Но как спросить?

Тумунов постучался в незапертую дверь квартиры Мэрдыгеева, и хозяин распахнул ее. Везде любили и принимали Жамсо! В квартире завораживающе пахло масляными красками и растворителями. Хотя у Романа Сидоровича, руководившего бурят-монгольской организацией художников, была мастерская, он иногда, не удержавшись перед замыслами, брался за кисть и дома. Он внимательно выслушал рассказ шурина о восемнадцатилетнем богатыре, герое своего времени, и о том, что ему нужно устроить удэшэлгэ, закивал седой головой и достал из кованого-расписного сундучка бутылку «Столичной».

– Возьмите от меня в подарок, уважаемая, – сказал он Лэбриме. – Отличного сына воспитали вы, коль скоро его взяли в самую ответственную тяжелую артиллерию!

Он с церемонным поклоном передал бутылку Лэбриме и пригласил всех испить чай, зутараан сай. Отказаться от чаепития – не уважать хозяина, да еще такого значительного, но Ринчинов нашелся.

– Уважаемый Роман Сидорович, простите нас за мобилизационную спешку. Я спою вам в знак благодарности новую военную песню. Признаюсь, сегодня в восьмой раз.

– Да, да, – согласился Мэрдыгеев, – я хочу услышать.

Ринчинов прошел в залу и запел:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой…

Вышли на улицу вместе с Тумуновым.

Вскоре тот уехал служить на юго-западе Монголии. Уехал поездом до Слюдянки и на машине через Монды. Но Лэбриме это не было известно. Она думала о том, что это очень хорошо, какое счастье, что за сыном присмотрит такой замечательный старший товарищ.

* * *

Эшелон помчал на запад с чрезвычайной скоростью, лишь притормаживая на станциях. И это настраивало его пассажиров на боевой лад. А ими были новобранцы-кавалеристы, как и Жимбажамса, прошедшие краткий курс молодого бойца. Курс был очень изнурительный, но понравился парням возможностью стрелять по мишеням, гнать лошадей через препятствия и пикироваться на саблях. Они были из дальних улусов и привыкли джигитовать без седел, и недостаток последних нисколько не смущал их. В отдельных вагонах ехали монгольские лошади по четырнадцать на вагон; на открытых платформах зачехленные легкие танки старых образцов – новые отдать на войну пожалели; в отдельном вагоне стояли кони-богатыри – Илья Муромец, Кит Усыч, Добрыня и Слон. Им были приданы десяток мешков овса прошлогоднего урожая и одно седло – Слону. Кони эти готовились к демонстрации на Выставке достижений народного хозяйства в Москве предстоящей осенью, к выгодной продаже в хозяйства страны, и колхозники расстались с ними не без труда, чуть ли не под дулами наганов особистов. Упрямцы, как и все тогда в Сибири в июне-июле, они находили новую войну чем-то вроде минувших скорых боев с японцами на Хасане и Халхин-Голе.

В плацкартном вагоне ехали кавалерийские офицеры и особисты, а Жимбажамса оказался в теплушке с более чем тремя десятками разбойных парней, неграмотных и не говоривших по-русски. С самого начала пути они потянулись к нашему комсомольцу, чтобы он сделал им записи для бакелитовых пеналов с именами и фамилиями, адресами, именами родителей. Они поспешили поскорее выполнить приказ командира, чтобы затем начать курить, пить припрятанные с самых проводин алкогольные напитки, а затем драться. Старательно и четко выводя их имена химическим карандашом, Жимбажамса забыл про свой пенал. Парням его писарская работа казалась сверхсложной и даже мистической. «Ну ты мне напиши по дружбе, да? А вернемся домой, с меня тебе хуса, а хочешь – ямануха», – говорили они с таким хитроватым видом, что сразу было видно – врут. В вагоне оказался и пожилой ветеринар Доржи, спокойный и вида довольно ученого. Он подсел к Жимбажамсе и закурил трубку, глядя, как тот пишет, и тоже забыл про свой пенал. Комсомолец, если признаться честно, давно мечтал закурить по-взрослому и с разрешения матери взял на войну одну из дедушкиных халхасских трубок, украшенных серебром. Он достал трубку и набил ее выданной махрой.

– Уважаемый товарищ Доржи, научите меня курить трубку!

Он сказал это по-русски, желая проверить, владеет ли тот русской речью. Доржи взял халхасскую трубку в руку и внимательно рассмотрел насечки по серебру, но не прокомментировал это и вернул трубку. Достал из своего вещмешка кожаный мешочек с крепким табаком-самосадом. Они не заметили поначалу, что парни сгрудились вокруг них и делают друг другу знаки.

Один выкрикнул, выдыхая сивушную вонь:

– Отдай, шолмос, эту трубку нашему старшому! Как ты посмел утаить товар от него!

Жимбажамса мгновенно спрятал трубку в вещмешок, накинул его на плечи и вскочил, и тут увидел разъяренных пьяных парней, ищущих, кому бы пустить кровь. «Ну вот, повоевал, – пронеслось в голове. – Что скажут матери о моей смерти?» Он мгновенно вспомнил, что ему сказала мать при прощании: «Я нашла в вещмешке твой старый пионерский галстук, минии хубуун. Поверь мне, железнодорожнице, что в пути бывает всякое. Увидишь опасность – помаши машинисту красным галстуком, и он обязательно остановится». Не смея перечить матери в последние минуты перед расставанием, сын засунул галстук в карман тужурки. И сейчас он выхватил галстук и кинулся к дверному проему, успев получить косой удар кастетом по голове.

Поезд остановился. Парни от резкого толчка улетели в угол. К вагону понеслись выхвативший наган особист и кавалерийский офицер в синих галифе, на ходу пристегивая тяжелую шашку. Особист срезал кусачками колючую проволоку обмотки дверного проема, они вскочили в вагон. Поезд мгновенно тронулся, так что пьяные парни в углу снова повалились друг на друга, изрыгая вонь и проклятия. По голове Жимбажамсы текла кровь от удара кастетом. Картина была ясной. Офицеры уселись на ближайшие нары.

– Будет остановка под Иркутском в Большом Луге для выгуливания коней и заправки тендера, там пересадим в другой вагон комсомольца и ветеринара. А этих всех под арест.

– Товарищ командир, – Жимбажамса решил заступиться за улусников перед русскими, – вы их простите! Они же на войну едут. В первом же бою эти головорезы покрошат немало фашистов! Они неграмотные и решили со мной разобраться оттого, что я совсем другой. Это оттого, что я не пил и не курил с ними.

– Мы подумаем, – сказал кавалерийский офицер. – Это нам не хватает опыта. Мы не знали, что так может быть. В инструкции не указано.

Особист молчал. После станции Большой Луг Жимбажамса и Доржи ехали уже в вагоне с конями-тяжеловозами, устроив лежанки на мешках с овсом. Соседство благородных животных оказалось куда лучше! Они совсем не обнаружили склонность к буйству. С ними можно было разговаривать, подносить к их губам ладони, полные овса, поить водой из оловянной чаши, деревянным гребнем расчесывать шелковистые гривы и хвосты.

– Твоя трубка мне знакома, – сказал Доржи Жимбажамсе перед сном. – Ее курил один уважаемый человек, гостивший у моего отца. У меня будет просьба к тебе на тот случай, если меня убьют на войне.

Жимбажамса молчал и таился. А Доржи произнес:

Хара сэдьхэлтэй муу хунуудтэй

Хэзээшье бу ухээрхэлдэ.

Хорото хомоной узуурхээ

Баатар мун болбошье, холо зайлаха хэрэгтэй.

Жимбажамса молчал.

– Это шастра четыреста двадцать шестая из «Бэлигэй толи», «Зерцала мудрости» великого дорамба-ламы Эрдэни-Хайбзун Галшиева. По-русски она звучит так:

Никогда не враждуй

С плохими людьми с коварной душой.

Даже будучи богатырем,

Отступают подальше от острия ядовитой стрелы.

Жимбажамса молчал.

– Я составил список «Бэлигэй толи» и спрятал его в надежном месте в Кижинге. Я сейчас сделаю его рисунок. Запомни, солдат, где это место!

– Хорошо, – сказал солдат. – Однако надеюсь, что пули пощадят вас.

Люди, близкие по духу, в войну находили друг друга, как Доржи с Жимбажамсой, передавая от одного к другому эстафету старой дореволюционной культуры.

Паровоз же, чудо индустриализации и новой технической культуры, может работать на любом горючем материале – древесине, угле, мазуте, нефти, бумаге, опилках, в топку можно закидывать все, что горит. Можно в пути нарубить дров и натаскать из реки воды для его парового котла. Паровоз неприхотлив почти как конь. Сквозь зарешеченный дверной проем конского вагона воины видели на лесных прогалинах женщин и детей, без роздыха заготавливающих дрова для идущих на войну эшелонов. Они увидели, как велика их родная страна, и удивились ее необозримым просторам.

* * *

В августе сорок первого Намжилов и его четверка тяжеловозов поступили в гаубичный артиллеристский полк большой мощности резерва Верховного Главнокомандующего. Призваны они были возить гаубицу-мортиру образца десятилетней давности. Главным достоинством этого орудия была низкая для такого калибра масса и гибкость в использовании: оно сочетало в себе свойства пушки, гаубицы и мортиры. Орудие не было массовым – таких выпустили чуть более ста штук. Сопровождать в бою мортира должна была еще более мощное орудие – «Сталинскую кувалду». Оно было на гусеничном ходу и обслуживалось пятнадцатью артиллеристами. Прежде чем «Сталинская кувалда» выпускала свой убийственной по мощности снаряд, производилась пристрелка мортирой. В недавней финской войне попадания бетонобойных снарядов оставляли от финских укреплений груды колотого бетона и гнутой арматуры, и «Кувалда» тогда получила еще одно прозвище – «Карельский скульптор».

На фронт резервисты прибыли осенью следующего года, и местом развертывания явился Ржевский выступ в ста пятидесяти километрах от Москвы. В этих местах, окровавленных затяжными боями, и предстояло принять боевое крещение солдату Намжилову.

Ржев окружен болотами, танки вязли в них, неся гибель экипажам. Межболотная твердь, по которой могли двигаться танки, орудия, люди, кони, простреливались немцами, захватившими Ржев и ближайшие деревни. В кавалерийском корпусе Белова были выбиты все лошади, выжившие конники спешивались и действовали как пехота. Бывали лобовые атаки, смертельные для обеих сторон. Одиннадцатый кавкорпус и Тридцать девятая армия полностью попали в окружение, были рассечены и уничтожены.

Здесь сходились Калининский фронт Ивана Конева и Западный фронт Георгия Жукова. Бои безостановочно шли неделями. Операция длилась более четырнадцати месяцев. Со стороны немцев в ней участвовали отборные части, в том числе и переброшенные из Западной Европы. Сражались до безумства, стреляли так густо, будто адресуя каждому молодому и горячему телу по сто пуль.

В сентябре подо Ржевом побывал поэт и военный корреспондент Александр Твардовский. Его поэма «Василий Теркин», популярная у бойцов на передовой, печаталась в газете Западного фронта «Красноармейская правда». Твардовский прибыл, чтобы получить материал для новых строф поэмы, но, вернувшись в Москву, не смог написать ни строки. До такой степени его потрясла ржевская битва. «Долины смерти» и «рощи смерти» – такое название дали им солдаты.

* * *

Намжилову служилось отлично. Матери перед прибытием на позиции он отправил фотокарточку. Она могла сказать, что он возмужал и лицо его выражает благополучие. Мать решила, что сын служит с Тумуновым в Монголии. Она следила за каждой публикацией Тумунова в «Бурят-монгольской правде» и всегда убеждалась, что части живут мирной жизнью, занимаются учениями.

Намжилов действительно неустанно учился. Служба ездового самая мирная, но наш комсомолец не смог усидеть возле своих холеных битюгов. Он по собственной инициативе выучил всю матчасть о гаубице и сдал командиру расчета Пшеничному экзамен. Командир обучил грамотного ездового задачам четвертого номера расчета гаубицы – установщика: устанавливать взрыватель снаряда на осколочное или замедленное действие, смотря какой номер заряда подан по команде. С командиром ездовой был дружен. Начало этому положило их знакомство. Услышав имя ездового – Жимбажамса, командир воскликнул: «Твое имя для меня страшнее войны, я не выговорю его! Можно я буду звать тебя Женей?» Ездовой подумал и ответил: «Жень на войне много, а Жимбажамса один. Я не согласен. Имя мое очень хорошее, означает Океан Щедрости. Его мне дал дед». Командир кивнул и стал звать его Океаном Щедрости: «Ну что, Океан Щедрости, в седло!», «К Океану Щедрости письмецо пришло из дома!», «Как я горжусь, что в составе моего расчета служит Океан Щедрости! Однако в нашем пайке недостаточно рыбы». И Намжилов расстарался с рыбой. Когда их посещал лично генерал Иван Конев, он увидел широкую улыбку на лице ездового и спросил его: «Ну что, солдат, доволен службой?» Намжилов понял его вопрос по-своему: «Я степняк, люблю мясо, в нашем пайке достаточно мяса. А вот товарищам офицерам недостает рыбы. Наша республика дает фронту сотни центнеров байкальского омуля. Где омуль?» Конев сказал порученцу: «Запишите, товарищ майор, просьбу солдата!» И омуль в рационе расчетов появился.

Намжилов стал заниматься в хоре батареи и вскоре уже солировал с песней «Широка страна моя родная». Ему так захотелось превзойти артиста Ринчинова! А ведь среди артиллеристов части было немало хороших голосов. Командир, увидев Намжилова в солистах, удивился и сказал: «Ты еврей, однако? Везде тебя видно!» На это ездовой ответил: «Я комсомолец вообще-то». Он научился метко стрелять из карабина, ходить в штыковую и в рукопашную, накладывать повязки и шины, изучал немецкий язык.

Спал же он от всех отдельно, возле своих коней, читая перед сном множество мантр, как учил его дед Чагдар. Находись он в блиндаже расчета, конечно же, он не смог бы этого сделать. Кроме всего прочего, Намжилов умудрился явиться в свою часть не только с четверкой битюгов, но и с собственным монгольским коньком, которого он назвал Хадам, что переводится как «родня». Внук купца, он умел из всего извлекать выгоду. Конь появился у него еще в Большом Луге. Тогда во время стоянки и кормления коней к нему подошел кавалерийский офицер: «Может, ты не будешь писать жалобу на моих бойцов? Давай разойдемся по-хорошему». Жимбажамсе и в голову не приходило, что можно написать жалобу на налетчиков. Но он мгновенно нашелся: «Что ж, товарищ командир, мне отдайте одного вашего коня, и я буду молчать». Кавалерийский офицер посоветовался с особистами. Инструкций на такой случай у них не было. И тогда один отличный монгольский конек был списан как издохший. При расформировании состава на предуральской станции Балезино конек был передан нашему ездовому. Там же они попрощались с конским лекарем Доржи, приписанным к кавдивизии. Хадам служил теперь Жимбажамсе, что верный пес. Везде сопровождал, по команде умел ложиться и даже притворяться мертвым.

* * *

И они прибыли подо Ржев. И увидели такое, от чего можно было не то что упасть в обморок, но свалиться в буквальном смысле, не застреленным замертво.

Колеса орудий особой мощности прошли по межболотному пространству прямо по трупам, немецким и нашим, превратившимся в настил опасной дороги. Их убирали время от времени, но не здесь – здесь это было сделать невозможно. Трупы превратились в кашу. Дни наступили на редкость сухие для этих мест, до сих пор нещадно поливаемых дождями, и смрад распространялся повсюду, создавая ощущение нереальности происходящего под безмятежно ясным небом. Немцы занимали господствующие высоты, наши войска ползли на них в атаки снизу, из болот. То, что называют ужасами войны, было здесь. Артиллеристы резерва прибыли для участия в Ржевско-Сычевской наступательной операции.

Началась она летом – тридцать первого июля сорок второго года. Началась с мощнейшей двухчасовой артиллерийской подготовки по двенадцатикилометровой линии фронта. Тысячи орудий производили невероятный гул и грохот. Земля ходила ходуном, как при девятибалльном землетрясении. Не услышать было человеческого голоса, а полы шинелей и плащ-палаток колебались, как в лихорадке, от сотрясений воздуха. Первый рубеж фашистской обороны был сметен с лица земли. Наша пехота во весь рост беспрепятственно пошла через устланный немецкими трупами передний край. Ликованию не было предела – Ржев наш! Но без потерь удалось продвинуться всего на несколько километров. Все надежды и чаяния на успех операции пошли прахом.

Орудия на линию фронта обычно привозят мобилизованные из колхозов трактора. Работу их моторов слышно на многие километры. Тяжеловозам Намжилова и его расчету была поставлена особая задача – бесшумно занимать позицию, производить стрельбу прямой наводкой по указанным целям. Перемещаться на новый участок и вновь производить стрельбу по указанным целям. Тяжелая артиллерия хотела сражаться по всем правилам войны. Палить не наобум, а имея четкие разведданные. И они были получены. После того как орудийный расчет посылал убийственный для врага выстрел, немцы давали ответ – производили сокрушительную канонаду по тому месту, откуда получили горячего. И таким образом выдавали расположение своих отстоявших от первой линии обороны орудий. Намжилов перевозил гаубицу-мортиру на новую точку, а тем временем «Сталинская кувалда» производила свой выстрел с максимальной дальности базирования, накрывая прячущиеся под защитой ржевской городской застройки маломобильные орудия немцев.

Кони-тяжеловозы и расчет двигались сосредоточенно, молча, сила воинской ненависти звучала и раскрывалась в выпускаемом из орудия снаряде. Так они совершили пять перемещений и пять метких, прицельных обстрелов. Теперь им предстояло обойти «Сталинскую кувалду» и снова стрелять. Они были уже измотаны – особенно расчет, которому снова и снова приходилось регулировать установку тяжелейшего орудия вручную. Но делать было нечего. Они двинулись сквозь порубленный выстрелами и пальбой березовый лес, на ходу жуя галеты и запивая водой из фляжек. Коней Намжилов накормил выданными ему для этого буханками хлеба. Какой там овес! Кони тревожно поглядывали на него своими большими умными глазами, прядали ушами. Они подчинялись команде ездового. На новом месте первый выстрел не дал результата. Снаряд разорвался на немецких позициях без характерного грохота, упал в грунт. Значит, не все разведданные были верны? Или немцы спешно изменили позиции? Хотя по карте здесь должен быть укрепрайон – уж он-то не перемещается!

Порядок расстроился, но «Кувалда» все равно послала свой снаряд во Ржев – теперь уже наугад.

Командир расчета Пшеничный не дал приказ о перемещении орудия. Они изменили угол атаки и снова и снова стреляли по предполагаемому укрепрайону. Кругом усилился грохот – по линии фронта в бой включились новые орудия. Надо было уходить. Тактика бесшумного передвижения была успешно отработана, неудача – на совести разведки.

Намжилов курил трубку и прохаживался рядом со своими питомцами. Хадаму он приказал лежать. Жимбажамса поглядывал на орудие, едва заметное за красными кустами боярышника, в которых он спрятал коней. Орудие было замаскировано – словно на праздник русской Троицы, украшено березовыми ветвями, только листья на них были золотые, желтые. Голубизна невысокого неба средней полосы была трогательной, незащищенной. На глаза ездового отчего-то наворачивались слезы. Может быть, от табачного дыма. Курить он уже устал. Он задумался о себе. Ему смертельно захотелось домой. Хотя что такое его дом? Убогая комнатенка в коммуналке? Так он не думал. Его дом был в необъятном и мирном мире.

Вдруг раздался оглушительный взрыв. Он понял – немецкий снаряд попал в ящик со снарядами. Их оставалось не больше трех, их нужно было расстрелять, прежде чем двинуть орудие в тыл. Кони, запряженные цугом, дрогнули, попятились. Намжилов мощным движением схватил за узду Муромца. Тот виновато выровнял стойку. Расчеты кормили прилично, просто потому, что иначе они бы не справились со своими тяжелыми орудиями, а ездовой – с конями.

К Намжилову бежал седьмой номер – помощник заряжающего Халеев, верзила под два метра ростом. До войны он был электриком и хвалился, что рост помогал ему производить электромонтажные работы. Из его ушей текла кровь – ударная волна взрыва хлестнула по барабанным перепонкам.

– Орудие, орудие разбито, – кричал он, не слыша самого себя. – Командир и все остальные погибли! Коней, коней!

Намжилов свистнул Хадаму. Впрочем, тот уже стоял рядом, почувствовав напряжение опасности. Жимбажамса потянул Муромца за уздцы. Кони пошли и развернулись к орудию задом. Намжилов и Халеев сделали сцепку. От тележки со снарядами ничего не осталось. Ездовой решился взглянуть на то, что осталось от расчета. Командир лежал, уткнувшись лицом в землю, по спине его шинели расползлось огромное пятно крови. В радиусе одного километра и более разрывались снаряды, но ездовой будто не слышал их. А Халеев слышать не мог: он наконец догадался заткнуть уши ватой, чтобы остановить кровь. Намжилов знаками показал ему на тело командира. Они положили его поперек Добрыни. Потом поперек Слона положили первый номер. Поперек Кита – четвертый номер. Притулили к орудию второй. Остальные тела были так изуродованы, что невозможно было их опознать и поднять без приспособлений и носилок. Намжилов усадил слабеющего Халеева на Муромца. Хадам не унес бы такое крупное и мощное тело! Молча они двинулись в тыл, оставив убитых. Слезы застилали глаза. Хадам знал дорогу, и он, а не ездовой вел скорбную процессию в тыл. Товарищи убиты! Командир Пшеничный убит! Ездовой привязался к нему, как к отцу, ведь своего отца он никогда не знал.

Так добрались они до штаба. Перед штабным блиндажом нервно прохаживался полковник. Увидев процессию, он остановился и долго молчал. Молчали и ездовой с седьмым номером. Вдруг Халеев стал заваливаться и упал с Муромца. Упал удачно, попав не между конями, видимо, инстинктивно успев задать себе траекторию наиболее безопасного падения. Намжилов успел спешиться, чтобы отрапортовать полковнику о случившемся. Они вдвоем подбежали к Халееву. Пульс его не прощупывался. Он был мертв.

– Командира товарища Пшеничного убили, – громко и неистово закричал полковнику Намжилов, приложив руку к ушанке с красной звездой (им вчера на зиму выдали ушанки). – Смерть фашистским извергам!!!!

Полковник понял, что ездовой не в себе.

– Ладно, отставить рапорт, – сказал мягко. – Товарищ Намжилов, я представлю вас к медали «За отвагу» и званию сержанта.

Их уже окружали солдаты. Санитарки, совсем юные девушки, принесшие носилки для Халеева, с ужасом теперь смотрели на его огромное мертвое тело.

Намжилов не слышал полковника, он бросился в лес, изуродованный, в завалах упавших деревьев. Намжилов бежал домой. Бежал час, не разбирая пути. Силы покинули его. Ноги подкашивались. Остановился. В щеку ткнулся нос Хадама. Хадам! Жимбажамса вскочил в седло, Хадам принес его обратно к штабу и распряженным битюгам, привязанным к березам.

* * *

Никого не было видно. Бой затихал. Где-то справа слышались автоматные очереди. Это или наши, или немцы были окружены и отстреливались.

Намжилов расседлал Хадама, отвел четверку коней в заглубленные в землю стойла, распряг их. Кони часто моргали, словно хотели, но не могли заплакать. Они принялись пить теплую застоявшуюся воду. Жимбажамса поднялся наверх, сел на пенек спиленной на дрова березы, достал из вещмешка трубку. Потом достал дорчже и долго смотрел на священный предмет, держа его на расстоянии вытянутой руки. Вспомнилось, как бил Ринчинова. Зачем? Не сегодня завтра убьют в бою, вот воспоминания останутся у названого брата! Мать писала, что живет теперь с его семьей в отдельной комнатке дома Ульяны Маросеевой, и, когда дома, нянчится с внучкой Даримой. И что Ринчинов нашел для нее работу полегче, в пошивочной музыкально-драматического, после того как на улице встретил приехавшего из Исинги шестнадцатилетнего Цыдыпа Будаева, своего знакомого, и устроил его на железную дорогу на ее место. «Пока идет война, подросла новая молодежь», – писала мать. О том, что Цыдыпу на самом деле уже девятнадцать и он боится идти на войну, она, конечно, не написала – не знала этого.

Дорчже словно придавала сил. «Неужели великий Индра сейчас со мной?» – подумал Намжилов. Из блиндажа вышел полковник с трофейной немецкой сигареткой и по выдолбленным в грунте ступенькам поднялся к ездовому.

– Что это у тебя? Дай посмотреть, – сказал полковник, садясь на соседний пенек.

Намжилов почему-то доверял полковнику. Он подал ему дорчже.

– Это оберег, по-русски говоря, – объяснил.

– Кто же ты? – спросил полковник, возвращая дорчже. – Калмык?

– Я хонгодор.

– Это индеец, что ли? Звучит гордо.

– Из Бурят-Монголии я.

– Понятно тогда. Из Бурят-Монголии. Что же хочешь делать, когда закончится война?

Намжилов хотел сказать, что, если такие бои идут, он до конца войны не доживет, но не сказал. У него мелькнула догадка, что полковник потому спрашивает его, что опасается не дожить сам и хочет представить, какая жизнь будет после войны.

– Я конным спортом занимался. Я хочу выводить новые породы лошадей. Я подружился с вверенным мне жеребцом Хадамом и теперь хочу вывести породу бурят-монгольских пони, скрестив монгольскую лошадь с индийским пони. Индийские пони очень знаменитые. У них спокойный нрав, они дружелюбные, хорошо дрессируются и очень выносливые. Они годятся для детской езды и очень удобны для взрослых. Возят тележки, едят немного, очень верные. А еще я хочу разводить аргамаков.

– Где же взять столько генералов, чтобы на аргамаках ездили? – вздохнул полковник.

– У меня у самого был аргамак! – гордо сказал Намжилов. – При коммунизме у каждого комсомольца будет свой аргамак!

– При коммунизме – это да, – не мог не согласиться полковник. – Я хотел узнать у тебя подробности боя. Идем в блиндаж.

Полковник раздавил бычок носком хромового сапога, солдат выбил трубку о пенек и последовал за ним.

На его удивление, в блиндаже не было штабных, только ординарец полковника, он же связист, принимающий по телефону шифрограмму. Полковник догадывался, что его ординарец негласно выполняет еще и работу осведомителя, поэтому хотел слушать о героическом бое в его присутствии. Намжилов не мог не воскликнуть:

– Где же… все?

– Ты думаешь, товарищ Намжилов, что штабные не погибают? Мои товарищи ехали на машине, и в нее попал фугасный снаряд. Хоронить будем завтра утром. Вместе с твоими товарищами. И еще очень многими артиллеристами резерва. Вот почему рядом со штабом такая тишина… Некому прийти с докладом. Солдаты до сих пор копают братскую могилу. Очень большую. Так рассказывай о бое. В расчете товарища Полторанина некому рассказать об их бое…

– Простите, товарищ полковник! Скорблю о ваших товарищах! Мы отомстим фашистской сволочи за всех наших. Гитлер захлебнется собственной кровью! Только, пожалуйста, не награждайте меня медалью! Я ничего особенного не сделал. Лучше дайте медаль Халееву. Он, смертельно контуженный, помог мне.

– В чем и дело, – согласился полковник. – Если бы вы не вывезли орудие и тело командира, и речи бы не было о награждении. В первый раз, однако, вижу солдата, который отказывается от медали. А с твоим командиром Пшеничным мы воевали еще в финскую. Он был очень толковым, опытным артиллеристом.

– Сначала о бое, товарищ полковник, или о том, почему отказываюсь от медали?

– О втором.

– Товарищ полковник, моя мать считает, что я стою в безопасном месте – на юго-западной границе Монголии. Если она увидит мое имя в списке награжденных, она поймет, что я сражаюсь, и будет очень волноваться. Спокойствие матери для меня дороже награды.

– Теперь о бое.

– Расчет принял бой согласно поставленной задаче. Пять раз меняли позицию. Товарищам очень тяжело было справляться. Пять раз мы успешно подавили огневые точки проклятого ненавистного врага и пять раз вызвали на себя ответный огонь второго вражеского эшелона во взаимодействии с Б-4, «Сталинской кувалдой». Мои тяжеловозы также заслуживают самой высокой оценки. Они не трусили, понимали и выполняли команды, передвигались бесшумно. Затем мы пошли в обход Б-4 сзади и заняли новую позицию на подавление резервного вражеского дзота. Этот дзот ничем не обнаруживал себя, но был указан на карте разведкой. Товарищ командир определил его местонахождение, расчет произвел выстрел. Я был в укрытии со своими конями и наблюдал за действиями расчета, имея в виду заменить кого-нибудь в случае необходимости. У расчета было мнение, что снаряд упал в грунт. Тогда командир изменил угол и дальность атаки, и так три раза. Затем последовало попадание вражеского снаряда в наш снарядный ящик. В нем оставалось три снаряда. Так погиб расчет. Товарищ седьмой номер позвал меня, и мы вместе вывезли орудие и часть товарищей.

– А ты грамотно докладываешь, – похвалил Намжилова полковник, – несмотря на то что индеец.

– Служу Советскому Союзу!

– Безусловно, расчет заслуживает посмертных наград. Что касается тебя, то повышение в звании тоже награда. Сержантом будешь. Завтра придет секретное орудие, будешь возить. А отличишься – пеняй на себя, маменькин сынок. Приказываю идти в расположение расчета и отдыхать.

– Есть идти в расположение расчета и отдыхать!

Выбравшись из блиндажа, солдат прихватил охапку березовых дровишек, которые наколол вчера для печурки в землянке. Он полагал, что землянка будет пуста. Однако не без недовольства увидел, что места погибших товарищей уже заняты. Это было не пополнение. Это были остатки нескольких погибших расчетов и два местных тракториста, перевозящие гаубицы. В землянке стоял тяжелый запах гари, мазута, смрада, исходящий от снятых шинелей и шапок. Один из трактористов рассказывал о зверствах гитлеровцев в отношении мирного населения Ржевщины.

– У моего брата в деревне было четверо маленьких. Фрицы решили, что брат ушел в партизаны. Детей на глазах у матери сбросили в колодец, облили бензином тряпку, зажгли и кинули ее вниз на головы детей. В районе Карпово собрали всех жителей, старух и детей, и расстреляли, потому что если нет мужчин дома, значит, партизанят. А если есть мужчины, то их угоняют в Германию. Дети-сироты голодные бродят по всей Ржевщине и выискивают кусочки хлеба у убитых бойцов. Немцы пристреливают детей, если увидят. Один пацаненок насобирал несколько немецких гранат, пришел в дом, где поселились немцы. Подорвал их и себя этими гранатами. А в самом Ржеве жителей почти не осталось. Зверски убиты, угнаны в Германию, погибли от артналетов. Я бы хотел с трактора пересесть на самое большое орудие и в клочья разносить фашистское зверье. В плен, товарищи, к ним не попадайтесь – замучают. Все мои родные погибли.

Он замолчал и посмотрел на Намжилова.

– Я ездовой, товарищи. Это мое место с саблей в изголовье возле южной стенки землянки. Потому что у нашего народа южная часть жилища посвящается году лошади. Я всегда ухожу ночевать рядом со своими конягами. Я пойду. Вот вам дрова. Сырые, правда. Вы бы шинели и шапки вынесли на улицу. От них войной воняет. От моей шинели тоже. Мой расчет погиб весь. Вот так…

В одинокие вечера возле своих коняг Жимбажамса пристрастился резать ножом по дереву угалза гаргалга, читал мантры, тосковал по своим.

А что это было за секретное орудие, о котором говорил полковник? Это было не орудие, а чудо в перьях маскировки. Это был какой-то не то леший, не то драконолеший, в общем мангадхай. Это была шестидюймовая пушка из тех, что хранились в артиллерийском арсенале в подмосковных Мытищах, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения. Впервые эти пушки стреляли во время Балканской войны в том же году. Затем они участвовали в Русско-японской войне тридцать лет спустя. Сделаны они были из сверхпрочной уральской стали, выдерживающей до десяти тысяч выстрелов. Изготовленные для них снаряды давно закончились, да выручили англичане. Во время Гражданской войны они, воровски промышляя со своими военными отрядами на нашем Севере, завезли в Архангельск снаряды, к этим пушкам подошедшие. В девятнадцатом году снаряды были перевезены в мытищинский арсенал. В ноябре сорок первого Сталин вспомнил об арсенале и обратился к старику-артиллеристу генерал-майору Козловскому с вопросом, не хранит ли арсенал старинные орудия, пригодные для обороны Москвы. При участии Козловского были сформированы две батареи из старинных пушек. Они защитили от прорыва немецких танков район Химок. Пушки, которые наводили на цель через ствол, зверски корежили и переворачивали вверх гусеницами вражеские танки. Их атака захлебнулась. Очень немцам потом хотелось узнать, что за секретное оружие применили красные артиллеристы. А пушки тем временем выработали запас подходящих к ним снарядов. И вот спустя год одна пушка с невесть откуда взявшейся парой ящиков пригодных для нее снарядов была направлена подо Ржев. И поскольку старушка в течение шестидесяти семи лет перевозилась исключительно на лошадях, ее и доверили Намжилову и его битюгам.

Ожидалась атака «африканских» танков. Фашисты бросали подо Ржев все новые и новые резервы, прибывшие танки имели желтоватую африканскую маскировочную раскраску, как на танках в наших среднеазиатских пустынях. Создавалась иллюзия, что палить по ним – все равно что в песок. Наши тут же нашли как презирать эти «мягкие» танки.

В результате потрясающе успешной атаки арсенальской старушки на песочных «африканцев» Жимбажамса Намжилов был тяжело ранен. Он только помнил, как, очнувшись, звал Хадама. Конь был рядом, позвякивал пустыми бронзовыми стременами. Хозяина его долго везли на повозке в шаховской госпиталь с целым караваном бойцов, нуждавшихся в срочных хирургических операциях. Намжилов снова звал Хадама, и снова конь оказывался рядом…

* * *

После излечения от ран сержанта Намжилова отправили учиться в артиллерийское училище в Москву. Тимлюйские же тяжеловозы были переданы колхозникам Ржевщины для восстановления народного хозяйства. Это придумал полковник. «Нечего благородным животным делать на такой войне, – сказал он, – стыдно перед ними за безбожный род человеческий». О горькой правде и на войне не любят говорить. Полковник умолчал о том, что кормить тяжеловозов в ближайшей перспективе зимы нечем. Нечем кормить их было и жителям Ржевского района. Если в самом городе от довоенных пятидесяти шести тысяч населения уцелело сто пятьдесят человек, то в районе от силы четыреста умирающих от голода. Истощенные, вымотанные боями кони-тяжеловозы были немедленно забиты на пищу.

Намжилов прискакал в училище верхом на Хадаме, ведь это был его личный конь. Учился и одновременно служил с Хадамом вестовым. Курсантом тридцатого мая Жимбажамса и встретил двадцатилетие – свое и республики. Намжилов учился на командира артиллерийского расчета и сразу – на командира батареи. Ему обязательно повезет выжить!

Весной сорок третьего Гитлер разрешил своим войскам уйти из-подо Ржева. Отступая, немцы уничтожали и жгли все, что им ни попадалось. Даже выживших жителей Ржева, пересчитав, пунктуально собрали в православном храме, а храм заминировали. Гитлеровцы бесновались тем сильнее, чем крепче получали: за весь период Ржевской операции шестнадцать немецких дивизий потеряли от половины до восьмидесяти процентов личного состава.

* * *

Тосковал сержант по своим и по родной речи. Не догадался взять на войну хотя бы пару книг на родном языке. Легкомысленно полагал в числе других, что на войну уйдет два-три месяца. За такое время немцы не менее легкомысленно рассчитывали выиграть кампанию. Май, месяц рождения Жимбажамсы и шестой весенний сезон, дедушка Чагдар называл тариалгийн хур орох – выпадение дождя на посевы. В это время степь начинает зеленеть. Прилетают журавли, цапли, кричит удод, обещая тепло. У маток забирают ягнят и козлят, появляется молочная пища.

А товарищ Сталин в мае сорок третьего решил лично наградить в Кремле воинов – десять профессиональных снайперов из Бурят-Монголии. Для этого он сам, Молотов и Жуков облачились в пошитые для них тэрлиги. За пояс заткнули длинные национальные ножи – хутага в ножнах с чеканкой. «Бурят-монгольский» колорит был дополнен любимой курительной трубкой Сталина, которую позволял протокол награждения.

Десяток снайперов из республики уничтожил за годы войны свыше двух тысяч гитлеровцев. Самые знаменитые из них были Ётобаев из Моголют, единственный советский снайпер, сбивший два вражеских самолета – «Хейнкель-111» и «Юнкерс-87», а врагов к моменту награждения уничтоживший сто пятьдесят. Была отпечатана и по всем фронтам распространялась открытка с его портретом и надписью: «Знатный снайпер лейтенант Ётобаев А. М. Систематически занимается подготовкой снайперов. Лично уничтожил 148 гитлеровцев». Открытка эта поднимала боевой дух, особенно когда попадала в руки своим по крови. Намжилов бережно хранил такую открытку. Знаменит был и его земляк из Тункинской долины Тулаев – прирожденный таежный охотник, на войне ставший охотником за немецкими асами-снайперами, которых положил более трех десятков. На тех участках, где появлялся Тулаев, гитлеровцы не смели высовываться из окопов. Общий его боевой счет ко времени демобилизации по состоянию здоровья (как раз в мае сорок третьего) почти не отличался от ётобаевского; очевидно, это был предел человеческих возможностей в таком роде военной деятельности.

Намжилов прочел о награждении бурят-монгольских снайперов в газете. Но когда же он сам встретит кого-нибудь, с кем можно будет заговорить на родном языке? Он носил на руке командирские часы, подаренные двоюродным братом Эрдэнеевым, и, оказываясь верховым – вестовым на московских улицах, искал его глазами, но не находил.

* * *

Встретился он со своими в сорок пятом году, перед форсированием реки Нейсе и взятием Берлина. Он уже был капитаном, но награды странным образом обходили его, что долго задерживало получение очередного звания. Как заколдовали с того дня подо Ржевом, когда отказался от медали «За отвагу».

Прорыв дивизиона к реке Нейсе был героическим, но, похоже, и он остался без внимания старших командиров. А все почему? Ни одна из гаубиц, которыми командовал Намжилов, не пострадала. В качестве нечаянной добычи ему достались немецкие орудия. Пехота фашистов, получившая данные о форсированном продвижении превосходящих сил, дала деру, завидев в бинокль тягач с гаубицей. Вслед за пехотой убежали и артиллеристы, бросив батарею. Немецкие гаубицы стояли на изготовку, у каждой тягач и ящики, полные снарядов. И Намжилов подал команду расчету своего первого орудия вослед убегающим открыть огонь из вражеской гаубицы, развернув ее на сто восемьдесят градусов. В часы отдыха расчеты по чертежам знакомились с особенностями вражеских орудий. Снаряд, выпущенный по фашистам, улетел на километр! Блестяще! Расчеты принялись разворачивать гаубицы и стрелять по врагу на всю глубину, формируя прорыв. А вслед за тем Намжилов приказал продвинуть четыре трофейные гаубицы вперед и снова лупить по врагу, испытывая радость и наслаждение мстителя. Был риск опередить своих и оказаться в тылу у немцев. Но инициатива была подхвачена соседями справа и слева, в биноклях засверкали воды Нейсе. Фашисты из второго эшелона обороны принялись палить по выдвинувшимся орудиям, и в результате расчетам Жимбажамсы пришлось их бросить. Но каков результат? Ни одного расстрелянного собственного снаряда. Как же отчитаться теперь, что вел бой?

Это было пятнадцатого апреля сорок пятого. День, когда Жимбажамса встретил своих. Каким-то образом, видимо, по воле всеведущего Неба, земляки его собрались в батальоне, которым командовал герой-бурят Дамба. В батальоне служили бойцы всех национальностей, но по вечерам молодые солдаты из Бурят-Монголии собирались у своего командира Дамбы и вели беседы на родном языке просто о жизни и о будущем. Больше, чем когда-либо, им хотелось вернуться с войны живыми. Все они – это сплоченная группа взаимовыручки. Намжилов, сражаясь рядом, бок о бок, так бы и не узнал об этом походном землячестве. Помог ему новый конь.

Вы думаете, наш командир проглядывал горизонты в бинокль только в поисках приличной цели для орудий? Он искал нового друга, взамен погибшего две весны назад Хадама. Мысль о коне втемяшилась ему в голову еще на территории Польши, когда он увидел убитым чистопородного жеребца редчайшей липицианской породы. Эти кони прославлены тем, что с рыцарских времен их тренируют выполнять курбеты и каприолы. Курбет – это когда конь совершает задними ногами три-четыре прыжка вперед и способен прорваться из окружения. А каприола – это способность совершать высокий прыжок, вырываясь из окружения, и при этом еще бить в воздухе копытами. Намжилов с горьким сожалением покинул павшего, сняв с него дорогое седло и стремена. Они всегда теперь были при нем, на тягаче, перевозящем гаубицы.

На Нейсе у Намжилова и его дивизиона выдались два дня нечаянного отдыха, пока к реке под прикрытием дымовой завесы подходили новые и новые силы наших. И здесь, в сером тумане-смоге перед нашим капитаном проплыл, как призрак, серый, мышастый тракен. Такую масть Намжилов вообще-то очень любил! И он, схватив аркан, который возил при себе уже много месяцев, медленно пошел за тракеном. А тот скользил медленно и плавно под пустым седлом, глаза его слезились от дыма и, может быть, от печали. Капитан схватил жеребца за узду, их глаза встретились. Тракен встал как вкопанный и смотрел, как чужой размазывает по щекам слезы – то ли они от дыма, то ли от радости. «Я назову тебя Имагта, – пообещал немецкому коню Намжилов и пояснил для него по-немецки: – Ungewöhnlich». Имагта – это «необыкновенный» по-бурятски, а «унгэвёнлих» – то же самое по-немецки. Тракененский конный завод находился под Кенигсбергом и был к этому времени уничтожен бомбардировками. Наверное, жеребец оттуда. Тракены выносливые и резвые, они годятся и под седло, и для сельскохозяйственного использования, в спорте завоевывают медали. У них небольшая выразительная голова и очень умные живые глаза. В их жилах течет кровь арабских, английских скакунов и восточнопрусских кобыл.

В расположении батареи капитан угостил Имагту давно припасенным овсом. Была середина апреля, зеленела трава, но где ее лошадям нащипывать в нескончаемой тревоге придвинувшегося фронта? Тракен овсу обрадовался чрезвычайно, было видно, что он оголодал. Он обнюхал артиллериста, от которого пахло сталью и гарью, и, видимо, нашел этот запах знакомым, подходящим. Капитан гордо и молча провел коня под уздцы перед своими и вдел ногу в стальное стремя. Седло липицианца было тракену великовато. И когда капитан отправился прогуляться верхом иноходью на четыре такта, то встретил Дамбу и его узкоглазых ребят, дружно щурившихся и куривших в подмогу дымовой завесе. Намжилов спешился и стал знакомиться, держа коня за повод:

– Жимбажамса, Имагта.

У ребят вытянулись лица.

– Имагта – это не я, это кличка коня, – понял он свою оплошность.

Один из офицеров, высокий и стройный, чем-то показался знаком нашему хвастуну.

– Жамсо? Ты Жамсо Тумунов со Шмидта, тридцать! Какими судьбами?!

Намжилов и не смог бы сказать о Тумунове ничего более, чем то, что тот со Шмидта, тридцать и что он видел его и услышал его имя от матери в жаркий июльский день проводин на войну больше трех лет назад. И что мать была до определенной поры спокойна за сына, полагая, что они вместе стоят в Монголии.

Однако же полки, находившиеся в Монголии, были наконец большей частью выведены из резерва, и осенью сорок четвертого Жамсо Тумунов прибыл на Белорусский фронт, был назначен заместителем комбата в гвардейской дивизии. Было это чуть более полгода назад, но на войне это срок очень немалый. Тумунов всегда шел впереди, и потому пули врага не обходили его, он был не единожды ранен, лежал в госпиталях. Домой на Шмидта, тридцать жене Ханде Лубсановне он писал: «Многих дорогих товарищей я потерял. Из 300 осталось нас только 70. В атаке я шел впереди и удивляюсь, как остался жив. Подлечусь и снова пойду в бой…»

Сейчас Тумунов и его дивизия были нацелены на взятие города-порта Пиллау, и он пролетел на штабном самолете не одну сотню километров с поручением от командования, и попутно навестил своих, о которых давно слышал. В тумане и дыму тревожного дня по зову сердца он нашел Дамбу Дамбаева и его товарищей, и этот же зов помог выйти на своих и Намжилову.

– Я не забуду, Жимбажамса, этот летний день, когда я с твоими увиделся, и мой старый друг Ринчинов пел нам песню «Вставай, страна огромная». Это мне дало так много! Я решительно рвался в действующую армию и теперь, как понимаю, оказался в часе от Победы. Ты понимаешь, я писатель, и для меня очень важно видеть лица своих, слышать родную речь и получать от этого вдохновение. Покажи мне свое хозяйство.

Намжилов заулыбался довольно. Он гордился своей батареей, но с кем же поделиться своими достижениями, кто бы мог похвалить его? В школе отличник, у матери любимец – он привык слушать похвалы.

– Тогда ко мне, дорогие товарищи, – он сел в седло и красиво прошелся на тракене, – следуйте на своем чихающем моторе за моим бесшумным Имагтой.

Имагта вывел их туда, где Намжилов кормил его из пригоршней овсом. Все вскочили, увидев приближающуюся «эмку» и идущего впереди нее жеребца с командиром. Тот улыбался во весь рот – значит, «эмка» едет не с разносом и приказами.

– Знакомьтесь, товарищи, – крикнул он своим солдатам и младшим офицерам, – это мои земляки Дамба Дамбаев и Батор Тумунов!

– Здравия желаем, ура! Смерть фашистам! – прокричали расчеты.

– Товарищи, уступите нам один костер, пожалуйста! Я не видел своих с лета сорок первого.

Батарейцы огляделись и уступили командиру костерок, спроворили три котелка с кашей, буханку пшеничного белого хлеба, кружки с крепким и сладким индийским чаем. Жимбажамса был тронут. Он передал узду тракена командиру первого расчета, попросил распрячь коня.

Земляки уселись у костра, поджав ноги по-монгольски, сняли фуражки с красными звездочками, достали курительные трубки и сразу стали похожими на чабанов в приселенгинской степи. Долго молча курили. Жамсо Тумунов достал из полевой сумки книжку.

– Жимбажамса, это тебе. У меня еще в сорок втором вышла поэма «Эхын юрөөлөөр», «Благословение матери». А тебе, Дамба, книжка моих рассказов «Степной орел», «Талын бүргэд», на память о сегодняшней встрече. Я вдруг понял, что такое книги на родном языке. Это связь между нами, когда мы разлучены войной.

Тем временем батарейцы принесли к костру немецких дровишек – корявого, кривого хвороста самого злого вида, нарубленного из ракитин, да мятую стальную фляжку со спиртом. И впервые услышали, как командир говорит на родном языке, это было слово «спасибо».

– Хайн даа!

– Коньяк будем пить, – обрадовался Тумунов, наливая спирт в коричневый небеленый чай. – Хотя нашим крепкое не на пользу, напьются и всегда раздерутся.

– На фронте первой кружкой всегда поминают павших, – сказал Дамба, капая спиртом из кружки в костер, – наших много полегло. Месяц прошел, как погиб в Польше на одерском плацдарме гвардии полковник Борсоев. Всю войну Борсоев прошел. Будут ли ему благодарны поляки, не знаю. Вот не знаю, как мы удержим послевоенный мир…

Выпили командиры, задумались и долго молчали.

– Ты с сорок первого воюешь, что же наград у тебя нет, Жимбажамса? – спросил Жамсо Тумунович младшего товарища. – Или щедрость обходит тебя стороной? Или русские командиры азиата недостаточно уважают?

– С осени сорок второго я воюю, – уточнил Жимбажамса, – до это находился в резерве Верховного, со Ржевщины войну начинал.

– Ржев – это проклятое место, – сказал Тумунов, – все это знают. И что же? Плохо воевал?

– Сам от первой медали «За отвагу» отказался, так и пошло. Не хотел, чтобы мать узнала, что я на фронте, а не в резерве. После ранения и излечения меня направили в артиллерийское училище. Я из госпиталя поехал в Москву на собственном коне Хадаме. Объявил, что это конноспортивный переход в честь дня Красной армии. Меня и отпустили. Скачу и увидел немца, немецкого разведчика. Вот как-то на глаз понял, что это идет чужой. Рванул резко вперед – и прыг на него с коня. Завалил, связал и погнал. И так был зол на него, что мою скачку замедляет, что горячо жег его нагайкой, пока наш пост не показался. Там я немца сдал и дальше поскакал, не оборачиваясь. Да много случаев было, за которые награждают. Вот прорыв устроил, применяя трофейные гаубицы. В общем, воюю нормально и сам готов похвалить себя, что неплохо воюю. В кандидатах в партию большевиков хожу.

Пока капитан говорил, Тумунов записывал в своей записной книжке карандашиком.

– У меня было поручение от нашего Белорусского фронта к вашему Украинскому, – сказал, – я его выполнил, но могу еще раз в штаб вашего фронта вернуться. Доложу о тебе. Своим надо помогать. У тебя уже грудь должна быть в наградах. Слышал я много историй, как награды от вражеской пули спасали.

– На войне все суеверны, – сказал Дамба. – Раз со мной рядом фугас упал и не разорвался. Я несколько дней после этого ходил как в лихорадке, клацая зубами, голоса своих домашних будто рядом слышал. А раз и вправду осколок снаряда от звездочки погона отскочил.

– Был у меня такой случай, – вскинулся Намжилов. – На войну уходил, мать дала дедушкину дорчже. Это предмет такой из бронзы, посвященный хранителю локапалы Индре. И я носил дорчже в вещмешке. Даже когда можно было снять вещмешок, я не снимал. И вот на разминированном поле наступил на не замеченную саперами мину. Я бросился на землю. Вдруг толчок в спину. Я лежу, думаю: «Живой я или, может, нет? Как понять?» Понял, что живой. Осколок мины запутался в дорчже, искорежил его, что меня спасло. Смотрите, товарищи!

Намжилов вытащил из вещмешка покореженный кусок бронзы. Дамба и Жамсо подержали его в руках по очереди. Жамсо подергал застрявший в дорчже стальной осколок.

– Вот, дедушка твой не зря когда-то на эту замысловатую штуковину потратился. А я расскажу свой случай. Раз ночью в блиндаже я засыпал и вдруг слышу сквозь сон, как меня негромко позвали по имени: «Жамсо!» А потом еще раз «Жамсо!» снаружи донеслось. Что делать – надо выйти. Может, земляк какой меня нашел? Вышел, лес шумит, вдалеке слышны разрывы снарядов. И снова слышу со стороны леса: «Жамсо, би эндэ…» – «Я здесь, иди сюда…» Я пошел нехотя. И вдруг сзади раздался взрыв. Шальной немецкий снаряд попал в блиндаж, из которого я выбрался. Это родина меня спасла, родная земля. Это ее голос меня позвал.

Покачали командиры головой в удивлении, покапали напитка в огонь, и каждый задумался, доживет ли он до близкой и родной Победы. Как дожить? Потом Жамсо Тумунов и Дамба Дамбаев уехали.

А спустя пару дней, в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое апреля началось наступление. На третий его день две танковые и две общевойсковые армии смогли преодолеть всю глубину обороны гитлеровцев на реке Нейсе. Путь на Берлин был открыт.

* * *

Артиллеристы Намжилова повеселели. Украсили орудия березовыми ветками маскировки, даже чучелко смешное смастерили и возили его на головной гаубице М-30. Артиллерийский полк в тридцать два орудия, в число которых входили гаубицы нашего капитана, рвался к бомбардировке берлинских оборонительных рубежей. Но полк опережали танки. Танки шли и шли по закрайкам начавших зеленеть крестьянских полей, в обход небольших немецких городков, хуторов и деревень. В нарушение договоренности со Сталиным Черчилль находил возможным захват Берлина англо-американскими соединениями: «Я… придаю еще большее значение вступлению в Берлин… Я считаю чрезвычайно важным, чтобы мы встретились с русскими как можно дальше на Востоке».

Намжилов получил сообщение, что окопы на этот раз будут вырыты техникой инженерных войск и что поставит он гаубицы не где придется, а где надо. И ему с батареей следует расположиться на ночлег на хуторе Вальтагенбрау. Капитан ожидал увидеть там лесок, ведь он помнил из уроков немецкого, что «вальт» это лес, а слово «агенбрау» было похоже на «бровь». Свои орудия парни уже называли не иначе как «передвижные березовые рощи» и теперь шутили, что со своими дровами прикатят в чужой лес и что за ночь весенние местные птички успеют свить гнезда на гаубицах.

Они впервые увидели вблизи немецкую семью. Состояла она из старика и старухи и трех юных девиц. Можно было предположить, что мужчины из этой семьи и были немецкими фашистами, а мать девушек тоже служила где-нибудь, например в гестапо. Гаубицы артиллеристы поставили в хуторском дворе, а тягачи за ним. Первым делом капитан распряг Имагту и поставил его в приличной хозяйской конюшне, правда, без намека на клочок сена или половы. У него появился мешок овса, взятый внаглую у кавалеристов Житомирского кавкорпуса Баранова, и капитан сначала задал корм своей коняге, а потом пошел в дом. Там уже сидел его заместитель, а напротив него – все немчики. Бойцы обшаривали хутор. Мимо него второй день протекали наши войска, и, конечно, хутор был осмотрен не раз, но спокойствия ради и самим не мешало убедиться, что здесь безопасно. Запасов пищи у немецкой семьи не было никаких – чеплашка гороховой муки и ведро картофеля, который они тут же принялись предлагать завоевателям. «Кормить их придется», – сделали вывод те. Затопили печь и принялись варить кашу с американской тушенкой.

Вечером Намжилов обошел хутор и заглянул в каждый его темный угол, проник в тревожно шумящий буковый лес и погулял по его сумрачным влажным тропинкам. Осмотрел ночлег батареи, заменил часового и ушел спать в конюшню. Лег на полу, положив в изголовье седло, на пол – попону.

* * *

Война закончилась для него первого мая. Для взятия Берлина армией генерала Чуйкова были подготовлены штурмовые отряды. Их действие предварялось короткой, но устрашающей артиллерийской подготовкой. Получив данные целенаведения, батарейцы Намжилова посылали фашистам в подарок серию снарядов. Его гаубицы стреляли на расстояние до одиннадцати километров. Дальше вступала в бой штурмовая группа: стрелковый взвод, два-три танка, самоходка, саперы, связисты, легкая артиллерия. Батарейцы не видели результатов своих стрельб, но им нравились порядок и организованность, которые теперь царили у них. Где-то бегут бойцы, прошивая врагов очередями и закидывая гранатами, а расчеты тяжелой артиллерии мощно и грозно поражают далеко впереди огневые позиции, подготавливая проходы. Двадцать восьмого апреля утром батарея произвела выстрелы по рейхстагу, вечером к нему вышли части Первого Белорусского фронта. Тридцатого апреля наши танки, переправившись через реку Шпре по уцелевшему мосту, открыли огонь прямой наводкой по рейхстагу. Тяжелая артиллерия поддержала этот огонь, участвуя в общей артподготовке, предшествующей штурму.

В полпятого вечера тяжелый вражеский снаряд, прилетевший от Шёнхаузер-аллее в районе Веддинг, разбил гаубицу третьего расчета и принес смерть его обслуге. Были тяжело ранены снарядный и установщик четвертого расчета, и капитан Намжилов стал подавать к орудию полуторакилограммовые снаряды сам. Им двигало отчаяние и понимание того, что подносить снаряды и тут же стремительно закидывать их на подачу в ствол требует большой силы, которой он обладает. От разрыва гаубицы третьего расчета артиллеристы оглохли, связист передал в полк просьбу командира батареи не подавать ей команд в течение часа. Раздался новый мощный взрыв, и Намжилов упал на покореженный металл, сметенный взрывной волной. Он видел бегущих к нему санитарок, но не чувствовал боли. Полное равнодушие овладело им. А ведь завтра, первого мая, он должен в полку получать партбилет и награду. Первую награду за всю войну, о чем, верно, похлопотал товарищ Тумунов. И отметить свое двадцатидвухлетие капитан собирался в Берлине.

Санитарка перевязала ему голову.

– Контузия, – сказала она. – На лбу скользящая поверхностная рана.

Но он ничего не слышал. Его отнесли за взгорок. Так он и лежал до утра первого мая на носилках, сказав санитаркам, чтобы не забирали его в полевой госпиталь. Батарейцы догадались привести к капитану Имагту. Конь улегся на землю и всю ночь провел рядом с хозяином, положив морду на его широкую грудь. Они стали совсем друзьями.

– Я поеду в полк, – сказал Жимбажамса утром сержанту Лелюшину, сторожившему командира. – Я не слышу ничего, если есть что сказать, напишите. Вот видите, товарищ Лелюшин, вы живы, поздравляю.

Лелюшин знаками показал, что все в порядке. Он сам едва слышал. Батарейцы глохли не раз уже, и у них появилась система условных знаков. Жимбажамса поднялся, поднялся и Имагта. Лелюшин принес командиру котелок воды, большой ломоть хлеба. Жимбажамса отпил воды из котелка, отломил себе немного хлеба. Стал поить коня. И когда тот напился и съел ломоть, с трудом, поддерживаемый Лелюшиным, сел в седло.

* * *

Все было как в тумане. А может быть, это и в самом деле был туман, взвесь пыли и дымы затихнувшего ночью боя на улицах Берлина. Имагта нес Намжилова по натоптанной за вчерашний день тропинке. А вот и штаб, заглубленный в землю и под защитой остова жилого дома на холме. Люди, которые некогда этот дом строили, прельщались его удобным местоположением, горделивой заметностью в ландшафте. Молодцы.

Намжилов подъехал к скамейке из дерна под навесом из уцелевшего зеленеющего платана и спешился. Сил не было привязать коня, снять седло. Он просто бросил поводья. Стали подъезжать и подходить другие офицеры полка. Здороваясь с капитаном Намжиловым, они как-то странно на него поглядывали. А он думал, что вид имеет неважный, говорил: оглох оттого, что рядом слишком громко пели канарейки. Наконец из штабного блиндажа вышел незнакомый лейтенант, губы его зашевелились.

– Тебя, тебя, – подтолкнули Намжилова товарищи, – иди.

Тот поднялся.

– Привяжите моего коня, товарищи, – попросил.

Майское утро разгоралось, а в блиндаже горела трофейная керосинка, было тесно и неотличимо от ночи. Штабные странно посмотрели на капитана. Лейтенант объяснил, что тот ничего не слышит. Полковник, накануне приехавший из штаба фронта, показался Намжилову знакомым.

– Мы с вами встречались подо Ржевом, товарищ полковник?

– Конечно, Индеец Океан! – воскликнул полковник, обнимая его. – Товарищ Тумунов доложил нам о вас, и я сразу понял, что мы уже встречались.

Намжилов не слышал. Полковник достал наградной лист, старший политрук – книжку партбилета. Капитан догадывался, что за тем же – за наградами и партбилетами – собрались у штаба другие офицеры полка, иначе он бы сказал: «Почему меня вызвали одного? Я не согласен». Ему вручили орден Красной Звезды, потом партбилет, всё без слов, и кто-то сказал:

– А знает ли капитан Намжилов, что его батарея погибла? Надо спросить. Я напишу вопрос на листе.

Жимбажамса прочел: «Ваша батарея погибла».

– Сержант Лелюшин? – спросил растерянно.

«Лелюшина отправили в госпиталь», – вывел буквы лейтенант.

Голова Жимбажамсы кружилась. Туман не рассеивался. Ему подали стул.

– Капитана Намжилова надо отправить в отпуск по контузии, – сказал полковник из штаба фронта, тот, ржевский. – Напишите приказ, что с третьего мая он убывает в отпуск. С формулировкой «до вызова». Сколько он от контузии будет отходить? Очевидно, мы скоро будем сражаться с японцами, брать Маньчжоу-Го. А это почти рядом с домом капитана.

Полковник написал на листе крупно: «Поедете домой. Ждите здесь, пока подпишут приказ об увольнении в отпуск».

Намжилов встрепенулся:

– А конь? Могу я поехать домой с трофейным конем? Нет, с четырьмя лошадьми? – В нем проснулся дедушка-купец. – Я взял на войну из Бурят-Монголии четверых, хочу вернуть четверых, можно я поймаю еще три трофейных?

– Нет, вы поглядите, – сказал полковник штабным. – Вот ухарь. Это по-русски. Вчера солдаты показали мне рыжую бугаистую кобылицу на сносях, что прибилась к штабным кобылам. На кой ляд она нам? Отдайте ее Индейцу Океану. Видите, ему надо всего много. Он заслужил трофеи. Уже будет у него три. Покажите ему кобылицу.

Лейтенант рукой поманил Жимбажамсу. Они вышли. Офицеры, курившие возле скамьи из дерна, снова странно посмотрели на капитана. «Они знают, что моя батарея погибла, а я нечаянно остался жив», – мелькнула у него догадка. С лейтенантом они шли минут пять, и показался сарай, искусно замаскированный срубленными платанами. В нем стояли четыре лошади – штабные Ворона и Метелица, Имагта и рыжая дебелая кобыла с белой звездочкой на лбу. Жимбажамса по жестам лейтенанта понял, что кобылу отдают ему.

– Полковник согласен отправить меня с трофейными лошадьми? – спросил он. – Вы отдаете мне эту фашистку?

Лейтенант смешно покивал. Капитан Намжилов выглядел знающим по части лошадей, туда ему и дорога. Лейтенант отвел его в крохотный немецкий блиндажик, теперь привечающий наших, в нем после дежурства отсыпались связисты. Показал на незанятую лежанку: мол, надо лежать, отлеживаться. Намжилов стал скидывать сапоги. У него были отличные хромовые сапоги, из тех, что поставляли на войну монголы. Вспомнил, что сапоги приехали на войну из родных мест, и это придало настроения. Капитан улыбнулся своей широкой улыбкой. Лейтенант понял, что глухой его понял, покивал и ушел. Жимбажамса лежал неподвижно, как неживой, минут пятнадцать. А потом снова обулся и отправился ловить в полях четвертую трофейную лошадь, считая жеребенка, который родится.

* * *

Зоригто Эрдэнеев уже два года находился в военном Яньане, особом районе Китая, в качестве двойного агента. Он вел сложнейшую игру, доставлявшую ему удовольствие своими головоломками. Еще в сорок третьем японцы заслали его сюда, чтобы он вошел в доверие к Мао Цзэдуну и совершил на него дерзкое покушение. Им нужны были хаос и замешательство в его группировке, чтобы подавить Яньань. А любой самурай должен всегда быть готовым стать камикадзе ради своей страны. Жизнь разведчика для руководства ничего не стоила. Они могли придумать для него любую фантастическую задачу.

Зоригто, а теперь Бат Тувсин, знал из японской эстетики, что приобщение к чему-либо путем подражания меняет предыдущую сущность. «Ты столько пробыл рядом с нами, и, хотя мать у тебя монголка, ты оказался способен к восприятию подлинно самурайского духа. Тебе осталось немного, чтобы мы признали тебя своим», – льстили ему японские офицеры. Нашим Зоригто не отчитался, с какой задачей прибыл в особый район, опасаясь, что в этом случае они ликвидируют его самого. Он объяснил московским коллегам: японцам хочется спровоцировать Мао Цзэдуна, чтобы он сосредоточил власть в своих руках, стал диктатором, а потом им можно будет исподволь, посредством агентуры, управлять в интересах Японии. Понятно, что одним человеком управлять легче, чем коллективом. Эту мысль Зоригто стал сообщать японцам: да, он готов убрать Мао при первой же возможности, по первому приказу принести свою жизнь в жертву интересам Японии. К этому его зовет самурайский дух отца. Однако же он сомневается, что это принесет большую пользу. Мао заменит Кан Шэн, Ли Лисань, Эми Сяо… Мало ли кто? Корни действий Мао – в китайской традиции, до корней не дотянуться, а вот перенастроить Мао – это другое дело, с этим Бат Тувсин ревностно поработает.

Советская агентура помогла Зоригто Эрдэнееву войти во второй круг товарищей Мао Цзэдуна, и он стал отправлять донесения в Пекин, которым теперь владели японцы. Лидер одной из китайских группировок, Мао, являл противоположность изящному и великолепному Пу И, последнему китайскому императору, правившему Маньчжоу-Го. Но может быть, это уловка? Зоригто было не по себе, он полюбил японское изящество и всю связанную с этим эстетику. Он более чем неохотно облачился в наряд, принятый в Яньане. В сорок третьем Мао носил даньи – мятый хлопчатобумажный костюм из куртки и штанов в заплатках – и сплетенные из веревки тапочки. Мао окружала испытанная партийная гвардия. Для них все некитайское ничего не значило. Они цитировали древние трактаты своих мудрецов, ощущали приметы сегодняшнего дня как шелуху и камуфляж, прикрывающие фундамент вечной небесной Истины.

Китайцы оказались благосклонны к монголу Бат Тувсину, замыслившему создать эскадрон из своих для летучей антияпонской разведки. Ему подарили синий жетон с двенадцатилучевой белой звездой командира Восьмой народно-революционной армии. Подарили в знак панмонгольского единства антияпонского фронта. В сорок четвертом у этого фронта не было реальных успехов. Тогда как советская армия наращивала инициативу, очистив от гитлеровцев родную землю, союзники вели нежные бои на побережье Франции, американцы бомбардировали Японские острова, – китайское командование лишь пыталось организовать наступление вдоль реки Янцзы на Ичан. Год сорок четвертый для японцев в Китае был победоносным. Зоригто встречался с нашими агентами и знал от них, что Мао Цзэдун на руку японцам проводит внутреннюю политику раскола, жестко препятствующую созданию единого антияпонского фронта в стране. И это он докладывал в самурайский Пекин: Мао – нечаянный союзник Японии, устранение его нанесет вред завоеванию Китая.

В яньаньской брошюре «Общий обзор антияпонских демократических баз Китая» Зоригто читал: «…Весной текущего года на всех фронтах мы развернули активные и крупные по масштабу действия, сковав пять шестых всех японских и марионеточных войск в Китае… В итоге беспрерывных побед текущего года боевая мощь наших частей стала еще выше… По данным штаба 8-й НРА, ее части за каждый год семилетней войны в среднем провели 29 боев в день… Мы истребили 50 % всех японских войск, брошенных на порабощение Китая… Мы с еще большими усилиями станем продолжать победоносную войну в тылу противника, чтобы эффективно взаимодействовать с нашими союзниками и окончательно стереть с лица земли японский фашизм…»

Зоригто читал и понимал: текст есть плод изощренной фантазии. Он видел: поведение Мао странно и необъяснимо с точки зрения европейской логики. Действия и движения Мао с определенной ленцой. Выжидает чего-то? Что-то ему предсказала китайская Книга перемен? Или ему достаточно того, что он имеет? Мао много ест, и пища его отменного качества, а в его окружении не гаснет стремление к гражданской войне, невзирая на обстоятельства. Это можно понять как «поведение мудрой обезьяны над схваткой тигров»? «Мудрая обезьяна», забравшись на высокое дерево, кидает плоды на головы тигров, чтобы потешиться их реакцией? На восьмом году войны в Китае остро недостает даже простейшего вооружения.

Зоригто жаждал действия, ему нужен был географический простор, ведь он пообещал когда-то дедушке Чагдару найти дядьев Намжила и Рабдана, и это его первоначальный стимул стать разведчиком на юге от Бурят-Монголии. Но вместо разведдействий ему приходилось участвовать в вечеринках, устраиваемых для сподвижников Мао американцами. Там рекой лились ром, виски и пот, звучал в грязном и душном зале патефон, шаркали танцы-шманцы десятки ног в мягких веревочных тапочках.

Мао пока еще не мог разобраться, кого же ему предпочесть – наших или американцев. Последним он частенько вредил; хитрил неизбывно и перед нашими. А на партийных маоистских собраниях твердили: «Товарищ Мао Цзэдун – это верный путь китайской революции, залог победоносного окончания освободительной войны».

Наконец Москва денонсировала пакт о нейтралитете с Японией. Стало понятно – впереди боевые действия набравшей опыта и мощи советской армии. Настала пора Мао продемонстрировать, что он подлинный лидер Китая. Зоригто, удалого монгола, стали отправлять в конную разведку.

Было первое мая сорок пятого, наши войска яростно штурмовали Берлин, а Зоригто уныло и устало возвращался по зеленым весенним полям в Яньань. Ему до чертиков надоело контактировать с Пекином, хотелось отправить туда язвительную мальчишескую шифрограмму: «Ну что, японские фашисты? Сейчас вам зададут. Я умываю руки».

Зоригто увидел отару ухоженных овечек и пожилого пастуха с трубкой, застывшего у аргального костра. Ему почудилось в этой картине что-то до грусти родное, и он направил коня к пастуху. Тот увидел всадника и знаком позвал его к огню, над которым висел медный чайник.

– Вы монгол? – после некоторого созерцания спросил Зоригто.

И это было именно созерцание. Зоригто и в самом деле немало почерпнул из японской эстетики и сейчас проникся «ваби», что можно передать словами «скромность» и «сдержанность», «одиночество путешественника в дороге», «тишина, в которой слышны редкие звуки». К тому же он, Зоригто, умел проникаться и «саби» – аскетической красотой увядания, недолговечной жизни, порождающей таинственность – «югэн». Пастух тронул его своим одиночеством. Ведь и Зоригто был абсолютно одинок.

– Да, я монгол, – согласился пастух.

Он достал из лежащей на траве кожаной сумы белую пиалу с полустершимся сине-золотым рисунком и налил Зоригто крепкого зеленого чая с овечьим молоком. А потом произнес:

– Тебя зовут Зоригто Эрдэнеев.

* * *

Намжилов ехал в отпуск в купейном вагоне. Артиллеристы умеют позаботиться о своих! Он отлеживался на нижней полке с равнодушием ко всему, задумав, что он оглох навсегда, а три офицера, едущие с ним, то толковали о чем-то, то пели песни. О последнем Намжилов догадывался по движению губ и тому, что лица спутников становились отстраненными и мечтательными. Русские песни страдательны и протяжны, и это подходило капитану. Офицеры заботились о нем, набивая ему трубку. Однажды по их просьбе в купе заглянул проводник Цыдып Будаев, и они признали друг в друге родню, но не смогли пообщаться.

Наконец, когда поезд миновал знак «Европа/Азия», а затем и Урал, Жимбажамса почувствовал себя намного лучше. Может быть, подействовали трофейные немецко-фашистские пилюли, выданные ему в медсанчасти полка. Однажды поздним вечером, это было в районе Омска, Жимбажамса сквозь дрему услышал, как офицеры стройно поют: «…Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…». Он решил, что это во сне. Открыл глаза и понял, что это явь. Он дослушал песню, приходя в себя, сел и сказал:

– Я слышу, товарищи, вы пели на слова Михаила Лермонтова.

Спутники стали его поздравлять с возвращением слуха. Один из них пошел за чаем и привел проводника.

– Ну-ка, Цыдып, поговори со своим!

Цыдып скромно присел на краешек полки. Рассказал, что он еравнинский, что по недостатку лет его на фронт не взяли, а взяли проводником, кем он и служит поныне.

– Еравнинский? Мне под Берлином удалось поговорить с нашими, и среди них был один офицер, работавший до войны в Еравне, Тумунов.

– Тумунов? – удивился Цыдып. – В Исинге он принимал меня в пионеры. Тогда сверстники обижали меня, им не нравилось, что я люблю рисовать и заниматься каллиграфией. Когда же меня приняли в пионеры, парни остерегались бить меня, да… Я бы хотел изучать звезды. Как я рад, что конец войне.

Цыдып вдруг сказал, что заступил работать на место Жимбажамшиин эжы, и Намжилов вспомнил письмо матери, в котором она сообщала об этом. Цыдып рассказал еще, что ухаживает за трофейными лошадьми. На провоз животных имелось специальное разрешение Трофейной службы. Поимка животных капитаном под Берлином имела те последствия, что служба озаботилась вывозом из Германии целой партии чистопородных лошадей. Они все ехали в одном товарном вагоне. Намжилов очень удивился, что их ни разу не выгуливали. «Цыдып, я требую к себе начальника поезда!» Лошадей выгуляли в поле под Новосибирском, воспользовавшись тем, что этот крупнейший узел не принимал, был перегружен составами.

По мере приближения к Улан-Удэ Намжилов все больше чувствовал волнение. Он с жадностью смотрел в открытую дверь вагона, впитывая степные ароматы мая – месяца своего рождения.

Наконец на шумном вокзале города Улан-Удэ Цыдып вывел тройку уставших за долгий путь из Европы лошадей: тракена Имагту, тяжеловозку Олигтой с большущим животом и стригуна-голштинца Бусадага, названного так капитаном не без иронии, поскольку это слово означает «перелетный». Стригун был дик и не давался, при поимке пришлось воспользоваться арканом. Теперь они вдвоем с Цыдыпом приладили липицианское седло на Имагту, чтобы он донес Намжилова до места. Это были все трофеи капитана. Матери он купил в Москве большой цветастый платок с кистями, Ринчинову вез немецкую ручку-непроливашку, поскольку тот частенько что-то писал в тетради.

И вот доблестный капитан едет верхом на Имагте на Производственную улицу, держа бестолкового и приметного стригуна Бусадага за узду. Рыжая с белой звездочкой на лбу Олигтой, «приличная», сама идет за ними, прохожие оглядываются, весело приветствуют капитана и процессию. Слышится всюду родная речь, ею напоен воздух. Это тем более впечатляет после стольких дней глухоты… А может быть, ничего подобного не было – войны?! Перед домом Ульяны Степановны всадник спешивается. Тот ли это дом? По памяти он выглядел больше и краше. Номер на доме указывает: да, тот. Открывает старые просевшие деревянные ворота, заводит стригуна, лошади оказываются во дворе. Жарко цветут яблони и груши. Есть ли кто дома?

В саду за столиком Намжилов замечает двух мужчин в синих хлопчатобумажных костюмах. Рабочие? Рядом с ними суетится с ведерным самоваром хозяйка Ульяна Степановна. Кладет тлеющий уголь в жаровую трубу и чему-то улыбается. Восклицает, всплескивает руками: «Жимбажамса! Жимбажамса!» Мужчина, что помоложе, встает и подходит:

– Я Зоригто. Ты узнал меня?

Он обнимает Жимбажамсу, а тот отстраняется. Не таким он представлял себе двоюродного брата, которого искал на протяжении четырех фронтовых лет повсюду! Тот догадывается:

– Мы на рассвете прибыли из Китая. Я там выполнял поручение. Так теперь в Китае одеваются.

Намжилов медлит и оглядывает спутника Зоригто, пожилого человека с обветренным лицом чабана, странно смотрящего на него, будто сквозь расстояние.

– А вас как зовут? Кто вы, уважаемый?

– Меня зовут Намжил. Я твой отец.

Глава десятая

Три послевоенных года: радости и слезы Камариных

Тыл был всеми нитями связан с фронтом. Узкой полосой, означенной сверканием разрывов, огнем пожаров, кровью ран, тянулся фронт. И чтобы обеспечить это противостояние, эти разрывы снарядов, этот неумолчный гул боев, эту кровь, трудился, изнемогал и безмолвствовал более чем на двадцати миллионах квадратных километров тыл. Из-под немецкой оккупации было освобождено около двух миллионов квадратных километров, под ней оказалось свыше семидесяти миллионов жителей страны, из них каждый пятый не дожил до Победы. Каждый пятый, всеми нитями личной истории связанный со всей страной, с фронтом и тылом.

Каков же был он, победный день, для простых людей в нашем тылу – в Бурят-Монголии? Увидим его глазами дошкольника Вити Камарина, уроженца села Тимлюй, сына войны, сына солдата. Мальчик этот очень любит читать книжки и собирается стать писателем, когда вырастет.

– Я не помню другого такого же радостного и горестного одновременно дня, как День Победы в мае сорок пятого года.

Светило яркое солнце, синим-синим казалось небо, белыми-белыми весенние облака. Никогда больше я не видел такой чистой зеленой травы и такого красного советского флага, трепещущего на майском ветру. Никогда больше не видел такой красивой и счастливой мамы.

Тот день начинался обычно. Мама ушла сажать рассаду на колхозный огород, я привычно вымыл посуду, подмел пол, выхлопал половики. Потом привели к нам под сарай высокую, белую и очень худую лошадь. Ее называли и Савельевной, и уж совсем уважительно – Трактором, и знали ее все в деревне: появилась она перед самой войной, ее передали колхозу уже старой. Верно, раньше у нее было другое имя. Сильней и выносливей ее среди несчастных колхозных лошадей, непригодных для фронта, не было.

– Умирать привели, – сказали мне конюхи. – Все, отработалась кобыла, надорвалась. Пусть умрет у вас спокойно, потом мы ее увезем.

И вдруг, часам уже к десяти, откуда ни возьмись примчался в Тимлюй солдат на коне. Он был без пилотки, под ним не было седла. Никто не знал, откуда он взялся и куда потом исчез.

Солдат скакал по нашей улице Заречной и кричал: «Победа! Победа!» Домчавшись до колхозного огорода, который был в конце нашей улицы, он прокричал про победу работавшим там женщинам, пересек речку Тимлюйку и по улице на другом ее берегу умчался неведомо куда.

Люди побросали работу. Вскоре прибежала домой мама. Вымыла меня, надела на меня самый лучший наряд и ботинки, приоделась сама. Я никогда раньше не видел ее такой красивой. Она надела длинное голубое платье, туфли на высоком каблуке. До этого я никогда их на ней не видел, не помню, чтобы она носила их потом. Она как будто хранила этот наряд лишь для этого дня – Дня Победы.

Столь же празднично одетые взрослые и дети быстро шли или бежали на главную площадь села – росстань, так раньше называли площади в сибирских селах. Росстань – от слова расставание, разлука. Здесь расставались, уходя на войну.

Здесь стояли сельсовет и правление колхоза. Над сельсоветом, поднятый высоко в небо, к солнцу и ветру, развевался красный флаг. Был митинг. Я не помню, кто и что говорил. Когда начали называть фамилии и имена погибших односельчан, многим женщинам стало плохо. Кто-то догадался привести с конного двора запряженную в телегу лошадь, потом еще несколько подвод: увозить домой потерявших сознание женщин.

Сорок семь мужчин из нашего села не вернулись домой с фронтов Великой Отечественной. Из многих домов – не по одному. Никифор Афанасьевич, брат моего деда Калины Афанасьевича, не дождался четверых – сыновей Петра и Александра, внука Михаила, зятя Павла. У Артемия Федоровича и Авдотьи Савватеевны Смольниковых погибли три сына – Петр, Афанасий и Иван. Не первый год Авдотья Савватеевна зимой и летом, управившись с домашними делами, поставив в печь обед, приходит на бережок со стороны полустанка и поджидает сыновей, хоть и знает, что они не вернутся.

Никто в тот день не работал. В одних домах гуляли, пели песни и плясали, радуясь Победе и тому, что остались в живых их близкие, в других, в день радости, горько оплакивали невозвратимые потери. Весь день мы, мальчишки и девчонки, метались по селу, не забывая забежать к нам во двор, где лежала умирающая белая кобыла, чтобы налить ей в медный тазик чистой воды, положить возле губ зеленой травки. Вечером, совсем вернувшись домой, я не застал ее: она умерла и ее увезли.

Было уже темно, когда мы с мамой сели на ступеньку крыльца. Я тогда положил голову к ней на колени и горько заплакал. «Не плачь, не плачь, Витя, у тебя ведь не погиб отец», – говорила мне мать. Но меня уже ничего не радовало. Мне было жалко всех – и живых, и погибших, и маму, и Юрочку, и умершую белую кобылу. Все перемешалось в памяти и в душе. И если уж меня давила усталость, то что говорить про солдат и солдаток? Что творилось в тот день в их душах, знают только они, и никому не дано сполна выразить их печальную радость и безмерную тяжесть их потерь и утрат.

* * *

Витин дед Петр Семенович, три войны прошедший – Японскую, Первую мировую, Гражданскую, – говорил, что всего тяжелей ему было пережить эту, нынешнюю, в которой он не воевал сам. Родился он в 1869 году и служил в царской армии с 1890-го. Тогда мужчины призывного возраста отправлялись служить по жребию, и воинский жребий выпал ему. Действительная служба тогда длилась пять лет. Петр Семенович выучился на унтер-офицера и служил сверхсрочно. Воевать на Русско-японскую пошел добровольцем и узнал суть горького поражения русских, пусть сам и получил награды. Всю Великую Отечественную он переживал за наших, изучал газетные сводки и по сверхнапряжению сил оставшихся в тылу близких догадывался, что за трагедия творится на фронте. Потеряв Михаила, последнего сына, в Сталинграде, и из Творогова привезенный младшей дочерью Валей жить в ее семье, он старался быть незаметным. Хотя он таковым был и по натуре, не случайно же царские командиры увидели в нем качества разведчика и направили служить в разведчасть.

Суровыми вечерами той или иной военной поры он всегда читал Евангелие и Псалтирь, стал читать их и теперь, а внука Витю познакомить со святыми книгами не решался, показывал только. Он полагал, что уберегся от погибели на войнах по усердию к священному слову. Сундучок с личными вещами Петр Семенович установил в предбаннике, унес его туда с зятем Павлом и сказал: «Не заживусь у вас, однако, печаль меня одолевает». В этом сундучке было все им нажитое за долгую и непростую жизнь. В нем лежали смертное в узелке с образком, изображавшим апостола Петра, несколько книг, солдатская памятная ложка. От руки каллиграфически писанная памятка о надлежащем поведении унтера: «Подчиненным показывать не только строгость, но и самое заботливое отношение. По отношению к солдатам держать себя без панибратства, на известном расстоянии. В обращении с солдатами не допускать раздражения, вспыльчивости, гнева. Помнить, что русский солдат в обращении с ним любит того командира, которого считает своим отцом. Учить солдат в бою беречь патроны, на привале – сухари. Иметь достойный внешний вид…» В День Победы, озаботившись содержимым сундучка, Петр Семенович перечитал памятку, выцветшие чернила которой мог разобрать теперь, пожалуй, только он. Снимки сыновей Николая и Михаила и свой из Порт-Артура с братом и соседом Петр Семенович давно отдал Вале. Жена Анна и дочь Агапа снимков не имели, равно как и дети, умершие малышами.

В День Победы принарядился и Петр Семенович: в хранимую в сундучке для похорон полевую обер-офицерскую гимнастерку, как тогда говорили, горохового цвета, с подшитым белым подворотничком, и в синие галифе. Следы споротых погон – это ничего, теперь они его не выдавали. В побеждавшей фашистское отродье советской армии были введены погоны. Принарядился и надел монгольские знатные ичиги. Они не по уставу, да ведь в разведке он и служил в этих ичигах для неслышности и мягкости шага. Былая форменка разбередила воспоминания, и Петр Семенович подержал в руках запретные Георгиевские кресты на гвардейском банте, поминая погибших товарищей. Не с кем ему было разделить воспоминания служивого – в стране победивших красных это была запретная тема. Солдатом он стоял в оцеплении летом тысяча восемьсот девяносто первого в Верхнеудинске, когда там останавливался наследник-цесаревич Николай по возвращении из Японии.

Петр Семенович размеренным шагом строевика пришел на оживленную росстань через мост весенней бурливой реки, по-новому удивившись красоте Божьего мира. Небо было высоким, облачка легкими, вода синей, а пена, которая в изобилии изливалась на горные валуны в ней, озорной и шипучей. Старый солдат постоял в сторонке от всеобщего ликования, прямой и подтянутый. К нему прибился дед Калина, отец Павла. Они не очень дружили. Калина – язва из язв и вызывающий неряха в заплатанных и отвислых портах – выглядел как шут гороховый. Глядя на торжество, он выругался длинно и замысловато, в чем поднаторел после победы красных над белыми, и заметил: «Чему, паря, люди радуются? Завтре их еще шибче запрягут, чем вчера». Петр Семенович промолчал. К нему подбежал внучонок Витя, и старый солдат ласково подержал его за худенькое плечико. Калина покосился неприязненно. И снова сказал, сквозь длиннейшую матюговину: «Витька-то в тебя пошел, а не в меня. Онако, мотри, кака у меня бородища длинна. В два раза длиньше поперек твоей. Пророки бы твои драные явно в завидки бы ударились». Потом помолчал, сочиняя новую язвину и грубость, да решил ее не Петру Семеновичу преподнести, а какой-нибудь колхозной старухе, та больше оценит и больше ужаснется.

Петр Семенович, не имея с кем поделиться мыслями, да и отучившись от этого давно – с тех пор, как рассеялась Белая гвардия, покинул ликующих сельчан, и не могущих разойтись по домам. Он пошел по Партизанской улице, бывшей Трактовой, до старинного моста, по которому когда-то шел на запад парадом наследник-цесаревич Николай Александрович, а после на восток – гордые и скрывающие горечь отступления сподвижники покойного генерал-лейтенанта Владимира Каппеля. Под мостом празднично бурлила река Темлюй, не хотелось ее сегодня, да еще в майском разливе, называть Тимлюйкой. А дальше был обширный глубокий омут, некогда прорытый, чтобы вода не слишком резво шла в сторону Байкала под каменный железнодорожный мост. Петр Семенович долго стоял и смотрел, как идут на восток воинские эшелоны. С интервалом совсем малым они шли и шли, паровозы дымили и тянули тяжелые платформы с зачехленными орудиями, тягачами, танками. Грозная сила передвигалась с запада на восток. Все было новешенькое, только с заводов, прежде отправлявших свои изделия на сражающийся запад.

Старый солдат испытал гордость за свой народ. Он словно бы ощутил себя в новом строю. Он сделался уверен, что теперь японцев начисто разобьют, и это будет реванш за гибельную Русско-японскую кампанию. Он подумал, что жить надо долго, как он живет, чтобы неудачи отошли и где-то обратились в торжество. Он обронил и стер рукавом нечаянные слезы, представив новое бодрое войско бравых молодых солдатушек-ребятушек, похожих на него прежнего. «Какое же это дело нужное, солдатская работа», – любовно смотрел Петр Семенович на проплывающие мимо платформы с вооружениями.

А внизу дети, и с ними внучонок Витя, ломали длинные гибкие прутья прибрежного ивняка и делали из них лошадок с нежно-зелеными листвяными гривами и волочащимися по земле хвостами. Потом седлали их один за другим и, взяв в правую руку прутяную саблю, уносились обратно на росстань и по улицам села с восторгом в глазах и криками: «Победа, Победа!» – подражая солдату, прилетевшему вестником на кауром коне. Петр Семенович вспомнил, с какой отчаянной радостью кричал о победе солдат, и понял его больше других. Тот солдат решил, что он будет жив, как и его товарищи и целая армия, и не надо готовить себя мысленно к непременной смерти в лютом бою. «Хоть бы этого парня не послали на японца, – пожелал Петр Семенович, – такого бравого».

Он пошел обратно на росстань все тем же мерным шагом старшего унтера, ласково здороваясь со всяким проходящим, хотя бы и незнакомым ему в чужом селе. Здесь же все знали, что он тесть бригадира Павла Камарина и что кличка у него Солдат. Он шагал, вздевая подбородок вверх, как в строю, и думал: «Какая же это суровая и правильная штука – жизнь. Все отдал ей до конца, семь потов пролил – тем и доволен. Жребий выпал солдатом быть – был. До Великой Победы дожил. И у белых кровь красная, хотели справедливости». Петр Семенович дошел до избы за номером тридцать шесть, где прежде жил церковный староста и где в Гражданскую лежало на санях во дворе закутанное в рогожи ледяное тело убиенного генерала Каппеля, и перекрестился на избу. Спустя сколько-то дворов не смог он не замедлить шаг и у избушки павшего под Киевом воина и не перекреститься снова.

Петр Семенович шел, сняв картуз и больше не надевая его, подставив седую голову майскому ветру. Сегодня тот был тепел, поскольку дул не с льдистого еще Байкала, а из цветущей миллиардами цветов Юго-Восточной Азии, в сторону которой двигались тысячи и тысячи русских орудий возмездия.

* * *

Хотя все же дружок, с которым можно было потолковать о том о сем, у него появился. Это был дед Роман, живший в избе на Заречной, ровно напротив. Всякое утро, едва только вылетят из оконцев на фронтонах и нежно заворкуют живущие под крышами многочисленные сизые голуби, дед Роман выходил со двора с клюкой и бодро шел на посильную колхозную работу. Он тоже был любитель тайком читать Святое Писание – от одного того, что книгу ему подарили сами царевны при посещении петербургского лазарета в Первую мировую, в котором он поправлялся. Царевны сделали дарственную надпись, называя служивого по имени-отчеству. Дед Роман пронес эту книгу через германский плен и бегство домой к матери через Балтику и северные моря.

Попал в германский плен и был отдан в хозяйство к немке, чей муж погиб на фронте. Работник сильный и исполнительный, статный и мужественный сибиряк, Роман приглянулся хозяйке. Она приблизила его к себе, и у них родился сын. Тем временем Первая мировая заколебалась революцией. Роман получил письмо, что мать парализована и за ней ухаживают соседки, и решил бежать из плена и от неволящей немецкой семьи. А пока все было в новинку, он бежать и не догадывался.

Он рассказывал старшему по чину и возрасту Петру, как бёг через Балтику и Финский залив и чуть не замерз совсем в Белом море. Его рассказ был целая авантюрная повесть храброго и отчаянного воина. В Тимлюе он привел в дом матери новую жену, похожую лицом на его немку, да та обманула его – груба оказалась и необходительна. Тут Роман и затосковал по семье в Германии. Пока было дозволено, переписывался со своей немкой, тайком поглядывал на ее фотографию в кулоне, на ее завитые кудри да на фото сынишки в коротких клетчатых штанишках на лямочке.

* * *

На улице Заречной жил люд непростой, с норовом. Вот и дочь Петра Семеновича Валентина была такова и держала древний обычай: навещать бедных в святые дни и оказывать им помощь. На другой день после победного ликования вспомнила она о сосланных в село несчастных немцах Поволжья. Еще когда их пригнали промозглой поздней осенью сорок первого, взяла она парадную сумку, с которой езживала в Улан-Удэ, положила гостинцев – овощей, куриных яичек, мучицы, окуньков, взяла для смелости подругу Феню, колхозного счетовода, и пошла к ним. Ведь это был еще и старый сибирский обычай – подавать ссыльным и потворствовать беглецам из тюрьмы и каторги. Так Валя подружилась с семьей Целле, немного понимавшей по-русски, и стала навещать их в бараке под Лысой горкой, когда могла набрать хотя бы мизерных излишков от своего состояния текущей колхозной нищеты. Еще она навещала на своей Заречной улице семью стариков, оставшихся с шестью малолетними детьми сына, погибшего на фронте, мать которых скончалась от болезни. Трудно было представить той семьи беднее, одна картошка у них была.

Теперь Валя принарядила сына Витю и пошла сначала к соседям на своей улице, положив в узелок десяток яиц, баночку с молоком и десяток карамелек. В честь Победы колхоз выдал сиротам несколько килограммов муки. Пусть бы бабушка настряпала теперь внучатам блинов с Валиным приношением.

Они с Витей медленно поднимались на высокое старинное крыльцо нищенского дома, чинно со стариками беседовали, а потом Валя доставала гостинцы. Раз уж пришла – в гости же не ходят без гостинцев?

Вале старики подавали табурет, а Витя по деревенскому этикету не садился, стоял рядом с матерью. Он и сам был полуголоден, но это ему было так привычно, что он никогда не просил у матери поесть. И сейчас ему даже не пришло в голову, что эти яички, и молоко, и конфетки могли попасть в рот к нему. Он очень хотел помочь сиротам и жалел их.

В избе был высокий потолок, а под ним на балке большое стальное кольцо для подвешивания зыбки. Сейчас зыбка не висела, младшему внучонку стариков было четыре года, сколько шла война. Было очень строго в избе и даже торжественно. Сироты прятались от гостей, поглядывая сквозь щели в дощатом запечке. Они были едва одеты и босы и всю зиму не могли выходить на улицу. Наступившая весна принесла им много радости. На еду проклюнулись крапива и лебеда, скоро в лесу раскроются цветы багульника и появится на сосне зелень новых побегов, и все это можно будет есть. А босым ногам одно удовольствие мчаться по нежной майской травке.

Это была семья армии победителей, бесхитростная и мужественная. У нее еще теплилась слабая надежда, что отец-солдат вернется домой, ведь похоронка не пришла, однако старики давно расспросили ветерана Павла Камарина, возможно ли возвращение, и поняли, что гитлеровцы и война невероятно жестоки, чудо невероятно.

– Осенью откроется школа, – сказала Валя старикам. – Ваши Сеня, Надя и Глаша пусть учатся ладом и в люди тогда выйдут. Пусть прибегают к моему Вите, он научит их писать. Тогда сразу у ребят пойдут хорошие отметки.

Она тактично не сказала, что в школе ребят подкормят.

– Витя уже идет в школу? – удивились старики, не сказав, опять же из такта, что уж больно он мал.

– Ему шесть скоро, – напомнила Валя. – В школу он пойдет на другой год. Его мой тятя выучил писать, читать и считать.

– Я Петю Романовского научил буквам, – подтвердил Витя. – Мы с ним вместе пойдем в школу. Я сам прочитал книжку про Мальчиша-Кибальчиша и Пете ее прочел.

– Молодец, молодец, – умилились старики.

– Мы пойдем работа́ть, – поднялась Валя со вздохом, в селе было принято говорить «работа́ть» с ударением на последнем слоге. – Заглядывайте в гости, тетя Дуня и дядя Алексей.

Старики из вежливости закивали. Всякий раз, навещая, Валя приглашала их в гости, а они не приходили. И внуки, конечно, не придут в бригадирский двор к Вите, чтобы не показывать свою крайнюю бедность и голодность. Нет отцовской похоронки, не будет им пенсии.

С крыльца Валя и сын спустились молча и сосредоточенно. Витя очень берег ботиночки для выходов. Он давно уже бегал по улице босиком. Они пошли через дорогу и к себе, и Валя поняла, что сегодня к Целле не пойдет, навестит их завтра, надо работа́ть. Да и потом, Вите надо водиться с крестницей Галей, а без сына Валя идти в гости не хотела. Они с сыном были очень дружны.

– А помнишь, Витя, я тебя в немецкой семье оставляла, когда ты ангиной болел?

– Помню, мама, я тогда маленьким был.

– Витя, я не забуду этот день, как я тебя оставила с немецкой девочкой. Иду, а мне отчего-то в голову ударило, что ты умер, вслед за Юрочкой умер. Прибегаю, а ты на постели веселый сидишь, играешь. Вот девочка-то подивилась, когда я тебя к себе сильно прижала и поцеловала. Подумала, наверно, что я сумасшедшая. Тогда я и придумала привезти тебе Галю из Жилина.

У мужа Павла был несчастный брат Петр, каковым он сделал себя сам в детстве, имея большую печаль. Его жена Елена жила в Жилине. Павел, как мы уже говорили, был в семье самым младшим, девятнадцатым ребенком. У родителей сыновей было в достатке, и мать Дарья отдала сына Петра в дети своим родным родителям в качестве наследника их постоялого двора. У них сына не было. Петр же почувствовал себя несчастным при отлучении от дома. Когда он приезжал с дедушкой – приемным отцом – на камаринские мельницы молоть выращенное зерно, родные братья под предводительством старшего Александра кидали в него назем и камни, отгоняя. Конечно, будь старшим не зловредный Александр, может быть, все выстоялось бы по-другому. Петр стал считать себя несчастным и, когда пришла пора, женился на несчастной же девушке-сироте, прижалев ее. Конечно, никакого постоялого двора в его наследстве не было, советская власть отняла двор и сделала в нем сельсовет. Петр и жена стали жить в избушке-развалюшке жены, которую никто отнять бы не позарился. Оказалось, что жена нехозяйственна и ничему не научена. Когда у них родилась дочь, Петр назвал ее Планидой, судьбинушкой, гладил ее по русой головке и приговаривал: «Планидушка ты моя несчастная, вся ты в девчонку перелилась. Сейчас мала, а потом возрастет». Потом родилась дочь Галя, и Петр ушел на войну, где вскоре погиб смертью храбрых. Валя слыхивала от Павла, что дочери Петра голодают с непутевой матерью. Когда у них умер Юрочка и Витя, привыкший за ним приглядывать и держать рядом с собой, очень тосковал, Валя решила забрать в семью Галю, младшую дочь Петра. Взяла одежонку умершего сынишки и поехала в Жилино с попутным возчиком. Сняла с холодной печки голенькую и голодную девочку. Накормила, одела и привезла в Тимлюй с разрешения довольной матери. Старшая ее дочь Планида, Плойка, к этому времени уже сделалась вороватой попрошайкой и промышляла себе пропитание сама.

Витя очень обрадовался двоюродной сестренке. Мать строго ему наказала, что он крестный Галин и должен с ней всем делиться. Однако же Витя был не в церкви крещен, тимлюйскую церковь давно превратили в клуб. Когда он родился, Валя пригласила в дом знающую Савватеевну, они вместе налили воды в чистую и выветренную от запаха квашеной капусты кадушку-квашонку, налили воды простой и крещенской и при приглашенных крестных окунали его и читали молитвы. Крестным Валя заранее присмотрела троюродного брата Вити Владимира Камарина, а крестной – жену его двоюродного дяди Аграфену. Когда Вите было около полугода, на праздник Крещения в январе сорокового бабушка Савватеевна снова несколько раз окунула его в святую крещенскую воду да прочла молитву ко Иоанну Крестителю, и это было все его приобщение к Вышним силам. Привезя в Тимлюй Галю, Витина мать решила ее крестить тем же способом. Звание крестного понравилось Вите, и он берег крестницу со всей ответственностью: летом водил на жаркие лесные поляны есть землянику, делился куском хлеба и самодельными игрушками, а коли бежал куда-нибудь по мальчишечьим делам, поручал девочку деду Петру.

– Надо, мама, нам теперь свою дочь завести. Больше никогда не будет войны, – сказал Витя матери.

Шестого и девятого августа того же года американцы применили ядерное оружие против японских городов Хиросимы и Нагасаки. Девятого же августа широким фронтом наши войска пересекли границу СССР и Маньчжурии. В Приморье тяжелой артиллерией была прорвана железобетонная оборонительная линия японцев. Капитан Жимбажамса Намжилов применял там со своими новыми товарищами грозную мортиру Б-4 особой мощности. В Хабаровском крае дивизии с боями форсировали реки Амур и Уссури. Объявила войну Японии Монгольская Народная Республика.

В Тимлюе в небе наблюдались необычные явления: над горизонтом неведомо куда проплывали сигарообразные черные сгустки, напоминавшие печные головешки. В Северной Европе подобное окрестят ракетами-призраками. Грозы грохотали часто, и молнии сверкали крестообразно. Над ночным горизонтом полыхали зарницы. Было очень тревожно. Снова гибли бойцы.

* * *

Спустя год девятого же августа у Валентины и Павла родилась дочь София. Валя привезла ее из кабанского роддома и сказала сыну Вите:

– Смотри, какую я тебе сестренку купила в Кабанске!

Витя весело засмеялся:

– Да она, мама, у тебя родилась!

Через три с половиной года после смерти Юрочки родилась, и Валя от радости плакала и смеялась, когда новорожденную заворачивала в сухие пеленки. Валя не верила сама себе, что теперь у нее есть дочь. Шила ей всякие шапочки, не знала, во что ее одеть, какой наряд сшить. Родилась она такая малюсенькая, что на две Валины ладони вся входила. Павел даже не подержал дочь на руках. Все, что он мог тогда сказать по своей застенчивости, – это было протяжное: «О-о, монзон!» Это «монзон» было признаком его ласковости. И вот откуда слово взялось. Когда к беглецу Роману однажды до войны пришло письмо из Германии с карточкой его сына, Роман показал ее довольно многим, трогательно и грустно приговаривая: «О, монзон!» – «О, мой сын!» Павлу, незнакомому с мужской лаской, это запало в душу, он понял это как ласку по отношению к любому ребенку.

Теперь Павел в первый же выходной пригнал запряженного в телегу коня и сказал жене, чтобы она собрала племянницу Галю домой к матери. Это все обошлось в пять минут, Валя была скора на действие. Не прошло и получаса, как Павел посадил растерянную девочку с узелком нажитого на телегу и повез к родной матери. Галя всплакнула со страху, как выехали за ограду, но Павел даже не обернулся на ее слезы. Сибиряки суровы. И Витя не поехал с отцом, чтобы Галю проводить, возле матери и новорожденной сестренки словно без памяти крутился, помогая. А вместо того, чтобы взглянуть в окно вослед заворачивающей на мост телеге с отцом и крестницей, убежал в огород нарвать матери стручков спелого гороха.

Это было одиннадцатого августа в воскресенье. Через восемь дней Вите исполнилось семь лет, еще через две недели он, второго сентября, в понедельник, не помня себя от радости, побежал в начальную сельскую школу. Тетрадки в его сумке были самодельные – сшитые нитками нарезанные листы старых номеров газеты «Бурят-монгольская правда», в которых можно было писать между строк. С чернилами тогда обошлось – их отжали из черники, принесенной Витиным крестным Володей Камариным.

* * *

Осень сорок шестого года прошла в скорбях и печалях.

Началось с малого: маленькие детки – маленькие бедки. Вите нравилось показывать себя не только в учебе, но и в спорте. Он отчего-то не верил в долгий и прочный мир и понимал, что в боях побеждают самые крепкие и закаленные. Он очень любил свое имя Виктор, означающее «победитель». Везде, где можно, вырезал ножиком «Витя». А «Витя» – это уже другое слово: сама жизнь, vita на латыни. Витя стал тренироваться на школьном турнике и однажды, вращаясь на нем, сорвался и сильно ударился грудью об его чугунную перекладину. Это было в сентябре. Домой из школы он пришел со слезами: «Мама, мне сильно больно, я ушиб грудь». А у матери месячная дочь Соня, корова, куры, хозяйство. И главное – осенняя работа на колхозном огороде, приносящая трудодни и звание колхозницы.

В сорок шестом колхозы переживали новые трудности. Наркоматы были переименованы в министерства. Наркомат земледелия еще в апреле разделился на Министерство земледелия и Министерство животноводства. Таким образом, колхозная повседневность теперь зависела сразу от двух ведомств, и колхозники не знали, как с этим справляться.

– Мама, мне сильно больно, я ушиб грудь, – повторил Витя матери, развешивающей во дворе Сонины пеленки, и мать, охнув, подхватила его, унесла в дом на кровать.

Как хорошо, что тятя был рядом! Валя оставила на него дом, Витю и Соню. Как хорошо, что они жили прямо окнами на мост! Камаринские были в Тимлюе старожилы, в семнадцатом веке заняли в возникающем селе самое удобное место. Валя увидела, как на мост заезжает чья-то телега с наземом – коровьими лепешками в коробушке. Она кинулась к телеге и доехала с возницей Федором Смольниковым до росстани, сказав ему гнать шибче. Оттуда, от бывшей Трактовой, а теперь Партизанской улицы, шла старая дорога на станцию Тимлюй. Возница свернул к правлению колхоза. Валя соскочила и почти бегом вдоль полотна железной дороги добралась до станции к костоправке Елене Григорьевне. Верно, она помнит, как лечила Витю два года назад?

Елена Григорьевна степенно (ведь лекарское дело не терпит бездумной поспешности) сказала Вале то же самое, что и два года назад: «Завтра к полудню истопи баньку, приду!» А почему бы сразу не отправиться лечить едва не кричащего от боли ребенка? Дело в том, что в распоряжении Елены Григорьевны не было ни рентгена, ни медицинского атласа. Она лечила по наитию и всегда ждала, когда у нее в голове сложится образ того, что надо делать. Она спрашивала Бога о помощи, и ответ приходил не мгновенно. Не то Бог очень далеко, не то к нему очередь.

На другой день баня была готова уже в одиннадцать утра, а Вите пока приносил облегчение только сон, в котором он, страдая от боли, кратковременно забывался. Елена Григорьевна, совсем вообще-то старушка, ровно в полдень ступила в чисто выметенный двор, потом на свежевымытое крыльцо, потом в чистую донельзя избу. Валя, всё выдраив, уж в окно глаза проглядела. Елена Григорьевна не стала присаживаться, вымыла руки под рукомойником, вытерла белым вафельным полотенцем. Она осмотрела Витю, заметив по пути, что парень подрос и окреп, настоящий первоклассник. Повела его в баньку. Там старушка распарила ему грудь и сказала, что он загнул по два ребра с обеих сторон и что она будет править. Так Елена Григорьевна ночевала на Заречной, дом тридцать один, две ночи, и ребра Вите выправила. Он снова пошел в школу и учился очень прилежно.

Но тут удача отвернулась от отца его Павла.

В стране разразился страшный голод. Он был неслыханным разве что для детей, старшие прекрасно помнили начало тридцатых годов с массовыми голодными смертями. Теперь, как и тогда (ведь власть была та же – советская), сведения о массовом голоде не распространялись, и всюду, в Тимлюе в том числе, голод переживали лично, как свою, местную напасть и ужас.

В Улан-Удэ всюду по весне расковыряли землю, устроили огороды. Это поощрялось властями, потому что иначе горожане бы не выжили. На улицах можно было увидеть упавших умерших, особенно близ железнодорожного вокзала. Кто мог, из Центральной России уезжал на поиски съестного в Сибирь, о которой был живуч миф как о земле изобилия. Советское государство сняло с продовольственного пайка все сельское население страны – сто миллионов человек. Сельчанам было предложено выживать за счет огородов. Лето на востоке, в том числе в Бурят-Монголии, сопровождалось невероятными ливнями, а запад страны выгорел от тотальной засухи. Оплата трудодней зерном почти повсеместно была прекращена. В Тимлюе выдавали килограмм зерна в день на семью. Это не всегда выполнялось, а точнее – стало возможным лишь по осени. В сентябре пайковые цены для продуктов, выдаваемых по карточкам, были подняты вдвое. А ранее, сразу после победы над Японией, были отменены льготы по уплате сельхозналога для семей погибших на фронте и получивших инвалидность на войне. Задержка и невыплата налога означала крупные денежные штрафы, отъем домашнего скота. Свыше десяти тысяч руководителей колхозов страны были осуждены по обвинению в невыполнении плана по хлебозаготовкам, в утаивании зерна. Именно к этому времени относится так называемый закон о трех колосках – нещадным репрессиям подвергались за самое мизерное утаивание зерна. Страх голодной смерти вызвал небывалый рост преступности. В сорок шестом по стране за хищение хлеба было заключено в лагеря свыше двухсот тысяч человек.

Случайно ли Валина дочь Соня родилась такой малюсенькой, что умещалась на двух ладонях? Роженица непонятно что ела. Чуть молочка себе и Вите, а ведро молока на сдачу в колхоз. Какой-то жмых ели, а рыба, добываемая бригадой Павла, вся сдавалась государству, и если не было в доме подростков, то съездить на Сор и наловить окуньков и сорожек было некому. Не оттого ли Валя смеялась и плакала, пеленая новорожденную Соню, что ее нервы и физические силы были совершенно истощены?

* * *

Павла Камарина посадили. Его увезли под стражей в райцентр – в Кабанск. Одни шептались, что на участке его бригады на поле колхозники намеренно оставили в неприметном логу колоски пшеницы, чтобы ночью сжать их для себя, да конный объездчик обнаружил. В Тимлюе при слове «объездчик» у всякого жителя сердце уходило в пятки. Другие уверяли, что добрый бригадир передал жестоко голодавшей семье погибшего солдата Рженева котелок зерна. А может, было первое и второе. Валя не знала, что и думать.

Однако, правнучка ссыльных казаков-повстанцев, она была настырной. Она вспомнила, что в Улан-Удэ у Павла есть знакомый – прокурор Воронцов. После фронта, ранения, госпиталя и всех тревог у Павла вскоре по возвращении домой открылась язва желудка. Районный терапевт дал направление на срочную операцию. Врачи все были на фронте, и только в Улан-Удэ работали воинские госпиталя. Попасть на операцию было почти невозможно. Валя какими-то правдами и неправдами узнала домашний адрес женщины-хирурга. Та жила в бараке на Шмидта. Валя принесла туда на своей горбушке полмешка отборной мороженой рыбы, привезенной на поезде. Хирург, конечно же, была почти на круглосуточной работе, – а за домом смотрели ее исхудалые, страдающие от истощения дети. Валя сказала им: «Придет мать домой, скажите ей, что рыбу привезли из Тимлюя. Бригадир Павел Камарин нуждается в срочной операции язвы желудка. Он по тяжелому ранению вернулся с фронта». Ребятишки рассказали матери, откуда рыба. Хирург похлопотала, и Павлу нашлось место в палате с самим прокурором Воронцовым. Они разговорились и даже подружились. Ведь колхозник Павел был начитанным, речь у него была правильная, грамотная. А история его ранения и спасения на фронте вообще потрясла прокурора. На удачу, в августе сорок шестого Воронцов посетил Кабанский район. Не преминул он заехать в гости к Павлу и даже стал крестным у новорожденной Сони.

Вспомнив про Воронцова, Валя испытала восторг и прилив сил. Казачий дух таков, что ему только препятствия подавай. Не откладывая свой замысел ни на минуту, она позвала среднего брата Павла – Василия. Тот явился незамедлительно и забил полуторамесячного молочного поросенка, которому, следовательно, не было суждено стать надежей семьи – матерым боровом. Молочного, то есть сосунка, не знавшего другой пищи, кроме молока матери-свиньи. Таких до революции подавали на праздничный стол.

Пока Василий забивал и потрошил, хитроумная сноха протапливала жористый зев русской печи. Поросенок был запечен так, что слюнки потекли. Глаза у Вали горько слезились от дыма и жара, исходящих от выметенных пихтовым помелом углей печного пода. Она уложила еще горячего поросенка в вощеную бумагу и в походную суму, спешно села на полустанке за улицей Партизанской на проходящую мотаню и отправилась в Улан-Удэ. День догорал, а прокурор Воронцов получил в подарок свежеиспеченного поросенка. Прокуроры тоже тогда голодали.

На другой день Павел Камарин с дознавателем сидели у Воронцова в кабинете. В папке у дознавателя лежал листочек филькиной грамоты полевого объездчика.

– Ты знаешь, кого ты подвергаешь подозрению? – спросил дознавателя Воронцов так сурово, что тот заробел. – Ты пытаешься оскорбить честь героя войны, отстоявшего нашу мать-Москву от фашистского зверя. Докладывай!

– Товарищ прокурор, – залепетал недоедающий и голодающий, как все, дознаватель, – колоски объездчик обнаружил на участке поля, вверенного зерноводческому звену бригады Павла Камарина.

– Где теперь эти колоски, Камарин Павел?

– Дожали, недогляд был. Я в это время был на море. – Павел говорил смело, хотя и не знал про поросенка.

– И что, товарищ дознаватель, вы на это скажете?

– Дело находится на стадии проверки, пока трудно делать выводы…

– Вот, товарищ дознаватель, что я вижу. Дело еще не дошло до стадии проверки. Это навет объездчика, желающего схлопотать премийку.

– Так что, объездчика арестовать? – Дознаватель попытался угодить прокурору.

Тот взглянул на несчастного служаку в бешенстве. Все-таки поросенок был объеденье.

– Понимаете, товарищ дознаватель, есть такая русская пословица: не рой другому яму, сам в нее попадешь.

– Так точно, товарищ прокурор, понял! Дело рассыпалось за отсутствием состава преступления.

– Рассыпалось, – подвел итог Воронцов. – У нас в Бурят-Монголии люди отличные. Беречь нужно каждого пуще золота. Ступайте, товарищ дознаватель, а Павел Камарин останется у меня для суровой беседы. Я позвоню в Тимлюй и потребую у председателя колхоза, чтобы он снял недоглядчика с бригадирской должности.

Дознаватель сгреб папку громадными своими лапищами. Вид его наводил панику на простых смертных, но только на простых. Отдал честь прокурору и покинул кабинет.

Воронцов, улыбаясь, обратился к Камарину:

– Ну что, Паша, придется твоему председателю тебя из бригадиров уволить для острастки.

– Худшего ждал, товарищ прокурор!

Павел не выдавал знакомства и дружбы, хотя в кабинете никого и не было. А какой запах свободы был за окном! Запах ветреного серого дня в дождевых тучах.

– Какие дела у нас, Паша, суровые, – продолжил Воронцов. – Неурожай по всему зерновому фронту. А тут еще надо помогать народному Китаю и освобожденным от фашизма странам Европы. Там страсть что творится. Разруха. Рабочий класс надо накормить, чтобы он построил новые города-сады… Скажи мне, Паша, чего не хватает твоему колхозу для наилучшей работы? Может, я чем помогу?

– Товарищ прокурор, голод у нас, это правда. А помочь… Плохо у нас с тягловой силой. До войны бригада Стрекаловского выращивала тяжеловозов. Возили их на конскую выставку в Москву. Однако отдал колхоз на войну племенных жеребцов-производителей. Нам бы хоть одного приличного бугая. Хоть бугаиху.

Воронцов набрал телефонный номер приятеля из Министерства животноводства. Закурил. Придвинул портсигар к Павлу, поглядывая на него умными глазами много пережившего человека.

– Мы всем вам обязаны, фронтовикам. Сами в тылу отсиделись, – произнес.

Поговорил с приятелем по телефону и написал что-то на бумажке.

– Езжай с этой запиской на ипподром. Там понапрасну простаивает немецкая трофейная тяжеловозка Олигтой. Тебе оформят передачу ее в колхоз. Может, посоветуют, как доставить до места. Все же далековато копыта бить. Иди.

Обменялись рукопожатиями. Павел вышел из кабинета Воронцова в глубокой задумчивости от его товарищеской поддержки. «Выходит, не только для страны я воевал, но и для себя есть польза», – подумал. Павел производил впечатление весьма виноватого. Вообще-то колоски были, и он про них знал. Куда денешь природную народную смекалку и предприимчивость? Ежесекундно, что ли, гнуться под коммунистами? И котелок зерна для семьи убиенного воина Рженева тоже был. Бог есть, и Он один судья.

* * *

В Тимлюе Павел появился через неделю, восседая на рыжей трофейной кобыле «особой мощности» с белой звездочкой во лбу и горланя партизанскую песню «По долинам и по взгорьям».

– Паха? – удивлялись все ему. – Тебя же…

– За стоящей кобылой в город ездил, не видите, что ли? Лизка ее зовут.

Дорогой Олигтой превратилась в Лизку.

Стоял осенний стылый вечер, тимлюйцы выходили со дворов закрывать на ночь оконные ставни. Правление колхоза разошлось по домам с окончанием рабочего дня, и Павел повел богатырскую кобылу к себе на Заречную через Школьную улицу. За ним бежала стайка мальчишек-пескариков, похожих на назойливых папарацци.

– Напился где-то. – Павла завистливо провожали взглядами мужики. – Поет. Это кулацкое камаринское отродье всегда сухим из воды вылезет. Вона что отхватил! Глазам не поверить, что така кобыла огроменна может быть. Мясов-то сколько. А мы, падла, скоро на мышей-полевок пойдем охотиться.

Павел, конечно, не напился. Он был рад свободе и тому, что дома, что дует с Байкала холодный ветер, а Хамар-Дабан отдает вечернему воздуху накопленное за солнечный день тепло и аромат тайги. Однако во внутреннем кармане прорезиненного рыболовецкого плаща, в котором его арестовывали, была бутылка заткнутого сальной тряпицей тарасуна. На ипподроме с Павла не только не потребовали какой-нибудь корысти, а и дали в придачу к кобыле бутылку: «Чтобы обращался с кобылой хорошо, хайнаар, потому что лошади лучше человеков». Старый жокей Мункуев, теперь простой подметальщик, увидел в Павле Камарине большого друга лошадей и проникся к нему дружбой. Мункуев был агинский цаган-челутаец и переживал, что у конного спорта не лучшие времена. «А ведь мне доверяли самого Хуандай-соохора!» – восклицал старик. Павел пообещал ему приезжать на скачки. «Я сам не ходок, я всадник». – Он показывал покалеченную войной ногу. «В ногах правды нет», – сочувствовал ему старый жокей.

Минуя бывшую церковь, а теперь клуб, Павел перестал петь. Что делать, мать Дарья показала, когда ему было два года, что на церковь надо непременно перекреститься. Тихонько наездник миновал длинный дом начальной школы, бывшей церковно-приходской, в которой некогда учился. И так, затихнув и не отвечая преследующим его мальчишкам, он спустился к реке. Лошадь принялась хлебать воду, прежде чем перебрести ледяной поток, а к Павлу подошла сестра Акулина, углядевшая его с моста.

– Паша! – обрадовалась она и ни о чем не спросила.

Кобыла не спешила вступать в бурный поток, и Акулина решила поделиться с братом деревенскими новостями.

– Мишка-то Москва каково учудил!

– Мишка Москва? – удивился Павел. – Он же с войны не вернулся.

– Ой, как его жена Анисья плачет! – скорбно сказала Акулина.

– Так он вернулся или не вернулся? – стал уточнять Павел. – Оно конечно, Мишка в танкисты ушел, а они обгорают в танках, не позавидуешь.

– Мишка не вернулся, он другу жену встрел на войне и у ей теперь остался в Калининской области. Анисье письмо прислал: «Прости, не вернуся, дитям помогу».

– Мишка, Мишка, – посетовал Павел. – Он же Герой Советского Союза. Хулиганистым паря был, рисковым. А чего бы он у нас в колхозе стал делать, тракторист без трактора? Вишь, кака знатна кобыла? Я на ей буду ездить, раз я ее пригнал. Не хочу качаться на зыбях морских. Разжаловали меня из бригадиров, слава Богу Всемилостивому! Шагай к нам, Акулька, водку харанутску будем борзо пить!

* * *

Перед новой бедой всегда бывает передышка. Даже на фронте безжалостная война порой давала бойцам выспаться, написать письма домой, спеть песни под баян, истопить баню.

Сорок шестой год в Тимлюе был хуже сорок пятого. Сначала было ликование, надежда: «Победа близко, победа! Победили!» В сорок шестом же почти в каждый тимлюйский дом заглядывала беда. Как ни грозило Павлу Камарину лет на десять оказаться в заключении – обошлось. Но все же что-то ходило рядом нежданное, мрачное, искало жертв.

В один из просторных осенних дней, когда сквозь оголившиеся ветви проглядывают далекие дали, дедушка Петр принес из амбара свинцовые грузила-цилиндрики, двести штук. Витя пересчитал их. Потом дедушка сказал внуку, что не может найти прошлогоднее жердье. Он собирался с дочерью плести рыболовные сети на продажу или в обмен на продукты. Каждую осень они с Валей плели сети, едва закончатся огородные и полевые работы и обмолот зерна, наступят хрустальные, звенящие дни позднего октября. Витя походил, поискал жерди, не нашел – наверное, отец использовал их где-то в хозяйстве. Дедушка сказал, что пойдет тогда в лес срубит пару сушин под основу для вязки сетей. Как ни хотел внук идти с ним – нельзя было. Надо качать в зыбке сестренку Соню. Они присматривали за ней вдвоем с дедушкой. Вите сильно фартило, дедушка с охотой оставался у зыбки: болели обмороженные на Гражданской войне ноги. Дедушка говорил, что в одиночку перешел лед Байкала и обморозил их.

Но дело тогда было не совсем так. С отступающими каппелевскими войсками унтер-офицер Петр Семенович Федосеев вышел на байкальское село Большое Голоустное. Местные отказались вести белых через лед на Мысовую. Дело белых проигрывало, население не рисковало иметь дело с теми, кто терпит поражение. Петр Семенович, спасая товарищей, вызвался быть проводником сам и повел первых – Ижевскую дивизию. Зимник был знаком ему с детских лет. Было это одиннадцатого февраля двадцатого года, и ходу было сорок пять километров по гладкому и скользкому льду. Лошади падали и гибли, и офицеры тащили орудия и снаряжение на себе. Многие были с семьями – женщинами и детьми, в тылу на растерзание красным их оставлять было нельзя. Шли ижевцы пятнадцать часов. Петру Семеновичу было около пятидесяти лет, за почти тридцатилетнюю воинскую службу его ноги были сбиты, а тут еще и отморожены. Он едва стоял и отпросился отлежаться к мысовскому старому фронтовому товарищу. Руководитель отступления генерал Сергей Войцеховский наградил унтер-офицера Петра Федосеева его последним, четвертым, золотым Георгиевским крестом первой степени – за верность службе и указание верной ледовой дороги. Офицеры горячо благодарили спасителя и яркими, воспламененными страданиями глазами глядели на него – худые, изможденные, с ввалившимися щеками, но в ладно и строго пригнанном обмундировании, при саблях и морских кортиках. Это был цвет русской армии, последние дворяне Великороссии. Каппелевские отряды в тридцать пять тысяч человек ушли дальше пробиваться сквозь мрак и лед отступления. В Мысовую с лихим гиканьем вошли мстители – красные…

– Давно в лесочке не был, подышу лесным воздухом, – сказал дед Петр внуку мечтательно. – Пройдет года два, тебе, Витя, будет девять лет. Я наточу тебе вот этот свой походный топорик, ты пойдешь с ним в лес и сам нарубишь жердей. Мы с тобой вдвоем будем плести сети. Я тебя научу. Соню посадим в коробушку, дадим ей тряпочных куколок. Она будет ворковать над ними и на нас поглядывать. Осень будет такая же теплая и прозрачная, как в нонешний денек.

Дедушка испил воды, надел поношенные мягкие ичиги и затянул на них кожаные ремешки, надел суконный картуз и пошел из избы, перекрестившись на старинную икону Николая-угодника, которой еще покойную его жену Анну мать благословляла перед их свадьбой.

Витя остался у зыбки читать взятые в сельской библиотеке поучительные детские рассказы Льва Толстого с картинками да Соню качать. Зыбка висела на потолочном крюке недалеко от печки, в самом видном и теплом месте. Мать, заводила ли квашню, варила ли уху или просто топила печь, всегда видела зыбку и младенца в ней перед собой. А когда-то на этом же месте в этой же зыбке лежал Витя. Мать была совсем молодая, и никто тогда еще не знал, что скоро война. На зыбку и страницы книги свет падал из окна, выходящего на угол бани и сад с последними осенними цветами – астрами.

* * *

Дед Петр пересек отдыхающую пашню, Всемирное поле. Комья суглинистой земли и стерня, проклюнувшаяся зеленая трава – все было полно безмятежной и бессознательной жизни. Стрекотали поздние кузнечики, стояли у норок суслики, следя за тенью невысоко парящего коршуна, перелетали с куста на куст зуйки. Поле было холмистым, а кое-где в провалах межхолмий образовались прудики-логушки, обрастая кустами. Дед Петр вошел в лес с облетевшими ольхой да березой, с красными гроздями рябины и темной хвоей сосен. В Тимлюе хвойные как-то особенно дремучи и темны.

Если пойти далеко, горы начнут повышаться, за ними обнаружатся белые гольцы обширной горной страны. Дед Петр шел и шел тропинкой, он знал, где есть гущина осин и всегда найдутся иссыхающие стволы, которые ему можно проредить. Этой тропинкой можно дойти до места, где был бой белых с красными, как раз в то время, когда Петр Семенович отлеживался в Мысовой. Тимлюйцы находят в лесу оброненные раненными винтовки и патроны к ним. Сейчас старый унтер совсем не вспоминал давнее, он наслаждался покоем, отсутствием заботы и нужды. Одно местечко показалось ему до того прелестным, что он решил отдохнуть. А поскольку не было у него рядом товарища для сочувствия и разговора, он расчистил место и запалил небольшой костерок. Дымок медленно поднимался к небу, смолистые сосновые и еловые коряжины постреливали искрами, старик уснул.

И лучше было бы ему никогда больше не просыпаться. Огонь побежал в гору, подзуживаемый легким игривым ветерком, потом кинулся к сухой извившейся кокоре, потом к высохшей гриве папоротников и хвощей. Петр Семенович проснулся, когда участок соток в шестьдесят был охвачен пламенем. Он снял куртейку, стал сбивать ею пламя и топтать его языки ичигами, он кидался от места к месту, обгорая. Прибежали мужики с лопатами и топорами, созванные заметившим огонь объездчиком. Мужиков становилось все больше и больше, весь Тимлюй бежал к пожару кто с чем. Наконец кто-то хватился: где же старик? Старик-то весь обгорел! На коня, на коня его, домой!

Старика сразу найти не могли. Он уже догадался, что его отдадут под суд, и первым порывом его было бежать, сгнить где-нибудь, чтобы не нашли только.

Однако объездчик увидел его. Матюгаясь, посадил Петра Семеновича позади себя, впереди страшно было бы ему смотреть на обгоревшие, изъязвленные пламенем ноги. Велел старику за него держаться и привез домой.

Когда прошла горячка огненного боя, дикая всеохватная боль пронизала все тело деда Петра, достала потрясенный содеянным мозг и воспалившуюся печень.

– Под суд пойдешь, – прохрипел объездчик.

Витя сказал прибежавшей с колхозных работ матери, что дедушка ушел в лес по жерди и что хорошо бы не туда, где заполыхало. Валя в избе кормила грудью Соню, и тут стукнула заложка, во двор вошел конь с объездчиком, и объездчик стащил с крупа обмякшее тело дедушки с обгоревшими красными ногами и телом почти до самого пояса. На ступнях кожи вовсе не было. Дедушка вскрикнул и упал. Мать сунула Вите закричавшую от возмущения Соню и выскочила во двор к отцу.

– Валька, что я наделал, – сказал полуобморочно отец. – Засудят, корову отнимут за ущерб лесу. Я пополз в предбанник, дай воды испить.

– Тятя, тятя, что же делать мне? Побегу за фельдшером, – причитала Валя, с ужасом глядя на отца.

Но фельдшер явился сам. Его вызвал объездчик, чтобы скорей отдать пожогщика под суд.

– Ожог от третьей А до третьей Б степени, – сказал он. – Понадобится срочная ампутация ног. На пораженные участки попали пыль и грязь. Вторая степень ожогового шока. Для второй степени характерны чувство озноба, тошноты и жажды.

– Что делать, что? – закричала Валя.

– Режь чистую простыню, – приказал фельдшер. – Я взял мазь Вишневского. Обработаем пораженные поверхности и забинтуем. А утром вези отца в город. На чем хошь. В данном случае я не имею права вызвать карету скорой помощи.

Фельдшер имел в виду, что не может вызвать скорую помощь к поджигателю леса. Вот она, народная власть! Она не для всего народа. В условиях нищеты и нехватки всего эта власть – для избранных.

Огонь между тем потушили, хотя и не могли использовать воду. Конь, запряженный в тележку с противопожарной бочкой воды, пришел. Мужики обливали себя водой из ведра, бросались к горящему лесу и закидывали пламя землей, ограждали ему ход лежащими всюду горными валунами. Недоедающие, полуголодные, они бились за спасение леса на одном нервном напряжении.

– Тятенька, потерпи, – умоляла отца Валя. – Паша вернется с пожара и повезет тебя в город. Отдадим корову, свинью – всё отдадим, только ты, тятенька, поправляйся.

– Я терплю, терплю, – глухо говорил отец. – Иди занимайся дитями. Завари мне богородской травы побольше. Внука Витьку ко мне не отправляй. Нечего ему смотреть. Валька, я нечаянно пустил огонь. Устал и уснул у костра. А огонь пошел.

Наступили сумерки недлинного осеннего дня. Павел вернулся с пожара верхом на кобыле чуть живой. Он не произнес ни слова и ни о чем не спросил. Сходил к тестю в предбанник. Хотел перенести его в дом, но тот сказал, что будет лежать в предбаннике на лавке, надо только укрыть его дохой. Просил воды. Петру Семеновичу смертельно хотелось попить молока, но не посмел он просить о таком. Стакан молока Вите, остальное сдается в колхоз. У первоклассника-внука до сих пор не выпал ни один молочный зуб, ему очень не хватает питания.

Валя сидела у отца перед сном. Он быстро прогнал ее, слишком было невмоготу, всего колотило. Попросил принести керосинку и затеплить огонь.

Когда старик понял, что в избе все уснули, он сполз с лавки и открыл свой сундучок. Достал оттуда старинную тетрадку со служебными записями, вырвал чистый листочек, нашел химический карандаш. Он принял решение, и на душе было спокойно, хотелось, чтобы так душа чувствовала себя отныне всегда. Петр Семенович закрыл сундучок и, используя его крышку вместо столешницы, написал письмо.

«Дорогие дочь Валентина, зять Павел, внуки Виктор и Софья и все мои родные! Прошу простить меня. Солдат сам распоряжается своей жизнью. Не хочу, чтобы меня завинили, а у зятя последнюю корову увели. Похороните меня с Георгиевским крестом четвертой степени. А остальные отдайте на хранение внуку Виктору. Похороните меня в Творогове рядом с моими – женой, дочерью Агапой, родителями. Положите простой надгробный камень и не подписывайте его. Прощайте. Петр Маросеев».

Валя проснулась рано, и боль воспоминания о вчерашнем пронзила ее. Главным в ее жизни был порядок, и она подчинилась ему. Умылась и покормила Соню. Девочка спала и пососала грудь сквозь сон, так что не пришлось будить няньку Витю. На печке стоял чугунок с почти горячей водой и вчерашний чай в высоком эмалированном кофейнике. Валя из сеней с холода принесла баночку с молоком на донышке. Забелила чай, – прибайкальские чай без молока не пьют. Потом пошла подоила корову, накормила свинью с вечера сваренными мелкими картошками в мундире. Понукнула корову в стадо, которое уже гнал улицей пастух, сонно мотаясь в седле. Павел не просыпался, мертвецки устав на пожаре.

Валя пошла проведать отца. И скоро они с Павлом уже вытаскивали его из вожжевой петли. Уложили на лавку, накрыли простыней. Они не знали, что вытаскивать нельзя, надо вызвать дознание.

Проснулся Витя в школу и спросил первым делом:

– Как дедушка Петр? Я схожу к нему?

– Иди в школу, – сердито сказала мать, скрывая от него свое состояние. – Проспал, где это видано!

– Проспал, – удивился Витя, быстро умылся и оделся, выпил стакан молока с кусочком черного глинистого хлеба и ушел.

– Валька, Валька, – вдруг опомнился Павел. – А вынимать из петли нельзя было. Надо было сперва вызвать дознание.

– Не жись, а каторга, – сказала Валя. – Никаких-то прав у людей нет. Тятя, тятя! С ним было так ладно в дому…

– Валька, я приведу Лизку-битюговну и поставлю ее во дворе, – решительно сказал Павел и отправился на конный двор.

В его задумке не было ничего рационального. Проснулся древний инстинкт – спрятаться за чем-то большим, веским. Спроси его: «При чем же кобыла?» – он бы не смог ответить. Привел и поставил в ограде огромную рыжую кобылу. Дед Роман знающе говаривал ему, что эта порода называется рейнской. Напоил водой. Кобыла глядела на него большими лиловыми глазами, белая звездочка на лбу имела правильные очертания, по рыжему носу с горбинкой тянулась до губ белая ровная полоска.

Валя вынесла в одеялке дочь, заговорила с ней, наверное, о кобыле.

Они услышали шум мотора и поняли: к ним. Стукнула заложка, залаял Дозорка, все было как всегда.

Во двор вошли дознаватель и врач. Дознаватель хотел спросить: «Где виновник пожога?» Врач хотел опередить его: «Где пострадавший?» Но они увидели Лизку и замерли в удивлении перед ее размерами.

– Павел Калистратович? – Дознаватель удивился не только кобыле, но и тому, что видит бывшего своего подопечного, за которого ему так попало в кабинете прокурора Воронцова. – Я давеча наводил о тебе справки. Мне из органов сообщили, что в Москве два года как лежит твой орден Славы. Обратись за ним через военкомат.

– Так точно, слушаюсь! – ответил Павел. – Однако беда не ходит одна. Тесть мой Петр Семенович, ветеран Германской и Японской войн, вчера неумышленно пожегший лес, преставился в тяжких мучениях.

Павел подал врачу справку фельдшера.

– Какие тяжелые ожоги! – сказал врач, пожилой и с утра уже усталый, сказал, чтобы страшный на лицо дознаватель осознал случившуюся трагедию. – Никому не пожелаешь такого диагноза.

Павел повел непрошеных гостей к бане. Слева перед ее окнами был старинный, прошлого, девятнадцатого века летне-осенний загон для скота с дощатым навесом от дождя. Здесь корова ходила всю минувшую ночь, вздыхая и жуя сено.

Врач не пустил дознавателя первым. Врач был вернувшийся с войны фронтовик, он не любил дознание и следствие. Он, склоняя голову перед низким дверным проемом предбанника, вошел в его полутьму и зажег трофейный немецкий фонарик. Сначала он увидел фиолетовые поздние астры, трогательно положенные в изголовье усопшего. Потом он снял простыню и обнаружил следы удушения. И облизанные пожаром ноги. Снова закрыл лицо и тело простыней и вышел.

– Действительно, Петр Семенович Маросеев, к которому я приехал для оказания медицинской помощи, усоп в тяжких мучениях, – сказал дознавателю. – Я выпишу справку для похорон.

– Тятя просил похоронить его на родине в Творогове. Выпишите разрешение на провоз тела, пожалуйста, – обратилась к приехавшим подошедшая Валя.

Она стояла строгая, прямая, без слез в карих печальных глазах, в выходном шерстяном платке бордового цвета и выцветшей плюшевой курме, из-под которой виднелся ситцевый цветной запон, прикрывающий подол сатинового серого платья. Ноги в заплатанных ичигах стыли на холоде. «Как бедны и несчастны у нас люди», – вспомнил врач и отвернулся, будто хотел посмотреть на кобылу. Олигтой, Лиза, топталась за спинами людей, тактично подавая голос. Ей очень хотелось на камаринский большой огород, полакомиться ботвой и редкой зеленой травкой теплого в этом году предзимья.

– Пойду посмотрю на усопшего, – сказал дознаватель, протягивая руку за понравившимся ему чужим фонариком.

Врач строго посмотрел в его стальные глаза, передавая этот предмет. Дознаватель, которому пришлось склониться еще больше, чтобы попасть внутрь закутка, долго был там, первым делом по-детски изучив занятный фонарик. С трепетом его ожидали Валя и Павел. Врач выказывал безразличие.

– А он не удушен, а? – тихо и без нажима спросил его, наконец выбравшись и возвращая фонарик, дознаватель.

– Несчастный старик умер в страшных мучениях, – строго напомнил врач. – Не пожелаешь никому так страдать.

– Точно так, – неохотно согласился дознаватель. – Не пожелаешь. Полагаюсь на ваше мнение.

Вот как перевоспитал его однажды прокурор Воронцов. Как тут не вспомнить добром запеченного Валентиной Петровной Камариной молочного поросеночка!

Вечером после тяжелой работы и бедного ужина, в потемках, соседи-мужики сколотили из сосновых досок гроб. На другой день проститься со сватом пришел один бестолковый дед Калина. Но гроб Павел уже увез, не взяв в скорбный путь жену с младенцем и маленького сына. На холодном рассвете Павел увез гроб с телом старого солдата на старинный твороговский погост. Про то, что его самого, по словам дознавателя, наградили орденом Славы, он и не вспомнил.

Кударинская степь, по которой он ехал, была по-осеннему пуста, тиха и прозрачна. Тощий конь тащил по ее еле приметной в будыльях сухих трав старинной дороге старую кургузую телегу с сутулящимся невеселым крестьянином и длинным гробовым ящиком. Какой век, какое время на дворе, невозможно было бы определить при виде этой печальной картины.

* * *

Витя убежал в школу к восьми утра, Калина же не уходил. Он не решался подняться по крыльцу в чистую избу, а сидел во дворе на сосновой смолистой чурке и вздыхал. Валя завернула дочь в одеялко и вышла к нему. Всегда лучше, когда дети рождаются на осень и зиму, когда меньше, а потом совсем нет полевых работ.

– Какие же все вы люди, Валентина, что проститься со сватом не дали! – воскликнул Калина простуженным сиплым голосом.

– Тятя неважно выглядел, мучился сильно, – стала говорить Валя. – Его врач осмотрел, а больше мы никому его лица не открыли.

– А я чо? Браво выгляжу? Не мучаюсь? – не понял ее свекор. – Дома у меня нет. Скитаюсь и сплю под кустом. Сам вот эту избу строил с тятенькой Афанасием Александровичем, а ты меня в ея не пускашь.

– Да я как не пускаю? Сами не йдете, тятя. Пойдемте, чай пить будем. У меня самовар еще горячий. Новопреставленного раба Божьего Петра рано поминать, еще не погребен. Я как же вас не пускаю? Вы сами к дочери Акулине ушли обретаться.

– А вот так и ушел, что милее всех на свете мне стал куст волчьей ягоды. Помотрю, однаха, каково сын мой меньшой Паня живет.

Крякая, дед Калина взошел по крыльцу, в избе снял с головы валяную драную шляпу-грешневик. Моду на такие шляпы принесли некогда в Сибирь ямщики. Шляпа деда была невероятно старой. Валя увидела, что всегда скатанные длинные волосы свекра теперь тщательно расчесаны, как и длинная его седая борода. Она пригласила его к столу, освещенному из невысокого садового окна светом серого утра. Невиданное дело, старик перекрестился на темные старинные образа в темном же углу кухни. И снова попрекнул:

– Я потому крящусь, что мне мать, вот в этом самом месте стоя, тое показала, когда был рябенком.

Валя, поглощенная своим горем, не слишком забирала в голову его слова. Она растерянно думала, чем же угостить свекра. В чугунке сварилась картошка, она вытряхнула ее в большую чашку, полила постным маслом, а давно не поливала домашним, они ели без масла, покрошила репчатый лук и посыпала его на картошку. Дала деревянную ложку Павла. Чай у нее был крепкий. В избе стоял сытный и уютный аромат: чай, напариваясь на чугунной плите, через носик проливался, ворча, на раскаленный чугун.

– Вот, Валентина, – горестно сказал старик, зная, что сноха не донесет на него, – проклятушши коммунисты ограбили народ до нитки. Я энту избу знавал в други времена. Стол ломился от рыбных пярогов и икры омулевой. Смятана и творог и шаньги масляны никогда не проядались. Изюбрятину и козлятину варили большими кусами. Коптили сало полудиких кабанских кабанов. Силен был народ! У меня тута десять рябятенков малых под ногами бегало своих и десять не знаю чиих. Кони в ограде уздечками звякали. За окошком проносились то ходки запряжены, то дрожки, то кибитки. Мужики со всей стяпи Кударинской заходили ко мне с поклоном. Мысовски, и боярски, и посольски за помол муки отдавали мне огроменными омулями, а оймурски, и шерашовски, и дубинински – сяговиной и осятром.

– Я сама помню, – соглашалась с Калиной Валя, – это как при Ленине браво единолично мы жили. Я ребенком была и ни в чем нужи не знала.

– При Ленине-кобенине… – Калина хотел уже заматюгаться, да отчего-то, странное то дело, не стал – под образами сидючи. – Чай у тябя, Валя, скусный. В самый раз такой тябе пить, кормящей матери. У коровы вашей, однаха, молоко жирно, густо.

При напоминании о корове Валя всплакнула, вытирая слезы концом платка. Калина понял, что по отцу она плачет.

– Тятя твой упокоился и счастлив тяперь в покое. А я вот, Валентина, к няму засобирался. Оттого и в избу родову зашел зглянуть на нея напоследок.

– Да что вы говорите, тятя! – Валя руками всплеснула и быстро закачала дочь в зыбке, чтобы она ко всему остальному не разревелась.

– А вот так, Валентина. Сон мне приснился. Тятя Афанасий мне наказал у яво быти. Давай-ка еще мне чаю чашку, да я и пойду.

– Не ходите на улицу после чаю потной. Посидите с нами, тятя. Мой тятя любил зыбку с Сонечкой качать. Покачайте и вы!

– Ну, дева, не бывало у мяня такой свычки, чтобы зыбку качать. Я и малых своих детёв не знал, как и зовут. Выросли, ядва запомнил. Девок до сих пор путаю.

Однако же Калина одним глазом в зыбку покосился. Соня гулила и улыбалась.

– Глаза серы, а у мяня голубы. И у Пахи голубы. У тебя кари. На кого находит унучка? Да чо пусты разговоры говорить, пойду ко смертному часу изготавляться. Пахе изба досталась, пусть век мяня поминат. А прочим сыновьям одне матюги достались.

Изба не была перегорожена, ее нутро было единым, и местонахождение предметов обихода и мебели определялось большой выбеленной печью. Стоящему у входной двери с высоким порогом не был виден кут слева от печи и спаленное место за ней. Калина медленно и усмешливо оглядел все, что видно от высокого родного порога, надел ямщицкую валяную шляпу. Снял, перекрестился на образа, снова надел и ушел молчком. Валя не посмела его задерживать. В Тимлюе говорят «задярживать». Часто употребляют «я»: «Тямлюй», «мябяля», «крящёный».

* * *

Старик побрел в сторону полотна железной дороги. Он свое время давно уже проводил в блужданиях вокруг да около. Иногда шел на полустанок и сидел там на скамеечке, провожая дальние поезда. В свое время он бывал в Верхнеудинске и Иркутске, и теперь с мечтательной печалью, вообще свойственной тимлюйцам, смотрел вслед уходящим пассажирским составам. Брат его родной Никифор после Гражданской был начальником Мондинской таможни, и Калина другой раз жалел, что потомственные мельницы когда-то слишком самого его привязали к Тимлюю.

Но и сделали его более-менее свободным, принося приличный достаток. Калина не утруждал себя слежением за порядком на мельницах. А там иногда что-то ломалось, отваливалось, чинилось абы как или вовсе нет. Шествуя к ним, четыре их было, Калина с удовлетворением прислушивался к их живой речи. Мельницы вразнобой выговаривали: «Камарята косоруки, камарята косоруки». Их выговор Калина воспринимал как сродственность: мельницы такие же язвы, как он сам. И не пошевелятся, чтобы что-то в себе поправить.

Он постоянно шастал из одного конца реки Темлюй, а потом речки Тимлюйки в другой. С одного конца речка ныряла под железнодорожный каменный мост, устой цивилизации, с другого конца выходила из темного горного распадка и разливалась в мельничную плотину. На выходе ее было таинственно и дремуче, там было начало начал, дух предков.

Сейчас Калина по полевой дороге дошел до старого Николаевского моста. Считалось, что мост назван так в честь шествия по нему наследника-цесаревича Николая, хотя, может быть, его сколачивали плотники-артельщики под командой Кольки Дрищева. Во всяком случае, теперь мост был безымянным, чтобы не вспоминался последний всея Руси царь Николай. На мосту были надломлены поручни, и это тоже принесло Калине удовлетворение. Он считал, что жизнь не налаживается, а продолжает рушиться, только по-новому, и непочиненные перила были тому доказательством.

Впереди за кустами высоких и голых ив прошел черный, как черт, паровоз, один, без состава. Он подал громкий гудок, предупреждая жителей и скот, кому бы захотелось уйти за рельсы, и Калина громко процитировал Аркадия Гайдара: «Пройдут паровозы – привет Мальчишу». Книжку про Мальчиша-Кибальчиша читывали внуки, и Калине нравилось, что парнишка-герой лежит, закопанный в землю, а пароходы и паровозы не забывают его. Дул холодный ветер и гудел в вышине в свои гигантские трубы. Калина почувствовал озноб, усмехнулся, что простыл, потной, и пошел дорогой обратно к мельницам. До теплой большой избы, где жила его дочь Степанида с выводком ребятишек, от моста рукой подать, да старик и не вспомнил про это. Степанида убежала замуж без разрешения родителей за друга своего Костю Конькова. Парень был очень пригож. Но вскоре Степанида увидела, что он не склонен что-то делать по домашнему хозяйству, хотя и был в колхозе на хорошем счету бригадиром. На ослушницу, кроме дел избяных, пала колка дров, заготовка сена, починка строений. Домом заправляла суровая свекровь. Степанида смогла убедиться, что родители не случайно не желали этого горького для нее замужества. Отец Калина Афанасьевич совсем не навещал ее.

Тут он заявился в избу к дочери Акулине, робкой по характеру с детства, но строгой и сильной хозяйственной женщине. Многие в селе отчего-то считают ее колдуньей. Надо же какую-то односельчанку считать таковой! И вот Акулина, от которой тщательно оберегают эти слухи, летает по небу особо крупной вороной, предвещая смерть, или превращается в черного овцеволка…

Калина, не застав никого в избе, привалился на свою лежанку и стал, стуча о жестковатый соломенный матрац то одной, то другой ногой (в семье подобное поведение зовут выкобениванием), считать, кто придет на его похороны. Список сотни односельчан и родичей, уже ушедших и еще живущих, пошла перелистывать его память, и у всех их почему-то были температура, бронхит, воспаление легких. Сыны Александр, Василий, Иван, Павел, а Иван-первенец юношей погиб на Германской войне; дочери Акулина, Степанида, Евдокия. У Акульки дочь и шестеро сыновей, правда, есть среди них безвременно отсутствующие. Степанидиных детей отец не знал. У Евдохи тоже не пойми кто. Больше детей Калина чтил брата Никифора Афанасьевича, любимца своего батюшки и послушника. Никифор сам стал военным. Оба сына его погибли во вчерашнюю войну. Призванными на трудовой фронт войны умерли сын дочери Арины Никифоровны, мужья дочерей Таисьи и Степаниды Никифоровны. Младшая Надежда одна обошлась без потерь лихолетья. Конный двор, куда сын Паха ставил своих коней, раньше был усадьбой деда Афанасия Александровича Камарина, а потом усадьбой еще одного брата Калины – Михаила Афанасьевича. Этому не повезло, его семью раскулачили и сгноили вместе с шестерыми детьми. В Сибири раскулаченных просто выгоняли из домов, они, нищенствуя, долго скитались по родственникам, ютясь в пристроях, сараюшках, предбанниках. Позднее за них и их детей взялись, они все были арестованы. Один сын Михаила Иван успел бежать в Забайкалье, и там, о нем не зная ничего, его не тронули. Саму избу Афанасия разобрали и вывезли на станцию Тимлюй под служебное помещение. Дарья Афанасьевна, сестра Калины, жила с мужем Василием в селе Степной дворец. Их четверых сыновей Калина знал. Тихон и Сергей внешне были очень похожи на Паху. Иван тоже нередко посещал Тимлюй. Механизатор, он возил со станции в Степной дворец бочки с мазутом и бензином. Димитрий сидел дома тихоней.

Дальше Калина стал думать, кто же придет его хоронить не из родни. За Пахиной усадьбой стояла избушка, и в ней жил дружок старика Иван по прозвищу Арчок. Читатели уже встречались с этим словом и знают, что им называют кого-нибудь непутевого. Иван Арчок был травником и очень добрым советчиком для всякого болящего, и Калина встречал его и беседовал с ним в своих неприкаянных блужданиях по окрестностям Тимлюя. У Арчка была дочь Марья, и дети любили дразнить ее:

Марья Арчковна

Поехала по бревна.

Запнулась о пень,

Простояла целый день.

Калина с удовольствием спел эту частушку и заметил, как у него перехватывает горло. Надо отправить Акульку к Арчку, чтобы он дал какую-никакую лекарственную травку. А может, и не надо, пора отправляться в мир иной. Надо только не встретиться там с женой Дарьей. Она частенько пеняла мужу на его строптивость. «Мне бы лучше попасть туды, где древние греки, – думал Калина, испытывая то сильный жар, то тряский озноб, – они велики были вольники, я бы стал бурмулить с Зеноном-каталептиком, считавшим, однаха, врагом ума спешку и поспешность». В детстве Калины церковно-приходской школы в Тимлюе еще не было, его обучал дьячок, любитель греческой премудрости. Он объяснил ученику посредством цитат из Зенона, почему повторение – мать учения, советовал учиться дальше, но преподнесенный дьячком урок сельский парнишка понял слишком буквально, как превосходство язвить и бездельничать, из древних же греков впечатлился больше всего неряхой Диогеном. Рыбак рыбака видит издалека. Зенон с Крита тоже запомнился. Еще бы, он ввел в школярский оборот термин «логика», подсказывающий, какой путь самый короткий. Это оказалось важно в детной семье, какая впоследствии образовалась у Калины. Из отпрысков отец запоминал лишь тех, кто дожил до десяти лет, может подать сапоги или найти невесть где брошенный кнут. При всем этом имел стратегию. Вот Степаниде не разрешал выйти за того, с кем она теперь мыкается. А когда неудачно выдал Евдоху за нелюбимого Егоршу, то вскорости и велел ей собираться обратно домой.

Калина снова стал перебирать односельчан, и оказывалось, что в каждом доме лишились сыновей, героически павших на фронте. Где уж людям до Калины! Помрет, они и не встрепенутся! Может, не помирать? Однако хотелось до озноба. Год голодный, так хоть одним бесполезным едоком будет меньше.

Калина в своих размышлениях забылся и даже вздрогнул, когда порог переступила дочь. Акулина отчего-то сызмала рядилась во все черное. Может, оттого молва судила ей быть колдовкой.

– Акулька, у мяня циклопедия, – сказал Калина капризно.

Акулина поняла все верно.

– Остудился на вятру? Поднялась тямпяратура? Счас завяду тебе бадейку брусничного морсу.

Дочь открыла тяжелую крышку подполья и полезла в него за ягодой. Отец подумал, что надо бы позвать Паху, да тот повез в Творогово гроб с покойником Петром. Акулькин постный вид сам по себе поднимает болезненность. К кому бы из детей перебраться помирать? К Пахе неудобно, тот и без него сыт случившимся в его дому несчастьем.

– В баню, в баню! – закричал Калина.

Дочь поднялась из подполья и уставилась на него.

– С Дуськой топите мне баню, и пусть Пашка мяня обмоет.

– Чего это – «обмоет»? Не покойник, чай. Паша еще не вярнулся из Творогова. Завтре буди с утра.

– Вот завтре и баню топите.

– В баню няльзя с таким воспалением, тятя!

– Слушайся, дщерь, отца – и будяшь любезна Богу.

Акулина молча воздохнула с надеждой, что завтра отец передумает.

Но он не передумал. На другой день у него в гостях был Арчок. Он принес траву курильский чай, сам заварил ее, вскипятив самовар. В большой избе никого больше не было, вся Акулинина семья была на отработке трудодней. Арчок объяснил старику, почему не следует мыться в бане: на чистое тело больше заразы налипнет, а старая зараза, коли сидит на теле, новую не пустит.

– Запомни, Калина, зараза к заразе не пристает, – выразил Арчок свою любимую философскую мысль.

– Пойдешь домой, Иван, позови ко мне сына Павла. Я постановил с ём мыться. Вечор мои девки воды натаскали. Запоминать мне что бы то ни было поздно. Отец мяня к сябе призвал, и я к яму явиться готов. Надо только чисто исподне надеть. Мне отец сказал: «Сивка-бурка, вещая каурка, стань прядо мой, как лист пряд травой». Сивка-бурка – это я, сив волосьми и бур своей дикошаростью.

Ивану Арчку осталось покориться старому неслуху. Павел явился с узелком чистого исподнего и двумя полотенцами. Были осенние ветренные потемки, мыться в бане было блажью еще и потому, что приходилось беречь керосин. Однако у Калины ни с того ни с сего вдруг обнаружился запасец. Земля прибайкальская богата: у людей всё коммунисты поотнимут, а у них вдруг и опять всё в заводе.

Жена Валентина собрала в баню на двоих, полагая, что у богатея былых времен Калины приличного исподнего давно не водится. И точно: добротная одежа у него лежала только в смертном узелке.

– Я, Паха, скоро травой стану, – зашептал он сыну в бане, разоблачившись и сверкая рослым голым белым телом при таинственном масляном свете керосинки. – Ветер семя травы везде разносит. Ты пойдешь косить своей корове, будешь резать траву острым лезвиём, а это я буду тябе покоряться. Это я при жизни был непокорный, няряха и болтун. Ты будешь косить траву и чуять, что я рядом. Обярнешься: нетути. А целый стог за спиной. Это и есть я в новом покорном обличье.

Сказал, и нечаянные слезы покатились из глаз: ослаб, была высокая температура. Павел в первый раз увидел у отца слезы и сам вдруг заплакал:

– Тятянька, не помирай!

Так они и мылись, не понять было, то ли слезы это катятся, то ли пот прошибает. Калина лег на полок, и сын стал тереть ему спину мочалом. Откуда-то и мыло взялось приличное: хозяйственное цельным куском. Веничком березовым по спине отцовской прошелся, тятя просил, дескать, парь меня, сын, в остатний раз. Окатил теплой водой, отец сел на лавку и говорит:

– Возгудай мне, Паха, песню!

– Каку песню, тятя?

– Купеческу. «Яхал на ярманку ухарь-купец».

– Тятя, така не запоется! Давай воинску красноармейску спою!

– Давай, – согласился отец. – Я шибко люблю «Там вдали у ряки».

Сын готов был любую просьбу отца исполнить. На полке было жарко, и он сел на лавку возле занавешенного оконца. Пока стоял спиной, отец видел фронтовые шрамы своего дитяти: пол-лопатки было вырвано снарядом, неровные рубцы шли по ногам. Пулеметчики строчат из положения лежа, спине и досталось. Павел сказывал, что один осколок так и застрял в теле. Близко к легкому, поэтому хирург не решился его извлечь. Он вытер банный пот со лба и запел:

Там вдали, за рякой

Зажигались огни,

В небе ярком заря догорала.

Сотня юных бойцов

Из буденновских войск

На разведку в поля поскакала[13].

– Вот чо мне нравится эта песня, что будто у нас это на ряке Тямлюй ветер выдуват трявогу, – сказал отец, ладонью стирая слезы. – Пора мне, пора ко всем убиенным. К твояму старшому братцу Ванюше. Ты его и не знашь, тябе три года было, как он ушел на германску, и яво сразу убили. Однаха иди в прядбанник и поднимись наверх на поветь, где березовы веники вясят. Там пошарь за старой конской дугой. Увидишь пластины из кирзы прошитые. Няси.

Павел встал и ушел, сгибаясь, плотно притворил низкую банную дверь за собой. Вернулся и лил на себя воды, запачкавшись столетней пылью в безвидной темноте повети.

– Вытри насухо руки, – сказал отец. – Там гумага есть. Один побродяга мне стихотворение дал списать с яво уст. Читай.

Павел достал потертый лист бумаги. Чернила его выцвели, были черничные или из цветков ириса давленные. Стал разбирать слова подле керосинки. «Мне осталась одна забава, пальцы в рот и вяселый свист, прокатилась дурная слава, что похабщик я и скандалист…»

– Вот, – торжествующе сказал Калина, – это про меня писано. После году одна тысяча девятьсот двадцать пятава больше нячем я не занимался. Свястел и пярдел. Читай!

Вот за это вяселие мути,

Отправляяся с ней в край иной,

Я хочу при последняй мянути

Попросить тех, хто буди со мной,

Чтоб за вси за гряхи моя тяжкия,

За няверие в благодать

Положили мяня в русской рубашки

Под яконами помирать.

– Кто сочинил? – спросил Павел, вертя листок и складывая его по ветхим сгибам. – Фядотов Яван из Кудары? Угадал?

– Могёт быти, – согласился отец. – Схороните мяня в русской рубахе старинной. А три монеты золотых царскиих нашел? Остаток мояво достояния?

– Нашел, – согласился Павел.

– Вот я помру завтре. Схороните – язжай в город. Осторожно их продай ювялирщикам харанутским. И на мои сороковины закатите пир и голодным кусок подайтя, чтоб все видали, что камарински могучи, не согнули их Советы.

– Ага, – согласился Павел и завыл: – Тятянька, не помирай!

Отец нахмурился.

– Ты мой мяньшой сын камаринский. Я тябе избу свою оставил. Ты у мяня самый близкой. Ня ряви, в свой час прийдешь ко мне, будем травой качаться. Чаво ряветь!

На другой день Калина не умер. Он резво выздоровел на удивленье деткам. Умер неожиданно через месяц. Павел к тому времени побывал в городе и царские червонцы обменял у харанутов на советские ассигнации. Морозы стояли крутые, ядреные, когда родственники, все прибывая и прибывая, собрались и проводили Калину Афанасьевича Камарина на погост таинственно ожидать второе пришествие.

* * *

И наступил в Тимлюе следующий год. Стариков к тому времени ушло большинство, и тимлюйцы про себя подумывали, что вовремя. Голод усугубился. По России весной было выявлено шестьсот тысяч человек с диагнозом «дистрофия», и смертность от нее была высока. В целом по стране числилось свыше полутора миллионов голодающих. К началу года численность сельского населения сократилась почти на миллион человек, хотя, казалось бы, вернувшиеся с фронта должны были ее повысить, родить детей. Дети рождались, но смертность их превышала смертность среди стариков.

К тому же рядовые советские люди, а колхозники особенно, не имели никаких накоплений, которые могли бы помочь пережить голодную пору. Денежная масса изымалась через обязательную покупку облигаций – государственного займа: сначала на довоенные стройки, потом на военные нужды, а после войны, соответственно, «на восстановление народного хозяйства». Красивые это были картинки – облигации! Колхозники покупали их каждый лично, а потом непременно брались «займы» еще и с колхозов. Им красивые картинки при этом не выдавали.

Хлеб пекли с сомнительными примесями, составляющими почти половину в каждой буханке. При этом те, кто обирал сельчан и доводил их до голода и предельной нищеты, особым разумением хозяйствования не сподоблялись: много зерна по разгильдяйству сгнивало на худых складах и под снегом. Зерно поставлялось во Францию, Болгарию, Румынию, Польшу, Чехословакию, Восточный Берлин, Китай и другие страны. Люди жили в землянках и бараках, едва имели что надеть.

Символом катастрофического года стал упавший в феврале стотонный Сихотэ-Алинский метеорит. Его падение с воем и необычной окраской атмосферы показалось ядерной атакой. По стране поползли слухи о невероятном. Летом того же года американцы заговорили о падении инопланетного корабля-тарелки. Но большинству народа было не до фантазий.

Витя Камарин считал, что в сорок седьмом году семью спасла корова. Дедушка Петр обдуманно ушел из жизни, чтобы не отняли ее за пожог леса. Молоко и простокваша были. Картошка кончалась весной, ее остатки берегли для посадки. Резали и сажали в землю картофельные глазки. В Тимлюе коров было мало, в зиму многие пали, и маленькие дети в семьях без коровы тогда не выживали. Весной молодая крапива была нарасхват, до взрослого растения она не вырастала. Где в семьях были дети-подростки, они собирали ягоды и грибы, но это с конца июня.

Валентина Петровна Камарина из всего года запомнила только пару дней. Сельчане были так забиты обстоятельствами жизни, что нечего было откладывать в памяти, да и не хотелось. Осенью Валя побывала в Творогове на годовщине отца, кланялась в пояс безымянному степному камню на его могиле. Останавливалась она тогда в доме племянницы Нины, учительницы начальной школы. Нина была старшей у погибшего на войне отца, Валиного брата Михаила Петровича Маросеева. Твороговские жили лучше тимлюйских. Дети там сызмала удочками ловили на Селенге, протекавшей рядом, сорожину, да и Байкал подступал близко. В Творогове было куда лучше с покосами, коровы питались ладно. Зимой удавалось наморозить молока, пока коровы не ушли взапуски. Телята после рождения не погибали.

В Творогове стоял закрытым высокий белокаменный храм Казанской Божьей Матери, напоминающий о былой состоятельности села и сельчан. Жили они теперь очень замкнуто, почти не общались, уберегая друг от друга тайны выживания. В Творогово Валя приехала со своими варенными в мундире картошками и буханкой хлеба, бутылью молока, горько думая дорогой на тряской колхозной телеге: «Вот до чего дожили!». Нине она рассказала:

– Нина, а я ведь летом чуть с голоду не померла.

Нина дивилась. В городе она окончила педучилище, полюбила картинки с советской символикой. Она рисовала на уроках со своими учениками лучистое солнце, красные звезды, красные флаги, обильные колосья пшеницы, широкое синее море, белых чаек над ним. Замуж вышла удачно: ее муж стал капитаном научного исследовательского катера, украдкой привозил домой омулей.

– Неужели такое возможно при нашей народной советской власти? Умереть с голоду? Тетя Валя!

– Вот слушай, Нина. Был август, середа, нас каждый день посылали пропалывать пшеницу. Прошли дожди, и высокий поднялся осот. Он больно ранил руки своими колючками, и выдирать его из земли было тяжко. От голода у нас темнело в глазах, кружилась голова. Среди нас была одна бездетная. Когда наступало время обеда, она доставала из узелка картошку, рыбу, соль и ела. А мы смотрели на нее. Когда она заканчивала есть, мы поднимались и снова брались за прополку. Наступил день, когда я поняла, что умираю. Все дни мы изнывали от жары, а тут стало по-зимнему студено. Меня трясло. Я сказала: «Помираю от голода. Пойду домой помирать, чтобы вам не тащить меня мертвую». В бреду дошла до дома. Поднялась в избу. А там по полу ползает голодная Соня, и Витя, подперев щечку кулачком и насупившись, смотрит за ней с детского стульчика. Ноги у меня подкосились, я упала на пол, и Соня поползла ко мне сосать титю. Молока не было, мне было больно от ее зубок. Из последних сил я сказала Вите (ему днем раньше исполнилось восемь лет), что умираю и чтобы он искал отца. Счастье, что Павел не был в отъезде. Витя нашел отца. Тот на колхозный склад. Старик-кладовщик Иван Иннокентьевич отпустил под запись стакан кукурузной муки. Павел пришел и увидел меня на полу без сил. На плите у нас был в чугунке кипяток, чтобы дети пили кипяченую воду. Павел кипятком заварил мне блюдечко кукурузной затирушки и посадил меня за стол. А сам ушел работать дальше. Я подождала, чтобы затирушка чуть приостыла. Я вдыхала ее сытный запах. Только поднесла ложечку ко рту, как дверь растворилась, и заходит соседка, Савиновская. «Валя, дай мне ложечку кашицы, я помираю». Я взяла блюдечко, положила ложку затирушки со своего. Она съела, облизала блюдечко, сказала «спасибо» и ушла. А я съела всё. Ожила, раскраснелась, захохотала и снова пошла на поле работа́ть.

– А Вите? – спросила Нина. – Что, не дала ты, тетя Валя, затирушки?!

– Мне надо было работа́ть. Что мне бы сказали потом люди? Что я обманула, будто умираю, ушла с работы. А сама не умерла.

– Ой, тетя Валя, мы лучше живем, – закачала головой Нина. – С хлебом беда, а рыба быват. Саранки копам. Дедушка Петр, царство ему небесное, был бы у вас жив, так хоть бы к нам приехал. А как здоровье свекра Калины Афанасьевича?

– Нина, Нина, – горестно покачала головой Валя. – Мы так редко теперь друг у дружки бывам, что ты и не знашь. Калина вскорости после тяти помер. В декабре год будет.

– Ой-ой, тетя Валя, – пособолезновала Нина. – У нас-то сколько стариков один за другим ушло. Войну-то держались, надежой жили на Победу.

– Нина, я тебе расскажу, как дедушка Калина сына Павла с того света доставал. Вот в сентябре нонешнем это было. Павел спит, и снится ему отец, и отец говорит: «Паха, привязи на мою могилу жернов с моих мельниц». Павел утром мне говорит: «Вот тятя снился, просил жернов на могилу ему везти». Запряг коня в телегу и поехал на работу. Конь в ночи у нас стоял. Вот снова ночь. Вот Павлу снова снится отец: «Паха, привязи на мою могилу жернов с моих мельниц». Павел просыпатся, мне рассказыват это и снова на работу уезжат. А на третье утро Павел проснулся, запряг коня в телегу и поехал на плотину. Нашел в траве жернов, как-то смог поднять и отвез к отцу на могилу. Тот сниться ему перестал.

Нина дивилась.

– Тетя Валя, это со страху жернов легким показался. Так быват. Со мной такое было. Мой приволок мешок с омулями. Сам ушел по нуже. А я смотрю – за оградой мне это далеко видно: по взгорку конный милиционер едет. Так я со страху мешок этот подняла, и он мне за пушинку показался. Успела спрятать.

В это время у Нины напарилась сорожина на сковородке, и они стали ее есть с тимлюйскими картошками. Твороговские картошки сажали совсем мало. Овощи не сажали совсем. Откуда у них такая привычка харанутская? А потому что они из казаков. Те картошку на Дону и Тереке отродясь не сажали. А пшенице расти в Творогове сыро на заливных селенгинских лугах.

– Нина, – жалобно сказала Валя, – принеси-и-и омулька. До дрожи хочется.

Нина скуповата была. Тут она заалела полным щекастым лицом и пошла из избы до ледника. Ей и самой омулька хотелось, да Валю, тетю родную, было жалко им попотчевать.

Нина принесла посольского омуля, выбрав помельче, напластала его ножиком. Дух омулевый разлился по избе небывалой свежей вкусноты. Нина и Валя наелись омуля с картошкой и сорожиной в придачу, и Валя сказала, довольная:

– До чего, Нина, мы браво в нашей Бурят-Монголии живем! Сытно, привольно, без войны.

– Браво живем, – соглашалась Нина, заваривая чай. – А будем еще бравей жить.

Тут радио, которое они не слушали, а оно что-то медленно и со скрипом динамика говорило, вдруг запело:

Широка страна моя родная,

Много в ней полей лесов и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек[14].

Тетя и племянница слушали радио, млея от счастья и гордости за СССР.

Валя любила бывать в Творогове. Дни осени стояли хрустально прозрачные, умиротворенные, точно как год назад, когда отец помер. Колесо сансары сделало свой оборот…

* * *

Запомнился Вите Камарину по сорок восьмому году такой случай.

– Мы с отцом матери его не рассказывали. Она бы тогда перестала меня с отцом на море отпускать. Это было во время путины. Отец отпросил меня из дому, и я рад был с сестрой не сидеть, а побывать в бригаде на лове. Соню мама отнесла к одинокой бабушке Симеонихе.

В Посольске мы у родни оставили коня с телегой, сети погрузили и сами погрузились в лодку, двинули на северо-восток и вышли в открытое море. Пристать к берегу мы должны были на Третьей пристани близ Дубинина. Там бригада тимлюйская стояла. И вот идем мы, отец ворочает весла своими сильными руками без устали. Мозоли от весел за года у него окаменели. Море светло, погода теплая, мы радуемся. Отец песни поет, а я подпеваю. «Славное море, священный Байкал» – эту песню мы с ним пели. Я, конечно, не мог обойтись без смешного и еще спел «Маруся отравилася соленым огурцом». Потом мы поели настоящего хлеба, что мама в дорогу испекла. Я нарвал на огороде зеленых перьев лука. Вкусно получилось есть хлеб вприкуску с луком. Кружками мы воду из Байкала черпали и пили.

И вдруг – большая сизая туча. Она быстро росла, приближаясь. По воде как ударит! Ветер как засвистит! Отец посмотрел на меня невесело: «Это сарма. Ложись на сети и привяжись к банке». Я успел. Поднялась ужасающая высокая волна. Отец чудом поставил лодку носом к ее гребню. Началась гигантская буря! Отец стиснул зубы и не давал лодке хоть сколько-нибудь встать неверно. А я неслышно плакал, что мамы и жизни больше не увижу. Плачу, и вдруг мне стало смешно – кругом вода, чего еще добавлять?! И зачем я стараюсь плакать тихо? Разве же папа меня услышит в таком неистовом шуме? Шишек я на голове набил, о стенки лодки ударяясь. Отчаяние пересиливало боль. Наконец дождь полил. Сколько времени прошло с начала шторма, мы не понимали, только наступила ночь. Я сам не заметил, как уснул. Проснулся от солнечного света. Берег! «Папа, папа, – закричал я, – берег!» – «Это Култук, – сказал отец, оглядев линию гор справа от нас. – Витя, мы живы, это Култук».

Мы выбрались, привязали лодку и пошли к местным. Там рядом колея железной дороги. Нас грузчики накормили и дали позвонить в Дубинино. Там думали, что мы с отцом утонули. Какие мы счастливые были! Грузчики нам дивились, оставили ночевать в сторожке. Утром что делать? Идем водой обратно, все песни дорогой перепели. Отец тогда бригадиром уже не был. Бригадир велел ему зайти обратно в Посольск и отправиться домой на отдых. Он тоже был потрясен нашим спасением.

Мы с отцом приехали домой голоднешеньки. В избе никого нет. Стали искать, что поесть бы. Открыл папа буфетик. А там берестяной туесок с крахмалом. Мама его берегла, чтоб кисели варить маленькой Соне. Папа нашел в печке горячую воду, заварил крахмал: «Пусть Соня нас простит». Так нам обидно стало. Вспоминалось громадное бурное море, как оно нас хлестало, как мы боролись за жизнь и победили. А тут – безвкусный серый клейстер. В окно и на обеденный стол смотрело лучистое предвечернее солнце. Было грустно и тревожно.

* * *

Осенью тимлюйские колхозники наконец-то собрали первый после войны богатый урожай. И даже купили на вырученные деньги машину. А с маленьким Витей случилось новое приключение.

– До войны в нашем колхозе была только одна грузовая машина-полуторка. Потом ее отправили на фронт, оттуда она не вернулась. И вот осенью сорок восьмого года, собрав первый послевоенный богатый урожай, колхоз приобрел автомобиль ГАЗ-51. Посадили за руль лучшего шофера – Федора Борисовича Смольникова. Недолго он ездил без приключений. Вскоре, по ноябрю, с ним случилась история, которую долго потом в селе вспоминали.

Поехал Федор Борисович по сено в поле, наметали ему мужики огромный воз, крепко привязали и отправили на ферму. Дорога вела через железнодорожный переезд. На переезде машина прошла одну колею рельс, а на второй колее заглохла. Что только не делал Федор Борисович – не заводится мотор. Дежурный по переезду бегает, ругается. Лучше бы не мешал. «Сейчас состав порожняка со станции подавать будут, убирайся скорее». Федор Борисович сам знал, что стоять поперек пути никакого резону нет, но ничего поделать не мог.

И вот показался длинный состав пустых вагонов. Паровоз толкает их сзади. Федор Борисович решил: «Сяду в машину, вагон толкнет ее и скатит по дороге, она и заведется, только бы руль удержать». Он – бывший фронтовик, мужик отчаянный. В каких только переплетах на своих машинах на фронте не бывал. Посчитал, что тут – сущие пустяки дело. Тем более что вагоны потихоньку катятся.

Но не так, как он думал, получилось. Стукнул вагон машину с сеном крепко. Колеса руля не послушались. Машина съехала не прямо по дороге, а вбок под откос. Да и завестись не успела.

Переезд рядом с селом, народ быстро прибежал. Приехал в кошевке и председатель колхоза. Он распорядился одному конному скакать в правление и просить пригнать гусеничный трактор. Вскоре в облаке снежной пыли показался трактор НАТИ. Тракторист его Теренович с тридцатых годов на тракторах.

Прицепили трос к машине. Но сколько Теренович ни старался, силенок у трактора не хватает. «Надо за Пашкой Камариным послать, пусть он на своей Лизе попытается», – предложил кто-то. Председатель согласился и сам на своей кошевке в село поехал.

Пашка – это мой отец. Он тогда конюшил. Наш Тимлюй всегда лошадьми славился: и рабочими, и рысаками, но особенно возгордились конюхи, когда к ним попала немецкая трофейная кобыла-тяжеловоз Лизка. Ей сшили особую сбрую, сделали огромную телегу и использовали на самых тяжелых работах.

Надел отец на Лизу огромный хомут, взял веревок побольше да потолще, верхом подъехал к переезду. Прицепили к Лизе машину, отец понукнул маленько. Кобыла сначала подергала машину то в одну, то в другую сторону, нашла, куда легче тянуть, крепко поднатужилась – и вывезла ГАЗ-51 на ровное место. «Вот это да!» – ахнул народ.

Теренович плюнул с досады на гусеницы своего «натика», врубил двигатель так, что трактор чуть на дыбы не встал, и, обдав всех черным дымом, укатил.

А отец поволок машину по селу на ферму, чтобы сено сгрузить. Люди за ворота выходят, чтобы посмотреть, как лошадь машину везет. Ребятишек вокруг – как на первомайской демонстрации. Я к отцу на Лизу забрался. И так посижу, и этак.

«Перестань баловаться, – говорит отец, – упадешь». – «Не упаду», – отвечаю я. И как тут упадешь! Спина у Лизы шире деревенской печки, можно лежать и вдоль, и поперек, и наискосок. «Да перестань ты, – рассердился отец. – Не позорь Федора Борисовича, не смеши людей. И так мужику тошно».

Это на меня подействовало. Дядю Федю все любили за то, что мужик он был хороший и ребятишек всегда на машине катал. Нельзя такому человеку испорченное настроение дальше портить.

На ферме сгрузили сено, отвезла Лиза машину в гараж. Потом Федор Борисович долго ее ремонтировал. И я заодно прославился. Осталось у всех в памяти, как я на Лизиной спине выкрутасами занимался. Как весело стало жить!

* * *

Но вскоре Витя заболел корью. Болел сильно, корь дала осложнение на ноги. Если отец был дома, он носил сына на руках, есть за стол сажал. А когда отца не оказывалось, матери не хватало сил его нести, и он приползал за стол сам. Так он пятьдесят дней не ходил в школу. Но наверстал потом и снова учился хорошо.

И тут Валя решила крестить его в храме. Тревога за жизнь сына у нее не проходила, и присмотреть за ним мог по-настоящему только Бог. На Седьмое ноября, праздник Революции, колхозники получили немного денег, и Валя отложила их на поездку в город. Ждала только, когда сын совсем оправится от кори.

Первым храмом, возвращенным православным верующим Бурят-Монголии, стала Свято-Вознесенская церковь за рекой Удой по адресу улица Производственная, дом шесть. На совесть комиссаров повлияло чудо Победы в Великой Отечественной войне.

Храм к этому времени стоял полуразрушенный, без дверей, окон и полов. Собранных средств хватило только на скромный ремонт нижнего этажа. В декабре сорок пятого с трудом было возвращено храмовое имущество. Первым настоятелем назначили протоиерея Василия Корнакова. С февраля сорок седьмого вторым священником стал иеромонах Евгений Красноперов. Он и крестил Виктора Камарина девяти лет от роду в дни Рождественского поста с сорок восьмого на сорок девятый год.

Над храмом не возвышались купола и кресты. Маленький Витя в жизни видел только полуразрушенные храмы и не задал матери никаких вопросов. Он не заметил города. От вокзала они долго шли пешком известной матери дорогой, ведь она когда-то жила недалеко от храма. Стояли морозы, и Витя был крепко закутан. Поверх пальтишка на вате мать перевязала его с головы по пояс старой своей заплатанной шалью с подведенным под нее подкладом из мягкой байки. Ичиги у него были на вырост, и в них вошли теплые шерстяные носки. Мальчик шел с трудом, сосредоточенно пробираясь сквозь морозный туман вслед за матерью, несущей тяжелый заплечный мешок со снедью.

Наконец они вошли в тепло храма. Отец Евгений ждал их. Он был предупрежден о приходе крещаемых Любой Камариной, одной из дочерей Александра. Люба давно жила в городе и работала учительницей. Та самая Люба-певунья, что пела печальное «Летят утки и два гуся, мил уехал за Воронеж», когда отец ее отнял у брата Василия его избу. Валя написала Любе письмо, та сходила к батюшке и прислала Вале ответ. Люба не очень-то боялась, что в школе могут узнать о том, что она ходила в церковь. Жила она одиноко, семьи и детей не завела. Пострадать за посещение церкви могла она одна, но у нее был такой острый язык, что от всего бы отвертелась. Люба и готовилась стать крестной Вити. Батюшка был добр и сам стал крестным отцом.

Валя не бывала в храме больше двадцати лет и по своему разумению поклонилась батюшке отцу Евгению в пояс, коснувшись пола правой рукой. То же проделал и Витя, насколько он мог согнуться в своей одежде. Валя потому еще решилась крестить Витю, что год, слава богу, и в самом деле был урожайный, им выдали зерно, дома неслись куры, корова давала молоко, наросли овощи. Она поставила заплечный мешок на скамейку и достала гостинцы для батюшки. Это был каравай хлеба из пшеничной муки на опаре, пара шанег, вареные картошка и свекла, соленый посольский омуль, мороженые окуни, круг мороженого молока. Старушка, храмовая служащая, понесла круг молока на мороз, поскольку шел Рождественский пост. Батюшка пригласил Валю и Витю сначала испить чаю. Утренняя служба уже закончилась. Пахло ладаном, и в воздухе словно висели отголоски песнопений и молитв. Вале очень хотелось, чтобы строгий батюшка увидел, какой у Вити хороший школьный наряд, чистенькая серая гимнастерка с отложным воротником и нашитым поверх него белым воротничком, перепоясанная настоящим армейским ремнем со звездой. Брючки на мальчике были суконные, без заплаток, и тоже выглядели неплохо.

Тут дверь открыла Люба Камарина, одетая модно – в ватное пальто тонкого зеленого сукна в талию, с накладными плечами и овчинным воротничком. Сукно было новое, с открывшейся по прошлому году тонкосуконной фабрики. Из-под пуховой шали выбивался завитой локон. Люба размашисто перекрестилась на старинные большие образа и вслед за Валей и Витей отправилась пить чай.

– Ну что, Витя, – батюшка стал доверительно беседовать с мальчиком, – ты сам надумал креститься или мать велела?

– Конечно, велела мама, – отвечал Витя. – А я у мамы послушный сын.

– Слышал ли ты что-нибудь о Господе нашем Иисусе Христе, Витя?

– Еще бы, – отвечал бойкий отличник. – Как родился, все слышу: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас», «Спаси нас, Господи».

– Молодец, Витя, все правильно, – обрадовался батюшка, что ребенок смышлен. – А Бог есть? Как ты считаешь?

– Есть, батюшка, – убежденно сказал Витя. – Я сколько раз мог умереть от голода, болезней и напастей, а не умер. Я всегда Бога рядом чую. У нас в Тимлюе очень таинственно жить.

– А как это – таинственно, Витя?

– А вот как у вас в храме. Воздух таинственный, – нашелся наш отличник и добавил таинственно: – А у нас в школе под полом живет конская голова.

– Конская голова? Ай-я-яй, – покачал головой батюшка. – А про грехи людские ты слышал, Витя?

– Слышал, батюшка! Мама и папа мне все время говорят: «это грех» и «это грех».

– А ты, наверное, Витя, председателем колхоза станешь, когда вырастешь?

– Нет, батюшка, не стану! Председатель всегда матерится у нас, а мне мама материться не велела!

– Тогда кем же ты хочешь стать, Витя?

– Писателем! Напишу, как мой папа воевал, как братик Юрочка умер, как в День Победы мама красивое платье надевала, напишу, что кобыла Лиза у нас сильней любой машины. Про все напишу.

– Интересно как, Витя! Пей чай, согревайся, да я тебя еще отдельно от матери исповедаю, все-таки ты мужик уже. Девять годков – не шутка!

С батюшкой Витя пошел поближе к иконам и алтарю, при свечном освещении проступающим из полутьмы храма. «Ну как, у меня таинственно?» – хотел не без доли хвастовства подначить мальчика отец Евгений, но только улыбнулся едва приметно в бороду. Насупившийся было Витя приободрился.

– Ну рассказывай, Витя, какие у тебя секреты есть от мамы.

– А вы ей не скажете потом?

– Ну что ты, Господу такое не угодно, а я Божьим угодником быть стараюсь.

– Мы с папой на колхозный лов Байкалом шли и в шторм попали, едва не утонули. Это мой секрет от мамы. Узнает – больше на лов не отпустит. Вот так вот лодка вставала на дыбы!

Витя показал.

– Значит, ты крещение батюшкой Байкалом уже прошел. Ну и ну, как значительно и весомо!

Отец Евгений был искренне поражен. Вздохнул.

– И я окрещу тебя во Славу Божию.

И Витя был окрещен. Батюшке отцу Евгению Валентина Петровна передала большой поминальный список. В нем были ее бабушки и дедушки, мать Анна, отец Петр, братья Николай и Михаил, сестра Агапа, свекор Калина… Имена около сотни родных и соседей написала она. Батюшка не удивился. Люди так и шли к нему теперь – с большими списками умерших своей смертью и погибших на казнях и войнах.

Когда же вышли трое православных из храма, то мать и тетя повели мальчика в республиканский художественный музей имени Сампилова. Они обе очень хотели, чтобы Витя вырос образованным человеком и полюбил красоту родной природы, что было близко и дорого им самим. Они видели в природе Бога, спасение и оптимизм.

– Хоть бы Бог народу коммунизм помог построить, – на полном серьезе произнесла учительница Любовь Александровна.

Глава одиннадцатая

Ностальгия и излечение от нее

Мы оставили Жимбажамсу Намжилова в круговороте одного из самых волнующих дней его жизни – он приезжает в Улан-Удэ после взятия Берлина и впервые в жизни видит своего отца Намжила Булатова. Однако у нас на дворе декабрь сорок восьмого года, и остается следовать за сверкающей колесницей времени, обращая лицо вперед, а память к страницам прошлого.

Июнь тысяча девятьсот сорок пятого Жимбажамса провел дома, а потом его вызвали сражаться с милитаристской Японией. Давая капитану отпуск, командиры так и предполагали: тяжелая артиллерия будет перемещена с мест сражений в Западной Европе на восток, в Маньчжоу-Го и Китай, и воин присоединится к своим на вокзале города Улан-Удэ.

Стоял уже сорок восьмой год, а Жимбажамса по-прежнему находился в воинском строю, как и тысячи других советских офицеров, ставших таковыми по нуждам военного времени, не по своему личному замыслу и призванию.

Теперь он майор, служит на Дальнем Востоке. Он увидел чудеса этого края, в первую очередь Тихий океан и Японское море. Водная беспредельность поразила его: это была бескрайняя степь в новом обличье. Она так же волнуется; ветер играет здесь не гибкими травами, а упругими волнами. В минуты покоя степь зовет далеко всякого одинокого, и штиль на море зовет далеко, так как позволяет глазам спокойно сосредоточиться на самой дальней точке схода горизонта. Но вот по водной поверхности начинают гулять пенистые белые барашки, снова напоминая степь и отары… Степь и море – это две глади, которые обнимает горизонт. В степи сухо, на море, понятное дело, очень сыро. Очень скоро эта сырость стала вызывать у Намжилова приступы ярости.

Сначала они стояли дивизионом в три батареи в знаменитой бухте Ольга, посещали источники лечебных минеральных вод. Все до одного артиллеристы дивизиона были ранены на войне, и не по одному разу. Да и питание на фронте всегда оставляет желать лучшего, полевые кухни попадают под обстрелы и гибнут не реже других частей обеспечения. Кому удалось на войне сохранить голову, руки и ноги, тот наверняка не сохранил достаточно здоровыми нервы и желудок.

Бухта Ольга была знаменита не только источниками, но и фортификационными сооружениями дореволюционной поры. Здесь были цинковые пакгаузы, склады для боеприпасов, орудийные дворики и много чего брошенного когда-то на произвол недоброй судьбы. Руины всегда навевают грусть, а она вполне владела артиллеристами-дальневосточниками, для которых бои закончились на высокой ноте напряжения совсем недавно, в ушах еще вибрировали их отзвуки. Японское море, окраинное море Тихого океана, колыхалось своей гигантской массой, вкрадчиво набегая на берег прозрачной задумчивой волной. Природа, мысль о связи природных стихий и чувств человека будят поэзию; тут она является наверняка. Сначала Жимбажамсой Намжиловым овладели поэзия и грусть. И это было не странно для воина, который видел, как гибнут мирные люди, старики, женщины и дети, рушатся здания, стираются в прах города и села, который потерял в битвах своих товарищей.

После бухты Ольга артиллеристы стояли на южном мысу бухты Клоково. Береговые батареи снабжались в конце сороковых палубными пушками Б-13. Намжилова и штаб дивизиона перебросили на реку Кема, где по обеим сторонам еще перед войной строились сооружения под две батареи, необходимые для прикрытия военного аэродрома в поселке Великая Кема. Но вдруг пришел приказ оставить размещение, и майор с товарищами оказался в бухте Зеркальная. Там издавна стояла старая батарея, и ее пушки модернизировались под Б-13, артиллеристы дивизиона стали изучать новые таблицы стрельб, поскольку в сорок восьмом году началось производство пушек третьей серии с измененным устройством досылателя.

Намжилов приходил на океанический берег и говорил сам себе стихами: «Ну что, Индеец Океан, ты видишь Тихий океан». Ему вспоминался полковник, который дал ему это прозвище. Намжилов тем более вспоминал его, что тот был добрым человеком и понял бы младшего по возрасту и званию товарища и сейчас. А ему невыносимо хотелось вернуться домой к родным и делу, которым он увлекся еще школьником, – к конному спорту и коневодству. Он похудел, делался то вспыльчивым, то рассеянным и вялым и ссылался на последствия контузии.

В свободные минуты майор поднимался на высокий травянистый взгорок, оглядывал с него водную даль и снова и снова вспоминал дни отпуска, проведенные дома. Минуло уже три почти года, а те дни стояли перед ним до боли ярко, сражения и походы отступали и тускнели.

* * *

«Я твой отец Намжил», – услышал Жимбажамса и попятился от неожиданности. Ему захотелось спрятаться за коня, за ступившего вслед за ним в сад Имагту, настолько он растерялся. Ему захотелось ускакать в чистое поле, чтобы осознать, что же означают слова этого пожилого незнакомого чабана. Но он был человек, мужчина, и, отстранив эти сумбурные импульсивные желания, он овладел собой.

Жимбажамса сделал шаг вперед. Отец, прежде увидевший, что он попятился, застыл с немым вопросом на обветренном степными ветрами и изрезанном морщинами лице. Оно было точеное, скуластое, будто из-под резца скульптора. Узкие монголоидные глаза отца словно наполняли одну из морщин лица, едва приметно блестя.

Зоригто же Эрдэнеев готов был врезать брату диким самурайским движением ногой по лицу, видя порыв его к постыдному бегству, но сдержался и сел на садовую скамейку потупившись. Он увидел, что Жимбажамса рослый и сильный, что он боевой офицер.

Тут Ульяна Степановна всплеснула руками и воскликнула:

– Радость-то какая! Все встретились! Сын, отец и брат встретились! Как обрадуется мать, когда вернется с работы! И всё-то на них новехонькое – рабочие спецовки новые, а сын – герой Красной Звезды! Или это пижамы?

Ульяна Степановна непременно хотела знать: наряды гостей – это спецовки или больничные пижамы? Ведь она была шитница, ей понравился незнакомый крой и захотелось его изучить.

– Скажите, это пижамы?

Отец за годы забыл русскую речь и внимательно посмотрел на Ульяну Степановну. Жимбажамса и Зоригто сначала пропустили ее слова, показавшиеся им глупыми, мимо ушей. Потом Жимбажамса стал рассматривать Зоригто. Он что, в этой хламиде шел по городу? Что вообще происходит?

– Уважаемая, – сказал Зоригто высокомерно, – подайте нам чаю. Мы подарим вам, как вы выразились, эти спецовки, эти пижамы, только, пожалуйста, подайте нам чай и уйдите!

Жимбажамса заметил, что русская речь Зоригто звучит с каким-то странным акцентом. До него дошло, что эти люди – иностранцы, они прибыли издалека, а может, откуда-то сбежали в чем придется – в этих синих одинаковых хламидах. И теперь отца и брата надо спрятать. С матерью своей воин переписывался часто, она сообщала ему, что квартирная хозяйка Ульяна Степановна очень отзывчивая женщина, научила ее шить на швейной машинке, печь русские пироги, они живут дружно. Нужно было вмешаться.

– Подождите, ахай, подождите, эсэгэ, – сказал наш герой, – слишком быстро вы всё хотите сделать. Эта женщина – квартирная хозяйка, мама говорила, что ей можно доверять во всем. Вы откуда-то бежали? Вам действительно надо переодеться, стать похожими на горожан. Это нужно для вашей безопасности.

– Я не понимаю, – обратился Намжил к Зоригто по-монгольски.

– Я все понял. – Зоригто демонстративно хлопнул в ладоши над головой, как-то не по-советски, и Жимбажамса напрягся. – Я понял, нагасахай! Мы ниоткуда не бежали. Я советский офицер и служил в Маньчжоу-Го, потом в особом районе Китая. Оттуда мы и прибыли.

Жимбажамса посмотрел сначала на Ульяну Степановну, потом на Зоригто, в надежде, что старушка не разгласит услышанное. Какое Маньчжоу-Го, там стоят японцы, какой Китай!

Ульяна Степановна решительно водрузила тяжеленный закипевший самовар на стол и, воспользовавшись тем, что на миг оказалась в центре внимания, сказала:

– Вот что, товарищи мужчины! Я сейчас принесу гостям из Китая переодеться. У меня сестра давно живет в Китае. А вдруг она встречалась вам, – Дарья Степановна Маросеева?

Ульяна Степановна удалилась, а мужчины замерли в молчании. Стало слышно, как жужжат пчелы, забираясь в бело-розовые цветы яблонь, тихонько перебирает их нежно-зелеными молодыми листьями легкий вежливый ветерок.

– Отец, – прервал молчание Жимбажамса, – я дарю вам этого коня, его кличут Имагта.

Он взял Имагту, за его спиной не удержавшегося от соблазна пощипать молодую травку, за узду и подвел к отцу. Тот, погруженный во что-то свое, никому не доступное, медля, взял узду у сына.

– Баярлалаа, – сказал. – Хайн даа. – И, оглядев Имагту опытным взглядом, добавил: – Я расседлаю его. Это германский тракен. Я видел такую породу, когда однажды был с отцом на аукционе в Варшаве. Очень давно это было. Баярлалаа. Хайн даа.

Намжил занялся конем. Расседлать его надо было давно. Намжил развязал торока-ганзага, удерживающие шинель и походный мешок сына, полюбовался на добротную сбрую. Было заметно, что он рад подарку: он оглаживал затвердевшими от работы мозолистыми коричневыми ладонями все, что снимал с Имагты, он гладил его ухоженную шерсть, возвращаясь к жизни из состояния полузабытья и безразличия.

– А мне? А мне коня? – вдруг полушутливо-полустрого заговорил Зоригто. – Это я нашел эсэгэ после стольких лет безнадежных поисков. Давай мне коня!

Жимбажамса принял его слова всерьез.

– Я тебе очень обязан, Зоригто! Бери стригуна Бусадага, бери кобылу Олигтой, отдаю обоих.

– О, – откликнулся ахай, – Бусадаг, перелетный, это мне подходит. Я и есть летчик-перелетчик.

Эти слова напомнили Жимбажамсе о терзавшем его вопросе.

– Я бы хотел знать, нуждаетесь ли вы с отцом в том, чтобы я препроводил вас в укромное место? Я не могу уяснить себе ваш статус.

– О, – Зоригто присел и достал из портсигара изящную японскую сигаретку, – я подполковник Красной армии Зоригто Эрдэнеев. Отца твоего зовут Намжил Булатов. Ты – Жимбажамса Намжилов. Мы состоим в ближайшем родстве. Старший по званию – я, по возрасту твой отец, а ты, дуу, добрый бугай. Сам-то как здесь оказался?

Тут Ульяна Степановна с довольной улыбкой принесла одежду. Жимбажамса узнал свои школьные рубашки и брюки. Уходя на войну, он надел на себя заношенное тряпье. Мать выстирала и погладила его выпускной и повседневный наряды, частенько доставала их из сундука и показывала Ульяне Степановне.

– Хайн даа! – воскликнул Жимбажамса, у него вдруг полегчало на сердце, и он принялся командовать. – Эсэгэ, ахай, быстро переодевайтесь – и все за стол. Буду угощать всех своим армейским довольствием!

– Я завтракала, – строго сказала Ульяна Степановна. – Хозяйничайте сами. Я схожу за твоей матерью в пошивочные мастерские. Не могу представить, как это наша Лэбрима не будет знать до вечера, что к ней приехали такие знатные гости.

* * *

Воспоминания майора Жимбажамсы Намжилова были прерваны взрывом, прогремевшим со стороны океана. Он вскочил с камня, на котором сидел, и схватился за полевой бинокль. В тоске по далекому он с ним не расставался. Почти у самой линии горизонта он увидел катер, охваченный дымом и огнем и быстро погружающийся в воду. Он засек его координаты и побежал звонить в полк.

– Товарищ майор, – ответили ему из штаба полка, – спасибо. Мы в курсе. Это затонули заключенные Сахалинлага. Товарищи разберутся в произошедшей трагедии.

Тревога за отца, мать, за всех своих расстроила майора. Он много лет мечтал найти материну младшую сестру Гыму и племянника Буду, детей тети Номинтуи и дяди Антонаша, он надеялся, что они живы, отбывают срок в каком-нибудь из лагерей.

Намеренно затопили катер? Нечаянно? Неважно. В казарму он вернулся совсем разбитым. Вечером не вышел к ужину, не спал ночью, а утром к нему из полка приехал военврач.

– Контузия, – объяснил ему майор. – Все внутри немеет. Эта контузия, которую получил я под Берлином, донимает меня до печенок.

Правды он сказать не мог: «Я устал. Я хочу собрать у степного костра всех своих и заколоть жертвенного жеребца. Раздать хуби. Побрызгать бурханам. Поклониться духам предков. Взяться за руки в ёохоре. Я хочу жить так, как я хочу жить». Майор отвернулся к стене и не захотел больше говорить с военврачом.

В сорок восьмом этому военврачу довольно часто приходилось сталкиваться с подобными симптомами – с отвращением военнослужащих к жизни. Он писал тогда заключения о воспалившихся боевых ранах, отправлял подопечных на комиссию. Это был старый опытный военврач. Чаще всего такие симптомы, какие он видел сейчас, встречались у тех офицеров и сержантского состава, для кого русский язык не был родным. Тоска по родине, ностальгия, однажды вспыхнувшая, донимала их вдвойне.

– Очевидно, вам поможет увольнение в запас, – объяснил военврач Намжилову, глянув на стул, на котором аккуратно висела выцветшая полевая гимнастерка с однозвездными майорскими погонами, с двумя орденами Красной Звезды на груди и тремя нашивками ранений. – Вы служите с начала войны! Таких еще поискать. Три ранения, тяжелое и два легких, – основание для отправки домой. Вас вызовут на комиссию. На этот случай заранее посоветую ввести в курс ваших должностных обязанностей вашего заместителя капитана Захарова. Я распоряжусь, чтобы питание вам приносили к постели.

Намжилов сел. Кружилась голова.

– Спасибо, товарищ военврач! – Голос его прозвучал глухо, издалека, болезненно. – Пусть не приносят. Есть я не стану.

Военврачу захотелось сесть к майору поближе и побеседовать с ним по душам. Но он знал, что люди в таком состоянии могут быть опасны.

– Товарищ Намжилов, – строго сказал он, – приносимую пищу съедайте, иначе вы попадете в психиатрию со всеми вытекающими последствиями. Обещайте, что будете питаться!

– Слушаюсь, товарищ военврач, буду питаться согласно распорядку. Приносить не надо. Дойду до блока питания сам.

– Благодарю, товарищ Намжилов. В расположении батареи я пробуду несколько часов. Во дворике, на прохладце. Осмотрю батарейцев. Будут вопросы – обращайтесь.

Намжилов снова лег, отвернулся к стене и заснул. И во сне перед ним проносился поток видений-воспоминаний.

* * *

Тогда он мог сказать Ульяне Степановне: «Я сяду на коня и поскачу к матери». Но рядом был отец. Они не виделись ровно двадцать два года – сколько сын жил на этой земле. «Я должен сидеть рядом с отцом двадцать два года, чтобы понять его». У Жимбажамсы впервые возникло чувство, что душа разрывается между двумя близкими людьми. Ульяна Степановна тем временем хлопнула калиткой, и Зоригто обратился к Намжилу:

– Это хорошая мысль – переодеться. Нагасахай, вот вам наряд получше. А я, с вашего позволения, снова обряжу тракена и скакану в свою часть. Что делать, хубушка принимает меня за японского шпиона. Надо развеять его опасное представление.

Зоригто с чрезвычайной ловкостью вздел на Имагту его сбрую, не забыв приладить впечатляюще изящный хэмэлдэргэ-подхвостник. Имагта покосил взглядом и отчего-то легко покорился участи нести на спине незнакомого ездока. Отец и сын остались одни. Они долго молчали.

– Хэлгэжэ умдэ, переоденьтесь, эсэгэ, – наконец произнес сын.

Отец без слов взял рубашку и брюки сына. Жимбажамса же отправился снять седло с кобылы. Ему захотелось показать седло липицианца отцу. Он впервые воспользуется вниманием отца! Оказавшись во дворе, воин обнаружил, что Олигтой и Бусадаг съели подчистую зелень с хозяйской клумбы – еще нерасцветшие пионы, жарки и водосборы – и принялись за молодые побеги акаций. Жимбажамса взял питомцев за недоуздки и привязал их накрепко к столбику, напоминавшему старинную сэргэ, коновязь, а потом снял с Олигтой седло. Кобыла была столь огромна, что ей впору были бы три таких.

– Эсэгэ, эсэгэ! Смотри, какое нойонское седло я привез из Германии, – хвастливо сказал сын. – Угадай, что за конь может носить такое?

Отец еле заметно улыбнулся.

– Липицианец.

– Ты так хорошо знаешь породы европейских лошадей? – удивился сын.

– Да. Мы с отцом не раз ездили в Европу. Отец купил кобылицу Сагаалшан. Не знаешь ли ее судьбы?

Жимбажамса задумался. Ему предстояло рассказать отцу много печального. Но в это время звякнула щеколда, и в калитку яблоневого сада быстро вошла нарядная женщина. На ее голове, украшенной тяжелыми черными косами, возвышалась пришпиленная летняя золотистая тюбетейка с синей каймой, на ней было платье из легкого ситца, белое, с синими и желтоватыми цветами по полю. Сын не узнал мать. Прежде она ходила в серой железнодорожной спецовке с обвислыми плечами. Уже на войне сын осознал, что ее работа была на самом деле тяжелой, а не романтичной, как ему прежде казалось. Теперь Лэбрима работала в театральной пошивочной. Там шили больше для фронта, но и для себя она сшила красивое платье из довоенной ткани. Воин вздрогнул и бросился к матери. Сзади остался отец.

Сын и мать еще не знали истории Намжила после двадцать второго года. С братом Рабданом он ушел в Китай с небольшим отрядом белоказаков в сторону Синьцзиня и кочевал в Маньчжурии. Там было много беженцев из охваченной революцией России, а потом и из Советского Союза, пока граница с его стороны не была заперта. Братья с самого начала пристали к кочевому монгольскому роду. Они женились на монгольских девушках и, занявшись привычным с детства купеческим делом, быстро смогли выделиться и откочевать к юго-востоку. Они поставили одну большую беловойлочную юрту на двоих, стали преумножать скот и достояние, держали работников из родни своих жен. Через десять лет, в тридцать втором году, при участии японцев было создано государство Маньчжоу-Го, начавшее усиленно обирать кочевников, и братья ушли на юго-запад, ближе к Пекину. В тридцать седьмом началась вторая японо-китайская война. С вступлением на советскую территорию гитлеровцев, союзников японцев, последние усилили натиск на Китай. Несчастье в семью сыновей Чагдара Булатова пришло летом сорок второго.

Тогда они нашли хорошее холмистое пастбище для овец. Трава там была сладковатой на вкус, лошади оставляли крупный и цельный помет. Летом овец пасут высоко, чтобы они не заболели в росных местах бальшируу – копытной болезнью. Братьям захотелось остаться в этих местах и на осень, когда овец надо много поить, а здесь был овечий источник. Торговлю пришлось забросить, пережидая непонятную иноплеменную войну. Жизнь братьев и их семей сосредоточилась на натуральном хозяйстве.

Однажды в августе на рассвете Намжил вышел из спящей юрты глянуть, нет ли росы. Минувшим днем сыновья-подростки выгнали овец прямо на росу, а так не надо делать. Юрта была на одном возвышении, загон для овец – на другом. Стояла хрустальная тишина, по всей природе разливалось наслаждение первыми солнечными лучами. Вдруг в небе раздался грозный вой. И вскоре все вокруг задрожало от разрывов бомб, летящих из хищных тел японских бомбардировщиков «кавасаки». Они бомбили юрты монгольских кочевников. На жилище, где мирно спали родные братьев Булатовых, было сброшено четыре бомбы, две в конский табун и две в стадо верблюдов. Почему японцы пощадили отару, трудно сказать. Очевидно, она оказалась за пределами траектории их налета. В одно мгновение юрта была охвачена пламенем. Собака-овчар, которая так была дружна с пятилетним младшим сыном Рабдана, кинулась в юрту и погибла вместе со всеми. Намжил тогда хотел свести счеты с жизнью. Он стоял в диком потрясении и безмерной скорби, словно захлебываясь от звуков разрывов, и раздумывал, как это сделать. С ним был только старинный кованый нож на кожаном поясе тэрлига. И вдруг он увидел, как вожак отары, старый бело-пестрый хуса, плачет, глядя на огромное, быстро принявшееся жаркое пламя, которым стало жилище его хозяев. Намжил понял, что он не один. Ноги его подкосились, он сел на землю, и овцы печально сгрудились вокруг него. Он остался жить.

* * *

Жимбажамса обнял мать и хотел закружить ее в воздухе, но вдруг разжал объятия. Впервые мать принадлежала не ему, а имела какое-то неопределенное отношение к этому странному высокому худому кочевнику, его отцу. Радость матери, что сын вернулся с войны, а она еще не знала, что не навсегда, должна была вобрать в себя вибрирующую ноту вынужденного более чем двадцатилетнего одиночества, представшего в образе незнакомца-мужа. Жимбажамса растерянно посмотрел на мать и на отца, которому, очевидно, в эту минуту было куда труднее. Ведь это он скрылся в Китае, оставив молодую жену в России, охваченной пожарами Гражданской войны. Пожарами? Он не ушел от них.

Жимбажамшиин эжы, на мгновение стиснутая сильными руками сына, застыла на месте. Сын взял ее за руку и повел в сад.

– Мама, это папа, – сказал он, остановив мать в полутора метрах от отца.

Что такого? Лето сорок пятого года было временем встреч жен и мужей в Европе и в Азии. Намжил в растерянности опустил правую руку на заткнутый за пояс нож-хутага в дорогих серебряных ножнах. Это было все, что осталось у него в память некогда знатного рода. Хутага на его рождение подарил ему отец, Чагдар Булатов. Таков был обычай. Металл нагрелся на солнце и не придавал хозяину решимости. В голове Намжила проносился рой мыслей. С глубокой печалью он думал о том, что зээ хубуун Зоригто ускакал навсегда, чтобы завладеть таким ценным и прекрасным скакуном, как Имагта. О китайских деньгах, что племянник прихватил ранее, обещая обменять на рубли, он не вспомнил. Печаль эта была не столько о потере самого коня, сколько о потере недавно обретенного родича. Тонкая нить, связывающая дядю и племянника, натянулась до предела и звенела в точке разрыва, бередя незаживающую более чем двадцатилетнюю рану вынужденного беглеца. Мысль о том, что Зоригто не вернется, вдруг передалась от отца к сыну. Жимбажамса судорожно вздохнул. Отец понял это по-своему. Он произнес вдруг охрипшим голосом, чуть улыбнувшись так понравившейся ему женщине – своей жене:

– Хамган? Айлшал, погощу?

Помогли многовековые правила поведения. Очевидно, они для того и существовали, чтобы облегчать затруднительные случаи. Намжил поклонился, поклонилась ему и Лэбрима.

Лучи жаркого полуденного солнца горели румянцем на ее щеках и высветляли ее модное и без того светлое, будто воздушное, приталенное платье. Намжил передал ей подарок – китайский широкий хадаг из синего с вкраплениями белых нитей шелка, словно нарочно задуманный дополнением ее наряда.

– Тиимэ, да, гостите, – только и могла произнести хамган, сама гостья в этом гостеприимном доме. И затем о хадаге: – Бузар, гоер, очень красиво.

Ульяна Степановна, обнаружившая, какой порядок навели во дворе трофейные лошади и сколько цветов исчезло, увидела, что и в саду чего-то недостает. Исчез Зоригто, на которого она так понадеялась, что он узнает что-нибудь о ее родной сестре Дарье, ушедшей в Гражданскую в Китай с мужем-белогвардейцем. Пронзенная мыслью, что не увидит больше этого мужчину, она с тоской в голосе спросила Жимбажамсу:

– Жима, Жима, где же твой брат? Он уехал?

– Кажется, да, – с отчаянием в голосе тихонько ответил тот, а потом подумал: «Это чужая женщина, что ей Зоригто?» – И наклонился к ней: – Вам тоже нужен Зоригто?!

– Еще как, – печально подтвердила она.

Лэбрима, уже охваченная счастьем этого дня, счастьем, которое дает возможность ощущать полно все и всякого как составную часть этого счастья, поняла, что речь идет о пропаже Зоригто, которого она и не увидела. Уверенно она произнесла:

– Он вернется, что вы, он вернется!

Ульяна Степановна в третий раз раздухарила самовар и шепнула Жимбажамсе:

– Жима, командуй парадом, а я пойду, чтобы не смущать вас, харанутов!

Индеец Океан, гордый хонгодор, понял, что русская женщина провела черту между бурят-монголами и ею, и кивнул, его это устроило. Но тут раздался стремительный топот копыт. Над воротами показалась голова Зоригто в синей фуражке с красным околышем. Зоригто – милиционер?

– Капитан, открой! – крикнул Зоригто.

Жимбажамса кинулся открывать калитку и похолодел. На Зоригто был мундир подполковника Смерша.

Что такого? Смерш – военная контрразведка, и в ее задачу в том числе входила борьба со шпионской, террористической, диверсионной и другой подрывной деятельностью зарубежных разведок в Красной армии. Жимбажамса машинально отдал честь своему ахаю.

Тот быстро спешился, стройный, подтянутый, изящный в мундире темного хаки, перетянутом новыми кожаными ремнями. На правой стороне у Зоригто был орден Красной Звезды и незнакомые племяннику знаки, а нашивок ранений не было вовсе, что несколько странно для человека, достигшего к концу войны такого звания. Зоригто, улыбаясь, передал коня Намжилу, и тот с некоторым смущением стал расседлывать его. Лэбрима не смогла скрыть любопытства перед зээ хубууном своего мужа. Кто в годы войны не разбирался в воинских званиях! Ульяна Степановна так и не покинула компанию.

Чуткий Зоригто заметил, как окаменел Жимбажамса, и, привыкший решать проблемы быстро, поманил его в сторону дома. Там, на жаркой, освещенной солнцем террасе, он указал брату на стул, сел рядом сам и прошипел:

– Не порти встречи, дурень! – А потом, более спокойно и даже нагло улыбаясь, добавил: – Я пошел служить в разведку, чтобы выполнить обещание, данное дедушке, – найти его сыновей Намжила и Рабдана. Вот. Я выполнил как мог. Чего тебе еще надо?

– Я обязан тебе, отдам за тебя жизнь, только позови, ахай! – вымолвил с безнадежным отчаянием артиллерийский капитан.

– Сейчас у меня новая официальная задача. Перед войной было много и хаотично осужденных якобы за шпионаж в пользу Японии, панмонголизм. В то время как истинные японские шпионы разгуливали и остались разгуливать по нашей стране. Я смогу проникнуть в архивы и узнать, где наши родные. Быть может, найду Гыму, Буду, детей Номинтуи и Антонаша. Их самих. И так далее. Коснусь материалов других невинно осужденных бурят-монголов. А ты помалкивай. И не застывай в виде статуи. Понял?

– Так точно, понял, – согласился Жимбажамса не без напряжения.

* * *

Проснулся майор Намжилов оттого, что кто-то неслышно открыл дверь его комнаты. Неслышно, но он услышал, словно его разбудил невидимый страж. Пришел заместитель командира дивизиона Захаров.

– Товарищ майор, извините, что явился без вызова, – сказал он, отдавая честь. – Товарищ военврач просил меня быть в курсе вашего самочувствия.

Намжилов сел, потянулся за фуражкой, но передумал надевать ее.

– Вольно, товарищ капитан! Самочувствие нормальное, то есть дурацкое. Но сон приснился хороший. Я себя чувствую так, товарищ Захаров, словно отсутствую. Что-то со мной происходит. Три года не был дома. Может, причина в этом. Не знаю. Или заточен на войну, а ее нет. Я до нее конным спортом занимался. Я уже семь лет как рыба, выброшенная на берег. И все дышу. А надо бы подохнуть.

– Товарищ военврач сказал, что вам надо заниматься мирными делами гражданской службы. Он сказал, что вас вызовут во Владивосток. По правде, товарищ майор, я сам был на войне трижды ранен, и раны дают знать. Но мне возвращаться некуда. А вам есть куда. Напишите приказ, я вас заменю, а вы отдохнете тем временем. Здесь очень красивая природа. Можно организовать лодку для прогулки.

Захаров был призван в Красную армию перед самой войной, службу проходил в Заполярье. Его родители, брат и сестра жили в Белоруссии и погибли в первый год войны. Возвращаться к пепелищу дома капитан не захотел. Служба вблизи океана устраивала его. Огромный и неспокойный водный простор был созвучен его отчаявшейся и неприкаянной душе. Ему очень хотелось пройтись по воде на каком-нибудь судне.

– Да, да, лодка – это неплохо. Организуйте лодку.

Намжилову хотелось, чтобы капитан отвлекся и не думал о нем. Ему надо передать командование дивизионом? Он достал старенькую трубку деда Чагдара, единственную вещь, что оставалась при нем в относительной сохранности с начала войны, закурил. Вспомнился вдруг ветеринар Доржи, научивший курить. Капитан достал папиросу и произнес:

Нэмэлтэ гарахагуй журамуудые

Эртээнhээ байhан журам гэжэ hанан бу хэрэглэ.

Тэрэ хэрэг хадаа олонхидоо доройтохо болохо гу,

Али нэмэри угы анханайнгаа хэбээр байха.

– Эти стихи я переписал у одного человека, с которым вместе ехал на войну. Есть такая книга – «Бэлигэй толи», «Зерцало премудрости».

– И что же этот стих говорит? Переведите, товарищ майор, – попросил Захаров, прикуривая от трубки дедушки Чагдара. – Какая старинная трубка!

– Стихи говорят, – откликнулся Жимбажамса, – что не следует подчиняться порядкам, не дающим пользы. Конечно, строки не подходят для таких командиров, как мы. Мы должны полностью следовать уставу. А вот для генерала это наставление в самый раз. Вам, товарищ Захаров, надо обязательно стать генералом.

– Спасибо, товарищ майор!

– Так идите доставайте лодку, товарищ Захаров!

– Слушаюсь, товарищ майор!

* * *

Родичи сели за стол, вызвавший удивление у Намжила. Не было на нем мяса ритуально забитого барана, приносимого в жертву Эрлик-хану ради благополучия рода, не было молока, хуруула и тарака, саламата и архи. Не было ничего, что составляло бы гордость и свидетельствовало о благополучии кочевников, особенно в такой необычный день. Это был стол кочевников новых – на нем были армейская тушенка, коммерческий хлеб, колбаса, сало, чай с молоком, купленным у соседей. Подобный стол теперь считался очень богатым.

– Мы так давно не видели друг друга, давайте послушаем рассказ каждого по старшинству, – предложил Зоригто.

Однако Лэбрима и Жимбажамса с самого начала не совсем понимали его. В родную речь он непринужденно и привычно вставлял японские слова – видимо, потому непринужденно, что японский интонационно близок литературному хоринскому. Лучше понимал племянника Намжил, поскольку они уже много дней были вместе. В свою очередь, у него было непросто с собственной речью и произношением. Та речь, что он унес за границу в двадцать втором, в нынешней республике претерпела изменения. В речи Намжила было много устаревших и иначе акцентированных слов. Сложности были и у Жимбажамсы, на войне привыкшего к беглому темпу русского языка, который он ненамеренно переносил на родную речь с ее длиннотами гласных. Поэтому беседа дорогих друг другу родственников пока состояла почти из одного молчания. Единственная среди них женщина, Лэбрима, наливала чай, а Намжилу хотелось хоть что-то услышать от нее, поскольку Зоригто ничего не рассказывал ему о родных.

Подполковник задумался о том, как же им всем общаться. Он был знаком с текстом доклада Бато Тогмитова, заместителя директора института культуры, на лингвистическом совещании тридцать первого года. Очевидно, проблема языкового единства и поиска опорного диалекта возникла вместе с созданием республики. Тогмитов считал, и справедливо, по мнению Эрдэнеева, что новый литературный язык бурят-монголов должен быть не халхасским, не хоринским, не селенгинским, а чем-то иным. Эрдэнееву хотелось, чтобы это был живой сплав, образовавшийся в результате непосредственного общения, но он уже видел на этом пути два препятствия. Первое: люди в целом были не свободны в том, какие слова произносить за пределами славословий в адрес мудрой партии и ее вождя; второе: нарастающая разобщенность, главнейшей причиной которой были репрессии недавнего прошлого и настоящего. Эрдэнеев к этой поре стал настоящим ученым-востоковедом и сейчас наблюдал, каким образом родичи выберутся из сложной ситуации общения друг с другом.

– Что же, я вполне понимаю мысль Зоригто, – откликнулся Намжил. – Каждому из нас хочется узнать побольше о своих близких. Однако я, пользуясь правом старшего, предлагаю сначала послушать рассказ моего сына. Он стал героем войны, это почетно. И мы даже не знаем, надолго ли он среди нас. Нет ли опасения, что он неожиданно отбудет?

– Мне дали отпуск на месяц, отец, – сказал Жимбажамса. – Что касается опасений, то я как раз не знаю, как долго будет с нами Зоригто. С вашего позволения я бы хотел сначала послушать его рассказ. Я представляю, что он занимается непростым делом.

– Мне как раз нечего сказать, – скромно возразил Зоригто. – То, что я нашел нагасахая Намжила, – невероятная удача, помощь всемогущих тенгриев. Я простой милиционер. Я получил звание, живя в Москве. Там, сами понимаете, очень много людей с высокими званиями. И не такими, как у меня.

Жимбажамса возразил двоюродному брату:

– Ты понимаешь, ахай, нам нужно знать, что думать и говорить о тебе, если нас спросят. Из-за твоего непростого места работы нам хочется иметь общую точку зрения, исходящую от тебя самого. И узнать о твоей семье.

Зоригто согласился с ним:

– Ты прав, дуу. На войне ты рисковал жизнью по-своему, я рискую ею по-своему. И не хочу, чтобы это каким-то образом могло коснуться вас. Если нагасахай согласен, то я расскажу немного о себе.

– Согласен, – отозвался Намжил, принимая роль главы рода.

– Начну с последнего. Семьи я не создал. Вон там стоит привязанный Бусадаг, он меня поймет.

Зоригто начал с вранья. В Японии у него были жена и сын одиннадцати лет. Подполковника и двойного агента тянуло к ним. В минуты тоски он мысленно разговаривал с ними на японском, он уже всерьез ощущал себя потомком самураев. Он мечтал перевезти жену и сына на родину, оставить разведку, заняться востоковедением вплотную.

Враньем он собирался продолжить и закончить. Ведь Жим правильно сказал: родным нужна легенда. После некоторой паузы Зоригто продолжил:

– Я служил в авиации и по состоянию здоровья выбыл из летного состава. Страна приступит к выпуску небольших гражданских самолетов для сообщения между селами и улусами и для сельского хозяйства, и мне поручено заниматься научным обоснованием необходимости такого самолета. С виду это простой и бесхитростный самолетик, биплан. Он и летать будет низенько, и приземляться хоть где. В этом громадное преимущество. Он соединит между собой улусы и города. Житель самого отдаленного хотона получит возможность за считаные часы оказаться, где он пожелает. Самолетик изменит быт. Он будет вмещать десять человек и полторы тонны груза. Для советского народа откроется новая эра хозяйственных и культурных взаимосвязей. Я буду осуществлять масштабный надзор за созданием небольших летных полей. Боюсь, что не в республике. И сейчас я жду дальнейших указаний. В Улан-Удэ я пробуду целую неделю. Прочту цикл лекций сослуживцам. Но это все секрет. Никому ничего обо мне не рассказывайте. Я московский милиционер. Служил усердно и дослужился до подполковника.

Рассказ Зоригто был прерван появлением Мунхэбаяра, Ольги и их маленькой дочки. До них дошел слух о гостях, и они поспешили домой.

– Мух! – радостно воскликнул Зоригто.

Он выскочил из-за стола и кинулся обниматься с названым братом, а потом поклонился Ольге с дочкой.

– Мы виделись с Мухом в сороковом году на декаде в Москве, подумать только! – обратился он к присутствующим и оглядел возмужавшего Ринчинова.

На Мунхэбаяре был костюм из темно-синего модного бостона и фетровая шляпа. И сам он немного располнел. Значит, дела шли хорошо. Жена Ольга и дочка Туяна были в малиновых атласных тэрлигах. Ольга еще час назад пела на сцене народные песни, а дочка нередко появлялась рядом с матерью, пританцовывая и подпевая, и это было признано уместным, ей сшили маленький концертный тэрлиг.

Наш солист, везде срывающий аплодисменты, и сейчас не растерялся, и здесь решил начать с песни. Он успел увидеть и сидящего в тени яблони Намжила, и Жимбажамсу рядом с матерью; до него дошло, что Зоригто – подполковник Смерша, и вспомнилось, как в Москве рядом с Большим театром он принял названого брата за японского шпиона. Мунхэбаяр раскинул руки, мысленно обнимая всех, и запел:

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…[15]

Голос его прозвучал лирично, грустно и мирно, и Жимбажамса вдруг осознал, что, пока они воевали, Мух хотя и пел в госпиталях бойцам, но сам не видел кошмаров войны; хотя и видел раны и слышал стоны раненых, но это было в белых госпитальных палатах погружения в нирвану. Ринчинов утешал выздоравливающих и умирающих своей песней. Он совсем не такой человек, как Жимбажамса, Намжил и Зоригто. Это человек мирного уюта и тихой семейной радости. Вот чего так хочется уставшим от военных походов бойцам. На какое-то мгновение Жимбажамса увидел перед собой гибельные поля Ржевщины, и его пронизал ужас. «Зачем они шли на нас? Зачем вся Европа шла на нас? Что они натворили?!» – подумал он. Ему, такому высокому и сильному, захотелось прижаться к матери, как в детстве.

– Пойте еще, уважаемый, – вдруг попросил Намжил, чья сердечная рана была безмерной, он силился не заплакать.

– Басаган, принеси мой морин хуур, – сказал Мунхэбаяр дочке.

* * *

Майор Намжилов вышел на улицу и услышал отдаленный рокот Японского моря. От нахлынувших воспоминаний несколько минут назад он чуть не заплакал, вспомнив, как пел Мух и вытирал промокшие глаза отец. Он сейчас надеялся на свежий ветер, который осушает слезы, даже те, которые только подступают к глазам. В бинокль он увидел, как Захаров с сослуживцами правят к берегу в рыбацкой лодке. «Дивизиону обязательно нужна лодка, – подумал майор. – Заключенные на взорвавшемся катере тонули, и мы могли бы послать лодку. Или не могли? В любом случае береговой дивизион должен иметь лодку. Для каботажного плавания от куста лимонника до куста рябинника». Индеец Океан усмехнулся и спустился по тропинке к воде.

– Товарищ майор, садитесь! – пригласил его капитан Захаров. – Мы взяли лодку напрокат у рыбаков в Тимофеевке.

– Товарищ капитан, катайтесь сами, – ответил Индеец Океан. – Я степняк, не люблю воду. Мне на ней зябко. Я приказал взять лодку для отдыха и прогулки личного состава.

– Товарищ майор, садитесь, пожалуйста! – не успокаивался Захаров. – Вот окончится ваша служба, и вы вспомните, что служили на берегах Японского моря и Тихого океана и ни разу не прошлись по этим бескрайним водам. Вы даже ни разу не попробовали ни корюшку, ни навагу, ни камбалу, что добывают здесь рыбаки. Это неправильно. Садитесь, вам очень понравится! А я останусь за вас.

Индеец Океан согласился. Он был добрый, не любил спорить. Захаров выпрыгнул на берег и пошел в часть. Сильные руки артиллеристов подналегли на весла.

* * *

С появлением Мунхэбаяра и его семьи стало как-то проще. Ольга помогла Лэбриме растопить самовар, называя ее Любой, Зоригто стал пробовать играть на морин хууре, даже спел услышанную когда-то в детстве веселую песню «Мургэдэг буха», «Бодливый бык», и достал наконец бутылку архи, добытую для него сослуживцами, пока он менял китайскую «пижаму» на мундир бравого офицера. Жимбажамсу облюбовала маленькая Туяна, – маленькие девчонки каким-то подсознательным женским чутьем умеют распознать неженатых парней и завладевают их вниманием с детской непосредственностью. Туяна забралась к майору на плечи, он покатал ее по саду, а потом стал возить на могучей спине Олигтой, к неожиданному удовольствию последней. Всем хочется быть нужными! Намжил не выходил из тени, он курил трубку и скрывал набегавшие слезы, украдкой поглядывая то на жену, то на сына, то на всю компанию. Его не тревожили.

Стало темнеть, и Ольга придумала развести костер и танцевать вокруг него ёохор. Эта мысль всем понравилась. Тем более появлялась возможность «расколдовать» заторможенного, наполовину отчужденного Намжила.

– Надо спросить разрешение у хозяйки, – сказала Ольга.

– Пусть спросит ахай, – предложил Жимбажамса. – Ульяна Степановна хотела с ним поговорить о чем-то.

Зоригто вошел в прохладу бревенчатого дома. Ульяна Степановна топила печь и варила в чугунке картошку. «Надо угостить ее нашими армейскими припасами», – догадался Зоригто. В горнице везде было разложено шитье одинаковых детских платьишек. Хозяйка шила для детского дома, война сделала сиротами сотни русских детей Бурят-Монголии.

– Ульяна Степановна, – воскликнул Зоригто, как-то особенно церемониально, по-своему, кланяясь, – у нашей компании огромная просьба!

Ульяна Степановна повернулась к нему. Ее лицо с выглядывающей из-под платка прядью седеющих волос было сосредоточенно-грустным.

– С вашего позволения мы бы хотели развести в саду небольшой костер, чтобы танцевать ёохор.

– Разводите, – согласилась Ульяна Степановна. – Ваши без ёохора не могут жить. Наши тоже когда-то водили хороводы, но несчастья совсем довели их, теперь не танцуют.

– Мне сказал мой младший брат, – Зоригто снова склонил голову в поклоне, – что вы хотели меня спросить о чем-то?

– Хотела. Я поняла, что вы бываете в Китае. В Гражданскую туда ушла моя сестра Дарья Степановна Маросеева – может быть, вы увидите ее?

– Вы потом мне подробнее расскажите о ней, и я постараюсь помочь.

– Дрова для костра найдете под навесом. Ринчиновы знают где. – Ульяна Степановна вздохнула. – Я варю для вашей компании картошку, скоро она будет готова.

– Присоединяйтесь к нашему танцу, – пригласил ее Зоригто, – мы придем за вами.

Протанцевали до часу ночи. Не без осторожности удалось сблизить в ёохоре Намжила и Лэбриму. Вначале между ними оказывались то Жимбажамса, то Зоригто, то маленькая Туяна, но наконец пару удалось перехитрить, их руки соприкоснулись. Намжил и Лэбрима взялись за руки.

Ушла спать Ульяна Степановна, унося давно уснувшую на садовой скамейке Туяну. Ушли Мунхэбаяр и Ольга, им рано надо было отправляться на работу. Остались встретившиеся после долгой разлуки родственники – Намжил, Зоригто, Жимбажамса, Лэбрима. Комнату, где мать с сыном жили до войны, Лэбрима теперь сдавала сестрам Мунхэбаяра, Долгор и Норжиме, приехавшим из Онтохоноя работать на новой суконной фабрике.

– Я вспомнил, что контуженый, буду ночевать на сене под навесом, – зевнул Жимбажамса. – Я столько дней колодой бесчувственной провалялся в купе поезда, что мне всего дороже свежий воздух. Утром наши лошадки съедят из-под меня сено, и я проснусь. А может, съедят меня вместе с сеном, тогда не взыщите.

– Что ты, хубушка, – встревожилась мать, – найдется тебе место в доме!

– Я буду спать на сене, – вскинулся Намжил, – я кочевник и привык спать на открытом воздухе. Сегодняшняя ночь такая теплая. Наступил конец хара шэрэмэ hара, конец мая.

– Не согласен, нагасахай, – возразил Зоригто. – Я солдат, в походах солдаты спят на земле. А тут такая роскошь – сено!

– Вы меня рассмешили, – прикрыла рот ладошкой Лэбрима, – боретесь за клочок сена! Хозяйка давно постелила гостям в горнице.

Жимбажамса решительно взял отца и мать за руки, соединил их:

– Идите! А мы, два брата-солдата, останемся спать в саду. Нам есть о чем поговорить наедине. У нас есть военные тайны. К тому же здесь нет собаки. Мы вместо одной доброй собаки будем вдвоем охранять покой дома.

* * *

Большую рыбацкую лодку на три гребца вынесло в тень сизых мшистых скал, уступами нависших над водой. Солнце ушло за полдень, на запад. «Если бы солнце было живым, как в сказках, и божеством летело над землями Родины, я бы с ним передал привет своим. Они уже проснулись, у них жара», – подумал Намжилов. Артиллеристы перестали грести, чтобы немного охладиться в тени.

– Я бы стал ловить удочкой рыбу для нашей батареи, – мечтательно сказал сержант Горохов. – Я с Волги, нас всегда выручала рыбалка.

– Я попрошу в полку приобрести лодки для наших батарей, – откликнулся Жимбажамса.

– И тогда у местных отнимут лодки. Это называется реквизиция. Каких только слов не придумают для грабежа!

– Поосторожнее с выражениями, сержант, – сказал младший лейтенант Карапузов. – Здесь, под защитой скал, вы, допустим, можете так сказать, но на батарее…

– Пока мы с Горохом искали лодку, местные бабы нам всякого порассказали. – Сержант Васильев коснулся рукой влажной скалы. Лодку по инерции несло вперед. – Я спросил: что так мало жителей, старики и старухи не могли же уйти на войну? И они порассказали, что здесь очень много жило корейцев. Во времена ежовщины их всех огульно заподозрили в шпионаже в интересах Японии. Лишили домов и имущества, домашнего скота, увезли. С собой можно было взять не больше тридцати килограммов груза. Больше четырехсот людных трудовых поселков прекратили существование. Стон стоял по всему краю.

Это не было известно стране, но, выслушав сержанта Васильева, Намжилов понял, что карам за мнимый шпионаж в пользу Японии подверглись не только бурят-монголы.

«Что же нет вестей от Зоригто? Уже три года прошло, а он не нашел следов тети Гымы и племянника Буды и остальных? Нет, все же, а что, если на том взорвавшемся катере, который я случайно увидел, были мои родные?»

– Товарищи Горохов и Васильев, – глухо приказал он, – разговоры прекратить! Одна война закончилась, но теперь нашим врагом являются Соединенные Штаты Америки. Эта страна вон там – за кромкой Тихого океана. В моем дивизионе не должно быть болтунов.

– Так точно! – Горохов и Васильев вскинули руки к пилоткам. – Есть прекратить разговоры!

– Расскажи, Горох, про рыбалку, – предложил младший лейтенант Карапузов посреди затянувшегося молчания, сопровождаемого гортанными криками чаек.

– Это волшебно, – с готовностью начал Горохов. – Сидишь посреди необъятного волжского простора с удочкой. Играет ветерок. Над водой проносятся стрекозы. Раннее утро. Плесы еще дремлют. И вдруг – поплавок дернулся! Не успеваешь подумать, большая рыба попалась или маленькая, как поплавок погружается в воду. Взмокнешь от волнения. Тихонько ведешь и думаешь: «Это сом. Это огромный сом». И вот он на берегу – огромный скользкий сом в три локтя длиной. Этакое сказочное бревно с усами. Кого я только тут не ловил – и жереха, и сазана, и красноперку. И все такие большущие, семью накормить можно. Рыбалка – это мальчишеское счастье. А вы в детстве рыбачили, товарищ майор?

– Так точно, – отозвался Жимбажамса, в его узких азиатских глазах залучились искорки веселья. – Арканом я ловил коней в степи. Больших-больших коней, повыше мамонтов. Толстых, как бревно с усами.

– Шутите, товарищ майор!

– Шучу. Мальчишкой я конным спортом занимался. После уроков мчался на ипподром. Так что продолжайте про рыбалку. На воде, в рыбацкой лодке надо обязательно говорить и слушать про рыбалку.

* * *

И вот они остались в саду вдвоем. Под навес Ульяна Степановна складывала сено из сада, что жала она серпом. За много лет накопилась копешка. Душистым свежим сеном хозяйка ежегодно наново набивала матрацы и подушки. Трава вблизи Уды обильна и сочна. И сейчас пахло ею, отдающей дневной жар, пахло цветением яблонь и сирени.

Укрылись плащ-палаткой Жимбажамсы.

– А вот, дуу, какой мне приказ вышел, – сказал Зоригто сквозь подступающую дрему, словно это был приказ спать. – Мне вышел приказ жениться на улан-удэнской девушке, причем немедленно, по-армейски.

– Пора, однако, – согласился дуу. – Но почему же приказ? И вообще, Зориг, ты мне, конечно, ничего о себе за целые десятилетия не расскажешь, а вот жениться надо – так подавай невесту! Умыкнем?

– Меньше знаешь – крепче спишь, – не без важности произнес ахай. – Жениться – это серьезнейший приказ. Это значит, что меня хотят отправить куда-то далеко. И чтобы не утек за границу. Жена – привязка, чтобы крепче думал о родине. Дети тем более… Женишься – и до свидания, жена. Хорошо ли это, жену оставлять? Ребенок родится… Такова участь солдатская – не принадлежать самому себе.

– Может быть, ахай, твои предположения о дальней дороге не совсем верны?

– Может. Может, я свое начальство еще переиграю. А так я бы съездил. В Японию. В самую вражью берлогу.

– Женись на одной из сестер Ринчиновых. Они вдвоем живут в коммуналке, в моей комнате. Мы с мамой обитали там до войны. Мунхэбаяр очень добрый, надежный. Наш дедушка его уважал. Сестра такая же должна быть. Я видел ее мать Долгеон однажды в детстве – очень красивая. Она вышла замуж за безногого ветерана войны, отца Муха. Значит, очень добрая.

– Надо соблюсти наши древние обычаи. Сватов послать. Калым заплатить. А когда мне это сделать, скажи? Нет, я седлаю коня и еду знакомиться.

– Спи, ахай, спи. На рассвете оседлаешь Имагту и подкараулишь девушек, когда они выйдут из дома. Какая из двух сестер тебе больше глянется?

* * *

Индейцу Океану морская прогулка понравилась. «Сбросимся и купим лодку в деревне. Я стану приезжать на эту батарею почаще. Это будет моя любимая батарея», – подумалось ему. Артиллеристы привязали лодку к кряжистой сосне, нависшей над берегом, и поднялись на взгорок, взбивая сапогами легкую глинистую пыль. Солнце ушло далеко-далеко, красным громадным шаром висело низко над горизонтом. Снова заныло сердце.

Майор Намжилов за несколько дней прочувствовал, сколько служит в его дивизионе хороших и верных товарищей. Служба от побудки до отбоя в мирное время содержит в себе столько правильного! И тут его телефонограммой вызвали во Владивосток, и оттуда он был отправлен в запас, как получивший в войну три ранения. Всего за три послевоенных года в запас ушло миллион триста тысяч офицеров, демобилизационный случай Намжилова был самым обычным.

* * *

Знойным июльским днем майор прибыл в Улан-Удэ. Воздух был сух и прозрачен и этим существенно отличался от дальневосточной высокой влажности и почти постоянной туманной дымки, наплывающей от пространств океанской безмерности. Масштаб сжался: на Намжилова глянули родные лица. Это были незнакомые люди, но почти все – уланудэнцы. Они узнавали его, а он их. Поезд долго стоял на перроне, и так же задумчиво и долго стоял на нем майор – пока не вспотел совсем от жары и до него не дошло, что да, он приехал, его встречают вездесущие духи местности, купающиеся в зное полдня.

Багаж его составляли фанерный, обтянутый кожей чемодан, вещмешок с пайком за спиной, куда он засунул зимнюю шапку и подарки своим, скатка грубошерстной полевой шинели. Он прибыл не для парадов, и парадной шинели для него не нашлось. Нужно было отметиться в военкомате, и майор глянул на часы. Они были старые, довоенные, с красными знаменами и звездами вместо цифр по циферблату – те самые, что Зоригто передал ему из Москвы на восемнадцатилетие. Видимо, качества они были самого высокого, не разбились и не пострадали от сырости.

Командование во Владивостоке наградило его ручными часами «Победа» в серебряном корпусе, в пятнадцать камней. Майор приготовил их в подарок отцу. Он медленно пошел по перрону, пожалев уже, что не дал телеграмму о своем прибытии. На перроне было так много встречающих и обнимающихся, что ему сделалось немного досадно. Багаж его неудобен из-за скатки шинели, как было бы хорошо, если бы кто-то подхватил чемодан! Однако война приучила Намжилова не надеяться ни на что и не ждать следующую минуту. Он сам не верил себе, что едет домой. Вот и не дал телеграммы.

На привокзальной площади он увидел «Победу» – светлый верх, серый низ. Так раскрашивались новые такси, поступившие в таксопарк страны в текущем году.

– Повезешь? – спросил таксиста недоверчиво.

– Отчего не повезти!

Лицо водилы было красное от зноя и пота, круглое, как блин, с маленьким, едва выступающим носиком и глазами до того узкими, словно им жаль было тратиться на белый свет.

– Базыржап меня зовут, – добавил он не без важности. – На фронте возил полковника.

Намжилов пожал влажную и горячую руку.

– А я на фронте ездил верхом на большой пушке. И смотри-ка – остался жив! Мне в военкомат за отметкой, а если дождешься, то на Производственную.

– Трудно сказать, дождусь ли, машин мало, все нарасхват. Скоро лошадкам конец придет. Заменят их моторы.

– Не согласен, – возразил Намжилов. – Степняк без коня – все равно что жидкая опара, что лезет из русской квашни.

– Не говори. – Базыржап не стал спорить. – Конина – это вещь.

– Конина – это мясо, а я люблю быстрых скакунов, которые берут призы.

Они подъехали к военкомату.

– Подожду, если доплатите, товарищ майор, – предложил Базыржап.

Часа не прошло, как «Победа» домчала Жимбажамсу до дома. Как это было символично! Он и вправду наконец-то вернулся с войны, и привезла его новенькая, только с Горьковского завода, быстрая машина. На шум двигателя за ворота выскочила Туяна. Она была уже второклассница с двумя черными косичками и красными бантами.

– Я тебе куклу привез.

Это была большая кукла в шелковом светло-желтом платье с красивыми карими глазами и блестящим белым бантом в волосах, выпущенная московской артелью имени Восьмого марта самым передовым методом – из пресс-опилочной массы. Таких кукол звали Маринками, и весили они прилично. Маринка умела хлопать глазами! У нее был механический пищик: потянешь за веревочку – заплачет. Маленькие девочки мечтают о таких куклах.

Намжилов и не догадывался, что кукла тяжеловата для Туяны. Когда он достал ее из чемоданчика и девочка обхватила ее с видом восторга и удивления, он спросил о своем:

– Туяна-басаган, скажи, а ты знаешь, где живет семья моего брата Зоригто Эрдэнеевича?

– Знаю, знаю! – Туяна понесла куклу в дом.

Жимбажамса поднялся за ней по ступенькам крыльца.

– Вот, тетя Долгор читала нам письмо от мужа, оставила конверт моему папе. Папа тоже написал письмо брату Зоригто.

Туяна нашла конверт на комоде. Жимбажамса посмотрел дату на штемпеле: 5 мая 1948 года. Около двух месяцев назад Долгор получила это письмо. Обратный адрес – Владивосток, главпочтамт, абонентский ящик. Эрдэнеев был рядом, а они не встретились.

– Туяна, – сказал Намжилов, – у меня есть в городе срочное дело. Вот, я оставляю свои вещи, буду вечером.

* * *

И он отправился к Долгор, на Почтамтскую. Город дышал зноем, но порой неожиданный ветер освежал лицо. В гористой местности, по которой шли городские улицы и переулки, воздух никогда не застаивается, сквозняки и порывы ветра – его всегдашние спутники. Намжилов пожалел, что нет под ним резвого коня; у такси и повозок в городе постоянные стоянки, но он не хотел тратить время на их поиск. Дом, где жила Долгор с двухлетним сыном Чингисом, он нашел сразу. Почему-то он был уверен, что хозяйка дома.

Она оказалась одна в большой и светлой трехкомнатной квартире. В убранстве было что-то японское, что сразу заставляло вспомнить Зоригто с его чужеземным изяществом движений.

Долгор открыла дверь и отступила. Лицо ее было грустно не напоказ, ведь, судя по всему, она никого не ожидала. Об этом говорили и отсутствие приятных запахов готовящейся пищи, и отсутствие всякого волнения в фигуре и лице, и застылость давно непереставляемых предметов интерьера. В послевоенной моде был мирный уют крепких трудовых семей. Подчеркивать его были призваны белые кружева, трогательные фарфоровые статуэтки, вышивки и натюрморты. Все это было в комнатах Долгор, но, кажется, не радовало ее.

– Ты грустна, Долгор, – отметил Жимбажамса и сразу спросил: – А где твой сын Чингис?

– Сын в Онтохоное, гостит у бабушки. И я собираюсь к ним.

Когда Зоригто женился на Долгор, он сказал, чтобы она оставила работу на фабрике и поступила сначала в вечернюю школу, чтобы закончить среднее образование, а потом в пединститут. Поскольку его темой было востоковедение, ему хотелось, чтобы и Долгор увлеклась исследованиями, касающимися бурят-монгольской древности. Сейчас Долгор дописывала курсовую работу, вот и оказалась дома.

– Верно, ты прямо с дороги? – предположила Долгор. – Одежда твоя пропиталась запахом паровозного дыма и раскаленных шпал. Я ездила на поезде в Читу, и моя одежда пахла так же.

– Извини, – сказал Жимбажамса, – я сейчас умоюсь. У тебя здесь даже ванная есть! А Зоригто, как давно он был?

Он неожиданно обнял Долгор, так как понял, что Зоригто давно не приезжал, и Долгор поняла, что он это понял, и на ее глаза выступили слезы. Она не отстранилась, а застыла в его объятиях, в тесном соприкосновении с офицерским мундиром и галифе, пропахшими креозотом и каменноугольной пылью. Жимбажамса поцеловал нежные влажные щеки и губы и сказал то, о чем думал, когда спешил сюда:

– Я утешу тебя. Зоригто не будет против, брат не может быть против, когда брат утешает жену в его отсутствие.

Долгор молчала и не отстранялась, несмотря на запах дороги, и Жимбажамса понял, что она не против, надо быть решительнее. Он отступил и скинул новые хромовые сапоги, пахнущие ваксой, снял мундир, рубашку, галифе. Он хотел отправиться в ванную, но не смог и, подхватив Долгор на руки, унес ее в спальню, где нежно пахло чужеземными дорогими духами. После он сказал:

– Я вообще неопытный, но попробую еще раз, только мне надо умыться. Запах дороги уже впитался в твои подушки и простыню.

Он омылся и вернулся, и лег на Долгор, так что она сама не успела омыться, и теперь пахло дорогой от нее. Он вдохнул новый запах ее черных волос и тела и пошутил:

– О, ты откуда-то приехала? Наверное, тебя прогнали с армейской службы? Давай-ка, раскрой свои бедра, а потом угостишь старшего по званию настоящим монгольским чаем, и мы навсегда вернемся сюда, к запаху шпал и дыма. Лучшая смерть воина – после великой победы в объятиях женщины.

После всего, что было в постели, Жимбажамса сел на кухне голый, не смущаясь. С улицы по-прежнему несло зноем, и детский голосок кричал кому-то: «Гуй, гуй, беги, беги!» Это восклицание словно было обращено к нашему храбрецу, и он задумался: «А что, в самом деле, кроме очень большого спасибо, скажет мне ахай?»

Долгор вышла из ванной в красивом легком тэрлиге, расшитом по горловине и запашке цветными атласными лентами. Она заметила, что Жимбажамса обратил внимание на ее наряд, и пояснила:

– Тэрлиг мне сшила твоя мама, она шьет очень искусно. А ты уже видел ее?

– Не видел, я сразу сюда, – честно признался Жимбажамса. – Мне хотелось тебя утешить.

– Это так называется?

– Да, это так называется. Хотя скорее я сам более всего утешен. Исполнил воинский долг.

Долгор прыснула в кулачок. Жимбажамса притянул ее к себе и посадил на колени. Чувство кровной близости к Зоригто не проходило, оно дополнилось чем-то новым, неизвестным, волнением чувств по отношению к его жене.

– Ты любишь Зоригто?

– Трудно сказать. Я слишком давно его не видела. Чувствую досаду.

На крошечной электроплитке засипел небольшой эмалированный чайник. Да, судя по всему, Долгор готовила только для крошечной семьи из себя и двухлетнего сына.

– Я к тебе приду ночью.

– Что скажет муж, если приедет?

– Это будет хорошо, если он приедет. У нас считается, что снаряд дважды не падает в одну воронку. Но это если бы он падал с бухты-барахты, не прицельно. Если мы запускаем снаряд в какой-то важный объект, то нередко в одну точку. Вот я покрыл тебя, а завтра приедет к тебе неожиданно Зоригто, и ты будешь рада. Он приедет только потому, что я уже пристрелялся, и его сильнее потянет к тебе.

– Женись на моей младшей сестре Норжиме, Жима! Она лучше меня. Зоригто просто взял меня как старшую. Ему, по-моему, было все равно. Он со мной думал о чем-то своем. Он пленил меня и уехал. Бросил.

– Участь подневольного офицера.

– Я понимаю.

– Зоригто ведь приезжал к тебе? Он ничего не говорил о Буде и других? Он хотел их найти.

Жимбажамса не сказал ничего лишнего. Если Долгор неизвестна эта история, то мало ли, кто такой Буда и другие! Но Долгор знала. Зоригто счел возможным доверять ей. Это говорит о многом.

– Зоригто сказал, что Буда в тринадцать лет сбежал из детского дома в Хабаровске. Следы его потерялись. Антонаш и его сыновья служили в штрафбате и на фронте погибли. Мать Зоригто Энхэрэл и сестру ее Бальжиму пытали, и они умерли в застенках. Гыма и Номинтуя на поселении на острове Сахалин.

– Я представляю, каково Зоригто знать, что кто-то из его сослуживцев пытал его мать!

– Он мне объяснил так, – произнесла Долгор с тяжелым вздохом, ведь речь шла о гибели эхэ, свекрови. – Он сказал, что служит народу, а не этой власти. Он не бросит свой народ. Хотя имел возможность остаться за границей. Он сказал, что там тоже нет справедливости. Зоригто верит в грядущее царство справедливости. У нас символом этого царства является Гэсэр… но эпос сейчас под запретом. А я изучала его…

– Под запретом… – эхом откликнулся Жимбажамса, не спрашивая подробностей. – Однако мой отец Намжил и мать Зоригто Энхэрэл – родные брат и сестра. Мой отец – шуленга. Я имею на тебя права в отсутствие мужа.

– Тебе надо жениться, – повторила свою мысль Долгор.

– Я женюсь по всем правилам. Я привык жить по уставу. А ты родишь.

– Ты с ума сошел?

– Это надо предвидеть. Без этого не обойдется. Я тебя заставлю родить.

– Что скажет муж!

– Он полюбит тебя за верность нашему роду. Тогда он больше не оставит тебя одну.

– Может быть. Он благородный.

– Зоригто – благородный воин. Мы готовились к схватке с Японией, а он рассказывал мне про японский кодекс бусидо. Я приду к тебе ночью.

– Я не открою.

– Откроешь.

– Я не открою.

– Я не могу жениться сразу. Я должен остыть к тебе. Видишь, горячка, хмель.

– Вижу. Пусть хмель перейдет к сестре.

– Тебе все равно?

– Что делать, я должна подчиниться участи замужней женщины, ожидающей мужа.

– Так пусть приедет! Я буду рад брату.

– Он живет среди русских, по русскому обычаю так нельзя, как мы делаем.

– Ты ошибаешься. Он живет среди японцев.

– Ни слова об этом.

– Если ты выдашь моего брата, я застрелю тебя.

– Я не выдам. Если муж в Японии, значит, так надо товарищу Сталину. Зоригто служит нашей великой Родине. Он большой человек. Я преклоняюсь перед ним.

Майор горячо поцеловал Долгор, а потом унес ее в постель. Так они и не пили чай. Ведь это целая церемония. А им было не до церемоний.

* * *

Вечером зной отступил. И майор отправился на Производственную. Первым он увидел отца. Тот служил на ипподроме и в эти дни готовил коней к Сурхарбану. Его Имагта был уже опытным в скачках. Они крепко обнялись. Отец помолодел, и тело его смягчилось, теперь не было сплошным панцирем из мускулов и нервов. Высокий, он был все же ниже своего сына. «Надо отпустить усы, такие же, как у отца», – подумал сын.

– Ты похож на загнанного скакуна. – Отец осмотрел сына. – Успел за полдня влюбиться, что ли?

Но сын не привык делиться мыслями и чувствами с отцом. Он помолчал и спросил:

– Расскажешь, отец, как по нашему обычаю жениться на девушке?

– У нас советские обычаи.

– Я хочу соблюсти наши древние обычаи.

– Я расскажу тебе. Сейчас придет с работы мать. Она шьет к Сурхарбану. Это очень срочная работа.

– Как мать?

– Она молодец. Мы с ней зарегистрировались в ЗАГСе. У нас будет ребенок.

– Вы меня порадовали, – искренне удивился Жимбажамса. – Я буду не один в семье. Однако мать немолода. Ей нужно внимание, наблюдение врачей. У нас в республике хорошие врачи.

– Я заберу ее в отпуск без содержания сразу после Сурхарбана. А вот ты, сын, родился в пути, и ни разу мы не посетили твое тоонто. Найди свое тоонто. Это очень важно – совершить обряд одаривания родовых духов.

– Я найду тоонто. У матери есть карта.

– Съезди в Кырен и найди сейчас.

– Чуть попозже, отец. У меня служба.

– У тебя любовная горячка.

– Я отправлюсь на Тоонто Нютаг, когда у меня будут дочь и сын.

– Мы можем съездить с тобой вдвоем. Мое тоонто в Кырене. И тоонто Зоригто тоже там.

– Сиди возле матери, отец. Мы съездим на поиски тоонто, когда подрастет ваш ребенок. Мое тоонто в степи под неведомым камнем.

– Это приметный камень. Это камень-божество. Так сказала твоя мать. Этот камень – страж твоего тоонто.

– Поэтому мне везет. Везло на войне. Я пойду.

– Куда ты?! – наступил черед удивиться отцу. – Встречай мать. Она ждала тебя домой семь лет.

– Я хотел побывать на ипподроме. Пока мать не пришла, я хотел повидать Имагту.

– Не обманывай меня, сын, твоя речь звучит фальшиво.

– Неужели? – удивился Жимбажамса.

– Ты не умеешь врать.

– Хорошо, я буду ждать мать, а ты приведи Имагту с ипподрома.

– Зачем тебе?

– Ты не исполнил ни одного моего детского каприза, и теперь тоже не хочешь исполнить того, что просит сын? – рассердился Жимбажамса.

– Ты не в себе. Хорошо. Я пошел за жеребцом. А ты жди мать.

– Я буду ждать мать и тебя с жеребцом.

– Вообще-то это мой жеребец. Ты подарил его мне. Он забыл тебя.

– Тогда приведи Бусадага. Его я просил оставить за собой и ахаем. Он теперь донон, четырехлетка.

Отец повел сына в памятный яблоневый сад, где они три года назад праздновали встречу. Кострище чернело древесными угольками. Значит, им пользовались, жгли костры, пока Жимбажамса сражался с Японией и служил на Дальнем Востоке. Ему стало немного обидно, что ёохор вокруг этого костра танцевали без него. Цвет со старых кряжистых яблонь давно облетел, и на них завязались мелкие яблочки. А вот и новые деревца мичуринских сортов, они трогательно поднимаются к летнему солнцу.

– А вот зимнее стойло Бусадага. – Отец показал на прочное бревенчатое строение, желтевшее свежим деревом. – Я готовлю его к скачкам, на нем поскачет школьник. Я приведу сейчас Бусадага.

– Школьник, – повторил за отцом Жимбажамса. – И я был школьник, когда участвовал в скачках. Сейчас я стал тяжеловат. Я сам коня могу поднять.

– Тебе надо участвовать в борьбе, – предложил отец. – Какой же еще твой детский каприз исполнить, баатар?

– Найди архи, водки. Я приехал с воинской службы, твой взрослый сын.

– Так может, я не пойду сейчас за Бусадагом? Ближний ли это свет? Достану лучше архи?

– Нет, ты пойдешь за Бусадагом. Я хочу увидеть всех сразу. У меня в голове сумбур. Я не слышу привычного шума Тихого океана. Теперь мне не хватает его.

– Ты не навсегда? – огорчился, но постарался не показать этого отец, издавна привыкший к потерям и разлукам.

– Меня отправили в запас по болезни. Она называется ностальгия, тоска по родине.

– Мне знакома эта болезнь. Я вылечился. Теперь я совершенно здоров. А вот и мать.

– Я располнела, сын.

Жимбажамса полез к матери целоваться.

– Наш сын выпил архи?

Жимбажамса заключил в крепкие объятия отца. Вырвавшись, Намжил сказал жене:

– Наш сын приехал навсегда. Нам надо его женить.

– Навсегда! – Лицо матери вспыхнуло радостью.

Жимбажамса увидел, что она помолодела, разгладились морщины, лицо посветлело, потому что мать не проводила все время то на солнце, то на морозе близ железнодорожных путей и поездов. Он впервые увидел, как отец улыбается, улыбается матери. Жимбажамса принялся хохотать.

– Наш сын будет артистом цирка, – со вздохом сказал отец, ему стало неловко.

– Я буду артистом цирка, – еще сильней захохотал Жимбажамса.

На его хохот выскочила из дома Туяна. Жимбажамса поднял ее и стал кружить.

– Я буду артистом цирка! Да здравствует мир во всем мире! Ура, товарищи!

Подошли Ринчиновы.

– Это Жимбажамса, – сказал Мунхэбаяр Ольге, – он приехал. Что с ним?

– Решил стать артистом цирка, – с веселой улыбкой произнесла мать, Жимбажамшиин эжы.

– Нет, правда, что происходит? – Мунхэбаяр не знал, радоваться или поостеречься.

– Вы что, не видите? Наш сын приехал! – Отец выглядел так, словно он не в себе.

– Меня отпустили из армии по сумасшествию! – закричал Жимбажамса.

– Правда? – тревога проступила на лице Ольги, а наш герой принялся подбрасывать и ловить ее дочь.

– Наш сын влюбился, – тихонечко пояснил Намжил. – Надо его женить.

– А когда он приехал?

– Сегодня, сегодня! – прокричал отец, подбрасывая свою клетчатую жокейскую кепку и ловя ее, словно он отец артиста цирка.

– И успел влюбиться? Он что, пьян?

– Да, – подтвердил отец. – Он просит меня достать архи. Ну, я пошел.

* * *

Отец быстро исчез за калиткой. Лэбрима, Ольга, Мунхэбаяр и Туяна, успевшая сбегать за куклой Маринкой, ждали, что скажет майор. И он сказал:

– Я хочу есть. У меня в вещмешке довольствие. Угощаю.

Год на дворе стоял сорок восьмой. Сельские труженики, как и природа, расщедрились, расстарались, и в домах горожан появилась еда.

– На днях к нам приезжали из Онтохоноя родные. Они привезли сметаны, молока и баранины. Сейчас мы угостим тебя саламатом, сын, – ласково произнесла Лэбрима, – и наварим сочного мяса. Ведь отец пошел за архи?

– Я попросил отца привести Бусадага, – признался сын. – Можно, я наконец скину сапоги, мундир, пропахший железной дорогой, почувствую себя допризывником, смою пыль дороги, вручу всем подарки. Здесь некоторых не хватает. Хозяйки Ульяны Степановны, маленького Владимира. Где они?

– Нашего Володю мы отводим к няньке в соседний дом, – сказал Мунхэбаяр. – Сейчас Ольга приведет его. А хозяйка уехала к своим до конца лета. Она нам предлагает купить этот дом, чтобы уехать навсегда.

– Хорошая идея купить этот дом, – согласился Жимбажамса, стоя на траве уже босиком и чувствуя ее ласковое прикосновение.

Они остались во дворе вдвоем с Ринчиновым. Намжилов раскурил старинную свою трубку.

– Смотри, Мунхэ, я курю трубку дедушки Чагдара. Я сохранил ее. Правда, ей пора на покой. Я всегда курил ее и думал: «Доберусь до родины и заведу другую трубку. А пока пусть меня оберегает эта». А что у вас нового?

– Много худого, – признался Ринчинов. – Осудили эпос «Гэсэр». А я всегда исполнял посвященные Гэсэру улигеры. Боюсь, доберутся до меня. Я хочу со своими навсегда уехать в Онтохоной, чтобы обо мне забыли. Стану в школе преподавать музыку.

– Я уже слышал об этом сегодня, – откликнулся Намжилов, прислушиваясь к наступившей тишине. – Расскажи, что творится в республике.

– Может быть, пригласим моих сестер? Посидим вместе за столом. Моя старшая сестра Долгор – жена нашего Зоригто, – напомнил Ринчинов. – Она часто бывает у нас, оставляет сынка Чингиса. Они с моим Володей почти всегда вместе. Долгор в институте изучала «Гэсэр», и я как-то сразу вспомнил о ней и ее трудностях.

Намжилов выбил трубку и тряхнул коротко остриженной большой головой. Он не хотел увидеть сейчас Норжиму, младшую сестру Долгор и Мунхэбаяра.

– Ты посмотри, Мух, я с дороги выгляжу не лучшим образом, а это молодые женщины. Давай пригласим их отдельно завтра или в выходные. Съездим все вместе на природу, на берег Селенги. Я служил в береговом дивизионе и неожиданно полюбил смотреть на воду. Она такая же, то гладкая, то волнующаяся, как степь.

– Это ты хорошо придумал, Жим, съездить на природу, – согласился Ринчинов.

Мать вынесла во двор большую кастрюлю саламата. Туяна несла тарелки и ложки. Все это они поставили на стол и занялись самоваром.

– Я зверски голоден! – воскликнул майор. – Я положу себе в тарелку, не буду ждать всех! Как хотите, можете осуждать меня!

Если бы здесь знали, как он поработал в постели у Долгор, как проголодался! Долгор очень хотела его покормить, но ведь он хотел не только поесть, но еще и увидеть всех своих сразу, включая коня!

– Это не очень красиво, сынок, есть одному, только сегодня ты можешь это сделать.

– Вот спасибо за снисхождение! – воскликнул майор. Он быстро положил себе саламат и уже ел. – Здесь, я вижу, есть такие командиры, что хоть с голоду умирай.

Мать стукнула его по голове большой ложкой.

– О, с таким воспитанием, мама, я быстро преодолею свою испорченность, – заулыбался довольный сын, которому мать предоставила возможность вспомнить пору его детства. – Но если мне будет очень нравиться такое обращение, то не преодолею.

Они услышали быстрый топот копыт, разносившийся далеко и гулко в тишине улицы. Это был такой родной и дорогой всем звук. Ринчинов кинулся открыть калитку. Во двор вошел Имагта со всадником, держащим в поводу оседланного Бусадага. И седло, и вся сбруя на нем были очень искусные, новые. Имагта и Бусадаг узнали воина и пошли к нему. Однако отец, спешившись, повел Имагту к зимнему стойлу. К поведению коня, которого он считал своим, он отнесся с ревностью. Жимбажамса вскочил из-за стола и взял за узду Бусадага. Он знал сутру о достоинствах коня «Мориной шэнжын hудар», которую часто напевал, оставаясь один на берегу Японского моря, и сейчас хотел убедиться, таков ли трофейный Бусадаг, как рисовало ему воображение.

– О, – сказал Жимбажамса, – зрачки моего Бусадага темно-красного цвета, значит, сердце у него богатырское. Он не боится неизведанного. Ноздри моего Бусадага большие, значит, он годится для дальних расстояний. Уши у моего Бусадага тонкие, значит, он быстроног. Грудь моего Бусадага подобна львиной, в холке он подобен хайнаку – я вижу качества хорошего скакуна.

Он подвел Бусадага к крыльцу, вдел ногу в стремя и вскочил в седло. Было заметно, что конь удивился весу хозяина, он на мгновенье просел, но затем повел ухом, словно услышав незабытое дыхание, и игриво пошел по двору.

– Эй, эй! – закричал отец от стойла, рядом с которым привязывал своего жеребца. – Сын, не уезжай от нас! Я раздобыл архи, будем праздновать твой приезд!

Но, как только Жимбажамса оказался в седле, его было уже не удержать.

– Я сейчас вернусь!

Они с Бусадагом выскочили со двора, и майор направил скакуна к Заболоке. Вот здесь было племенное хозяйство Дашиева и дедушки Чагдара. Здесь проводил свое детство внук. И когда приехали арестовать всех в тридцать седьмом, именно конюший Ринчинов спас его, не растерявшись, и тогда они вдвоем бежали в темноту ночи…

* * *

Майор проснулся ночью и сел на кровати. Ему постелили в горнице, окна были закрыты ставнями, было очень темно, и только из окошка со стороны сада пробивался лунный свет. Несколько минут Жимбажамса сидел, свесив голову и просыпаясь. Он ведь хотел спать в саду рядом с Бусадагом? Он вспомнил, как все обрадовались его подаркам, а всех больше отец именным водонепроницаемым часам. Он сказал отцу, что отомстил японцам за его погибшую монгольскую семью, что снаряды его мортиры взбивали япошек в масло. Вечер был посвящен ему, а так хотелось узнать, что такого творится в республике. Но самое-то интересное, что все такое твориться не перестанет, и этот разговор можно перенести на потом.

Майор посветил фонариком, собирая свою одежду, почему-то разбросанную там и сям. «Я не в казарме», – вспомнил он, и ему захотелось на радостях подбросить фуражку до потолка. С трудом он нашел сапоги: их мерил маленький Володя Ринчинов и, как лилипут в сапогах Гулливера, добрел в них до своей кроватки.

Майор вышел к ночному безмолвию на залитое лунным светом крыльцо, и Бусадаг, отдыхающий на охапке сена под навесом, тихонько подал голос. Унесет ли конь двоих? Не так уж и тяжел воин, просто крупнее других, тощавших то в Гражданскую, то после, то всегда. О нем же заботились и дедушка Чагдар, и тети Энхэрэл с Бальжимой. И двоюродная сестра Аяна с мужем Цыпиным приносили ему подарки. И Гыма, и Номинтуя, и Антонаш, и Дашиев – все как один баловали его до своего ареста. «Я, Индеец Океан, баловень судьбы», – решил майор, одеваясь. От парадного мундира с орденами и нашивками, который он снял с яблоневой ветви, теперь пахло свежестью сада. К этой поре он был награжден и медалями – «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За победу над Японией». Только за Ржевско-Вяземскую операцию у него не было никаких наград. Медали он не носил, ведь они мешают при движении, звенят. Затянул брючный ремень, застегнул мундир на все блестевшие под лунным светом пуговицы, и Бусадаг вскочил на ноги, сам подошел к нему.

И они лихо помчались. Миновали звонкий мост через Уду, окунувшись в туман речной прохлады, и доскакали до улицы Почтамтской.

Отличный конь Бусадаг! А казалось, достался хозяину случайно. Так значит, не случайно? Кто-то из высших позаботился об их взаимной встрече? Если тебе попадается что-то негодное или малодостойное, то это случайность. Если встречается что-то лучшее – это дар высших. В этом воин был уверен. Однако, отставив отвлеченные рассуждения, он совершенно шкурно побаивался, не остановит ли его милиция. И вслушивался в отдаленные звуки ночи. Но и милиция спала.

Зато не спала Долгор. Едва под окнами дома, где она жила, проскакал Бусадаг, как Долгор выглянула из-за шелка занавесок. Жимбажамса спешился и помчался к ней вверх по лестнице. Дверь была открыта! Долгор не очень-то притворялась, что не хочет его видеть. Жимбажамса подхватил ее на руки и, не подумав запереть дверь, понес вниз. Бусадаг жевал травку и пышные цветы газона. Молодец, не ушел!

Они вышли на улицу Советскую и доскакали по ней до Селенги. Ночь была по-настоящему теплая; теплой, как парное молоко, была и вода, подсвеченная луной. Сначала они купались. Это верно, что Зоригто и Долгор не провели вместе медовый месяц, не насладились ласками летней природы? Это верно. Это верно, что майор семь лет слушал взрывы и резкость команд, касался жесткого металла, металлической оболочки снарядов? Все верно. И теперь у него под рукой была нежная кожа женщины, прикрытая летним платьем, а у нее – радость и головокружение.

Жимбажамса купался на Селенге мальчишкой, и сейчас он нашел знакомый плес, спешился, снял с коня Долгор, и, не глядя на нее от нахлынувших воспоминаний, словно он вдруг очутился в далеком мальчишеском прошлом, разделся и мгновенно бросился в лунную воду. Долгор не обратила внимания на его действия, она взяла Бусадага за узду и повела его к зеленой травке и зарослям ив. Майор подхватил ее, мокрый и голый, раздел без слов и бросил в воду.

– Я не умею плавать, – испуганно крикнула Долгор.

Но майор купал и купал ее, то бросая в воду, то подхватывая; то делал вид, что топит ее, сопровождая свои действия каким-то звериным сопением. Долгор было страшно, а хозяин ее участи безмолвствовал, не проявляя сочувствия. Ему приходилось привлекать к своей игре большую физическую силу; оттого он и молчал. Но в этом было и что-то колдовское, внушавшее тревогу. Наконец он натешился, подхватил Долгор на руки, унес на песок и овладел ею. Так прошла ночь, в неизведанной прежде тревоге и истоме. Им обоим понравилось молчание, и молчаливое сопротивление, и молчаливое насилие, и молчаливая покорность друг другу. С первыми селенгинскими соловьями они обтерлись майкой Жимбажамсы, оделись и поскакали обратно.

Наш хулиган успел юркнуть в постель, перед тем как проснулся отец и вышел на крыльцо. Он всегда вставал с первыми лучами солнца, а тут проспал из-за кутерьмы вчерашней встречи сына. Первым делом отец осмотрел и приласкал Имагту – единственное свое достояние после того, как прежде владел многими табунами коней и верблюдов, отарами, стадами хайнаков и коров. Потом он подошел к Бусадагу, отвернувшему от него морду, словно было что скрывать. Спина коня была взмокшей, а седло валялось, абы как брошенное в траву, и отец понял, что сын ночью куда-то ездил и вернулся недавно. «Влюбился, сумасшедший», – вспомнил отец. Его монгольские сыновья погибли подростками, и он совсем не представлял себе, как можно влиять на взрослого сына. Он помнил только, как сам сначала был хувараком, а потом началась Гражданская война, и было не до ослушаний.

Вышел во двор Ринчинов. Мужчины должны просыпаться первыми, они защитники юрт и хотонов.

– Как крепко спит дуу, – сказал Ринчинов. – Верно, после воинской службы сладко спится дома.

– Ночь мой сын провел в скачке, – отозвался Намжил. – Это я тебе говорю потому, что твой маленький сын вырастет и преподнесет тебе много сюрпризов.

– Влюбляются быстро, а остывают долго, – заметил Ринчинов невесело.

Лишь вчера он узнал, что Мария Юрьевна, учительница русского языка и его многолетняя безответная любовь, погибла в Сталинграде. Она командовала ротой связи и, обеспечивая связь, оказалась окружена гитлеровцами, подорвала себя гранатой. Ринчинов шел через Нагорную площадь, а от железнодорожного вокзала шла через нее давняя подруга Марии Юрьевны Ирина Луговая. Ирина узнала Ринчинова и сообщила ему эту не новую новость. Он пошел домой расстроенный, и Ольга была расстроена вместе с ним, ведь он рассказал ей еще в дни декады в Москве, почему не женился так долго, пока не встретил ее, Ольгу. Он был расстроен и до этого, ведь его любимый герой Гэсэр, лично явившийся к нему во время памятной скачки из Онтохоноя в Верхнеудинск, попал в опалу. А ведь совсем еще недавно наш артист читал с театральной сцены стихи Цокто Номтоева, посвященные воину-земляку Бато-Очиру Мункуеву, написанные в грозном декабре сорок второго. Цокто Номтоев, как и Мария Юрьевна, сражался в Сталинграде, и в этих стихах звучало имя Гэсэра.

* * *

Дом начал просыпаться, а Намжил, наскоро выпив хуйтэн суутэй сай, холодного зеленого чая со сливками, ускакал на ипподром. Он не преодолел до конца многолетнее отчуждение от близких, словно стыдился чего-то, и всякое утро немедленно исчезал. «И что же я не брал каждодневно коня до дома, – думал он теперь. – Робел? Теперь рядом сын, да и жена начнет рожать, может потребоваться вызов скорой помощи. Надо всегда быть при коне».

Домочадцы просыпались и ходили на цыпочках, оберегая сон воина, вернувшегося живым. Все были приподнято серьезны и не знали, что этот воин уже успел выкинуть.

* * *

За активную перетряску культуры взялись еще в сорок шестом, едва затих гул боев.

Опасения и тревоги Ринчинова, касающиеся его деятельности, имели самые серьезные основания. На его глазах Абгайн Турген, писатель и выдающийся фольклорист Сергей Балдаев, подвергся серьезной критике.

И это было неожиданно. В сорок третьем военном году сводный текст «Гэсэра», подготовленный Намжилом Балдано в рамках предстоящего юбилея эпоса, был передан поэту-переводчику Марку Тарловскому. Двенадцатого августа того же года Тарловский прибыл из Москвы и познакомил уланудэнцев с первыми попытками перевода. Почти год спустя, в июле сорок четвертого, состоялась конференция писателей и улигершинов. Вторые были приравнены к первым – работникам идеологического фронта. В конференции участвовали москвичи, иркутяне, читинцы. Максим Шулукшин с берегов Лены, заведующий партийной пропагандой, выступил с докладом «Об издании бурят-монгольского эпоса “Гэсэр”». Следом, в августе того же года, организовали встречу улигершинов Тороева, Зодбоева, Тушемилова, Имеева, Дмитриева, Жатухаева с писателями и учеными Улан-Удэ. Эпос предстает как народное и высокохудожественное произведение. Улигершины – сказители из народа, а народ изначально, по сути своей талантлив, из века в век он сохраняет и совершенствует лучшее, что у него есть. Это можно сравнить с народным отношением к детям: дети всегда надежда и гордость семьи, и всякий родитель желает им лучшей участи, для чего прилагает все старания.

Ринчинов увлеченно следил за всеми новостями, касающимися эпоса. Для него имя Гэсэра было именем его верховного покровителя. Наблюдая за тем, как Намжил Балдано готовит сводный текст, Ринчинов смог переписать в свои тетради все двадцать пять тысяч его строк. Составитель завершил работу над сводом в августе сорок шестого года, и тогда же поставил точку в своей переписи Ринчинов. На его лице, кроме внимательной сосредоточенности, с которой он приступал к копированию, уже тогда мелькало нечто совершенно противоположное первоначальному благоговению, – это была растерянность. В техникуме искусств Ринчинов проходил курс усовершенствования; там работал, помимо института языка, литературы и искусства, научный сотрудник Бурятского ученого комитета Сергей Балдаев. Неожиданно в мае сорок пятого он был исключен из Союза писателей. Создавалось впечатление, что за этой акцией стоят некие теневые фигуры, разбивающие только формирующийся монолит народной сплоченности. Сергей Балдаев, один из лучших собирателей фольклора, ратовал за то, что было ему близко, – за изучение творчества уходящих в прошлое народных сказителей. А его назвали клеветником, порочащим советский строй.

Всех, кто изучал эпос «Гэсэр» и воодушевлялся им, стали исключать из партии, из творческих союзов и учреждений культуры. Ринчинов, скромный солист, пока оставался в тени, но тучи сгущались и над ним. Ударом явилось партийное совещание по вопросу об эпосе, состоявшееся чуть более месяца назад, в конце мая. К этому совещанию были привлечены не только партийные работники, но и сотрудники институтов, писатели, драматурги, журналисты. «Гэсэриада» была признана антинародной, феодально-ханской, прорелигиозной.

Балдаев встретился Ринчинову на улице. Все уже стали избегать известного ученого. Но Ринчинову был чужд конъюнктурный нюх. Он подошел к уважаемому учителю. Шел дождь, они разговаривали и мокли под ним, не замечая этого. Балдаев сказал, что опасается нового ареста, ведь его арестовывали в тридцать восьмом, но через какое-то время отпустили. Сказал, что уезжает в Ленинград, посоветовал спасаться и срочно уехать в родной улус. Учителем пения, например. Хоть скотником!

Ринчинову оставалось посоветоваться с уважаемым Намжилом. Старик не переставал тихо удивляться всему неразумному с точки зрения здравого смысла. Он читал республиканскую газету, а на ипподроме занимался в партийной ячейке и выслушивал оголтелые разъяснения текущего момента. Намжил сказал, что Мунхэбаяру с семьей надо немедленно уезжать в Онтохоной. И тут неожиданно приехал уволенный в запас его сынок. Ринчинов решил посовещаться и с ним, ведь тот во время войны стал коммунистом.

Женщины отправились на работу, Туяна с матерью, Володя к няньке. Мужчины остались дома. Один из них был крепко спящий влюбленный олень, а второй, артист, нервно ходил по двору и беспрестанно бросал свой кованый нож, когда-то подаренный отцом Ринчином. И нож со свистом врезался в дерево строений.

* * *

Майор проснулся. Он чувствовал удивительное состояние возвышенной бодрости, пустоты, опустошенности и наполненности одновременно. Когда он был мальчиком, убгэн эсэгэ читал ему труд Лао-цзы о великом Дао. Тогда пионер Жима не мог понять, что такое наполняющая пустота, мать всех вещей. Сейчас он ощутил ее и встал, вышел во двор, залитый солнцем. Он переживал чрезвычайное счастье, а по двору ходил взлохмаченный артист и явно нервничал. Таким своего названного брата майор видел впервые. Он умылся из рукомойника, проведал жеребца, пасущегося среди яблонь сада. И теперь стоял изваянием у крыльца, а артист не здоровался с ним и не заговаривал. Между тем после ночи с Долгор наш артиллерист ощутил с ним братское родство и даже готов был его обнять, потом бороться с ним, показать свою силу, победить. Он еще постоял и смотрел на него, ничего не понимая, не желая думать. Тут вдруг в голове его сам образовался вопрос: «Гэсэр?». Долгор говорила, что занималась изучением эпоса, а его подвергли жестокой критике; Ринчинов пел улигеры «Гэсэриады», и над его кроватью издавна висел нарисованный им самим образ Гэсэра-всадника. Майор вернулся в дом и заглянул в комнату Ринчиновых. Листа с рисунком над кроватью не было. Вернулся на крыльцо.

– Мэндэ, Мунхэ, – произнес. – Ты не на работе, как я вижу.

Мунхэбаяр вынул нож из самодельной мишени, которую он нарисовал школьным мелком дочки на дощатом заборе, вложил его в ножны, сел на скамейку и сказал:

– Мой выход на сцену вечером. Однако я бы хотел навсегда уехать из города.

– Надо же… Я слышал, что-то творится вокруг «Гэсэриады». Ты хочешь бежать?

Ринчинов удивился крайне.

– Как ты догадался? Приехав лишь вчера?

– Как-то так.

– Я хочу уехать, опасаюсь ареста. Однако мне так не хочется оставлять сцену, я ею живу, это моя жизнь. Что же делать?

– У тебя есть отличный старший товарищ, коммунист Тумунов. Он помог мне в сорок пятом, в конце войны. Помог тем, что я смог видеть своих земляков, его, говорить на родном языке, почувствовать незримую поддержку родины! Спроси совета у него. Может быть, тебе что-то показалось? И на самом деле ничего предпринимать не нужно? Ничего особенного не происходит?

– Жим, ты слишком оторвался от жизни. Не читал «Буряад Унэн». Я сейчас принесу тебе старый номер газеты от тридцать первого сентября сорок шестого года. Творчество Жамсо Тумунова было подвергнуто опале. Он был вынужден каяться. Он уехал в Москву на перековку. Ты мне напомнил о том, что уже было. Пусть не со мной. Я еще больше хочу уехать в Онтохоной.

– Извини, не хочу я читать ничего. У меня такое хорошее настроение, если б ты знал!

Ринчинов молча развел руками.

Жамсо Тумунов первые два года войны стоял в Монголии против предполагаемого нападения Японии и написал поэму «Сухэ-Батор», которую оттачивал на протяжении всего своего дальнейшего боевого пути. Написал, каким этот герой монгольского народа предстал перед ним, каким он его увидел.

Гроза надвигалась издалека. Сначала главный читатель страны товарищ Сталин сказал, что и «Звезда» и «Ленинград» – худшие советские журналы. Бюро Ленинградского городского комитета партии большевиков поменяло редколлегию «Звезды» и ввело в нее писателя сатирического склада Михаила Зощенко; это было в июне сорок шестого. На беду, снятый с должности главный редактор «Звезды» Виссарион Саянов успел заранее подготовить июльский номер журнала. Зощенко, просматривая этот номер, увидел в нем свой рассказик «Приключения обезьяны», уже печатавшийся в детском журнале «Мурзилка». Поскольку введение Зощенко в редколлегию означало, что он в некотором фаворе, он не догадался высечь самого себя и не снял рассказ – сущую безделицу о везучей мартышке из южного города.

Прочитав рассказ о приключениях обезьяны, ответственные товарищи Александров и Еголин поняли, что надо делать, и написали докладную записку сподвижнику главного читателя страны товарища Сталина читателю товарищу Жданову. Спустя полтора месяца, которые потребовались им, чтобы изучить содержание вредоносных журналов, и в частности рассказ о мартышке, а именно седьмого августа сорок шестого года, товарищи читатели принялись за изучение записки и разбора «идеологически вредных и в художественном отношении очень слабых произведений». Аукнулось всему СССР. Искать «мартышек» стали по всем республикам.

Читатели с большой буквы из Бурят-Монголии подготовили писательское собрание к концу сентября того же года. В поле их зрения попал сам ответственный секретарь писательского союза Тумунов. Его и его героического «Сухэ-Батора» прорабатывали на нескольких собраниях. Писатель был вынужден каяться и каяться. Меньше повезло Чимитдоржи Цыдендамбаеву. Лирика его была признана «аполитичной», творчество в целом «несостоятельным», и он был исключен из Союза писателей. Спустя год, после длительной компании по «перевоспитанию», Цыдендамбаев был восстановлен в организации. Прямой, смелый и добрый к людям Жамсо Тумунов не мог снести всего этого. Выход он нашел в том, что смело положил голову в пасть крокодила – в сорок седьмом году уехал учиться в Москву, в Высшую партийную школу при Центральном комитете партии большевиков.

Таким образом, Намжилов не мог встретиться со старшим боевым товарищем, о чем он мечтал с самого лета сорок пятого. Без его совета оказывался и Ринчинов.

Некоторое время они молча сидели на скамейке в праздничном, наполненном щебетом птиц дворе. Мунхэбаяр с недоумением поглядывал на открытое солнцу счастливое лицо Жимбажамсы, а Жимбажамса поглядывал на Мунхэбаяра, как на тень посреди зноя, и очень хотел есть. Он привык, что его кормит повар, и не шевелился.

– Так я пойду сегодня на работу и напишу заявление на увольнение, – вернулся к своему артист. – Скажу, мать больна, требует внимания и ухода. Отпустят ли меня?

– Я придумал другое, дорогой онтохошин, – вздохнул наш счастливец. – Ты напиши заявление на отпуск с завтрашнего дня: дескать, надо срочно уехать к матери. А уже из Онтохоноя напишешь, что хотел бы уволиться. Товарищи по сцене будут чрезвычайно рады твоему решению. Ведь ты для них стал неудобным… А послезавтра будет у нас воскресенье, Сурхарбан. После него мы съездим все вместе на Селенгу, отпразднуем мой приезд, побрызгаем духам, чтоб они благоприятствовали твоей и нашей удаче.

– Пригласим на Селенгу моих сестер Долгор и Норжиму, – встрепенулся Мунхэбаяр.

– Да, да, гуйсэд, – согласился тот.

Меньше всего ему хотелось увидеть Норжиму, предполагаемую свою невесту.

– Норжима у нас красавица, – начал Ринчинов, который был бы не против породниться. – Ты бы видел…

– Мух, давай поедим! У меня есть тушенка, у тебя в руке нож.

Вскоре они уже пили холодный зеленый чай и решительно кромсали ножами жестяные крышки армейской тушенки. Каждый думал о своем, и оба – про Норжиму.

Ринчинов на миг забыл о своей горести и думал о том, что заберет Норжиму в Онтохоной, а майор пришлет сватов. Но где же он возьмет их? Одноклассников разбросала война. Сватами, пожалуй, не откажутся стать трое работников ипподрома. Но кто отпустит этих троих в такую даль – в Онтохоной? Как же не упустить такого хорошего жениха, как майор? У него кто-то есть? Он влюбился? А что бы не спросить?

– Жим, – Ринчинов быстро отставил еду, – все наши говорят, что ты влюбился. Это правда? Ты нашел невесту?

– Нашел, – согласился наш герой и не произнес более ни слова.

– Какая она? – помолчав, осторожно спросил Ринчинов, рассчитывая, что, рассказывая об избраннице, дуу непременно назовет ее имя.

– Ни разу не видел.

– Не бывает влюбленных, не видевших своих избранниц.

Жимбажамса неожиданно рассердился. Он обхватил ногой ногу Мунхэбаяра, поднял его, потерявшего равновесие, двумя руками и бросил через спину. Это было так неожиданно и не по правилам, ведь они не договорились бороться, что артист пришел в ярость. Он устоял на двух ногах, резко рванул дуу за левую руку и заставил его коснуться лбом земли.

– Ха-ха, – сказал зло, – ты коснулся земли третьей точкой, я победил! А ты невоспитанный дикарь! Знать тебя не хочу.

Майор был унижен. К нему подбежал встревоженный скакун. На ипподроме он постоянно наблюдал мужские схватки, и не они задели коня, а чрезвычайная злость Ринчинова, испытавшего внезапность нападения. Победитель выбежал со двора, хлопнув калиткой.

Идти в филармонию было еще рано, и он отправился к сестре Долгор на Почтамтскую.

* * *

– Ты расстроен? – спросила Долгор брата.

Они обсуждали дела семьи, приезд Намжилова и его женитьбу на Норжиме, изучение «Гэсэриады». Мунхэбаяр знал о «Гэсэриаде» много больше сестры. В разговоре они не касались новейшей опалы древнего эпоса, словно ее не было, словно они о ней не слышали. Мунхэбаяр негромко запел улигер, откинув голову назад, к стене. Он пел о высоком солнце и красавицах – женах славного Гэсэра, Тумэн-Жаргалан, Урмай-Гоохон и Алма-Мэргэн. Вот проблема – одна другой была краше!..

* * *

И тут под окнами раздался топот копыт, и Долгор переменилась в лице. Незапертая дверь распахнулась, и в квартиру вбежал наш герой-любовник. Он увидел Мунхэбаяра.

– А-а, так ты здесь?!

И они снова сцепились. Долгор, признаться, не ожидала к себе с утра ни того ни другого и была рада видеть обоих.

С неожиданным восторгом она наблюдала за сражением названых братьев. Это была настоящая борьба бухэ барилдаан, что она видела в детстве на сурхарбанах. Замужние женщины на этот праздник не допускаются, и Долгор давненько не видела поединков доблестных мужей. Ей не было стыдно за брата: он сражался как лев. И тут она увидела его лицо, охваченное неподдельной яростью. «Наверное, брат ревнует Норжиму и не хочет отдавать ее замуж», – мелькнуло у нее в голове.

Борьба между тем приняла нешуточный оборот. В гостиной был опрокинут стол с неописуемой красоты китайской вазой эпохи Тан, и она разлетелась сине-белыми осколками. Долгор всплеснула руками. Сколько времени, в одиночестве вспоминая мужа, она провела в созерцании изысканных пропорций и рисунков этой вазы! Были разбросаны стулья, и один из них, угодив в застекленный книжный шкаф, разбил стекло. Наконец, Жимбажамса прижал Мунхэбаяра к стене, обхватил его руками и швырнул в прихожую. Прижим означал поражение, однако это не устроило майора, он даже не заметил, что победил. Противник устоял на ногах и кинулся в атаку снова. Они уронили этажерку в прихожей, заполненную нужными и ненужными вещицами, и борьба перенеслась в спальню. Долгор была уже в отчаянии. Но тут майор кинул названого брата на супружескую кровать, застеленную белым покрывалом с нежно-розовыми цветами сакуры. Артист вскочил с нее, как будто его ноги были на пружинах, и остановился.

– Он победил меня в первом бою, который ты не видела, – сказал Долгор майор, очевидно не желая больше драться, – а я взял реванш.

Ринчинов услышал его реплику. Он сообразил, что лучше остановиться на ничьей, и выскочил за дверь. Вскоре оставшиеся посреди сокрушенного порядка услышали топот копыт. Артист увел коня и за это поплатится! Но майор не хотел выглядеть смешно. Он прошел на кухню, достал табак и трубку и закурил. Воротник кителя был почти оторван в борьбе. Майор снял его, хотел снять взмокшую от пота рубашку, но что-то удержало его от этого. А Долгор принесла нитки цвета хаки и иголку. Они сидели молча. Воину очень было уютно, он наблюдал, как чинит воротник Долгор и как снуют ее тонкие пальцы. Она дошила, повесила китель на спинку стула и стала заниматься приготовлением чая. После ночи на Селенге и ей было очень спокойно и необычно светло и ровно на душе. Ей даже не хотелось реагировать на погром.

Странное существо человек. Он – закрытая книга. На его лице не написаны его пути и картины пережитого. Иногда можно увидеть на нем след мыслей и чувств. Но чаще всего – ничего. А слова редко бывают точны и правдивы.

Тут вдруг снова распахнулась входная дверь. На кухню быстрым ходом влетел… Эрдэнеев. Любовники были скорее изумлены, чем напуганы. Только вчера Намжилов предрекал Долгор скорое появление мужа, ссылаясь на представление артиллеристов о том, что снаряды дважды не попадают в одну воронку. Зоригто, изумленный не меньше – не присутствием брата в первую очередь, а погромом в его квартире, – вопросительно посмотрел на сидящих за столом драгоценных родных. Он был в гражданском костюме, но майор все равно вскочил, помня о его старшинстве по званию, и отрапортовал:

– Ахай, мы так хотели, чтобы ты приехал! Мы боролись с Ринчиновым. Ведь в воскресенье будет Сурхарбан. Увлеклись, извини. Я приму участие в празднике как борец.

– Ну, знаешь ли, – вспыхнул ахай, – не нахожу никаких слов в объяснение того, что я вижу!

Майор взял китель и стал надевать его.

– Вот… Твоя жена пришивала мне воротник. Он оторвался в борьбе. У нас с твоим шурином была ничья.

Зоригто не нашелся что сказать и врезал Жимбажамсе по лицу. В японской армии, где он еще недавно служил, мордобой по отношению к младшим по званию был нормой. Жимбажамса дал Зоригто увесистую сдачу. Завязалась новая драка-борьба. Сначала это была драка, но очень быстро она пошла по канонам борьбы бухэ барилдаан, ведь сражающиеся были офицеры и привыкли неукоснительно ориентироваться на те или иные правила. Зоригто видел народную борьбу только в детстве, но всем известно, что детские воспоминания врезаются в память навсегда. Вспомнил, как осуждается нарушение правил борьбы, и не хотел получить нарекания, пусть только со стороны собственного мозга. Он выполнил захват, но тут увидел разбитую вазу, очень ценную вазу, которую добыл непросто. Недоумение ослабило его бойцовский натиск. Жимбажамса воспользовался этим, сделал подсечку, и Зоригто сел на пол.

В следующее мгновение он вскочил, гримаса ярости изобразилась на его лице, словно это была маска театра кабуки, и он, вращаясь веретеном непредсказуемо и непостижимо, вытолкал брата за дверь, зацепив при этом стоящее в прихожей немецкое трофейное трюмо, им самим купленное с рук два года назад. Непонятно выругался, захлопнул дверь на замок. Трюмо рухнуло, зеркало разлетелось по полу.

Это были воистину необыкновенные ночь и день. Зоригто, не остывший от боя, неистово обнял жену, ведь он сразу, с порога, заметил, как она вдруг необыкновенно стала хороша, повзрослела, и стал страстно целовать. Его же ум разведчика анализировал случившееся. Зоригто решил, что шурин пришел в гости к сестре с Жимой, они заговорили о Сурхарбане, стали бороться и нечаянно перешли грань дружелюбия. Больше ничего не приходило ему в голову, а поскольку затянувшийся поцелуй возбудил его, то он увлек жену в спальню, с хрустом ступая по битому стеклу зеркала.

Зачинщик же драки, она же бурят-монгольская национальная борьба, он же недавно и заботливый утешитель жены брата, услышал, как падает трюмо, и некоторое время стоял на лестничной площадке в раздумье: а можно ли оставлять Долгор с таким сумасшедшим типом, как Зоригто, наедине?

Наконец майор сбежал вниз по каменной лестнице, распахнул дверь подъезда в зной пустынного летнего дня, дышащего покоем природы, и направился в филармонию за своим скакуном. Он шел сначала медленно, потом быстро, со все нарастающей яростью. Как посмел артист ускакать на его коне! Он увидел Бусадага, покорно стоящего на привязи перед филармонией с понурой головой и изнывающего от жары. Не решился продолжить драку в стенах филармонии. Он убедил себя, что ему жаль Ринчинова, который непременно будет им сражен на глазах у товарищей. Сражен и опозорен.

Намжилов оседлал покорного Бусадага и медленно поскакал на ипподром. Надо было отдать скакуна ладильщику и хулэку, чтобы они тренировали его для скачек Сурхарбана. Надо было и в самом деле заняться женитьбой. При увольнении в запас майор получил документ на оформление путевки на курорт или в санаторий. Теперь он решил, что сначала женится, а потом сразу поедет с женой на курорт. Он выбрал «Аршан». Оставалось дело за большим и за малым – жениться так, чтобы вызвать благоприятность последующей жизни, получить благословение бурханов.

Глава двенадцатая

Обновление и оптимизм

Любой народ поначалу развивается независимо от всякого другого, поэтому он и народ. В замкнутой среде он утверждает свои обычаи, свои привычки и свой язык. Среду ему создает место обитания, избранное им или полученное в результате гонений. Развитие средств сообщения размывает монолит народности, племени. Дети в смешанных браках рождаются здоровые и красивые. В самом деле, чтобы мужчинам и женщинам из одной национальной общности могли понравиться представители другой, они должны обладать бесспорными, заметными достоинствами и добрым характером.

В нашем повествовании взаимосвязи между бурятами и русскими прослеживаются небольшие. Так, например, брак Мунхэбаяра и Ольги совершился отчасти потому, что девушка не говорила на родном языке, а Мунхэбаяр овладел русским по совету отца Ринчина. Намжилов отправился на войну в качестве коновода с четырьмя битюгами, взятыми в тяжелую артиллерию из русского села Тимлюй, а его трофейная кобыла-тяжеловоз Олигтой после войны по воле случая оказалась в тимлюйском колхозе. И так далее. Взаимосвязи образуются то большие, то малые, они осуществляются незаметно, но результат – многоцветное волнующееся полотно действительности.

* * *

Взаимодействия бывают странные. В декабре сорок девятого Валентина Камарина побывала в селе Творогово и рассказала своим родственникам Маросеевым такую историю.

– В начале лета мне сильно недужилось. Болело сердце так, что я опасалась осиротить детей Витю и Соню. В июне всегда голодно, когда в дому маленькие дети. Это подростки отправляются на рыбалку и на промысел в тайгу. Если их нет, так хоть вой. Павел уехал пасти колхозных коров на островах Селенги, только завязалась трава. А я, болея и сидючи дома, не знала, чем жить. Конечно, родня Павла меня навещала, да ведь у всякого своя беда, и я не просила ничьей помощи. И вот в одно сырое и холодное июньское утро я совсем занемогла. От голода была очень слабой. И тут стучат в дверь тихонько. И заходит в избу старик в малахае и в ватном халате с посошком. «Очир меня зовут. Твой муж Павел попросил тебя вылечить». А я говорю старику: «Дедушко, нечем мне заплатить тебе». А он: «У тебя двадцать пять рублей есть и яиц десяток». И верно, у меня под матрацем двадцать пять рублей было припрятано, и десяток свежих яиц был. Я думаю: «Павел откуда про эти деньги знат?» Старик присел на лавку у двери, а я принесла деньги, принесла яйца. Он это взял и говорит: «Ну, бывай здорова, Валентина». Поднялся с лавки и за дверь. У меня язык онемел. Вот обманщик! Однако к вечеру моя хвороба прошла, я спала хорошо и проснулась веселая.

– Павел, видать, знал этого старика. Кого попало не послал бы к тебе, – заметила Нина, Валина племянница.

– Павел домой приехал. Я ему: «Вот, одыбала. Дедушко твой помог». Павел: «Какой дедушко?» – «Да которого ты с Селенги лечить меня направил». – «Не знаю никакого такого. Ни с кем не разговаривал». – «Правды?» – я удивляюсь. «Правды», – отвечает Павел.

– И такое на свете быват, – согласилась Нина. – На свете чего только не быват чудного.

Нина, как учительница, знала, конечно, что правильно говорить не «быват», а «бывает», что надо говорить «правда», а не «правды». Правильную речь она оставляла в школе, а дома и в селе говорила как все, по-деревенски. Таким двоеречием пользовались и дети-школьники. К слову сказать, твороговская начальная школа находилась в бывшем православном храме, располагая юных безбожников и их учителей к мистике и мистицизму. В сорок восьмом году Бог изверг школу из храма. Дети заметили, как им холодно в его каменных стенах учиться, они и учителя перебрались в отапливаемый деревянный пристрой.

Валентина была на седьмом месяце беременности, ждала еще одного мальчика. Мальчик будет или девочка, в народе определяли по форме живота: если он имеет плавные очертания, будет девочка, а если живот крутой, то мальчик. Валя приехала на родину по морозу, потому что когда же еще? «Все некогды да некогды до самого декабря мне было». За окном избы вдруг взревела корова.

– Ой! – обомлела Валя, хотела перекреститься, да вспомнила: «Нина передова советска учительница, пред ей неудобно».

Нина пояснила:

– Корова Семеновска чудна. Из стайки вылазит и по селу гулят. Будто бес в ее вселился. К школе подойдет, как мукнет, так дети пугаются. У нас в селе много колдовства происходит.

– А с кем же ты, Валентина, дитёв дома оставила? – поинтересовался Гаврила, Нинин муж.

Гаврила уходил в отпуск, как его корабль вмерзнет в лед Байкала. Сейчас лед еще не встал, парил своей ледяной водой, мучился свинцовой тяжестью холода. И капитан пребывал в тревоге. В эту пору волнения на море-озере грозят превратиться в шторма, захлестнуть прижатые к берегам суда. Приближение шторма узнают наперед по поведению птиц и домашних животных. Задолго перестают парить коршуны, жмутся под стрехи изб воробьи, кошки норовят так спрятаться возле теплой печки, что о них вспоминается лишь по не тронутой ими пище – сорожьим головам из парнишечьего улова.

– Соню оставила с Витей, – пояснила Валя. – Тятя, царствие ему небесное, жил с нами, каково мне спокойно на душе бывало. Теперь Вите десять лет, вся на него надежа.

– Кака надежа на парнишку? – спросил Гаврила. – Убежит на горке кататься, бросит сестру.

– Витя не убежит, – уверенно ответила Валя, – он не такой. Он в городской церкве хрящённый. За ним Бох присматриват. Сам же Витя все казнится, что ране за братом Юрочкой недоглядел. Да ведь ему самому пяти лет не было, когда Юрочка помер. Павел тоже казнится. Уж какой у него Юрочка любимец был, царствие ему небесное! Танцор, и певец, и шустряк.

– И вот как, скажи, тетя Валя, Савватеевна поняла, что новорожденный Юрочка не жилец? Полила воду на спинку и поняла?

– Нина, Нина, я думаю, что водичку она лила просто так. Она не сказала «не жилец», сказала на Юрочку: «Он тебя омманет». Знахарей не спрашивают, как и что у них получатся. Можно спугнуть их фарт. Вот и дедушко харанутский фартовый знахарь. Откуда пришел – неведомо, куда ушел – незнаемо.

* * *

Между тем десятилетний Витя, посадив крошку Соню на кровать, чтобы по ногам ее не засквозил морозный воздух, когда отец придет с улицы, и вручив ей тряпичную куклу, которую можно было пеленать в кусок потертой серой байки и баюкать, принялся читать ей библиотечную книжку. Он мог прочесть ей что-нибудь совсем детское, из учебника «Родная речь», о природе и о товарище Сталине, но сам для себя он читал «Повесть о настоящем человеке» и теперь не мог остановиться.

– Слушай, Соня, дальше, – строго сказал он. – Об этом подвиге знает весь мир, и ты о нем знать должна, чтобы вырасти настоящим человеком. Любить Родину и приближать счастье всех людей на земле.

И он продолжил вслух:

«Развязка наступила сразу. Мотор осекся и замолчал. Самолет, точно соскальзывая с крутой горы, стремительно понесся вниз. Под самолетом переливался зелено-серыми волнами необозримый, как море, лес… “И все-таки не плен!” – успел подумать летчик, когда близкие деревья, сливаясь в продольные полосы, неслись под крыльями самолета. Когда лес, как зверь, прыгнул на него, он инстинктивным движением выключил зажигание. Раздался скрежещущий треск, и все мгновенно исчезло, точно он вместе с машиной канул в темную густую воду»[16].

Соня перестала пеленать куклу. Глаза ее тревожно горели. Она заплакала.

– Ты чего? – спросил Витя. – Летчик не погиб. Не плачь.

Соня продолжала плакать. Брат вздохнул, взял сестру на руки и стал ходить с ней от окна к окну, а они все были покрыты светящимися морозными узорами, ничего не было видно за ними, только иногда слышно бег скрипучих саней да крики возчиков: «Но, но, Сивка! Но, но, Карюха!» Чувство покинутости не было известно детям. Они жили в большом сказочном мире под красными пятиконечными звездами.

Мать приехала из Творогова совсем потемну. Привезла несколько омулей, что продала ей скупая племянница. Торопилась с остановки. Привез ее не Сивка-Савраска, а новейший, прогрессивнейший автобус ЗИС. В его салоне удушающе пахло бензином и выхлопными газами, было очень знобко. Свежий морозный воздух помог матери перебороть подступившую тошноту. Она шибко пошла за ледяную речку, ступая по скрипучему снегу подшитыми катанками и улыбаясь ребенку, которого несла в себе. Витя один дождался ее. Павел и Соня спали. Витя услышал шаги матери по двору; если бы это был кто-то чужой, собака бы покинула нагретое гнездо конуры и залаяла; стал разжигать керосинку. Мать считала, что все сыновья в Тимлюе, в республике и в стране такие же, как ее Витя, и ей было спокойно от осознания своей правды, от счастья жить и трудиться.

* * *

В пятидесятом году, одиннадцатого февраля, у Камариных в Кабанском роддоме родился сын и брат. Седьмого февраля были именины мученика Александра Римлянина, одного из семи сыновей мученицы Филицаты. Когда это было и где, и было ли, но мать решила назвать сына Александром, самым частым именем у русских. Витя приносил из школы книжку «Повесть о Зое и Шуре», написанную мученицей-матерью Любовью Космодемьянской. В этой книжке Шура, Александр Космодемьянский, был героем-мучеником немецкого фашизма. Валентина Камарина была уверена, что войн уже никогда-никогда больше не будет в Советской стране, во веки вечные. Но ей очень хотелось, чтобы новорожденный носил героическое имя, как и первенец Виктор.

Армия Северной Кореи между тем готова была перейти 38-ю параллель и начать войну на воссоединение обеих Корей, в том числе руками и средствами советских людей, и наш Зоригто Эрдэнеев к этому времени находился в южнокорейском Сеуле. Жена Долгор родила ему в Москве второго сына. Родители назвали его самым популярным русским именем Александр.

В одна тысяча девятьсот пятидесятом Эрдэнеев поселился в японском отеле «Чосон» города Сеула. Он записался на городские курсы английского языка, есть ходил в американский ресторан, утром, в обед и вечером заказывал там большие говяжьи стейки. Наша разведка доложила в Москву о подозрительном японце, питающемся мясом. Эрдэнеев получил замечание Центра.

Эрдэнеев стал посещать самый известный буддийский храм Сеула – Чогеса, заделался вегетарианцем. Пожалуй, это могло устроить обе стороны: советская не рекомендовала ему есть мясо; для американцев смена питания выглядела как олицетворение интереса агента к буддизму. Зоригто же начал посещать Чогеса не только для того, чтобы заняться дзен-буддийской практикой. Он принялся рисовать главный зал Будды, построенный в тысяча девятьсот тридцать восьмом году из сосны, привезенной из Северной Кореи – со знаменитой горы Пэктусан. Эрдэнееву вспомнилось, как хотел он в предвоенном еще сороковом на декаде в Москве поучиться рисунку у Романа Мэрдыгеева, но не смог этого осуществить. Теперь во что бы то ни стало нужно было сойтись с монахами ордена Чоге. Он хотел, чтобы они сами заметили его. Он сделал для себя вывод, что его нагасахай Буда Булатов бежал из советского детского дома затем, чтобы осуществить свою давнюю мечту – стать ламой, буддийским учителем. Надо было поискать здесь, в Сеуле, а то где же еще будет доступно это?

* * *

В Кабанском роддоме было проводное радио, и все роженицы слушали новости мира, страны и республики. Валю с сыном, крепким и здоровым младенцем, выписали домой четырнадцатого февраля пятидесятого года, в день, когда Сталин и Мао Цзэдун, второй после двухмесячного глубокомысленного сидения в Москве, подписали Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Под маршевое звучание песни «Москва – Пекин» Валя пеленала сына в мягкие байковые пеленки, потом в новенькое незашухтуренное ватное одеялко, шить которые она была мастерица.

Москва – Пекин.

Москва – Пекин.

Идут, идут вперед народы…[17]

Браво пел воинский Краснознаменный хор имени генерала-композитора Александрова. На душе у советских людей было радостно. Павел слушал радио в избенке конного двора. У него было боевое, приподнятое настроение. В стойле бился огненно-рыжий злой жеребец Буян. Не кобыла, а удалой жеребец должен привезти домой сына! Павел запряг Буяна в сани, лихо подъехал к своему дому на Заречной, подхватил доху, как наказывала Валя. Помчался в Кабанск по искристой снежной дороге, стоя в подпрыгивающих на колдобинах санях, чтобы все видели, какой и он удалец. Однако же смелости закурить папиросу ему не хватило: жена непременно учует сатанинский запах.

Павел забрал жену с накрепко укутанным в одеялко сыном, сверху затянутым еще и в старую заплатанную шаль, и они помчались по бескрайним снежным полям, а мимо пролетали другие кони и сани, и все возницы видели, что Павел Камарин везет домой жену с новорожденным. На улице Советской строящегося заводского поселка Каменск, ведущей к броду и на мост через речку, встретились им сани с запряженным в них вороным жеребцом, летошним соперником Буяна. Буян яростно раздул горячие ноздри и кинулся в драку, высоко поднимая передние копыта, пытаясь избавиться от оглобли, вставая на задние ретивые ноги. Может, он был от тех потомков липицианцев, что безуспешно искал под Берлином сорок пятого Намжилов? Кто его знает. Павел и возница Григорий Ермаков принялись неистово хлестать жеребцов вожжами. Мужикам не до того было, чтобы вспоминать, как Григорий когда-то хотел зарезать Павла, примчавшись в его дом с солдатским ножом. Коням же было не до мужичьих вожжей. Кони яростно хрипели, пытаясь вывернуться из упряжи и усиливая грубый натиск один на один. Но всё же, будучи конями крестьянскими, в конце концов уступили стальной твердости воли возниц-повелителей. Вороной, минуя сани с Камариными, полозьями своих саней, окованных железом, вдруг проехался прямо по новорожденному. У Вали словно сердце остановилось. Павел же не видел ничего.

– Стой, стой, ребенка убили! – закричала мать, стуча кулаками в стеганых рукавицах в каменную спину мужа.

Павел едва смог остановить Буяна. Они кинулись разрывать запорошенное снегом сено, в которое погрузился сверток с младенцем. Приподняли уголок одеяльца, закрывающий крошечное личико. Саша спал безмятежно. Верно, он смотрел пророческий сон, как через сорок лет станет новым русским, другом новых бурятов и новых китайцев. А сейчас не понимал он в этом сне и кругом на волшебной земле ничегошеньки.

У камаринской избы Буян встал, и Валя сошла с саней со своим шалевым сверточком. Павел погнал жеребца на конный двор. Тот все взбрыкивал то передними, то задними ногами, не мог забыть встречи с вороным.

А Саша продолжал спать, родился он на редкость спокойным. Вити в этот час дома не было, он до того наказал сестре сидеть на кровати и самой читать «Повесть о настоящем человеке» и ушел в школу.

Соня все поняла правильно. Она встала у окошка и попыталась разглядеть сквозь морозные узоры, что творится за оградой. Время от времени она подходила к зеркалу на дверце платяного шкафа и оглядывала себя большими серыми глазами. Утром забежала проведать детей Клава Камарина, племянница Павла. Она расчесала длинные Сонины волосы, заплела их в две косички с красными атласными бантами. Нашла чистое платье, надела его на девочку. Платье это было выходное, мать сшила его из нового куска бордовой в белый горошек фланели на Новый год и не давала Соне надевать это платье повседневно. Теперь девочка была довольна фарту и крутилась у зеркала, а потом возвращалась к холоду окон. Когда же наконец Буян, мотая головой, бойко и звонко перенес сани-розвальни через ледяную речку, Соня забралась на кровать и открыла книгу. Конечно же, вверх ногами. Мать зашла в избу довольная. Саша не погиб, Соня ждет прилежно. Мать развернула шаль, потом одеялко, положила запеленатого Сашу в зыбку. Тут он заплакал. Соня со вздохом сползла с кровати и принялась его качать.

– Соня качала Сашу в зыбке за ремни, так качала, что на ее маленьких ручках и ножках появлялись мозоли и болели. Вот такая у нас жизнь, что дети уже с трех-четырех лет работают, помогают родителям нянчить младших братьев и сестер. И так они растят друг друга и меж делами помогают родителям делать легкую работу. Летом полют в огородах овощи, поливают, носят воду, пасут на речке гусей, – рассказывала Валя квартирантам.

В Тимлюе возводились цементный завод и дома для заводчан, и колхозники принимали у себя в избах на временное жительство молодых специалистов.

* * *

Не хотел сибирский народ в города ни за какие коврижки. Лучше быть диким, невоспитанным, чем спины гнуть перед господами. Здесь, за Байкалом, на беду, близко оказался Пекин. И давай туда-сюда мотаться русские послы, бояре, мандарины и иезуиты римско-китайские. Оттого-то села здесь и называются Посольско – посла-московита со товарищи там убили; Боярско – там убили бояр. В Степной дворец ссылали внебрачных детей генералиссимуса Суворова и сподвижников его. Суворовы – степнодворецкая фамилия. Деревенские принимали у себя городских, и породистых, и беспородных. Камарины были из детей меньших боярских. Да когда это было. Говорят, наследственность вбирает в себя и новоприобретенные навыки. Нынешние Камарины были крестьяне, но на язык остры не по-крестьянски. Саша у Вали родился голубоглаз, в отца. Нраву оказался благородного, был спокойным и покладистым ребенком. Витя, Соня и Саша Камарины были лобастые, большеголовые, книгочеи, будто в профессорской семье родились.

Квартиранты показали Вале городскую моду. Она носила ситцевый платок дома, на улице зимой шаль, весной и осенью шерстяной платок. В городе в моде были европейские крохотные дамские шляпки, одни прозывались таблетки, другие – арбузная корка, их носили на затылке широкой частью, остриями прихватывая уши. Это было не для села посреди семи ветров, то с Байкала, то на Байкал. Городские поневоле становились похожими на деревенских. Юбки по-прежнему негласно считались нижним бельем; городские носили платья, как и деревенские, последние поверх платьев повседневно надевали фартуки – запоны, в холодное время года – спинжаки, курмухи, телогрейки. Кирзовые сапоги носили мужчины и женщины, летом на выход женщины щеголяли в домашних тканевых тапочках. Заводчане-мужчины могли в выходной день обуться в штиблеты, деревенские – никогда. Это было ниже достоинства. Сапоги надевались и в самый жаркий день непродолжительной летней жары, перетерпеть ее удавалось.

Тимлюйцы потешались над первым двухэтажным восьмиквартирным домом номер два по новой улице Строительная. Построен он был еще в тридцать шестом году под замысел возведения завода. Дом прозвали инкубатором. В его восьми трехкомнатных квартирах проживало порядка ста пятидесяти человек, около двадцати человек в одной квартире, в каждой комнате по семье. Люди были в основном из полуголодной Центральной России, с Поволжья; крестьянская беднота, вырвавшаяся из своих деревень по оргнабору. Инкубаторские жили как одна семья. Истощенные невольники нового строя, они не любили просторы, внушающие старомодную степенность поведению и речам. Если не работали, то терлись в дому и около дома, громко судачили, ссорились, не сближаясь с колхозниками, которых презирали, как вообще презирали в советское время городские деревенских. В лице колхозников инкубаторские презирали свой вчерашний день.

В войну дом номер два на Строительной приутих и опустел. За пять послевоенных лет снова стал наполняться: подросли парни и девушки, переженились. По вечерам тесно сидели при керосиновых лампах, жарко топили печи дровами и углем. Теплоэлектроцентраль возводится в интересах производства, о людях бы и не подумали, если бы не нужды промышленности. В квартирах заводчан появилось электричество. Технический прогресс – это знамя, за древко которого стали цепляться трудовые руки.

Из колхозных изб квартиранты уходили в возводимые дома поселка Цемзавод. За несколько месяцев до рождения Саши из Цемзавода был образован рабочий поселок Каменск. Белокаменск звучало бы лучше, ведь известняк – камень белый; однако такое название слишком еще напоминало о Гражданской войне и белогвардейщине.

В почете теперь была профессия геолога. Это тот, романтические открытия которого создают гиганты – новые заводы и города. Младенец Саша Камарин решил, что станет геологом, но пока не умел говорить и не мог сказать об этом.

Известняк для производства цемента добывали в пяти километрах по Хамар-Дабану и речке Еловке. Строительство Цемзавода отдавало авантюрой. Еловское месторождение не было достаточным. Однако добрые наивные люди сжалились над индустрией – в пятидесятом году крестьяне Данила Прокопьевич Таракановский с сыном Аркадием показали геологам, прибывшим по их письменному обращению, место, где они издавна промышляли побелочный известняк. Отцу и сыну сказали спасибо, их не расстреляли и не сослали в лагеря. Геологи произвели доразведку и выявили немереные запасы камня более качественного, чем еловский. Началось строительство дробильно-сортировочной фабрики, карьера, прозванного Таракановским, поселка Горный. А пока по канатно-воздушной дороге, шагающей опорами с синих гор и по колхозным полям до Цемзавода, вагонетками доставляли сырую руду с Еловки. Те, двигаясь на колесиках по тросам, скрипели, болтались, сыпали фракции известняка из прорех на специальную защитную сетку. К нескончаемому пению полевых и лесных птиц, утреннему и вечернему мычанию коров, лаю собак и крику петухов добавились мажорные скрипично-струнные металлические звуки. Индустрия возвысилась над колхозными полями стальными опорами, заводскими трубами.

Мать-медведица утром решила покачать свое чадо в обвисшей на таежном взгорке пустой вагонетке. Вагонетки дернулись идти на завод, там в одной из них рабочие и обнаружили медвежонка, сидевшего без всякого страха и довольного прогулкой. То-то было смеху!

Каменск получился поселком, как в будущем гимне республики – сразу озерным, таежным и степным. Озеро Байкал было видно с невысоких отрогов Хамар-Дабана, таежный ветер дул с них смолами хвойных, настоями трав и снегов, степь подступала Кударинская.

Вскоре к Камариным из Кудары приехал погостить родной брат Петра Семеновича Маросеева, Валиного отца, Григорий Семенович. Прежде он учительствовал и директорствовал в школе, но теперь сделался совсем стар, решил погостить у родни. Григорий Семенович был с длинной седой бородой, степенный и строгий, в косоворотке, подпоясанной ремнем, в яловых начищенных сапогах, старинных казачьих галифе. Он был из числа тех, кто помнил царскую Россию, его молчание было особенным, тая незнакомые картины и обстоятельства. Такие деды ревностно оберегали древние народные устои. Витя повел Григория Семеновича по его просьбе смотреть новинку – канатно-воздушную дорогу. Старик расспросил внучонка, как она работает, умилялся случаю с медвежонком. Долго они стояли, ожидая: а вдруг из какой-нибудь вагонетки раздастся рычание, мать-медведица поедет на поиски загулявшего чада на завод? Стояли, шутили. Витя сначала подумал: а хорошо бы дед Григорий стал у них жить. Но потом передумал, не хотелось предавать память о дедушке Петре.

Корова у них была все та же, что и четыре года назад, из-за которой Петр Семенович решился по-страшному уйти из жизни. Утром перед школой в месяцы, когда корова не была в запуске, не ждала теленка, и в школьные каникулы Витя сдавал бидон молока на колхозном приемном пункте. Друг Петя Романовский сдавал от своей коровы. В теплое время года друзья, сдав молоко и оказавшись обратным путем на берегу Тимлюйки, выполаскивали свои бидоны и мечтательно выпивали ополоски. Это и составляло весь их молочный рацион.

Витя читал книжки, слушал скупые, полные злой иронии реплики взрослых и понимал, что они все живут неправильно. Советская власть – это хорошо, а власть коммунистов – это плохо. Не то, конечно, надумывали себе сестра Соня, а потом и брат Саша, маленьким доставалось в день по целой кружке молока, у них было другое представление о порядке вещей.

Витя и Петя шли улицей Заречной на старый каменный мост. Отраднее всего было летом. Душа раскрывалась навстречу долгим солнечным часам, зелени, пенью птиц, звучным перекатам речки, играющей цветной галькой. И золотой осенью тоже было радостно.

Статистика не была детям известна, радио и газеты сообщали только бодрые новости. Друзья шагали весело, но не в ногу: Петя неловко шаркал в больших, не по размеру, истончившихся до дырок ичигах, перевязанных бечевой, а Витя легко и даже изящно ступал в заплатанных городских кожаных ботинках. Такую походку он выработал, еще когда мать велела ему беречь первые ботиночки для меньшого брата Юрочки. Теперь Витя сам без напоминаний берёг ботинки. Саше они станут впору нескоро, мать продаст их, когда они станут жать, а может, по доброте своей отдаст нуждающимся. Витя и Петя дорогой говорили о будущем. Они недавно били в тайге с большими ребятами кедровую шишку, а на следующий сезон заделаются рыбаками и станут кормить рыбой семьи. Витя посмотрел на свои ботинки и сказал:

– Как ты думаешь, Петя, через десять лет жизнь станет лучше?

– Конечно, – откликнулся Петя. – Папа сказал, что разбомбленные фашистами страны будут получать хорошие урожаи, мы не станем отсылать им нашу еду.

– А я думаю, Петя, мои ботинки брат Саша точно носил бы через десять лет. Не станем мы в селе лучше жить. Надо учиться хорошо и немедля уезжать в большие города. Идем ко мне делать домашние уроки? И Лешу позови, и Кольку, будем делать вместе. Я вам буду всё объяснять, вы подтянете успеваемость.

Статистику друзья не проходили. Согласно ее засекреченным данным, в пятидесятом по итогам года каждому колхознику в среднем было выдано полтора килограмма зерна на трудодень. В среднем – это понятие спорное. Есть данные, что около десяти процентов колхозов или вообще не произвели выдачу, или выдали не более трехсот граммов зерна на трудодень. Кому же больше годится голодать в семье – детям или их родителям? Или всем дружно вместе? Это был главный вопрос выживания.

Крестьяне в этот период вырабатывали в среднем двести пятьдесят трудодней в год. В пересчете на зерно это около трехсот семидесяти семи килограммов зерна в год, в пересчете на сталинские деньги это чуть больше пяти с половиной тысяч рублей. Деньгами при этом самые удачливые колхозники, отнесем к ним отца Вити – Павла Камарина, получали тридцать рублей в месяц. Городские рабочие в месяц получали в среднем семьсот двадцать шесть рублей.

Налоги колхозники при этом платили такие. Здесь тоже при Сталине все было засекречено. Есть данные по одной колхознице из Республики Коми. В 1950 году колхозница заплатила налог в размере пятьсот тридцать девять рублей четыре копейки. Налог был выплачен с одной коровы; около четырех соток огорода, с грядки в двадцать квадратных метров, полтора гектара сенокосных угодий, еще кое-какой мелочовки. Кроме денежного налога колхозники ежегодно платили государству натуральный налог, который включал в себя до пятидесяти килограммов мяса, двести-триста литров молока, до ста пятидесяти яиц и так далее. Баланс выходит отрицательный.

Угнетаемые всегда умнее власти – своих угнетателей. Угнетаемым не до демагогии. Они выкручивались как умели. Прибывший в феврале из роддома младенец Саша Камарин счастливо улыбался. Мать и отец были рады сыну безмерно. Старшие брат и сестра тоже.

Идя домой с Петей, Витя крепко задумался. Ему в августе исполнится одиннадцать лет, в двенадцать большинство детей начинало работать в колхозе. Матери новая знакомая тетя Саша, с которой они вместе рожали в Кабанске минувшей зимой, рассказала свою историю. В колхозе она работает с двенадцати лет. Сначала огородницей полола овощи. Потом ее взяли работать в поле: то на конной сеялке, то на конной молотилке. Работа была от восхода солнца до ночи. Тетя Саша сама себе девчонкой построила дом: председатель колхоза распорядился разобрать старые зерносушилки – так у нее появились бревна. Их было недостаточно, леса ей добавили. Сказали: «За это пойдешь на ферму работать дояркой». Тяжелая работа у колхозных доярок, никто не хочет идти. На ферму тетя Саша поступила в прошлом году. Она сильная, добрая, ответственная. Ей жалко колхозных буренушек. Ни свет ни заря идет на работу. Работа ее и чистая, и грязная: чистая – доить, грязная – навоз кирзачами и лопатой месить. Еще одна молодая доярка тетя Таня Конева работает в колхозе с четырнадцати лет. Сначала тоже на огороде работала, ее поставили растить табак; да успевала еще на полке и копке картошки. В войну тетя Таня окончила курсы трактористов, пахала зябь, сеяла зерно. Работала на заготовке леса, рыбачила на закидном неводе в Хараузе. Потом поставили ее работать свинаркой. Теперь вот уговаривают идти на ферму, а это куда более уважаемая работа. Дойных коров на двух базах около двухсот уже, стельных коров пятьдесят. Это и роды надо принимать, следить, чтобы коровы не остались яловыми. А при этом доение трехразовое, выходных и отпусков нет. Потому что нет подмены, не хватает народу. Корма коровам разносят в тяжеленных ведрах на коромысле, развозят на лошадях. Навоз убирают лопатами, складывают в вагонетки и по канатной дороге толкают что есть силы во двор. Зимой отдалбливают навоз ломами, возят силос на лошадях в коровник. На ферме самая тяжелая работа. У мужиков нет такой.

Вите очень жаль доярок, он ужасался их самоотверженной жизни. Подумал с отчаянием, что ничего не сулит им судьба, и стал перебирать мужицкие работы. Пасти коров – самое лучшее. В подпаски его возьмут… Мать вот только выдерет чем ни попадя. Она ждет от Вити, что он прорвется, окончит школу, потом университет.

Витя весело кивнул Пете и кинулся через калитку на свой двор. Мать носит по двору Сашу в одеялке, чтобы дышал свежим воздухом. Соня гуляет по садочку.

– Витя, Витя, – закричала Соня, – нарвем цветочков!

– Нарвите астрочек, – сказала мать, – завтра заморозки обещали.

Каких только цветов у матери нет – белые, розовые, синие, красные, фиолетовые, как школьные чернила, с желтыми кружочками посередине. Над ними всегда гудят трудолюбивые осы и пчелы. Астры цветут до самых холодов. Сорвешь такой цветок, поднесешь к лицу – и вдыхаешь запах прохлады.

* * *

Витя стал загодя готовить снасть для рыбалки в следующем году. Для этого он с друзьями-одноклассниками еще до снега побывал на машинно-тракторной станции и у тракториста Федора Борисовича Смольникова, двоюродного дяди дружка Пети, выпросил кое-какие бросовые железяки. Они валялись под ногами, стоит походить по двору станции, как найдешь нужное.

Одноклассники у Вити теперь были и каменские, и тимлюйские. Последних было немало, ребята стремились окончить семилетку, а кто по семейной нужде и воспитанию не мог учиться выше начальной школы, те уже впряглись в колхозный труд. Фотография за четвертый класс, которую выкупил Витя на заработанные деньги, показывала разницу между детьми. Снимок был сделан у старинной бревенчатой стены начальной школы, когда-то церковно-приходской. Одни ученики были одеты и обуты, как Витя и Петя, другие стояли и сидели босиком, несмотря на промозгло-холодную погоду мая, на них была одежда не по росту – или слишком малая, или большая, обвислая, в заплатах. Равенство, объявленное советской властью одним из главных принципов социалистического строя, пока никак и нигде, особенно на селе, не осуществлялось. Все советские люди несли в себе и в своем облике предысторию, протянутую сквозь века: кто-то – след многовековой нужды, у кого-то, как у Вити, проглядывали следы дореволюционной состоятельности. И дореволюционное еще помнили старшие, тридцать три невероятно сложных, неровных года со времени революции в Петрограде порождали вопросы, на которые не было ответа.

На станцию ребята пошли через улицу Школьную. Так она называлась издавна, на ней стояли превращенный в клуб бревенчатый православный храм и бревенчатый же длинный дом – школа. Здание клуба внушало детям и взрослым невольное благоговение. Рядом с ним высились старые горбатые иглистые сосны, верно, оставленные расти на возвышении грунта с той поры, когда избы Тимлюя еще строились в диком хвойном бору. В ветреные дни (а пожалуй, в селе не обходится дня или вечера без тревожно-холодного ветра то с гор, то на горы) эти сосны своей изогнутостью, корявостью напоминали людям о том, сколько им, выстаивая, пришлось претерпеть в этом краю невзгод. Напоминали, сколько приходится здесь претерпевать и самим людям, в том числе из-за сурового климата и никогда не благодушествующей власти. Непогода, сквозь которую Витя с друзьями шли сейчас за необходимым для рыбацких снастей, словно внушала, что нужно думать о выживании, мужественно крепиться и никогда не отдыхать, держаться дружно, всегда помалкивать. Ветер здесь не разносил слова или молву, крестьяне шептались тихонько о новостях и событиях дома, в тесном кругу, у горячей русской печки. На холодных продуваемых улицах ребятам помнилось о кровавых днях питерской революции и о войнах, и короткое лето тоже напоминало о них, только по-другому – больше о горячей, пролитой бойцами крови. Помнилось это каждый вечер, когда солнце на закате становилось красным, окрашивая небо и все на земле.

В пятом классе школьники проходят историю Древнего мира. Сейчас они успели пройти первобытное общество и Древний Египет. Все это оказывалось близким, своим. Холодный прибайкальский ветер казался созданием первобытным. Таково было ощущение: он наносил и сообщал что-то неизбывное, но вместе с тем отступившее. Словно далеко-далеко в пределах древнейшего времени кто-то дергал за волшебные нити, они вибрировали, что воспринималось неким шестым чувством. Особенно это ощущалось там, на Школьной, возле древних сосен и храма-клуба. Может быть, эти сосны сохранились потому, что некогда они были священными деревьями степняков, которые привязывают к таким деревьям разноцветные ленточки? Село было русское, ленточки больше никто не привязывал, а сосны сохранили как реликвию.

Каменские пятиклассники слышали от учителя истории, что у них в районе близ сел Фофонова и Шергина есть могильник первобытной эпохи. И найти его можно по дереву, увешенному разноцветными ленточками. Его раскопками занимается знаменитый ученый Алексей Павлович Окладников, он изучил уже сорок шесть могил. Окладников и открыл его в свои восемнадцать лет. Много сделал для исследования прибайкальской реликвии в тридцатые годы и не менее знаменитый советский археолог Михаил Герасимов.

Мальчишки шли по улице Школьной и обсуждали, как бы им побывать на раскопках. Однако эта дерзкая мысль навела на них жуть. Еще совсем недавно они боялись конского черепа, будто бы стучавшего из подземелья в пол начальной школы. Этой конской головой пугали воспитанников церковно-приходской школы еще до революции, но ребятам такое не было известно. За храмом-клубом находилось старинное кладбище, где покоились Витины пращуры и братик Юра. Место навевало мистический ужас. Младшим школьникам в бревенчатой старинной школе советские строгие учительницы внушали атеизм, но успех внушения был совершенно поверхностным. Оказываясь здесь, дети тайком осеняли себя крестным знамением и шептали: «Господи, пронеси, Господи, помилуй».

Мальчишки решили, что наведаются в Фофоново, когда станут более смелыми – комсомольцами. В комсомол принимают не всех, но они были уверены, что Витьку Камарина обязательно примут. Он читает газеты «Прибайкалец», «Правда Бурят-Монголии» и «Советская Россия», которые выписывает мать, и пересказывает из них ребятам острые политические новости.

Учитель сказал, что Фофоново знаменито на весь мир – оно было стоянкой и кладбищем на протяжении четырех тысячелетий – эпох палеолита и неолита, бронзового и железного веков. Можно найти здесь наконечники для стрел, нефритовые топоры, медные ножи-клинки, гарпуны, скребки, глиняные сосуды. Буряты говорили, что души погребаемых отсюда уходят водой вниз по реке Селенге.

Древний Египет тоже заинтересовал ребят. Из-за дальности Африки он казался существующим и поныне. Все кругом было наполнено смыслом, все казалось священным, таинственным, сама природа внушала это чувство. Жить со сверхчувством огромного, неизведанного, ожидающего впереди было заманчиво и интересно.

Друзья вошли во двор станции и нашли дядю Федю Смольникова. Он показал им, что может пригодиться для изготовления якоря-кошки. Загрубевшими обветренными руками в красных цыпках ребята тихонько наковыряли материалов, завернули в кусок брезента. Это были обрезки металлических труб, пластины, гайки и тракторные кольца, свинец для утяжеления труб. На якорь в Посольских соровых ямах можно ловить щук, окуней, а больше других – толстенных ленивцев-сомов.

* * *

Между тем в наступившем новом году началась пятая пятилетка с неутвержденным планом, что не могло не тревожить. Пятилетка была объявлена завершающей в послевоенном восстановлении народного хозяйства. В сельском хозяйстве она окажется худшей: засуха, погодно-климатические условия были таковы, что ни один год пятилетки не принес высоких урожаев. Если в предыдущую план по вложениям в село не был выполнен, то и теперь «гегемон» – рабочий класс городов не намеревался вкладываться. По-прежнему село рассматривалось всего лишь как донор. Обескровленный донор. Страна нуждалась в хлебе и мясе, но вместо этого как на дрожжах росла преступность. Трудиться тяжко, без отдачи не хотела половина страны. Другая половина жертвовала собой. Дисгармоничное общество испокон веков держится на жертвенности.

Нелады с погодой были во всем мире. Газеты сообщали о катастрофической засухе в Китае. Погиб урожай в Индии. Она, едва отпраздновав свою независимость, оказывалась в тотальной зависимости от ввоза продовольствия. Страшная засуха поразила фермерский юг США.

В республике, питаемой влажностью Байкала, Селенги и водяными потоками по июнь тающих снегов, горных гольцов дело обстояло более-менее благополучно. Особенно это касалось Баргузинского, Прибайкальского, Северобайкальского, Кабанского, Тункинского, Окинского аймаков. И почти во всяком районе находилась своя благоприятность.

Больше всего советские люди вырабатывали оптимизма. А еще сопереживание. Неурожай в Китае, Индии, США, Австралии советских колхозников печалил больше, чем собственный. На себя-то плевать! Чем хуже, тем лучше! Где наша не пропадала! На уроках пения в пятьдесят первом году школьники исполняли новую песню «Летите, голуби, летите», дружески проникновенно направленную к народам мира:

Во имя счастья и свободы

Летите, голуби, вперед.

Глядят с надеждою народы

На ваш стремительный полет[18].

Третьим главным качеством советских людей была повседневная мечтательность. Большинство и не жило в сегодняшнем убогом, нищем личном настоящем. Мечтали не столько о коммунизме, сколько бессодержательно. Это очень разгружало нервную систему. Это возвышало души. Это уводило в далекие города, на моря и океаны, на большие и малые стройки, в тайгу и степи на прокладку новых трасс и линий электропередачи. Мечтательность была посвящена свободе. На полустанках, станциях, в улусах, селах и городах по радио с оптимизмом пел Марк Бернес.

Вите жить очень нравилось. Тем более с радостными песнями снаружи и в груди. Нравился Тимлюй. Он шел то в школу, то полевой дорогой и все время напевал: «Ты беги, беги, дорога…» Он решил стать журналистом, чтобы писать в газеты самое интересное про советских людей, бывать везде. Но пока его дело тоже хорошее – помогать родителям растить сестру и брата.

* * *

Его не было дома, он был на первой серьезной рыбалке, когда загорелась у них на задах изба Ивана Арчка. Для Саши Камарина это было первое детское воспоминание. Ему был год с небольшим, и ему тоже очень нравилось жить. Он сидел в избе под присмотром сестры Сони, очень строгой. Соня по маминому заданию мела веником пол. И вдруг калитка во двор гулко распахнулась, громко и неистово залаял черный мохнатый Жучок. Соня напугалась: думала, кто-то чужой лезет в дом. С появлением Каменска и каменчан в селе теперь бывало неспокойно. Но сквозь калитку устремились озабоченные мужики, женщины, с руганью они несли лопаты и багры. Появились большие ребята, и все они бежали через калитку в огород. Саша залез на отцову постель, с нее на стол у окна во двор и, приплюснув нос к стеклу, силился понять происходящий переполох. Люди бежали во двор и дальше через огород. Соню пронизала тревога: «Что-то с мамой?» Отец был на лове. На задах валил дым, послышался хруст ломаемых бревен и досок и треск искр. Последним через двор пробежал сам Арчок с дочерью Марейкой. Соня подумала: «Надо бежать, мы с Сашей сейчас сгорим. Сейчас пламя придет к нам в дом, и мы сгорим». Саша все так же внимательно и неотрывно смотрел в окно. Люди бегали теперь туда и обратно. Много народу. Прибежала пропахшая дымом мать.

– Сонька, – сказала она грустно, – колдун-то наш, Арчок, сгорел. К нам пожить в баню попросится. Беда! Мы ведь соседи. Обязательно попросится. Я ночи не сплю. Как там наш Витя на рыбалке, не утонул бы. А тут Арчок!

Мать взяла Сашу на руки, и они все вместе пошли на пожарище. Мать редко носила сына в эту сторону, ко Всемирному полю и уходящим на запад горам. Так сейчас хорошо ему было с ней. Мир был очень тесный и родной, с повседневными запахами тайги и поля, домашнего хлеба. В огороде белыми и лиловыми цветами с желтыми сердцевинами цвел картофель. Аромат его цветов очень тонкий и нежный. Но сейчас очень грубо пахло дымом. Чернели мокрые остовы бревен. Стояли люди. Саша заплакал. Соня подала ему в крошечную ручку цветки картофеля, и они с матерью пошли обратно в избу.

Мать стала варить детям и себе пшенную кашу. Остатки старой картошки ела свинья, а новая еще не налилась. Саша внимательно следил за действиями матери, потом за паром, что стал подниматься от чугунка с кашей. Соня сердито наблюдала за всеми и за всем. Тут тяжелая обитая дверь распахнулась, и в избу вошел Арчок. Он обнажил голову и перекрестился на иконы. Картуз у него был железнодорожный форменный, поданный от покойника деда Калины, одежда грязна. Соня надулась еще больше. Вид погорельца не устроил ее.

– Иван, садись с нами чаевничать, – пригласила Арчка мать. – Горе-то у тебя какое.

Арчок присел на лавку справа от порога. На лавке слева стоял большой металлический бак с питьевой водой. Молчал.

Валя положила в миски кашу Соне, себе в одну с Сашей и Арчку миску.

– Иван, садись, поешь горячего!

Арчок встал и поискал взглядом рукомойник.

– Я разуваться не стану, портянки у меня стары. Подай мне, Валентина, кашу сюды к порогу.

Валя подала Арчку миску и ложку.

– Вот, Иван, каки добры времена наступили. Я тебе полно миску каши могу подать. А вспомнился мне второй голод, послевоенный, когда я чуть не померла. Павел раздобыл тогда стакан кукурузной крупы, я заварила себе блюдечко кашицы и соседке Савиновской только одну ложечку подала.

– Добры, добры теперь времена, – закивал погорелец. – У меня от второго голода моя Авдоття померла. Я ей луковицы саранок копал на опушках в июне, варил, а она мне: «Рыбки, рыбки бы, Ваня». Вот кака вреднушша была, царствие ей небесное! Не смогла одыбать на саранках от весеннего голоду. Остался я один с Марейкой. Приду вечером в избу, и Марейка придет. На улице смеркатся, и мы смеркамся. На улице рассветат, и мы рассветам. А зимой печку топим и сидим рядом, молчим вдвоем. Вот брава жись! Бравенна!

Руки, изрядно грязные, в саже, он мыть не стал. Было видно, как он голоден. Соня смотрела на него с осуждением. Арчок заметил ее напряженный взгляд.

– Я ить, Валя, не колдун никакой, – сказал он матери. – Одно мать моя, и дед мой, и прадед мой в травах толк знавали и мне передали. А травы мне тако нашептывали и шепчут, что я работать, как все, не мог.

– Како же нашептывали? – с любопытством спросила мать.

– Дык не словесно, а свое, что я не в силах передать. Травы не работают, стоят. И я захотел не работать, а стоять, их слушать. Очень древнее от них исходит, Валя. От Сотворения мира неизменное. Оттого травы и имеют лечебную пользу. Каждая щебечет едва слышно и не растеряла свое щебетание за вечны веки.

– Как, Иван, будешь жить-от теперь?

– Марейка моя парня встрела заводского. У яго теперь станет жить, и меня ее жених пригласил жить. Там у яго есть отопленье центрально.

– Ну и ладно, – обрадовалась мать за Арчка и что он к ней не попросится. – Ты, Иван, мойся, одежу чисту носи, чтобы Марейке за тебя стыдно не было.

Арчок закивал головой. Он доел кашу, и Валя налила ему чаю с капелькой молока.

– Иван, кто же мог пожечь тебя?

– Знамо кто. – Арчок усмехнулся. – Знамо кто.

– Кто же?

– Каво – это людям знать. Избы не вернешь. А человек пострадат. На чо мне его страдання? Жизь моя от их лучше не станет.

– Ну вот, люди тебя как колдуна боятся, а ты виновного наказать не хочешь.

– Хто будет наказывать? Сталин клятый?

– Так не говори, Иван. Дети здесь.

– Наказывать людей – последне дело. Они ни в чем не виновные. Наказывать надо таво, хто их испортил. А он недостижим и над нами ухахатывацца. Чем меньше мы каво накажем, тем меньше ему смехов.

– Так-то оно, может, и так. Ты при женихе Марейкином лишне не говори.

– Знамо дело. – Арчок надел картуз. – Прости, Валя. Пошел я, бездомный горемыка. Прости, что столько картопли у тебя в огороде мои тушители затоптали.

– Картошка не бяда, восемьдесят соток. Осенью приходи, как всегда, подсоблять копать. Мешок картошки дам.

– Приду, Валя, коли жив буду. Дети бравы у тебя. Соня сердита, словно важна госпожа. Учительницей, по всему, будет.

Арчок покряхтел и ушел. Мать сказала Соне:

– Это неправильно говорить – «бяда». Правильно «беда». Витя меня всегда поправлят. И ты слушай, как Витя говорит. У яво речь книжна.

* * *

В июле в самую жару первый грамотей на селе Витька Камарин отправился на первую самостоятельную рыбалку на Большую речку. Отец тогда стоял на выпасе скота в другом месте, северо-восточнее. Сын отправился рыбачить один. Ему захотелось собрать всю рыбу, какая есть. Точнее, он хотел узнать: каково это – ее ловить? Позже можно и ребят взять. А сейчас это разведка. Разведчики, как известно, поротно и повзводно не ходят. Парень собрал вещмешок: уложил якорь-другой, баклажку воды, каравай материного хлеба, еще взял чем накрыться, коробок спичек, нож. Чуть свет по прохладе пошел росистым берегом реки и, перейдя ее по воде под железнодорожным мостом, поднялся к дороге Владивосток – Москва. Эта дорога была раздолбайка: еще Антон Чехов нелестно высказывался о ней, и с тех пор мало что изменилось. Ухаб на ухабе, лужа на луже. В июльскую жару лужи высыхают.

Поначалу на запад по дороге не ехал никто. На восток тоже. Прошел на восток состав с тракторами новыми на платформах. На запад прошел пассажирский. Не пойти ли в машинисты паровоза после школы? Нет, наш грамотей видел себя при портфеле и в белой рубашке с галстуком. Наконец появился мужик на громыхающем ходке. Ехал он в самый раз в Посольско. Наш разведчик попросился к нему. Сказал: «Подвезите, дяденька, пожалуйста, мне бы до Большой речки». Мужик исподлобья посмотрел, что проситель некрупный и весу в нем мало, коня не притомит. Согласился. Сам он был странный какой-то. Будто едет ниоткуда в никуда. Не произнес за дорогу ни слова. Будто тоже разведчик. Остановил коня перед мостом через Большую речку. Она дальше потекла в Байкал, Витька налево подался, сопровождаемый веселыми зелеными кузнечиками. К тропе с двух сторон склонялись высокая трава, папоротники, цветущие иван-чай и ромашки, будто ласково шутя. Витька здесь бывал прошлым летом со старшими двоюродными братьями Костей и Юрой. Он, вообще-то, все тогда запомнил: где есть ямы, и крупные щуки стоят, где хайрюза мелькают вниз в облюбованные скаты. Щуки, они здесь травянки, у берега ямы обживают, а хариус в чистой воде посреди реки стоит. Рыба неплохая на уху, однако на удочку добычливые тимлюйцы ловить что-либо считают зазорным, а хариуса иным способом не поймать. Вода в речке ледяная и быстрая, с острогой не зайдешь – собьет с ног.

Витя шел быстро, да ушел не далеко. Его внимание привлекла старенькая залатанная лодка, идущая из села Большая Речка на Байкал, и он остановился. Были в лодке дед и внук. Витя вздохнул, вспомнил дедушку Петра. Потом дедушку Калину. Пока вспоминал, дед подгреб к берегу.

– Ты, парень, чей будешь? – спросил он ласково.

– Тимлюйский.

– Рыбы наловить хочешь?

– Рыбы. Мать, сестру и братика накормить.

– Садись к нам в лодку, веселей будет нам и тебе. Слыхал таку песню «Ты беги, беги, дорога»?

– Знамо! – солидно согласился Витя.

– Садись! Мы не кусамся. Мы таки же советски люди, как ты. Мы на Байкал с Егоршей правим. Щук и подъязков ты и без нас добудешь, а с нами – омулей. Как звать?

– Витька. – Тут отличник школы спустился в лодку.

– Чей Витька?

– Калиновский.

– Так ты калиновский? – удивился старик. – А Калина Афанасьич хто тебе?

– Дед.

– Надо же! Дай-ка я на тебя погляжу! Я знавал Калину Афанасьича. Дюже уважаемый человек был. Я мальчиком с тятей муку возил к ему на мельницу. Доброе было времечко. Кто же отец твой?

– Меньшой калиновский – Павел. Живой с войны вернулся.

– Ну, ну.

Дедушка ласково улыбался, что он с внуком может быть полезным Вите и что у Вити есть отец, которого не было с войны у Егорши.

– У нас в Большой Речке колхоз имени Валерия Чкалова. Назывался ранче «Свободный путь». После подвига Чкалова колхозники постановили переименовать. А ты знаешь, что Чкалов – это летчик-герой из города Горького?

– Знаю. А вас как зовут?

– Дед Сила.

Лодка, почти не осев с новым живым грузом, пошла меж травянистых берегов вниз к Байкалу. Дед не греб совсем, посматривал только, чтобы быстрым течением их не снесло к какому-нибудь брошенному в реку незнаемой силой лобастому валуну и таежному топляку.

– Наше село боле знаменито, чем ваше, – рассказывал дед Вите и внуку в тишине утра тихим голосом. – В Гражданску войну у нас столпотворенье было. Прошли бывши колчаковцы, белочехи, японцы, мериканцы, семеновцы, каппелевцы. Японцы-мериканцы с востоку и обратно тудыть-сюдыть шныряли. Я все это видел. Меня пятнадцатилетним в партизаны не взяли, оставили при бабках-матерях и малых детях голодовать. А все наши ушли красными партизанами в Кудару. Никто из сельчан не хотел, чтобы воевать далеко угнали. Вот и спрятались в Кударе. Надо было от всех отбицца. Меня никакие отряды с собой не погнали, хил от голоду был. Эти придут – все запасы унясут. Рыбы наловишь – опеть те пришли, всё позабрали. Всех коров наших забили, всё зерно изъяли. Жрать-то брошенным царем Николашкою подданным надобно было. Девок мы прятали в лясу. Оне сами охотились на зверя. Чаво – оружия было как грязи. Даже пушка своя была. А палить куды? Мы об одном думали и мечтали, когды все прокатятся в тартарары. И все прокатились. Тихо стало. Мужики удалы, боевиты из партизан вернулись. Тут мы и полюбили советску влась. Сначала тако настроенье радостно было. Мы орали, бегали на митинги, разжились всем, чем надо. А потом… ага. Потом.

Витя незаметно поглядел на деда. Не шибко-то он, оказывается, стар, чуть старше его отца. А выглядел сущим стариком: сгорбленный, почернелое лицо изрезано частыми морщинами, одни серые глаза светятся по-молодому пронзительно.

Лодка шла сноровисто. Люди в пятидесятые послевоенные годы были рады друг другу, помочь, услужить были рады. Надо было всем дружно плечом навалиться, чтобы тянуть общий воз трудов по дороге прогресса и социализма.

* * *

Витя уехал на два дня. Шел третий, а его все не было. Мать печалилась в первый же день, а на третий совсем застрадала. Ночью кормила грудью маленького Сашу, на рассвете подоила и выгнала корову в общее стадо, выгнала из курятника и накормила кур рубленой крапивой с примесью картошки, натолкла варенной в мундирах картошки с запаренной крапивой свинье с подрастающим на сдачу мяса боровком, сходила до росстани сдала молоко; полила овощи в огороде. Накормила проснувшихся Соню и Сашу картошками с молодыми огурчиками. День был выходной, заранее отпросилась, что поливать колхозный огород с утра не будет. Взяла детей – Сашу на руки, Соне сказала за подол держаться. Пошли на речку Витю смотреть. Все глаза проглядели, а он не едет. Самое главное, у матери всегда порядок был. Она не сомневалась: если сын сказал, что на два дня уехал, значит, на два дня, чего бы там ни было. Шел третий день. Беда! Беда!

На обед ничего не варила. Опять ели картошку, дети стряпанную пшеничную тарочку одну на двоих. Саша ел с ложки в полтора года и рос хорошо. Снова пошли на речку. Маленькие бестревожно собирали цветочки и камешки, а Валя вдаль смотрела. Наконец не выдержала, пошла к соседке Татьяне ворожить. Та жила в последнем крошечном дому на улице Заречной, что стоял со стороны речки. У нее был старинный деревянный ткацкий станок, и она ткала половики на заказ. В избах на Заречной очень чисто было. Кому по средствам, стлали половики. У Вали Камариной половиков не было. У калиновских они были только в избе старшего, Александра Камарина. Мать пошла по улице с детьми. Лето всегда радость чувствам приносит. Однако утопленники на Байкале круглый год бывают.

Татьяна оторвалась от работы за станком. Разложила карты. Соне велела за Сашей смотреть, чтобы он в станок не засунул ручки. Помараковала с колдовскими картами и сказала:

– Ты, Валя, придешь с дитями домой, а Витя твой уже дома.

– Спасибо, спасибо, – обрадовалась мать. – Вот, возьми полкаравая. Я Вите в дорогу хлеб пекла.

Ворожея приняла хлеб. Она и грыжу у детей умела заговаривать, и на воске страхи отливать. Поселилась с маленькой дочерью здесь во время войны, будучи из беженцев из Белоруссии. Избенку ей колхозом помогли поднять. Сад она сама развела с выходом на берег речки, несущей каждодневную влагу. Валя редко теперь бывала у старой знахарки Савватевны: не застать ее дома. Старая все ходила на речку, маялась, зачем-то ожидала с войны сынов, на которых пришли похоронки.

Бегом с маленькими побежали по Заречной. И правда, Витя дома. Веселый, радостный. Валя ему:

– Ой, я тебя потеряла, как ты долго на рыбалке был!

Витя засмеялся и говорит:

– Улов у меня хороший был. Смотри, сколько я привез вам рыбы, да еще продал сколько на станции Посольской. Смотри, мама, там в сельпо тебе купил платок большой черный полутеплый, Соне серые валеночки, а Саше черный триковый костюмчик, брючки и курточку.

– Вот какой ты у меня молодец! Ты и кормилец, да еще одежонку нам всем купил.

Радости и веселья сколько Витя в дом принес! Поел, соснул час в амбаре на соломенной перине и пошел с братом и сестрой в сад среди цветов бродить, сказки им про репку, колобка, про Кота Котофеича, сибирских лесов воеводу, рассказывать.

Вскоре и Павел, жаркий, солнечный, приехал домой. Выслушал он Витин рассказ о первой рыбалке и взял его с собой на Байкал. Уехали они верхом на одном коне на Харауз.

На Хараузе можно неповоротливых сомов и язей острожить. Это детская забава. На Хараузе бригада стояла, а на лов ездила на заболоченный в дельте Селенги мелководный Байкал. Там стоять было негде. Харауз по-бурятски означает «черная протока» – вода в реке медленная и темная, рыбистая.

Витя увесистого сома залучил, и мужики его запекли на углях для острастки. Чтобы мальчишку не обидеть. Чай, не война, чтобы соровую рыбу-то есть. Сом вкусом всем поглянулся. Пока ели, оживились, давай Вите сказку про Ерша Ершовича рассказывать:

– Наша сказка, байкальска. Слушай, Витька! Петр-осетр посылат большу рыбу-сом искать ерша. Сом, мужик простой, самолично приводит ерша на суд праведный…

Рассказали мужики мальчику сказку, напились чаю и говорят:

– Но ты, Витька, лучше язей лови. Посолить можно. Язи скусны. Не спутай с подъязками, они светлы. А язи темны, красноперы, глаза у их зеленоваты.

Витя нашел под ивами и близ глинистого обрыва таинственный темный омут. Решил, что выносливые, терпеливые язи там в засаде сидят. Мошкары над Хараузом много, манит ее блеск воды. Она падает в блеск, и язям-толстякам только рот разевай. Надо их лучить на рассвете, когда они голодны. В такой яме, однако, можно заякорить. Мальчик с вечера наловил баклажку кузнечиков, кобылок, мух и водомерок. Чуть свет проснулся, и Витя тут же проснулся. Молитвы читать не умел, читал школьняцкие стихи, идя к облюбованному омуту.

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.

Белый пар по лугам расстилается.

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается[19].

Точка в точку сейчас было так, как поэт Никитин написал. И язи парня как ждали. Он вытащил трех толстяков. Больше жалко было. «Вы уж простите меня, братцы язи, мать и Соня с Сашей будут вам рады». Потом решил, что на рыбацкий стол надо поймать. Вытащил еще трех: «Надо же, каки безропотны».

Сколько-то Витя на Хараузе пробыл, и отец его снарядил домой:

– Вот тебе Карька в ходок запряженный. Отвезешь и сдашь за всю бригаду в колхозную кладовую кладовщику деду Иннокентию рыбу омуля соленого четыре логуна. Да матери соленых язей отвезешь, и этого омуля спрячь, чтоб никто, и если проверяющий мимо поедет, не углядели. Да Смольниковым логун омуля завезешь. Да Серебренниковым логун омуля.

День разгорелся жаркий. Карька еле шел, сморенный и к лютым морозам больше жары привычный. Витю не слушался, как он, вежливый мальчик, его ни уговаривал идти ходче.

Здешние села были полны люда. Хоть не встречался никто, душе мальчика не было сиротливо, словно она ощущала многолюдность на расстоянии. Села кругом были Кудара, Шергино, Фофаново, Романово, Пашино, Горбово, Жилино, Красный Яр, Шерашево, Дубинино, Инкино, Дулан, Хандала.

Мальчику пришлось заночевать на дороге между Шигаевом и Твороговом. И там, и здесь была самая близкая родня, но он не подумал к ней заезжать – справится сам. Темнота заставила остановиться. Июльские ночи по-особенному жутковато темны. Но страшно не было, словно заполненность Кударинской степи живой волнующейся жизнью отпугивала тревогу. Мальчик немного отъехал от пыльной, остывающей от зноя дороги, распряг Карьку. Привязал его за колесо ходка, где было травней, а сам лег спать под ходок на старую отцову телогрейку. От жары мальчик умаялся и не слышал, как ночь прошла. Сколько ни ухал филин в сосновом бору, ни звенела вдали водами лунная Селенга, по взгорку ни тявкала лиса и еще неизвестно кто, в сон никто не вмешался, не навеял странного. Проснулся мальчик, уже солнышко взошло. У него была с собой колодезная вода в баклажке и небольшой кусок засохшего глинистого коммерческого хлеба. Витя сгрыз его, запил и стал запрягать коня. А упряжь не дается. Ни разу еще в жизни не запрягал. Вот дела-то! Глянул на дорогу, едет мужик, везет на телеге починенные тележные колеса. Издалека мужик заметил, что мальчик мал и не может запрячь коня. Слез со своей телеги, привернул коня к обочине, подошел и засмеялся:

– Что, мужичок! Помочь тебе?

– Помогите, дяденька, пожалуйста!

Мужик сноровисто запряг коня, вывел на дорогу и говорит:

– Садись, мужичок, и езжай! Куда тебе надобно?

– В Тимлюй рыбу везу в колхозный склад. Папа меня отправил.

– Ну-ну, помощник папин, молодец! Сколько тебе лет-то?

– Двенадцать вот в августе исполнится.

Мужик, довольный нечаянной встречей, поехал в одну сторону, а Витя в другую. Спохватился.

– Спасибо! – крикнул вослед незнакомцу.

Вот какой он был родителям помощник. Учился на отлично, по дому матери все помогал и нянчил сестренку и брата. Стирает пеленки – попутно выстирает себе майку, и майка у него всегда чистая. Помогал матери полоть и поливать овощи в огороде. Все и везде он видел, какие есть неполадки во дворе и в огороде. Где что надо наладить, прибить где доску или забить дыры, чтобы куры в них не убежали. Никакой работы не боялся. Продавал в выходные дни по утрам овощи, лук и букеты садовых цветов на Каменском базаре и к учебе в шестом классе сам себя одел и обул.

* * *

На этот период существуют такие красноречивые цифры. Если бы взрослый колхозник захотел приобрести себе костюм, нужен был бы его полный годовой заработок. За килограмм сливочного масла он должен был отработать шестьдесят трудодней. Вот и приходилось вырабатывать оптимизм, петь зажигательные и веселые песни.

Но жизнь и вправду улучшалась. В городах появились первые холодильники, подростковые велосипеды. В моду вошла посуда из цветного стекла, было создано свыше четырехсот ее образцов. Посуда дошла и до Тимлюя. В огромной очереди в сельпо на росстани Вале Камариной достались красивые тяжелые темно-синие рюмки с ребристыми гранями. Конечно, ей больше бы пригодилось что-то другое. Отказываться от рюмок, однако, она не стала: их краями так удобно вырезать кружки для пельменей, которые она тут же задумала состряпать на Новый год, через пару месяцев. Маленькому Саше, новой надежде семьи, через четыре месяца исполнится два года.

Мать решила устроить для детей в избе настоящую новогоднюю елку. За игрушками для нее, ну и со списком других покупок поехала в Улан-Удэ. Хрупкие игрушки купила самыми последними, отстояв длинную очередь у лотка на морозной улице, проморозив ноги в старых подшитых валенках. Ей достались два стеклянных шара, серебристых, с фиолетовыми ободками посередине, очень искусно выдутый изящный самоварчик, тоже серебристый; зайчик, легко догадаться, что серый, с прижатыми к груди лапками с черным на кончиках. Кончики ушей зайца тоже были черные, а носик розовый. Еще досталась витая сосулька, золотисто-серебристая. Радости у матери было сколько! Ехала домой железной дорогой в битком набитой мотане и два часа держала игрушки за ниточки высоко над головами других пассажиров, чтобы не разбить. Мечталось, чтобы Павел привез на коне, запряженном в сани-розвальни, высокую стройную елку, срубив ее в бору возле Елани. Все было очень хорошо, волшебно, красиво.

* * *

В новом 1952-м война между Северной и Южной Кореей продолжалась. Происходило много такого, что не касалось советских людей непосредственно, но давало понимание: в быту нужно довольствоваться малым. Эта мысль была главная.

Эрдэнеев по-прежнему находился в Сеуле. Его почему-то берегли и не давали задания разрабатывать шпионскую сеть обеих Корей, что неизбежно означало бы отправку в район боевых действий. Он не знал корейский язык достаточно, чтобы сходить за корейца. То, что делал он теперь, казалось ему легким: на территории третьей страны заниматься агентурной сетью страны четвертой. Находясь в Сеуле, он исследовал сеть китайского идеологического влияния. И нашим, и американцам теперь нужны были одни и те же сведения, пусть с разными установками. Нашим нужно было распространять и углублять влияние коммунистических идей на Южную Корею, американцам то же самое ограничивать и пресекать. Одним Эрдэнеев поставлял сведения для борьбы с другими, и всем верные. Нашим он изначально поставлял верные сведения, американцам – верные по заданию наших. Усиления Китая в Сеуле по разным причинам не хотели обе стороны. Отдушиной для разведчика стали посещения храма Чогеса.

Он вспоминал бедную свою родину, где тысячи монахов и десятки храмов уничтожены, прервано общение с таинственным миром невидимых, несущих благодать движениям души. Эрдэнееву стало казаться, что по своей воле он никогда не покинул бы стены Чогеса. Он был неприкаянный, оставленный всеми, конь Бусадаг. Теперь часто обращался он сам к себе с этим именем. Отдаваясь утонченным мыслям, внушаемым цветением лотосов храма, переставал существовать в бренном грубом мире войны и шпионажа.

От дацанов в Чогеса было много отличий, так как многие элементы архитектуры создавали впечатление, что это дворец. Храм-дворец – это сочетание духовного и светского начал в высоком понимании примиряло очевидное фактическое нищенство монахов и таимое, томящееся их духовное благородство.

Эрдэнеев исследовал четыре пустоты, освобождаясь от наносного, советского. Ему хотелось вернуться к себе путем преодоления европейского индивидуализма отрицания собственного псевдоабсолюта. На территории храма ему удавалось осязать первородную пустоту, но стоило ступить на улицы Сеула, заполненные движением, как это ощущение улетучивалось. Здесь следовало отрицать и абсолютный статус самой пустоты как основы мышления. Разведчик находил, что выход за ворота храма мгновенно делает его ум хитрым и спекулятивным. Понимание этого приносило ему страдание. Именно поэтому ему бы хотелось навсегда поселиться в Чогеса. Монах посоветовал ему читать мантру Праджняпарамиты – несравненную мантру, успокаивающую все страдания, – ом гате гате парагате парасамгате бодхи сваха.

Монах, владеющий японским, спросил Зоригто, в чем суть его поиска. Зоригто понял это буквально. Слова монаха вернули его к реальности.

– Я ищу пропавшего родственника. Я буду спокоен, если узнаю, что он жив и не страдает, – сказал он монаху. – Я слышал, у вас есть просветленный, хочу побеседовать с ним.

– Это непросто, – ответил монах, – тем более что вы японец.

– Я передам пожертвование храму, – пообещал Эрдэнеев.

– Вероятно, это сделает возможной беседу с нашим учителем, – предположил монах.

На следующий день мнимый японец принес в храм тысячу североамериканских долларов. Он долго сидел под белой реликтовой сосной Бунге, пока вчерашний монах ордена Чоге не вышел к нему из храма. Зоригто поднялся и с поклоном передал ему деньги, завернутые в белый платок. Монах развернул и удивился сумме. Долго молчал.

– Скоро у нас трехдневный праздник День Рождения Будды. Празднику свыше тысячи лет. Ваше пожертвование поможет нам украсить Чогеса, вывесить больше лотосовых фонариков и привлечь страждущих для исполнения их желаний. Приходите завтра. Возможно, наш учитель примет вас, постигнув ваше доброе сердце.

Но на другой день Эрдэнеев появиться в храме не смог. Еще тридцатого апреля советским летчикам, воевавшим в небе Кореи за северокорейские интересы, удалось скрытно вылететь на шести МиГ-15 и перехватить восемь американских штурмовиков F-80, летевших без сопровождения истребителей. Наши летчики сбили шесть F-80 и благополучно вернулись на свой аэродром. В этот же день другая группа наших летчиков сбила американский F-84. Правда, один МиГ вечером был сбит, но его пилот спасся на парашюте. Китайская сторона в те же сутки боев заявила, что взяла в плен двоих катапультировавшихся американских пилотов. В мае наши летчики продолжали наносить удары по американцам. Тринадцатого мая при отражении американского налета на город Синыйджу советские летчики перехватили группу F-80, отогнали их от города, сбив два самолета. В тот же день другими группами было сбито еще два американских самолета – штурмовик и истребитель. Затем был сбит американский «Сэйбр» и попал в плен его командир полковник Уокер Махурин, далее был сбит один F-80C. Американцы сбили на посадке один МиГ, пилот катапультировался. Через четыре дня, семнадцатого мая, разыгралось несколько воздушных сражений. Потери этого дня для американцев оказались значительными. На аэродромы в Южной Корее не вернулись пять самолетов. Следующая встреча наших с противником состоялась двадцать пятого мая. Наши летчики-гвардейцы сбили три F-84, затем еще четыре самолета. В результате сверхнапряженного дня были сбиты два наших МиГа, один пилот погиб.

Из Сеула Зоригто был переброшен к 38-й параллели, чтобы дешифровывать для американцев радиопереговоры советской военной авиации.

И вот наконец он снова сидел под старой белой сосной Бунге, погруженный в неожиданно для него наступившую тишину. Его вызвали в Сеул для получения нового задания, американским дешифровальщиком в район воздушных боев прибыл русский эмигрант Ким из бывшей армии генерала Власова.

Лотосовые фонарики, обереги и надписи с загаданными желаниями вывешиваются в храме Чогеса с шестого по двадцать второе мая после шести вечера и до полуночи ежедневно. Теперь все было снято. К Зоригто вышел тот же знакомый монах в белом одеянии, поставил к его ногам фонарик, сказал: «Коре хаана тано киоку но таме десу», «Это вам на память». Верно, он один здесь владел японским.

Монах ушел, а Зоригто, сейчас его звали Акира, невольно погрузился не в молитвенный покой, а в воспоминание о недавней беседе со своим американским куратором. Этот человек, тучный кабинетный полковник контрразведки, разговаривал доверительно. В советской контрразведке Эрдэнеев сам был уже полковником, здесь же из японских майоров после победы над Японией он и остался майором. Полковник сказал, что решено внедрить агента Акиру в армию Северной Кореи, пока есть удобный случай – суматоха боевых действий и массовые потери людского состава. Внедрить с тем, чтобы Акира, показав простонародную сметливость и некое знание русского языка, якобы вынесенное из Харбина, получил продвижение по северокорейской политической лестнице вверх. Теперь он должен был стать полумонголом-полукорейцем. Его слабое знание корейского языка должно иметь объяснение. Слушая полковника, Зоригто возмутился. При этом он подумал, что его лицо, искаженное гневом, сейчас напоминает лицо-маску Утагавы Куниёси из серии его гравюр «108 героев Суйкодэн». Он раздул ноздри и сдвинул зрачки своих узких глаз к носу.

– А как же отпуск? После такой напряженной работы я не могу побывать дома в Токио? Где меня заждались жена и сын?

Он произнес это и замолчал, подумал: раньше он знал, как создается сеть японского шпионажа на родине, а теперь ему предстоит узнать, каким образом высшие чиновники становятся одновременно чьими-то шпионами. От Акиры хотят, чтобы он стал высшим северокорейским чиновником и получал американские инструкции. Это интересно, но… Полковник тоже молчал и курил гаванскую сигару. Без сомнения, разговор с Акирой был для него из числа важных. Тот закурил ароматную японскую сигаретку. Полковник понял, что агент так и будет ждать его ответа на поставленный вопрос.

– Что ж, вы вполне заслужили двухнедельный отпуск. Правда, мы нахлебались в небе горьких русских пилюль. В том, разумеется, не ваша вина – увы, виновата недостаточная боевитость наших пилотов. Русские и китайцы воюют с искренней ненавистью к нам. А мы слишком мягкотелы.

– Двухнедельный? – еще сильнее рассвирепел Акира. – Вы хотите направить меня в Северную Корею через две недели?! Простите, что это даст? Наши летчики будут болтаться в небе до конца года, пока наконец что-то не поймут. За это время я смогу отдохнуть три раза. По меньшей мере я могу иметь месячный и даже более длительный отпуск. Я должен прикоснуться к родине и духу самураев, чтобы не закиснуть в вашей американской болтанке!

– Почему, майор, вы решили, что ничего не изменится до конца года? Впереди целое полугодие? – заинтересовался полковник, не выказывая никаких эмоций.

– Не забывайте, что я работаю с начала кампании Гитлера. Мне подсказывает интуиция, что, поскольку корейская война переместилась преимущественно в воздух, есть опасение поражения на земле. Китайские добровольцы, воюющие на стороне северян, пусть вооружены плоховато, однако весьма сильно движимы народной идеей, чем не можем похвастаться мы.

Полковник вздохнул.

– Ваши слова о месячном отпуске не лишены оснований. Я понимаю – жена, сын. У меня тоже жена, сын и дочь в штате Канзас. Мы дадим вам отпуск с тем, чтобы вы подучили северокорейский диалект. Найдем в Токио простого подметальщика улиц, корейца-гастарбайтера. Пусть он покажет вам, извините за реализм, грубые манеры и грязную речь.

– Это отпуск, что ли? Это вы называете отпуском? – Акира попер дальше.

– Майор, вы получите предписание и билет на самолет в Токио.

– А если я напишу прошение об отставке?

– Оно не будет удовлетворено. При этом вас занесут в особый список. Никаких наград и поощрений в будущем не увидите.

– Понял, – сказал Акира. – Что ж, еще поторгуемся. Я хочу, чтобы мой сын учился в гимназии для высшего состава японских госслужащих.

– Идея неплохая, – улыбнулся полковник, – поскольку вы, майор, наш человек. Однако, развивая успех в Северной Корее, вы обязаны будете завести там новую семью. И забыть о предыдущей. Отлично, правда? Новая молодая жена, дочь поломойки и пролетария из Пхеньяна!

– Вы меня бесите, – смело и резко бросил Акира. – Я, очевидно, найду в этом случае выход в сэппуку. Для меня кодекс бусидо дороже ваших представлений о том, что волочиться за служанками имеет ценность для воина.

– Сэппуку – это харакири? – поморщился полковник. – Вы ведь наполовину монгол. Какое сэппуку? В вашей сегодняшней горячности я вижу проявление монгольского буйства. Самураи отличаются более достойным поведением. Идите за предписанием.

* * *

Эрдэнеев сидел под сосной храма Чогеса с понурой головой. Наконец он вспомнил о сутре сердца, принялся читать мантру Праджняпарамиты – несравненную мантру, успокаивающую все страдания, – ом гате гате парагате парасамгате бодхи сваха. Все тот же монах пригласил его в убогую хижину на аудиенцию к просветленному учителю. Эрдэнеев отказался от помощи монаха как переводчика. Он не был уверен, что тот не шпион. Монах заверил, что просветленный владеет китайским, и с поклоном удалился.

– Ваше пожертвование было принято нами с благодарностью, – сказал просветленный на китайском языке после некоторого молчания. – Спрашивайте, что хотите узнать от меня. Как вас зовут?

– Акира, о уважаемый учитель. Я наполовину японец, наполовину монгол. Здесь, в Сеуле, я по делам службы. Меня очень заинтересовал корейский дзен-буддизм. Я хотел погрузиться в постижение пустоты. Однако завтра я не по своей воле улетаю в Токио. Поэтому, с вашего позволения, я спрошу вас о том, что волнует мою далекую монгольскую родню.

Монах кивнул. Он словно бы отсутствовал, но все при этом слышал. Он сидел на циновке, и Зоригто тоже опустился на циновку.

– Мой родной дедушка, отец моей матери, был расстрелян красными. Не ведаю как, его младший сын и мой дядя по имени Буда, совсем мальчик, был отдан в приют. Он сбежал оттуда, и нам о нем ничего не известно. Он с ранних лет хотел посвятить свою жизнь Будде. Не слышали ли вы что-нибудь о таком человеке? Сейчас ему двадцать восемь лет.

Просветленный долго молчал, неторопливо и сосредоточенно перебирая четки из белого морского жемчуга. Молчание затягивалось, однако же приносило просителю покой чувств и мыслей.

– Снимите носки, – неожиданно попросил вопрошаемый.

Эрдэнеев снял туфли на входе. Не без некоторой паузы непонимания он стал снимать носки. Монах заметил:

– У нас есть учение подобий. Поскольку речь идет об исчезнувшем, методом простого передвижения я хочу сделать выводы, увидев пальцы ваших ног. Образ вашего дяди в вашем сердце. Оно посылает импульсы-образы повсюду. Невидимое на сердце может проявить себя очевидным образом в конечностях. Именно пальцам ног ваши мысли о беглеце ближе всего. Поставьте правую ступню на эту скамеечку.

Он выдвинул низенькую бамбуковую скамеечку перед собой, и Зоригто, поднявшись на ноги, опустил на нее правую босую ступню, влажную от излишнего для него зноя и влаги сеульского дня.

– У вас второй палец длиннее первого. Это нечасто бывает, это склонность быть руководителем, – глубокомысленно заметил монах.

Какое-то время он разглядывал пальцы и наконец сказал:

– Ваш дядя по имени Буда жив. Бежав из приюта, он оказался в ламаистском храме, предположительно на территории Маньчжоу-Го. После захвата Маньчжоу-Го красными Буда направился в сторону Тибета и сейчас определенно подходит к его вратам, одолевая крайнюю усталость… Можете надеть носки.

– Спасибо, – сказал Эрдэнеев.

Он-то, спрашивая о Буде, имел в виду совсем другое: не встречался ли человек с таким именем лично самому просветленному монаху?

А получил ответ, словно сотканный из воздуха и пространств, правдивость которого не представлялось возможным проверить.

* * *

Витя Камарин помогал матери торговать в выходные дни летом и осенью на каменском базаре. Он по копеечке с разрешения матери откладывал деньги для себя и в октябре отправился в книжный магазин, открывшийся в поселке. Он купил большую карту мира на стену и нашумевшую новую книжку Николая Носова «Витя Малеев в школе и дома». Карта пригодится, когда ребята, приходящие к нему, чтобы вместе учить уроки, будут находить на ней и запоминать географические названия, больше всего интересуясь близлежащей Юго-Восточной Азией, ареной новых боевых действий на Корейском полуострове.

Витя чувствовал себя всемирным человеком. Может быть, это ощущение навеяли ему рожь и пшеница Всемирного поля? Оно начиналось за огородами и восходило к отрогам Хамар-Дабана. Витя знал, что Всемирное здесь означает «распаханное всей общиной». Однако слова «община» и «мир» разошлись теперь достаточно далеко, а планетарная всемирность была приближена к каждому советскому человеку революцией и Второй мировой войной. Для Вити Всемирное означало «планетарное». Когда он выходил к краю поля посмотреть, как наливаются колосья, а они клонились под ветром, прилетающим из далеких далей, это поле было для него символом огромного мира. В нем живут угнетаемые буржуями трудящиеся, с надеждой смотрящие на Советский Союз, откуда придут моральная помощь и хлеб.

Карту мальчик повесил над своей кроватью, а книжку спрятал от младших на чердаке бани. Когда ее читать? Приходя из поселковой средней школы за два километра, дома он не имел и минуты отдыха. Варил щи для Сони, Саши и себя, а если мать отпустят с работы раньше, то и она ела свежее; играл с малышами, возил воду, стирал детское, чистил у свиньи и поросенка, делал уроки до темноты, чтобы долго не жечь керосин. Это в октябре, когда работы меньше.

Был солнечный, теплый день начала октября, когда отпускает, когда кажется, что душе разрешено отдохнуть. Листья на деревьях почти все опали, открыв залитые солнцем просторы. Витя накормил малышей и себя и быстро свинтил. По лесенке и крыше предбанника он забрался на чердак бани, находящейся за домом и за входом в облетевший сад. Чердак этот был открытый, с пыльным нижним перекрытием и развешанными на жердях под крышей новыми банными вениками. Отец любил париться шибко. Витя достал из-под досок книгу, спрятанную главным образом от наносимой с улицы пыли, с удовольствием еще раз убедился, что она совершенно новая, никем не читанная, его собственная, и углубился в чтение про Витю Малеева. Мальчик был само внимание, когда читал строки о летнем солнышке.

Похолодало и стало темнеть, тем сильнее, что открытый проем банного чердака выходил на восток. С юго-запада, со стороны Байкала, в щели дощатого фронтона чуть лучилось вечернее красноватое солнце. Витя услышал сердитый голос матери, зовущий его. Чтение так поглотило, книжка, удостоенная Сталинской премии, так понравилась, что мальчик забылся. Он оторвался на миг, отметил про себя, что мать его ищет, и перелистнул страницу.

В октябре солнце заходит около семи вечера, и пастухи гонят коров с поля в пять. У кого-нибудь из них обязательно есть фартовые немецко-фашистские трофейные часы. Коровам на осеннем пастбище есть особенно нечего, хотя кое-где пробивается молодая травка, быстро схватываемая утренним заморозком, а кое-где на кочках сходит за сено и пожелтелая ветошь. Пастухи пасут за речкой и за рельсами, гонят стадо домой под железнодорожным мостом сначала по Партизанской, бывшей Трактовой улице. Хозяева выходят за ограду и каждый у своей калитки выглядывает свою корову, телочку, бычка. Стадо медленно течет разномастной бокастой рекой, наполненные молоком вымена несет тяжело и важно, пахнет скотским духом.

За росстанью стадо распадается на два потока. Один продолжает литься по Школьной, потом по Набережной улице к горам, второй от канатно-воздушной дороги сворачивает вниз к реке. Скот перебредает ее, оказывается в конце Заречной улицы и идет в ее начало, к плотине. Пастух гонит один поток, подпасок второй. Сегодня гон по Заречной достался подростку-подпаску. Сначала стадо долго пило ледяную воду на речке, тупо разбредаясь и роняя шевяки, а подпасок оголтело матерился, вставал на стременах Сивки, бросал его резко в рысь и на дыбки, щелкал длинным бичом. Наконец стадо втянулось в горловину улицы, понеслось неровно и нервно.

Мать по осени старалась быть дома до прохода стада, чтобы, идя с огородов, не оказаться посреди его массива. Она пришла, довольно осмотрев веселую синюю воду спущенного к домам ручья, в тяжелых кирзовых сапогах, с дотемна загоревшим лицом и загрубевшими руками, в наброшенном на плечи старом заплатанном спинжаке, как в Тимлюе прозывали пиджак, и встала у своей открытой калитки, поджидая кормилицу Ракету. Матери нравилось смотреть на поток стада, и она всегда звала детей встречать корову. Тут она увидела, что Соня и Саша прильнули к окну, сдвинув в сторону горшки с лиловыми гортензиями, и снова стала выглядывать свою корову. Стадо шло беспорядочно, подпасок позади него, возвышающийся на Сивке, хрипло матерился. Стадо стеснилось, молодой чернобокий бык попытался взгромоздиться на робкую пегую коровенку. Стадо расстроилось, передние заспешили шибко, и Ракета пробежала мимо открытой калитки, будто так и надо было.

– Ракета! – истошно закричала мать, она была опять беременна и не решалась войти в рогатое стадо, чтобы ненароком не повредить живот. – Ракета!

Куда там! А где же помощник – Витя? Она заглянула в избу и спросила о нем маленьких. Они не знали. Соня тут же надела теплую кофту, обулась и, посадив Сашу на закорки, отправилась было помогать матери. Мать заругалась, что Соня простудит ребенка, оказавшегося без шапки, и дочь со своей ношей вернулась обратно. Мать забежала в огород и в сад, заглянула в амбар, в стайки – Вити не было. Тут он наконец оторвался от чтения и понял, что мать давно его ищет.

– Что, мама? – спросил он, показываясь из чердачного проема.

– Ах ты! – рассердилась мать. – Ракета убежала в сторону колхозных огородов! Потравит неубранную колхозную капусту!

Мальчик спрыгнул вниз, ивовый прут, которым мать собиралась загонять корову, хлестко ударил его по спине. Мать гнала и стегала его этим прутом до самой калитки. Мальчик вскоре нашел корову, ушедшую недалеко с полным своим тяжелым выменем, и, весь в слезах от обиды, нанесенной матерью, загнал ее в стайку. Потом сел на ступени крыльца и горько заплакал, спрятав лицо в трудовые, в ссадинах руки. Соня, в окошко наблюдая за двором, крикнула матери, что Витя пригнал корову. Мать взяла подойник и вышла на крыльцо. Тут она увидела, что плечи сына сотрясаются от рыданий. В растерянности она опустилась рядом и заплакала сама. Она прижимала к себе Витю в его старой заношенной курточке, гладила его темные, коротко стриженные волосы и причитала:

– Ах ты жизнь, распроклятая наша каторга! Как же мы так живем, что парнишке и книжку почитать некогда?! Да провались все пропадом! Долго еще мы будем маяться на этой земле, будто проклятые?!

Так вдвоем они горько плакали, сидя на крыльце, второй раз вдвоем на том же месте, как это было после объявления Победы в мае сорок пятого года.

* * *

Шла осень пятьдесят третьего. В марте после тяжелой болезни умер вождь трудящихся товарищ Сталин. Трудовой народ был подавлен этим сообщением. Плакало, рыдало большинство. Такой выход был естественен: у простого народа озеро слез в глазах и спазм в горле стояли уже несколько веков подряд, и тут они были наготове. Толпы на траурных митингах не сдерживали скорби, в том числе и по себе, по своим павшим, погибшим, замученным, умершим естественной смертью – нелегкой.

Отчего же народ плакал еще? Потому что у славянских и многих других народов люди на похоронах плачут, всюду издревле находятся плакальщицы и вопленицы, приглашаемые к погребению, словно запевалы в хоре. Кто не хотел – и тот поневоле ударялся в слезы, душераздирающие вопли слушая. А это катарсис, очищение. На рациональном Западе плачи заменили организованные музыкальные произведения – реквиемы. На Руси же в старину, когда народная жизнь подчинялась обряду, было выработано единство поведения при погребении.

Но мертвец – родной душе народной:

Всякий свято чтит она конец[20].

Люди плакали на смерть товарища Сталина и даже после сороковин нешуточно, и год весь получался скорбный и тревожный. Потерянность испытывали многие, если не большинство. И если кто радовался смерти тирана, то радостью мрачной, невеселой, саркастической. Поток славословий в адрес отца советских народов смолк, и это было как резкий визг тормозов перед пропастью. Народ только и слышал о доброте, справедливости, заботе, трудолюбии товарища Сталина. И вот такого беспорочного, единственного в своем роде душевного сверхчеловека не стало. Лучшие не умирают своей смертью. «Убили? Отравили?» – молчаливые вопросы ходили из глаз в глаза. Были зафиксированы самоубийства и внезапные смерти на почве траура и скорби.

– Глаза мои на мокром месте все время, – пожаловалась Вале Камариной Нина, племянница, твороговская учительница. – Ой, чо делаца, корову не могу подоить. Сяду с подойником на скамеечку и ряву, ряву. А то в классе веду урок родной речи и зальюсь. А дети все понимают. Возьмут и зарявут сами. Как бы война не началась с американцами теперь.

– Я молюсь, и ты молись, Нина, – мужественно советовала Валя племяннице. – Когда-то в люльке тебя качала. Люлька скрип да скрип. Когда это было? Еще колхозов не было. Жили тогда счастливо, единолично. Молись – на Бога единственна надежа.

В газетах было опубликовано стихотворение любимого поэта детей Сергея Михалкова о том, что он, к огромному сожалению, не умеет отдать почившему вождю «биенье сердца и дыханье» и от этого страдает. Если кто проявлял скорби недостаточно, того могли нешуточно побить. В Каменске был покалечен и затем осужден рабочий, осмелившийся произнести: «Сбылося, о чем мечталося». Как другие поняли, о чем он говорит? Может, мечтали о том же, да не смели себе признаться? Люди не отмечали дни рождения, не шутили и не смеялись.

Летом по амнистии свыше одного миллиона двухсот человек было освобождено из мест лишения свободы. В республику вернулась вдова расстрелянного перед войной первого секретаря республиканского областного комитета партии Михея Ербанова – Савранна. После ареста мужа подверглась мучительному следствию и она, работавшая в Госплане. Шестнадцать лет провела в заключении и ссылке. В семью Намжиловых с Сахалина вернулись сестры Гыма и Номинтуя. Им чудом удалось оказаться неразлученными. Номинтуя узнала о гибели на войне мужа и сыновей, Гыма стала жить надеждой: ее сын Буда жив, где-то скитается и обязательно вернется домой!

Возвратилось несколько униженных и оскорбленных и в Тимлюй – это были жалкие тени бывших людей, по внутреннему своему мучительному состоянию неспособные испытывать счастье и радость освобождения. Теперь их брали на самые черные работы, с ними не могли общаться и они не умели общаться, разве что, все время будучи голодными, рыскали глазами за любой пищеподобной массой и куском. Мужики шептались, что амнистия была объявлена, верно, потому, что заключенных нечем кормить и лечить. А расстреливать – слишком не за что. Ведь в лагеря пошли не кулацкие недобитки, а новая выстраданная советская общность людей. Очень много среди них было тех, что попались на «трех колосках»: умирая голодной смертью, что-то из съестного украли. В заключение ушли доходягами – и вернулись еле живыми.

Тимлюйским колхозникам партийный агитатор объяснил, что доброта товарища Сталина простирается дальше его смерти. Города и села наполнили голодные неприкаянные люди. Иногда они сбивались в банды, иногда просто падали на улицах замертво, как в голодных сорок шестом – сорок седьмом годах. Стало опасно ходить по улицам. Осенью мать не отпустила Витю Камарина в горы бить кедровую шишку и по клюкву на болота под Боярск. Говорили, будто по тайге бродят зэки-людоеды.

* * *

Зоригто Эрдэнеев не был заброшен на территорию Северной Кореи. Изменились обстоятельства. Во-первых, американский патрон обратил внимание на старательную работу дешифровальщика Кима, корейца из Ленинграда. Алексей Ким был внедрен советской разведкой в армию Власова в конце войны. Ошибочно ранен нашими при взятии Праги, и достаточно тяжело. Это послужило для него убедительным прикрытием. После американского госпиталя Ким был направлен в тренировочный лагерь и затем появился на корейской войне. Толковый, услужливый, неженатый, он показался более годным на ту роль, что первоначально отводилась строптивому Акире. Переходя 38-ю параллель с юга на север, Ким братался с родными по крови товарищами.

Акира же первоначально отдыхал, уделяя время жене и сыну, очень почтительному юноше Томоко, «дружественному ребенку», воспитанному в японских придворных традициях. Для Акиры и его семьи время вибрировало на тонкой ноте встречи-расставания. Жена Киоко, имя которой означает «ребенок столицы», была сама кротость и нежность – хорошая пара для умиротворения мужа-воина на отдыхе после поля брани. Киоко догадывалась, что муж ее воин. И что если он уезжает, то в другие страны, догадывалась тоже. Намеком на это служили иностранные словари и книги на русском, монгольском, английском, китайском языках, к которым теперь добавился еще и корейский – язык страны, где сейчас шла война. Киоко заметила, что Акира неохотно изучает его, все время откладывая самоучитель. Тогда Киоко принималась знакомить мужа с японской классикой, желая, чтобы он никогда больше не уезжал. Она читала ему вслух утонченные рассказы Акутагавы Рюноске, которые сама очень любила, и просила его читать их вслух тоже, поправляя время от времени неточность в произношении. «Темно-синие ивы, темно-синий мост, темно-синие лачуги, темно-синяя вода, темно-синие рыбаки, темно-синие тростники и мискант… И вот все это погрузилось на дно почти черной синевы, а тут вверх взмываете вы, три белые цапли»[21], – читала Киоко, сама словно таинственно сошедшая с классических гравюр Утагавы Куниёси. Томоко слушал чтение внимательно, опираясь рукой на колено отца, сидящего рядом, замыслив попытаться удержать его, если он встанет и скажет: «Я ухожу. Я уезжаю». Томоко не собирался стать воином. Он занимался в студии при театре кабуки, невольно взяв от отца теневую его сущность – быть лицедеем среди чужих. Киоко отвлекала мужа от изучения корейского, словно по наитию ощущая, что если он уедет в Корею, то навсегда. Акира поддавался Киоко с большой охотой. И вот – оказалось, что в Корею он не поедет!

– Мы направим вас в Монголию, – сказал ему патрон. – Там вы легко освоитесь. Не так ли?

– Разрешите мне взять с собой семью, сэр, – попросил разведчик.

– Вы, Акира, решили, что мы вас отправляем в Улан-Батор послом Японии? Вы не спросили, что за задание вас ждет.

– Каково бы ни было задание, я хочу поехать с семьей. Ведь это долгосрочная командировка?

– Теперь слушайте меня. Вы сами увидите, возможно ли это – взять с собой жену и сына. Кстати, какую же школу он там будет посещать?.. О смерти диктатора Сталина вы, очевидно, слышали. Так вот, в ознаменование этого Лаврентий Берия провел амнистию. В том числе для заключенных, строителей железнодорожной ветки Улан-Удэ – Улан-Батор. Пока там происходит рокировка, необходимо подорвать полотно. Время сеять недоверие между монголами, китайцами и русскими. Подорвать коммунистический режим в Монголии. И, начиная с этой яркой акции, оторвать от русских новообразованные страны, союзные и автономные республики. Сейчас там бродят голодные толпы освобожденных из мест лишения свободы. Им оружие в руки – и вот вам новая гражданская война. Отличный план? Не так ли?

– Отличный, – сказал Акира. Он заметил, что патрон не сказал самое главное, то есть детали, а без деталей сказанное есть бред. – Вы знаете, сэр, как я ненавижу Советы. Но я далеко не взрывотехник. Эта операция требует тщательной подготовки. Нужно взорвать полотно по всей линии. Железная дорога станет бикфордовым шнуром для подрыва СССР. И для этого мне нужен отряд агентов. Я поселю семью в Улан-Баторе, а сам буду жить отдельно, лишь навещать ее.

– Вы меня разочаровываете, Акира. Я думал, вы поняли, что семью взять с собой невозможно. Русские особисты не смогут не заметить ее странность. Ладно бы китайская семья.

– Хорошо, сэр, – согласился разведчик. – Но по успешном завершении операции я выхожу в отставку. Уезжаю с семьей на Филиппины. Займусь воспитанием сына. Согласен осуществлять разведдеятельность в правительстве Филиппин. Но на спецоперации никуда и никогда больше не поеду. Никаких опасных командировок за рубеж.

Патрон закурил сигару.

– Два дня на сборы. Прощальный ужин для семьи. Мы ценим наших агентов. Мы человечны. Мы учитываем ваши приватные интересы.

Акира вернулся домой со сдвигом по фазе. Он будет в Улан-Баторе, откуда рукой подать до дому! Надо будет вызвать из Москвы Долгор с детьми. Долгор? А Киоко?

Она не спросила ни о чем. Она поняла, что муж уезжает, без слов. Сын был особенно почтителен и буквально не отходил от отца. Никаких сцен. В утро прощания Киоко сказала мужу:

– Верно, у моего господина еще где-то есть жена. В Китае или в Корее? И она так же скучает по тебе, как и я. Передай ей от меня привет и этот зимний подарок – о-сэйбо. Эту коробочку я перевязала самовязаным шнуром мидзухики, и в ней находится редкое благовоние хиноки с царственным ароматом кипариса. Этот подарок – зерно искренности.

Эрдэнеев искренне смутился и не знал, что ответить. Это тебе не в разведке служить! Там можно и нужно лицемерить направо и налево. Он принял коробочку с подарком, признавая тем самым правоту слов Киоко, и сказал:

– Я вернусь. Я обязательно вернусь. Я хотел взять вас с Томоко с собой. Но это невозможно. Я еду туда, где нет японских школ и студий театра кабуки. Там песок, зной и ветер. Безлюдье. Лучшее для вас – это оставаться на родине, почтительно благодаря предков за благосклонность рождения.

В глазах Эрдэнеева стояли слезы. Из своей комнаты вышел Томоко. Он тоже застыл со слезами на глазах. Мужчины безмолвно плакали, а Киоко молчала. В этот день Томоко не смог пойти в школу.

* * *

Мать попросила Витю ходить за коровой Ракетой прямо к тому месту, где стадо после перехода под железнодорожным мостом разделяется и глупые животные могут беспорядочно разбрестись. Теперь их поглощает осенняя ранняя темнота, осложняющая поиски. Витя так и делал. Он доходил до конца Заречной, огибал избу тетки Татьяны. Сквозь ее низенькие окошки было видно работающий ткацкий станок, ткущееся полотно, что было приятно мальчику. Потом он спускался на старый мост, избитый наводнениями и бурным потоком Тимлюйки, видел плывущие на цементный завод скрипучие вагонетки канатно-воздушной дороги. От улицы Школьной попадал на росстань, оттуда на улицу Партизанскую и за Николаевским мостом дожидался стада. Он никогда не опаздывал к его появлению, порой сам удивлялся своей точности. Ему нравилось смотреть на поезда. Вот идет пассажирский на запад – на таком он уедет учиться в университете. Вот идут нефтеналивные цистерны на восток. Составы с бензином и керосином следуют в Благовещенск и Владивосток, в Монголию, скоро пойдут и в Китай. Мы продаем этим дружественным странам горючее по льготной цене. Поезда от Наушек до Улан-Батора стали ходить в декабре пятидесятого. Скорый Москва – Улан-Батор притормаживает, и можно прочесть табличку. С моста таблички не читаются, хотя поезда притормаживают и здесь, в пределах населенного пункта. Улан-Баторский поезд узнается все равно: у него новый паровоз и новые вагоны.

Идут и такие составы: наглухо закрытые теплушки с людьми или очень старые пассажирские вагоны с заколоченными крест-накрест грязными окошками. Это везут с востока бывших заключенных, освобожденных по амнистии. Бывали случаи, когда на станциях они вырывались из вагонов, грабили людей и магазины, ведь их не кормили. И теперь амнистированных провозят быстро, как на скорых поездах. Едут они и из Монголии – по той ветке, что построили сами. Более трех с половиной тысяч заключенных строили ее, это был «505-й объект строительства». Там содержались в основном осужденные советские солдаты и офицеры. Лагерь был ликвидирован по амнистии, а особо опасных препроводили по новому этапу. Ими пугали детей.

Витя, завидев Ракету, сначала следит за ней глазами, а она постепенно приближается, умело лавируя между другими животными, поднимающими хвосты и роняющими лепешки назема, бредет к мальчику. Так они идут до росстани, а после, когда открывается дорога и спуск канатно-воздушной дороги к речке, Витя отделяет Ракету от стада, и они вдвоем шествуют, подмерзая на холодном ветру. И вот с каждым днем становится холоднее, дни короче, и наконец пастьба прекращается. Всю зиму Ракета будет стоять в теплой стайке, жевать сено, принесет теленка.

В декабре Валентина Камарина родила мальчика. Крепкого лобастого здорового мальчика назвали Валерием. У нас что, Рим, Греция? Провинция подданных Третьего Рима. День памяти святого Валерия, умученного при императоре Диоклетиане, двадцатого ноября. Если брать старый стиль, то это будет второе декабря, когда сын и родился. У матери за старинной иконой святителя Николая хранились на ветхих листочках дореволюционные святцы, и она сверялась с ними.

Много радости было у старших братьев. Витя с самым довольным видом декламировал строки из «Конька-Горбунка» Петра Ершова:

У отца было три сына:

Старший умный был детина.

Средний был и так, и сяк.

Младший вовсе был дурак.

И это воистину была правда. Трехлетний Саша особыми умениями не блистал, Валера тем более. И только он, Витя Камарин, был полубог рядом с младшими. Первоклассница Соня недовольно поджимала губы. Ей еще как нужен был не брат, а младшая сестра для передачи накопленного девичьего опыта.

Соня так расстроилась рождению еще одного мальчика, что, когда Витя велел ей мыть посуду, пока он будет веником мести пол, села на лавку и громко разрыдалась. Какая посуда! Матери в это время не было, она вышла глянуть супоросую свинью. Витя повторил сестре еще строже:

– Сонька-дура, мой посуду. Не реви, братика Валеру разбудишь.

Соня зарыдала истошнее. В рыдания она вложила столько страсти, что сползла с лавки вниз на холодный пол. Витя не знал, что делать. Он поднял Соню и посадил обратно на лавку. Почувствовав заботу, а не наказание, Соня взревела с новой силой и снова сползла на пол. Витя поднял ее еще раз. Из-за занавески на сестру с удивлением смотрел Саша. И это подзадоривало ее: дескать, смотри, Сашка, как я страдаю! Витя надел телогрейку, шапку, ичиги и пошел искать мать.

– Мама, Сонька не хочет мыть посуду.

Мать хотела дорогой домой прихватить охапку дров. Она стояла возле поленницы и отбивала их от свежевыпавшего снега. Тут она попустилась и, сердясь, пошла в избу. Казаки, казачки круты на расправу; мать точно была такова. Скинув телогрейку и шаль, она взяла тяжелую деревянную поварешку, схватила Соню за шиворот и завалила ее на порог, задрав платье.

– Девочек от уроса надо лечить на пороге избы поварешкой, – пояснила Вите и Саше.

Долго она колотила Соню, пока дочь догадливо не замолчала. Всхлипывая, пошла мыть посуду, которой от завтрака было всего-то несколько тарелок из-под картошки и квашеной капусты, вилки да чашки с блюдцами из-под чая. Взревел в люльке новорожденный Валера.

– Сильно на меня находит, вот вылитый я! – взбазлал, появившись и не скинув ичиги у порога, пьяненький отец – он полюбил Валеру больше других сыновей.

– Ты о-о-отку-у-у-да та-а-кой? – Когда мать растягивала слова, это означало, что она сильно не в духе.

– Ты чо! – возмутился Павел. – Брат мой родный Василий умират!

– Как умират? – Валя растерянно опустилась на табурет рядом с люлькой новорожденного. – Василий?!

Соня всхлипнула. Она видела дядю Василия сильно больным, кашляющим мучительными приступами, не встающим с постели. К нему они ходили меньше месяца назад вдвоем с матерью, приглашенной сшить большое ватное одеяло на предстоящую свадьбу дочери Василия и Лукерьи – Клавы. Семья где-то раздобыла тогда знатный тюк ваты и отрез красного сатина, использовавшегося для красных флагов страны. Пока мать метала начерно и шила набело, вручную, но споро, с металлическим наперстком на указательном пальце, Лида, младшая дочь Василия, пришла из каменской школы. Не одна – вместе с одноклассником и одногодком, Сониным братом Витей. Матери было стыдно, в каких латаных-перелатаных ботинках родственники мужа видят Витю. Эти ботинки она купила с рук уже с заплатками.

– Вот, Вася, какова жизнь колхозна. Работа́м-работа́м, а новы ботинки детям купить не можем.

– Витька! – обратился тогда с постели дядя Вася к племяннику Вите. – Лишь бы учиться. Учись, может, шофером станешь.

– Надо так учиться, чтоб не ты, а тебя на машине возили, – возразил Витя.

Мать, тетя Луша, Лида и Соня удивленно засмеялись. Дядя Вася сказал:

– Правильно, Витька, так и надо.

Какой хороший был тот день! Все думали, что вот-вот – и встанет дядя Вася, поили его топленым нутряным медвежьим жиром, травами, брусничным морсом, заставляли как следует потеть. Дядя Вася остудил легкие давно, до войны, когда тащил зимой на спине убоину – мерзлую тушу изюбря. Началась война, и его по слабости легких призвали не на фронт, а в трудовую армию. Там было много хуже, чем на фронте, – не убили, а работать приходилось в холоде и голоде до седьмого пота. Потом спи в сыром бараке в потной одежде. В общем, трудармия здоровья Василию Камарину не добавила. После войны он, как мог, поправлял его. Парился в такой горячей бане, что никто другой не выдерживал.

И вот, напарившись в бане, довольный жизнью лежал он дома под одеялом и медвежьей дохой, выпив большую кружку чаю с брусникой и медом. Слушал, как трещит почти пятидесятиградусный мороз, как гудит метель.

– Папа, кто-то в ограде гремит, – прислушавшись к звукам за окном, сказала дочь Клава.

– Да это вьюга воет и катает сбитую с саней мерзлую флягу из-под воды, – объяснила мать.

– Нет, мама, это кто-то живой в ограде гремит, – не успокоилась Клава.

– Тихо, девки, – шикнул отец, прислушиваясь.

Все замолчали. Василий отстранил керосинку подальше и прильнул к не закрытому ставнями окну ограды.

Стояла беспросветная темень, чуть подсвеченная серыми самосветящимися искрами снежной метели. Где искры пропадали, вырисовывался большой черный силуэт. Видно, медведь-шатун рвал двери, пытался прорваться в стайку с коровой. Или это побродяга-зэк, из числа выпущенных по амнистии минувшим летом? Василий быстро обулся, нашел ушанку, накинул на исподнее тулуп, взял заряженное ружье и выскочил на крыльцо. Черное тело, завидев его, молча метнулось в огород, за которым высились мрачные ели и кедры тайги, гулко подпевающие ненастью. Василий вернулся в избу. Утром того же дня охватили его жар вперемежку с ознобом. Он смертельно занедужил. Никто не понимал, что он терпит из последних сил, чтобы дочь Клава вышла замуж за удалого гармониста-песенника Мишу Сутанова. А только Клава вышла замуж, отец и преставился. Один Камарин, Валерий, был в люльку положен, другой Камарин, Василий, – во гроб.

Мрачный пятьдесят третий год заканчивался. Мужики за это время повадились сильно пить водку и бражку. Павел Камарин нет-нет да и стал приходить домой нетрезв, пока жена на крыльце не отхлестала его по лицу вожжами. Что было делать: на Павле был толстый полушубок, одно краснорожее продутое ветрами лицо было наголе. У них случилась первая ссора. Какая бы еще другая баба решилась бить мужа! Павел не посмел тут даже и матюгнуться. Поскольку гордость не позволяла быть битым еще раз, нетрезвым домой он больше не являлся. Приструнил мужиков, чтобы не выглядеть среди них белой вороной:

– Вы чо, мужики, детей надо ростить. Скучно кажное утро думать, как бы на бутылку скинуться.

А мужики были уже пьяны, вразнобой ревели они популярную песню «На селе горят огни», а всех громче – молодой Миша Светитель, электрик, Михаил Васильевич Камарин. Он тянул провод с заводской подстанции, чтобы в избах появилось электричество.

* * *

Соне первый год после рождения брата Валеры запомнился как самый мрачный. Последующий запомнится таким же. Она родилась после войны, не помнила голодную пору первых двух лет своей жизни.

* * *

Два года прошло без особых примет. Пятьдесят пятый год запомнился тем, что в июне проходящий утренний пассажирский сбил насмерть корову Ракету. Она вздумала переходить на пастбище не по ледяной воде горной реки под железнодорожным мостом, а поверху, через травку и рельсы. К этому стремилось все стадо, и не всегда удавалось загнать под мост строптивых буренок.

Это был год, когда Витя Камарин стал девятиклассником. В предыдущем году повсеместно было отменено раздельное обучение девочек и мальчиков, введенное в военном сорок третьем, как это было прежде в дореволюционных гимназиях. За нынешней отменой не в последнюю очередь стоял уход товарища Сталина. Вместе с возвращением в армию погон и полупризнанием религиозных верований тогда, в войну, это выглядело подобием возвращения исторических традиций. И вот – новый возврат к совместному обучению. В школах, отдаленных от Улан-Удэ, в школах с небольшим количеством учащихся, преимущественно сельских, раздельное обучение и не появлялось. Недавно построенной вместе с рабочим поселком каменской средней школы оно тоже не коснулось. После ставшей обязательной семилетки большинство школьников уходили трудиться или поступали в фабрично-заводские училища. В двух девятых классах Витиной школы было двадцать три парня. Их воспитанием занимались учителя-мужчины, бывшие фронтовики. Послушаем рассказ Вити об одном школьном эпизоде.

– Утром Евгений Александрович Дубровин, капитан, наш школьный учитель военного дела, или военрук, как сокращенно называлась его должность, сказал, что на семь вечера он назначил нам десятикилометровый кросс с оружием и полной выкладкой. Как давно соскучившиеся по воле скакуны, как ихтиандры, созданные для моря, но вынужденные томиться под солнцем на берегу, мы встретили его сообщение бурей восторга. Без десяти семь мы, парни из двух девятых классов, двадцать три человека, стояли в строю на спортплощадке за главным зданием школы. Крепления лыж, ремни рюкзаков и винтовок – мосинских трехлинеек подогнаны надежно для любых ситуаций; одежда по погоде (декабрь, минус тридцать по Цельсию). Настроение у нас было приподнятое, такое, что почти не чувствовался за спиной немалый груз. Взводный, мой одноклассник Игорь Волохов, с шиком кинув ладонь к ушанке, доложил о нашей готовности. Евгений Александрович кратко, жестко, без эмоций пояснил задачу. Игорь, встав во главе цепочки, скомандовал (в подражание нашим отцам – участникам Великой Отечественной войны, было принято у нас, хотя в двух классах учились не только они, но и буряты, татары и немцы): «Славяне, вперед!» И мы мигом исчезли в зимних сумерках сначала за домами, а потом и в темноте близкого леса.

Когда, вернувшись, стали чистить и сдавать оружие, вдруг раздался удивленный голос Генки Никитина, или Никиты, в нашем ребячьем обиходе:

– Братцы, я потерял затвор!

Мы ринулись к нему. Действительно, там, где должен быть затвор, у Генкиной винтовки зияла пустота. Игорь сбегал за Евгением Александровичем. Тот, выслушав Генку и осмотрев винтовку, тем же тоном, что и два часа назад, скомандовал строиться. Снова лыжи на ноги, рюкзаки и винтовки за плечи, снова: «Славяне, вперед!» – и снова туда, где были: в холод и темноту густого и глухого прибайкальского леса.

Пробежав километра три, Игорь скомандовал привал – не для отдыха, а для анализа, как и где искать. Мы все с надеждой смотрели на Никиту: вспоминай, где ты затвор посеял, ведь ты у нас один из лучших математиков и физиков школы, вари же, вари, твоя умнейшая голова, где нам рыть почти метровый снег. (Потом Генка окончит два вуза, в том числе Киевский институт инженеров гражданской авиации, и станет штурманом, мы не просто так обращались к его умнейшей черепной коробке.)

– Вспомнил! – вдруг закричал Генка. – У флажка!

И пояснил: у красного флажка, которым Евгений Александрович пометил путь пять километров – середину кроссового расстояния. На привале Генка бросил винтовку в снег прикладом вниз. Наверняка затвор соскочил с предохранителя и остался там. Мы рванули вперед. Добежав до знакомого места, сняли лыжи, винтовки и рюкзаки и стали ногами, а больше руками искать злополучный затвор. И нашли!

Каждый стукнул Генку по спине не от злости, а от радости, и мы весело, с горки на горку, покатились вниз, в школу, к Евгению Александровичу. Мы знали, что он ждет нас в своем кабинете, курит «Беломор» и по привычке постукивает пальцем по столу.

Снова чистка и сдача оружия, снова построение. Мы напряженно ждали, что скажет учитель. Но он задумчиво ходил вдоль нашего строя и молчал. Да и что сказать? Ругать? Но ведь нашли! Хвалить? Но ведь потеряли! Он был настоящий командир и педагог, он ничего не сказал, предоставив осмысливать случившееся каждому из нас. Прозвучало лишь одно слово, единственно верное и самое нужное:

– Разойдись!

Домой я добрался в первом часу ночи. Мать сидела у жарко натопленной плиты и что-то чинила из нашей ребячьей одежды при свете тусклой электрической лампочки. В село провели свет с заводской подстанции. Шумел чугунок с кипятком, сладко пахло картошкой, поджаренной на свином сале.

– Ты что так долго? – тихо спросила мать.

Я, уминая картошку, стал рассказывать, что у нас произошло на вечернем уроке военного дела.

– Так вам, разгильдяи, и надо, – вдруг услышал я за спиной голос отца. – Молодец Дубровин, надо ему подсказать, чтобы побольше гонял вас.

Сказал, как отрезал, мой батя, труженик и солдат, перевернулся на другой бок и праведным сном заснул.

Утром в восемь часов мы все были на уроках. Никто не простудился, но самое главное – ни одна мать не прибежала ни к директору школы Владимиру Ефимовичу Кожевину, ни к завучу Николаю Прокопьевичу Суворову, ни к нашим классным руководителям Юрию Яковлевичу Родионову и Виктору Сергеевичу Крачевскому, ни к Евгению Александровичу Дубровину. У всех у нас были не только настоящие учителя, но и умные мамы. Они понимали, что мужчин воспитывают мужчины и женщинам вмешиваться в это святое дело никак нельзя. Я в тот день вычитал в одной библиотечной книге древнеримскую пословицу: «Плавать по морю необходимо, жить не необходимо».

Осенью, когда копали картошку, на нашем огороде я откопал монету петровского времени – медный, позеленевший от времени пятак, верно, оброненный моими предками, первопроходцами Сибири. О своей находке я написал заметку в районную газету «Прибайкалец». Заметку напечатали. Я тогда окончательно решил стать сначала журналистом, а потом писателем. Для будущей учебы я выбрал Урал и город Свердловск. Когда я сказал об этом отцу, он покачал головой:

– Смотри, Витька, мы ничем тебе не поможем. Денег у колхозников нет.

Я сказал сам себе: «Плавать по морю необходимо. Жить не необходимо». Но не произнес это вслух.

Глава тринадцатая

Конь Гэсэра

Витя Камарин мечтал стать писателем, но совершенно не знал, что творится в литературном мире республики. В школьной библиотеке он часто брал новые книжки. Так он прочел поэму Цэдэна Галсанова «Ангарский военком» о командире партизанского отряда Павле Балтахинове, написанную в духе народного улигера.

* * *

Галсанов рисовал ночь перед гибелью Павла Балтахинова. Ему удалось убедительно передать состояние тревоги – не оттого ли, что угроза нависла над ним самим? И вообще, не оттого ли, что жизнь людей всегда полна тревоги, как бы они ни жили, к чему бы они ни стремились.

В пятидесятом году, после провала издания четырехлетней давности, выходит поэма о Сухэ-Баторе Жамсо Тумунова. Он значительно переработал ее. Недавнее присутствие на праздновании стопятидесятилетия Александра Пушкина в Москве для Жамсо было знаком восхождения. Он придет на помощь старшему товарищу Галсанову в нужный час.

Остались в тени женитьба героя военных сражений Жимбажамсы Намжилова, «океана щедрости», на ткачихе Норжиме, «дарующей богатство» (какие «богатства» могут быть? – советским людям они не полагались), командировка Зоригто Эрдэнеева; остались в тени – но это на время. Жамсо Тумунов на учебе в Москве, и это очень важно для культуры республики. Черты ее стиля начали складываться перед войной, наступал новый этап, новый виток в оформлении. Культура – это то, что создает общность; если национальная культура существует, она входит в жизнь каждого.

* * *

В сорок девятом Москва отмечала юбилей Пушкина, а мысли республиканских писателей были заняты судьбой народного эпоса «Гэсэр».

Между тем в октябре сорок девятого «при попытке к бегству» в Озерлаге (это Тайшет и Иркутская область) убили Максима Шулукшина. В теле его было обнаружено двенадцать пуль. Если вы помните, этот коммунист, талантливый лектор и оратор, в разгар войны выступил с докладом, в котором горячо ратовал за скорейшее издание эпоса. Это было на конференции, которую можно назвать апофеозом «Гэсэриады». Она состоялась в июле сорок четвертого с участием местных писателей и улигершинов, ученых и писателей Москвы, Иркутска и Читы. В августе того же года улигершины Тороев, Жатухаев, Тушемилов, Зодбоев, Имеев, Дмитриев исполнили перед общественностью улигеры, песни и стихи собственного сочинения. Очевиден был подъем национальной культуры на фоне боевых побед советской армии. Но заканчивается война, и в республике начинается кампания против «недобитого охвостья националистического подполья», а в ее русле травля «Гэсэриады». Сергей Балдаев, выдающийся исследователь бурят-монгольского фольклора, бежал в Ленинград, а вслед ему неслось: «Моральный растлитель! Моральный растлитель!»

Но, перефразируя слова из пушкинского «Евгения Онегина», «судьба Жамсо Тумунова хранила». Учась в Москве, он продолжает работать над романом «Степь проснулась», – знаменательно, что это произведение выходит в свет в юбилейный пушкинский год. Начало роману было положено во время войны в монгольском Баян-Тумэне, в редакции газеты Семнадцатой армии. Трое военных журналистов – Георгий Марков, Жамсо Тумунов и Константин Седых – собрались тогда в одном кабинете и начали по роману. «Даурия» Седых вышла чуть раньше, Марков продолжал работать над «Строговыми». Тумунов со своей «Степью» оказался посередине. С учебы в Москве в пятьдесят первом году он вернулся еще и известным писателем!

Жамсо Тумунович делится с Хоца Намсараевым (жена Ханда Лубсановна, она ведь Намсараева, не так ли?):

– Судьба мне подарила замечательных друзей! В одной группе Высшей партийной школы в Москве со мной учился известный дагестанский поэт Гамзат Цадаса, а с его сыном Расулом Гамзатовым мой Батор в одной школе учился. В одной группе со мной учился прославленный летчик Алексей Маресьев. В Москве я познакомился и подружился с самыми известными писателями-фронтовиками – Борисом Полевым, Константином Симоновым, Александром Твардовским. Познакомился с «писательским министром» Александром Фадеевым и создателем гимна страны Сергеем Михалковым. Москва дала мне новые силы для творчества…

У сына Жамсо Тумунова Батора были свои воспоминания. Вот в ресторане Центрального дома литераторов на Большой Никитской отец сидит за столом с Сергеем Михалковым, Гамзатом Цадаса и партизаном Великой Отечественной – десятикратным чемпионом по боксу Николаем Королевым. Да, да, Николай Королев – великий боксер, и юный проказник Батор поглядывает на него с восхищением. Он не уверен, что станет писателем, как отец, но стать боксером – в мальчишеских драках это явно пригодится! Николай Королев, прибыв в Москву прямо из партизанского отряда, в сорок четвертом году стал абсолютным чемпионом СССР (до войны он был абсолютным чемпионом дважды), в следующем году снова абсолютным, а еще через год – победителем международных турниров в Хельсинки и в Праге. Что же такое героическое может сделать Батор?

* * *

Отец рассказывает о Москве Хоца Намсараеву, а мать Ханда Лубсановна – подругам из хора Музыкально-драматического театра. Кому же рассказать о Москве Батору? Дети должны скромно помалкивать, но это в присутствии взрослых. Трудно, трудно шалуну быть паинькой!

В сорок восьмом году восьмилетним мальчишкой, знающим только родной язык, он поступает на учебу в первый класс московской школы № 239 близ Трубной площади, что в самом центре столицы на Бульварном кольце. Величие названий – это дела взрослых, а мальчишке пока не везет. Выходя из дома на Неглинке, он готов к сражениям. Мама не спрашивает, откуда у сына синяки. Синяки появляются в мальчишеских драках. Сказать «не дерись, сынок» – услышит ли? Батор выходит из дома, и его сопровождает ехидное: «Китаец, китаец идет!» Дети не знают, кто это такие – бурят-монголы. Мальчик не трус, он только пытается прикрыть голову портфелем, уберегаясь от увесистых ударов пацанячьих кулаков. Он обязательно будет боксером! И так в драках Батор проходит путь до школы. «Китаец, смотрите, парни, китаец идет!»

Многие школы строились на месте храмов – это касалось и элитной школы № 239, воздвигнутой на намоленном месте. Жилья катастрофически не хватает, из сел в Москву на стройки и заводы прибывают и прибывают жители провинции. Столица, «витрина социализма», своими огромными магазинами и прилавками, полными товаров, поражала воображение приехавших.

Батору было страшно выходить на ее грандиозные улицы, хотя и был он совсем не робкого десятка.

Путь его в школу пролегал по местам воистину историческим. Все помнят драматичную картину художника-передвижника Василия Перова «Тройка». На ней трое детей-бедняков тянут на горку обледеневшие сани с бочкой воды. На картине достоверно запечатлена горка Рождественского бульвара вблизи от школы № 239, стена и башенка справа от горки – это существующая поныне монастырская ограда. Видны на картине и силуэты колокольни и храма Петровского монастыря. На Трубной, названной так потому, что под ней протекает заключенная в трубы река Неглинная, был водоразборный бассейн, откуда воду развозили по домам.

Вид перед сыном Жамсо Тумунова открывался красивый, с Рождественским бульваром, идущим по одному из семи московских холмов, с дальними планами Петровского монастыря, зеленью старых высоких деревьев летом и узорами куржака на их корявых ветвях зимой. На одном из каменных домишек, невесть как доживших до середины двадцатого века, висела мемориальная доска, извещавшая: «Здесь родился и жил Денис Иванович Фонвизин». Пьесу «Недоросль» Фонвизина изучали все советские школьники.

Дети советских народов приезжали в Москву, чтобы ощутить общность интересов и укрепить дружбу, впитать столичную культуру. Эта культура для мальчика Батора Тумунова из Бурят-Монголии пока оборачивалась войной на тяжелокаменных улицах, равнодушных к детскому горю. Но все переменилось в один день, в пятницу шестнадцатого декабря сорок девятого года.

В школу он отправился, как всегда. Когда пересекал Трубную площадь, услышал вдруг из динамика громкое:

Русский с китайцем братья навек!

Сталин и Мао слушают нас!

Это были слова из песни «Москва – Пекин», сделавшие известным автора стихов Михаила Вершинина. Ну а автор музыки, композитор Вано Мурадели, был известен широко и до этого. Он был яростным приверженцем Сталина и даже, не будучи грузином, но родившись в Гори, как и Сталин-Джугашвили, изменил свою фамилию Мурадов на грузинский лад. Мао Цзэдун приглашал композитора в Пекин, так ему понравилась песня. Автор же стихов Вершинин-Шульман считался человеком весьма легкомысленным, слова к песне были его разовым успехом. Батор уже не однажды слышал ее по радио. И сейчас, поглощенный тревожными мыслями о новом жестком кулачном бое, он не подумал о том, что «китаец» – это ведь он, он сам! Бодро, в такт песне, он миновал несколько домов, завернул за угол. А там его глазам предстала знакомая стайка школьных драчунов, которые явно поджидали его. Он половчее перекинул кожаную командирскую сумку с учебниками. Отец ведь у него был командир. Двое мальчишек кинулись к нему:

– Брат, друг! Ты нам друг вовек!

Эти слова насторожили Батора. А что, если это подвох? Как в русской сказке, где хитрая лиса петушка песней обманула? И сейчас он получит от парней в ухо? А парни снова:

– Брат, друг, тебя директор ищет! Бежим в школу!

Ничего не понимая, Батор помчался как заединщик со стайкой былых недругов. В вестибюле школы поджидал его, волнуясь, дежурный учитель. Он препроводил мальчика к директору. Директор давай обнимать ученика.

– Ваш вождь к нам в Москву приехал!

– Какой? – удивился Батор. – Наш вождь – товарищ Иосиф Виссарионович Сталин!

– С вашей родины приехал!

Тут мальчику вспомнилась песня «Москва – Пекин», звучавшая над Трубной площадью.

– Товарищ директор, я не китаец, я бурят-монгол!

– Бурят? Да еще и монгол? – В голосе директора прозвучала ирония, словно он услышал неверный ответ у школьной доски. – Не выдумывай!

Тут директор мог бы процитировать Сталина: «У людей Востока богатое воображение!» Но Сталин произнесет эти слова попозже, поближе к дате подписания договора четырнадцатого февраля следующего года в беседе с вьетнамским лидером Хо Ши Мином.

– Не выдумывай! Ты, мальчик, – китаец! Беги домой, сними эту серую гимнастерку, надень белую рубаху, почисти ботинки и будь как штык к двенадцати часам!

Как раз в сорок девятом была введена единая школьная форма, отмененная когда-то декретом революции. Ведь тогда в школы пошли дети бедняков, а текстильная промышленность, как и всё на свете, была почти разрушена лихолетьем. С нового учебного года Батор носил полушерстяную гимнастерку с блестящими металлическими пуговицами, перепоясанную кожаным ремнем с тяжелой пряжкой. На улице к верхней одежде добавлялась фуражка с козырьком и школьной кокардой. Он кинулся домой, а над площадью все так же бравурно звучало «Москва – Пекин! Москва – Пекин!». К назначенному часу мальчик снова был в школе. В накрахмаленной матерью белой рубахе, тщательно ею причесанный и отмытый.

Замечательной женщиной была мать ученика, достойной мужа, необыкновенной. Услышав от сына, что он будет в школе представлять китайский народ, она загадочно улыбнулась.

– Чего только не бывает на свете, сынок! Девушкой я пела товарищу Сталину и до сих пор думаю: отчего же не спела лучше? А все страх помешал. Ты всегда держись достойно и ровно. Просят китайцем побыть на линейке – будь самым лучшим китайцем на свете! Советские дети, я сама много раз видела, наряжаются в красивые костюмы моряков, летчиков, танкистов, пехотинцев, надевают наряды разных народов мира, чтобы танцевать их танцы.

Историю о том, как мама пела товарищу Сталину, сын слышал не раз. И всегда в голосе матери звучало сожаление, что она растерялась, «не спела, а прокричала». Это было в январе тридцать шестого, за четыре с половиной года до рождения Батора. Мама была в составе республиканской делегации на приеме в Кремле. Когда Сталин и руководитель республики Михей Ербанов пошли в зал заседаний, члены делегации создали живой коридор. Сталин обратил внимание на прекрасную девушку Ханду, остановился и спросил Ербанова: «Кто это?» – «Наша певица», – ответил тот. «Спой!» – загорелся Сталин. Запела Ханда народную песню «Эрбад соохор», «Пестрая бабочка», не помня себя. Вскоре не без влияния этого эпизода она стала депутатом хурала республики, ее наградили орденом «Знак Почета». Мать стеснялась неожиданных почестей не меньше того момента, когда ее заметил Сталин. С депутатским значком и орденом надо было ходить везде. Люди расступались перед Хандой Лубсановной, и она попыталась снять с груди знаки почестей. Куда там! Ответственные товарищи сделали ей замечание, пригрозили, что в другой раз, если она не исправится, с ней поговорят в другом месте.

Отец познакомился с матерью, когда она уже носила на груди все атрибуты своего возвышения. Не заробел. Еще бы, он был знатного, благородного рода, только помалкивал об этом.

Батор посмотрел в зеркало: действительно ли похож он на китайца? Остался доволен своим внешним видом и с хорошим настроением прибежал обратно в школу.

Дежурный учитель взял Батора за руку и гордо повел на школьную линейку. Только они появились в начале ее торжественно замершего строя, как по команде раздалась отчаянная дробь десятка звонких пионерских барабанов, и директор провозгласил:

– Сегодня в Москву к товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину с братским визитом из дружественного коммунистического Китая прибыл товарищ Мао Цзэдун! В нашей школе учится его земляк!

Директор зааплодировал Батору, и присутствующие, все как один, рьяно и пылко зааплодировали тоже. Звук гулко полетел под высокий белый потолок школьного зала. Отмытую шею юного хулигана украсил красный галстук. Новоявленный китаец стал еще и пионером. А пионер – всем детям пример! На него равняются другие дети и, волнуясь, мечтают о том часе, когда старшие товарищи повяжут им красный галстук.

* * *

«Китайская история» для семьи Тумуновых тогда не окончилась. Жили они на Неглинке, а недалеко, за цирком, перед Садовым кольцом был Дом дружбы народов. Китайцев, студентов московских вузов и специалистов разных профилей, приехавших в столицу дружественного государства за опытом, в Дом стало приходить много. В скверике перед ним Батор теперь частенько играл с китайчатами-сверстниками. Классики, вышибалы, салочки, фигура-замри, царь горы – в этих детских играх для взаимопонимания достаточно языка жестов. А отец Жамсо Тумунович стал общаться с Сяо Санем – выдающимся китайским поэтом и политическим деятелем. Подружились они крепко. Мысли о сплочении народов у них были самые серьезные.

В пятьдесят первом учеба Жамсо Тумунова в Москве окончилась. С семьей он вернулся на родину, окрыленный дружбой с самыми известными русскими писателями и Сяо Санем. В голову ему запало: всё побеждает, всех сплачивает общее дело. Необходимо ускорить работы по строительству и открытию национального театра оперы и балета.

* * *

Намжилов скакал по площади Советов на серо-серебристом скакуне.

Конь родился от Бусадага и Лоры, спасенной на войне старым ветеринаром Доржи. Тот выходил аргамачку Лору, раненную в ноги, и привез на родину в Кижингу. Ему очень хотелось получить от нее достойное потомство. Доржи стал искать подходящего производителя. Ревностно выбирал, словно добрый отец – жениха для любимой дочери. Ни один жеребец не устраивал его. Доржи стал ездить на ипподром в Улан-Удэ. Поначалу он не видел Бусадага, всегда уводимого домой пожилым коноводом Намжилом. Случайно увидел в очередной свой приезд на скачки. Подошел к Намжилу. А тот сказал, что это жеребец сына Жимбажамсы. Доржи очень удивился. Сын Намжила оказался тот самый Жимбажамса, с которым они ехали вместе на войну и которого он научил курить трубку. Доржи рассказал об этой трубке, и они вместе поскакали к Намжилу. У Доржи был медлительный вежливый конь, добрый для старика, но не для победителя скачек. И пока они скакали, Доржи убедился, насколько превосходен Бусадаг. У него слюнки потекли.

Оставил дома Жимбажамса то, что осталось от дедушкиной ваджры-дорчже, – клубок покалеченной бронзы. Намжил показал Доржи клубок, и старик уверенно сказал: «Это дорчже. Я видел ее в руках у вашего сына. Что же случилось с этим священным предметом? Он… пострадал на войне?» Намжил тогда рассказал Доржи, как случилось, что дорчже спасла сыну жизнь, поглотив осколок смертоносного снаряда. А Доржи рассказал, как они ехали на войну, и он читал юноше сутры Эрдэни-Хайбзуна Галшиева. Он прочел несколько сутр и Намжилу.

Нэгэндэ олонто туhалhан болбошье,

Тэрээндээ хорлол бy хэ

Зуун жэлдэ углигэ угэhэнэй ирагуу алдарые

Нэгэ удэрээр хэн нэгэн эбдэхэ аал?

Сутра за номером семьсот семьдесят два неожиданно задела Намжила.

– Я жил в монгольской семье и много помогал монгольской родне, но чем я заслужил то, что проклятые японские бомбы разрушили все мои старания? Лишили меня всего, чем я жил? Над чем проливал свой пот?

Произнес эти слова и замолчал, пораженный тем, что проболтался о своей прошлой жизни. Но Доржи или не понял, что Намжил невольно выдал себя, или сделал вид, что не понял. Намжил осознал, насколько ему на самом деле не хватает мудрости, и спросил Доржи:

– Как бы мне увидеть ваш список сутр, уважаемый? Я бы хотел переписать его для себя.

– Я завершаю переписывание, – откликнулся Доржи. – Приезжайте ко мне, уважаемый Намжил, в Кижингу! Признаться, и у меня есть важное к вам дело. Я бы хотел случить мою Лору с вашим жеребцом. Кобылица была ранена на войне в ноги, она скачет с затруднением и не сможет прийти в город. Родившегося от нее жеребенка я подарю вашей семье. Ведь у меня не осталось на этом свете семьи и детей.

Намжилов приехал с Дальнего Востока, и вскоре они с отцом верхом отправились в Кижингу. Старик рад был увидеть юношу, которого когда-то научил раскуривать трубку, таким возмужавшим. А тому так понравилась кобылица Лора, что он свел ее с Бусадагом. Но перед этим они посетили кижингинскую священную гору Челсана. По преданию, она является дворцом духа местности Буурал Баабайм. Жимбажамсу так впечатлило это место, что именно здесь поблизости он захотел создать племенное коневодческое хозяйство. Однако отец сказал ему: «Э-э-э, сын, побывай и в других местностях Бурят-Монголии, пока ты так свободен! Узнай республику, это знание пригодится тебе».

У Жимбажамсы был небольшой список сутр Галшиева на оберточной бумаге, какую используют в магазинах для упаковки товаров. Почерком они были записаны неважным – под такт вагонных колес, уносящих парня на войну. Теперь три дня они с отцом переписывали сутры со списка Доржи, а общее число сутр тысяча, и вернулись домой со многими размышлениями о путях своего народа.

– Кто нас послушает? – раздумывал отец. – Это так только говорится, что власть у нас народная. А на самом деле народу разрешают излагать только заранее подготовленные для него речи.

– Писатели, такие как Жамсо Тумунов, наделены мудростью, и к ним прислушиваются, – возразил сын. – Я бы хотел встретиться с Жамсо еще хоть раз. Его слова внушают доверие.

Ныне кижингинскому скакуну было два года, он только входил в силу, и Намжилов с удовольствием объезжал его. Да и можно ли было представить нашего любителя лошадей идущим пешком! Хээхэлзуур – так прозвал он скакуна, когда увидел его новорожденным. Это слово с виду не очень лестное, так как означает франта, ветреника, легкомысленное существо. Но очень уж оно шло исполненному грации серебристо-серому жеребенку. Сразу от копыт по голеням вверх у него шли белые гольфы и нос от лба до ноздрей был украшен полоской белой шерсти, а хвост и кончики ушей были темно-серые.

Намжилов скакал к себе на Почтамтскую, где они стали жить с красавицей-женой Норжимой после отъезда в Москву семьи Эрдэнеевых. Эта квартира навевала нашему удальцу определенные воспоминания, да ведь они были так хороши! Норжима никогда о них не догадалась бы.

У здания строящегося театра оперы и балета всадник увидел представительную фигуру, показавшуюся ему знакомой. Он направил коня к театру. Постройка грандиозного здания была близка к завершению. Начатая еще до войны, теперь она приобретала черты великолепия.

Мужчина, оглядывающий постройку, не мог не заметить всадника. Конь был высок, рослый седок в полевом офицерском мундире возвышался над ним уверенно и красиво. Мужчина увидел, что всадник повернул коня в его сторону.

– Жамсо! – воскликнул всадник. – Я ведь не ошибся, вы – Жамсо Тумунов?

– Не ошибся, – улыбнулся пеший. – Вот мне б такого скакуна, и я бы в начальники выбился! А по-моему, мы встречались под Берлином?

Всадник догадался, что нужно представиться.

– Вы забыли, как меня зовут? Я Жимбажамса Намжилов. Я часто вспоминаю нашу встречу под Берлином. Но вы после этого не встречались мне!

– Я был на учебе в Москве, – объяснил Жамсо. – Вернулся нынче и вот, отвечаю теперь за театр со стороны республиканской культуры.

– Значит, вы начальник, – понял Намжилов, – и просто пошутили надо мной. А я высоко сижу на своем Хээхэлзууре. Ни на каком автомобиле так не возвысишься над людьми.

– Зачем же нужно возвышаться над людьми? – снова улыбнулся Жамсо располагающей улыбкой.

– Когда хочешь добиться своего, это пригождается, – вздохнул Намжилов.

Хээхэлзуур помотал хвостом из стороны в сторону. У лошадей, как и у собак, это знак дружелюбия.

– А я думал, что труд и правдивость помогают добиться своего, – с деланым изумлением произнес Жамсо. – Как же я ошибался!

– Ошибались, – согласился всадник не то в шутку, не то всерьез. – Садитесь на моего скакуна, пройдитесь на нем по площади, и вы почувствуете верность моих слов. Конь придает столько достоинства и уверенности! Я вот считаю, что если какие-то руководители нашей страны не в силах сидеть и мчаться на коне, то не может быть к ним доверия.

– Оригинальная мысль, – сказал Тумунов. – Однако простите меня, брат, на войне в январе сорок пятого я получил тяжелое ранение, и верховая езда мне противопоказана.

Намжилов обратил внимание на сосредоточенную самоуглубленность Тумунова, словно он прислушивался к чему-то внутри себя, и на то, что он постарел, совсем не будучи старым.

– Извините меня, – сказал он. – Я рад встрече и хотел бы пригласить вас к себе в гости. Правда, не знаю, посещают ли знаменитые писатели дома таких простаков, как я.

– Посещают, потому что простаки сами, да еще какие! В писатели, знаешь ли, дорогой, идут не от большого ума, – снова заулыбался Тумунов. – Давай-ка, артиллерист, я поведу коня за повод. Люди будут думать, что я прислуживаю большому дарге, и так, не садясь верхом, я получу большое возвышение в их глазах.

– Разве это хорошо? – воскликнул Намжилов. – Вот видите, люди не умеют следовать идее равенства и братства. Всегда один выше, другой ниже, словно они деревья в лесу. Разность не преодолеть.

– Товарищ Сталин указывал на это противоречие, – заметил Тумунов, беря Хээхэлзуура за повод. – Приятно вести такого франта! Товарищ Сталин заметил, что класс буржуазии советские люди полностью победили, но при этом люди остаются людьми. Товарищ Сталин этим, очевидно, хотел сказать, что с человеческой природой трудно бороться. Борьба с самим собой – это большая личная задача каждого из нас, дорогой товарищ Намжилов. Если вы не против и располагаете временем, дойдем вместе до республиканского управления по делам искусств. У меня там есть некоторые дела.

– Дойдем, – согласился всадник. – Как семья, сынишка Батор? Школьник, уж это точно.

– Школьник, исполнилось одиннадцать лет, – довольно улыбнувшись, сказал Жамсо. – Надо же, вы запомнили его имя! Он в сорок первом году был совсем малюткой, а вы запомнили. Вы тогда были в нашем доме с Ринчиновым. Я запомнил его проникновенный особенный бас. Он жив ли? С таким голосом обязательно нужно иметь славу. Но я что-то не слышу о нем.

– Жив! Он не воевал, ему дали бронь, и он поднимал дух раненым в госпиталях республики. Пел уходящим на войну и тем, кто уже потерял на ней близких. Пел всем, кому было трудно. А трудно в тылу было всем… Он – глубокий человек, его вспоила наша степь. В детстве был так скромен, что пел только для нее. Ринчинов постоянно советуется со степью. Когда поет, он проверяет звук: настоящий ли? Он на себе проверяет: а так ли то и это, как говорят об этом люди? И если ему удается пробудить в песне глубокое и затаенное, он очень бывает рад, что оно существует и что он сумел это вызвать к жизни. А аплодисменты ему не нужны.

– Хотелось бы с ним пообщаться и послушать его, – откликнулся Тумунов. – Ваш рассказ интересен.

– Ринчинов уехал с семьей на родину в Баргузинский район работать школьным учителем. Многие люди нашего города разочаровали его. Мы с отцом провожали его, и он мне сказал: «Я не принимаю угрюмых и фальшивых людей. Я хочу видеть людей легких и веселых, потому что наша земля прекрасна. При коммунизме за людей будут работать механизмы, у людей появится много свободного времени, и они займутся тем, что будут всё проверять на подлинность. Подобного внутреннего состояния и чувства подлинности я достиг уже сейчас, и мне не место в городе».

– Мне еще больше захотелось увидеть давнего товарища. Может быть, съездить к нему в Баргузинский район с командировкой? Проводите меня? Где же работаете вы сами? Отпустят?

– С охотой бы побывал у Ринчинова. Моя страсть – это коневодство. Я учусь заочно на факультете животноводства сельскохозяйственного института, а работаю в школе учителем военного дела и географии. Много времени провожу на ипподроме. Меня интересует чистопородность наших лошадей. Мечтаю вывести свою породу.

– Хээхэлзуур – прекрасный конь! Таких, как он, хотите выводить?

– Хээхэлзуура я случил с редкостной кобылицей. Надеюсь, ее жеребенок будет хоть куда. Но это не результат. Моему скакуну нужен табун таких кобылиц, а они все не дотягивают до нужного экстерьера. Я смотрю больше в реальность. Хочу создать породу бурят-монгольских пони. Для ребятишек. Для всех. Выносливых, как ослики, и очень добродушных. Наша степная лошадка низкорослая и годится для моего эксперимента.

– Нужны ли будут детям пони? Они сейчас мечтают о велосипедах и мотоциклах. Сельским детям, конечно, пони будут по нраву. Но сельские справляются с любыми лошадьми.

– Детей надо приучать к лошадкам с самых ранних лет. Нам нужны детские лошадки. При коммунизме у каждого ребенка и у каждого человека будет своя лошадь. Потому что люди коммунизма будут очень умные, они поймут, как это важно, когда у тебя есть свой конь. Конь – это воля, вольность. Свободы у людей коммунизма будет так много, что они просто не смогут жить без спортивных бегов и скачек и верховых прогулок по степям и лесам.

– Вы умеете говорить красиво, – не без удивления произнес Тумунов. – Может быть, вы пишете стихи?

– Я всего-то с детства любил читать книги. Я прочел ваш роман «Нойрһоо һэриһэн тала», «Степь проснулась». Ходил всюду с этой книгой и твердил: «Я встречался с Жамсо Тумуновым под Берлином. Я знаю его». Мы прочли роман вслух в семье. Читали по очереди, и всех лучше мой отец. Он сказал, что у вас правильная культурная речь. Что если все в республике прочтут эту книгу и вообще будут читать книги на родном языке, то у нас выработается единая культурная речь. Я стал приносить книги к родителям, и они полюбили чтение вслух. Сейчас они читают стихи Цырен-Дулмы Дондоковой.

– Вы удивительный человек, Жимбажамса, выражаете правильные мысли. Кто же воспитал вас?

– Конечно же, неграмотный дедушка-чабан, не умевший и соплей подтереть, – с горечью ответил Намжилов. – Вы же знаете, Жамсо Тумунович, мы все вышли из народа… Из простого народа.

– Да, – помолчав, произнес начальник республиканской культуры, – да. Мы все вышли из простого неграмотного народа. И теперь строим национальный театр оперы и балета для себя и будущих поколений. Да.

Небо этого дня было облачное, облака летели разрозненно, открывая ярко-синее праздничное небо. На душе было по-осеннему легко. Где-то жгли сухие листья и припахивало дымком, словно в степном улусе. Намжилов спешился, простился с Жамсо Тумуновым за руку и долго вел коня в поводу. Он думал о том, что сейчас не лучшие дни для коневодства. Все отчего-то радуются технике, такой ненадежной и бесчеловечной. Травка для нее повсюду не растет, нужны гигантские усилия по добыче нефти и получению горючего. Невероятное напряжение цивилизации.

Перед тем как поставить ногу в стремя, Намжилов посмотрел на часы. Они были всё те же – подарок ахая на восемнадцатилетие, часы качества удивительного.

* * *

Зоригто Эрдэнеев побывал в Улан-Удэ летом пятьдесят третьего. Намжилов не увиделся с ним, спешившим в Улан-Батор для организации крупномасштабной диверсии на железной дороге…

– Ну вот, – сказал Акире лейтенант Макфер, равнодушно, будто расставался с кулем гнилого риса, – пора, спуск, boat launch, хай.

Рулевой уже наклонил катер в сторону спускаемого рыбацкого суденышка, в котором сидел Акира, матрос быстро вытравил тали, суденышко плюхнулось во впадину между двумя упругими волнами, Акира мгновенно перевел руль на малый угол, отходя от борта катера. И все.

– Саёнара! – крикнул он слово прощания команде катера, продолжавшей глазеть на него ради скуки или по инерции.

Матрос, травивший тали, плюнул на воду, лейтенант Макфер отвернулся.

– Су ка, – добавил Акира, – надо же.

Суденышко у него было что надо. «Кэндзи Мацуи» было выдавлено иероглифами на деревянном корпусе. Это было имя прежнего владельца. Он уверял, что его шхуне без малого тридцать лет. Что она надежна, как гора Фудзи, которая всегда возвышается на одном и том же месте. Он называл это шхуной, и Эрдэнеев сказал сам себе: «Су ка сукуна, гэт, гэт, Бусадаг» («Надо же, шхуна, получай, получай, Бусадаг»). Чем же не шхуна? Две мачты и косые паруса у нее были, степной моряк на базе в Окинаве отрепетировал их подъем и спуск. На дне шхуны лежали потасканные донные сети, после приобретения она была оснащена новейшим, ультрасовременным двигателем «Янмар» из города Амагасаки.

Акира теперь был нищий рёси, рыбак, неудачливый, неопытный. Раньше он ловил в Кавати одну только херабуну, плоского карася, а тут от старика-дяди ему досталась эта сукуна, и он решил попытать счастья на морском лове. И конечно же, неправильно поставил паруса, и сукуну унесло ветром неведомо куда.

Впрочем, в распоряжении нашего рёси был самый точный морской компас. Его надлежало выбросить в воду, если шхуну засекут советские пограничники. «Янмар» он мог включить лишь в критической ситуации. Паруса, весла – вот что должно было подвинуть его к точке северо-западнее бухты Ольга. Морских карт тоже было две, их надлежало выбросить в любом случае. На одной был представлен весь советский берег акватории Японского моря. На второй – та самая точка у навеса скал, где он должен был сойти на берег и скользнуть на тропинку… Раньше Акира мог бы попасть в Монголию через границу с Китаем, но несколько лет назад она закрылась на крепкий замок советского образца. Морских карт «обратно» у Акиры не было. Подобно камикадзе, он не должен был прийти назад.

– Охаё годзаймас, – сказал он Вечно Синему Небу, – доброе утро! Охаё!

Небо точно устраивало его, не предвещая непогоды. Акира включил двигатель на час, прежде чем налечь на весла. Катер с американской командой исчез из вида, а наших разведчик не то чтобы боялся. Внутренне его возмущало его положение. Бросили в море: «Дойдешь до берега, так поработаешь на нас, устроишь диверсию для нас. А не дойдешь, так пропадешь сам, для себя».

– Сука сукуна, – с удовольствием выругался рёси, сейчас он был простолюдин и мог это себе позволить, – сукина херабуна.

Час стремительного скольжения по синей глади моря пролетел, как одно мгновение. Жаль было выключать двигатель. Шхуну сколько-то несло по инерции, но вот инерция закончилась. Рёси выпил воды из оплетенной соломкой глиняной рыбацкой посудины.

– Херабуной пахнет, вот су ка, знают же, что монголы не едят рыбы.

Рёси налег на весла, потому что был полный штиль, и это было лучше, чем полный шторм. После обеда подул легкий юго-восточный ветерок. Рёси поставил оба паруса, и они поначалу придали шхуне скорость в нужном направлении. Но не прошло и сорока минут (кстати, и наручные часы надлежало выбросить, пусть вид их был самый затрапезный), как компас показал движение на север. Маневрировать парусами рёси совсем не умел. Он опустил паруса и налег на весла. Он не мечтал ни о чем более, как к ночи оказаться у берега. Как полковнику советской контрразведки ему было все равно, в каком месте у берега, но как диверсант Акира должен был попасть в указанную точку. В любой другой его неминуемо поймают советские пограничники. Хотя он греб в мягких кожаных перчатках, на руках появились мозоли, и мышцы устали неимоверно. Достал фляжку саке, набулькал напиток в металлический стаканчик.

– Кампай! – приказал сам себе. – До дна! Я же просил вас, ти-ти, достать настоящей монгольской архи! Сколько же здесь градусов? Шишнадцать? Сволочи. Су ки. Херобобины плоские.

Он выпил полфляжки и закусил дрянной сушеной рыбой, какую едят рёси-неудачники. И тогда только на него напали злость и опьянение. Шхуна пошла ходче. Солнце опустилось совсем низко, ушло на запад, к Байкалу и светило оттуда на восток прощальными красноватыми лучами.

* * *

Наступила ночь. Подул северо-западный ветер. Грести не то что стало бессмысленно, ветер медленно подвигал шхуну обратно, гоня невысокую, но непреклонно последовательную волну, отсвечивающую зловеще-черным. Спасение в «Янмаре». Разведчик выбросил пустую канистру, отличную, металлическую, за борт и вылил в бензобак следующую, выбросив ее тоже. Канистр у него было четыре. Посветил фонариком на компас: судно сносило к юго-востоку. После включения двигателя оно взвилось, как пришпоренный конь. Выкрутил штурвал и уснул, обхватив его руками. Проснулся от холода и от того, что до сознания дошло отключение двигателя. Все так же дул на море с вожделенного берега северо-западный ветер. Он стал холоднее, сырее, но потерял напор. Перчатки приклеились к рукам. Кровь, сочившаяся из мозолей, натертых веслами, засохла. Теперь снять перчатки поможет только новая кровь, которая появится из новых мозолей. Рёси взял со дна шхуны засаленную ватную куртку, прикрывавшую «браконьерские» сети. От куртки вонюче пахло прокисшей морской рыбой, однако пришлось ее надеть. Вылил в бензобак еще одну канистру и подумал, что, если не будет фарту, берега не достигнет. Никакого. «Сама природа борется с опасным диверсантом», – прокомментировал Зоригто и снова лег на штурвал, чтобы, если уснет, тот не пошел вразнос.

Однако сон не шел. Разведчик лег на дно, на затхлые сети и стал смотреть в светлеющее небо. Он вспомнил, как до войны Ринчинов пел ему песню на слова Галсанова «Жаргал», «Счастье», и запел. Ему показалось, что они поют с Ринчиновым, счастливым и молодым, вдвоем; это был сон. Вспомнил детскую песню про бычка, что пел ему отец, когда они вдвоем на кобыле объезжали булатовские стада. Потом вспомнил «Адушанай дуун» – песню табунщика. Больше, пожалуй, наизусть не мог припомнить ничего, слишком мало бывал среди своих. Начался рассвет. Разведчик сел на скамью и запел: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» Пел вызывающе громко: а вдруг услышат его советские пограничники? Никто не услышал. Значит, до берега было еще далеко.

– Рекай. Так точно.

Вылил в бензобак последнюю канистру, швырнул ее к корме и подумал с иронией: «О, эту канистру я смогу выменять на приличный ватный дэгэл с меховой опушкой». Попил воды и поел мяса. Оказывается, в его ящичке с едой было сушеное мясо, но проклятые ти-ти, американские черти, поиздевались над ним и упекли мясо на самое дно, завалив сверху полутухлой рыбой. К саке не прикоснулся. Выпьет, когда снова надо будет взяться за весла.

Появилось жаркое солнце. Радость согрела сердце. Зоригто еще раз выровнял ход шхуны по компасу и налег на весла. С ним был старый заплатанный вещмешок рёси, а в нем подарок Киоко Долгор. Будет жив, из Владивостока он напишет письмо Долгор, Чингису и маленькому Сашке. И отправит подарок: «Долгор от Киоко». Зоригтошка лишь исполнитель поручения, которое из уважения к Киоко-сан не может не выполнить.

Перевалило за полдень, когда на горизонте наконец вырисовался синеватый утес, а за ним неясные плавные всхолмия. Усталость отступила. Руки между тем кровоточили, и перчатки снялись. Если сделать перевязку, новые перчатки не налезут. Морщась от боли, натянул новые перчатки и снова налег на весла. «Как же тяжела участь простых японских рыбаков, – подумал, – они всегда рискуют не вернуться домой». Запах рыбы теперь не казался ему таким отталкивающим. Ему стало жаль бедных мужественных рёси.

Наконец далекий утес изменил окраску: позеленел, стал отливать бурым и серым; всхолмия стали выше. Эрдэнеев хотел было отдохнуть, но представил, что северо-западный может подуть снова. Достал фляжку с холодящим саке и допил, заедая безвкусными мандаринами с пожухлой коричневатой кожурой. Прошло еще два часа, пока очертания берега стали соответствовать морским картам. Спрятал карты как вещдок: пригодятся нашим. А вот и навес угрюмых скал, и высокий раскидистый куст бузины, жадно и жарко обвитый лимонником, скрывающий вздыбленную корнями старых сосен тропинку.

– Оой, оой! – звонко закричал: это японский мужской привет.

* * *

Намжилов не то чтобы два года глядел на стрелки часов, ожидая приезда Эрдэнеева. Просто его жизнь была достаточно однообразна. Он учился и работал, готовя дипломную работу по племенному коневодству, выезжал в аймаки с обследованием конских поголовий. Навестил в Тимлюе старушку Олигтой. Ему показалось, что кобылица узнала его. Конечно же, потомство ее не обладало такими огромными размерами и физической силой, как она сама. Выписать для нее жеребца рейнского тяжеловоза колхозникам было не по карману. Случать же Олигтой, теперь труженицу Лизку, с владимирскими тяжеловозами, выращиваемыми в колхозе на продажу, не давал проклятый бюрократизм, предписывающий производить потомство владимирцев от указанных производителей. Везде и всюду воин узнавал бюрократию. Хээхэлзуур встречался с племенными кобылицами тайно, словно во времена Ромео и Джульетты. Хорошее потомство было и у Имагты с Бусадагом. Рождались отличные спортсмены. Сам Имагта никогда не брал призов: очевидно, на нем сказались переживания военной поры, потеря первого хозяина, грохот боев, трудный переезд из Германии в Сибирь. Намжил став хозяином Имагты, недолго служил на ипподроме. Он понял, что слишком привык к степной вольности, а тут от него требовалось постоянное посещение агитсобраний, требовалось всегда быть начеку, чтобы не произнести, что думаешь. Речи коммунистов, отдающие демагогией, стали раздражать. Намжил с Имагтой пошли работать извозчиками. Грузовых машин еще повсеместно не хватало, и они взялись развозить товары по магазинам улусов и сел, лежащих в стороне от железной дороги. Имагта был конь-философ, как нельзя под стать своему немолодому хозяину.

У Намжила и Лэбримы подрастала дочка Арюна, радость и счастье. Жимбажамса с Норжимой отчего-то были бездетны. «Видимо, ребенок, что должен был прийти в нашу семью, пришел к отцу с матерью. И хорошо, мы еще успеем завести дите», – успокаивал Намжилов жену. Приезжала из Москвы Долгор, возила сыновей Чингиса и Сашу в Онтохоной. Намжилов встречал их с поезда и спрашивал Долгор: «Саша – мой сын, а?» Разница между сыновьями бросалась в глаза: Чингис поглядывал на Жимбажамсу издалека и застенчиво улыбался, Саша кидался на руки и не сходил с них. Чингис был мальчик изящный и тонкий, Саша – настоящий бутуз.

* * *

Наконец, Жамсо Тумунов собрался посетить с командировкой Баргузинский район и увидеть товарища давних дней Ринчинова. Намжилов сказал, что с радостью сопроводит его: родня его в Онтохоное, и он обследует баргузинские табуны в интересах своей дипломной работы. Баргуджин-токум – это место поклонения для всех бурят-монголов, верно, и лошади там должны попадаться древних кровей. Чудак Ринчинов заинтересовал видением «коня Гэсэра». А что, если в баргузинской глуши пасется табун – потомок легендарного времени?

Жимбажамса и Жамсо встретились на площади Советов снова как будто случайно. Первый вообще-то частенько направлял Хээхэлзуура мимо теперь уже открывшегося театра оперы и балета. Он любовался зданием со стороны и все собирался купить билеты на какое-нибудь красочное представление, но одолевала робость. Он вспоминал их с Тумуновым доверительную встречу. И вот наконец-то увидел начальника культуры, даргу, выходящим из парадных дверей театра. Они разговорились.

– Я собираюсь в Москву подлечиться. И не могу забыть наш разговор о поездке в Баргузинский аймак. Мне хочется увидеть Ринчинова. Мне кажется, откроется что-то важное для меня. Я пишу новый роман «Алтан бороо», «Золотой дождь», о людях труда, и всякая беседа со скромными тружениками для меня имеет цену.

– С радостью сопровожу вас, Жамсо Тумунович, – откликнулся Намжилов.

– Отправимся в аймак не откладывая. Тем более у меня есть для Ринчинова важная новость. Он ведь изучал эпос «Гэсэр»?

– Да, изучал. Гонения на таких, как он, заставили его покинуть город.

– Так вот, Намжилов. Писатели республики тогда подтвердили, что эпос создан был якобы не народом, а нойонской знатью в угоду эксплуататорам.

– Да, да, я понимаю, – кивнул Намжилов, – народная жизнь в старое время была красочная и многогранная, теперь это кажется сказкой. Отсюда и неверие, что сам народ слагал улигеры «Гэсэриады».

– Вот. В республике ждали оргвыводов со стороны центрального партийного аппарата. Но Москва не высказывала своего мнения. И это породило раздумья. Весной пятьдесят первого года в московском Институте востоковедения состоялось обсуждение проблемы. Умные головы понимали, что нельзя лишать наш народ предания. Иначе он уже не народ. Его мыслям и порывам не на что опереться. Точнее, есть, – поправился Жамсо, – мы опираемся на учение Маркса – Ленина – Сталина. Оно всеобщее и окончательное. Но мы не случайно республика среди республик. Наши корни в прошлом, пусть темном, поскольку корням место в темноте. Корни надо беречь, иначе прекратятся будущие поколения.

– Так что же, Жамсо Тумунович, все еще может перемениться? «Гэсэриаду» снова можно будет читать людям?

– Слушайте дальше. На днях закончилась научная сессия с участием ученых из Москвы. Было выработано общее мнение, что наши старинные списки эпоса являются подлинно народными. Было опровергнуто, что войны Гэсэра были грабительскими походами. А то, что в эпосе есть антирусские мотивы, было признано вообще надуманным, ложным, вредительским, взятым из ниоткуда. Воюющий с эпосом товарищ Хамаганов и его отряд поддержки справедливо посрамлены. Эпос назван ценным культурным наследием бурят-монголов. И я тут же вспомнил о пострадавших. Может быть, Ринчинов захочет теперь вернуться из своего изгнания и снова петь всей Республике?

– Спасибо, Жамсо Тумунович, – обрадованно произнес Намжилов. – Я ведь женат на сестре Ринчинова Норжиме и принимаю его проблемы близко к сердцу.

– Я считал, что вы с Ринчиновым братья.

– Мы названые братья. Моему дедушке в трудном двадцать четвертом так пришелся по нраву этот юноша, понравился любовью к старине и честностью, что дедушка стал называть его внуком. А я тогда только-только родился, и Ринчинов с готовностью стал моим ахаем.

– В мае мы будем праздновать тридцатилетие республики. Надеюсь увидеть вас на празднике!

Кто бы мог предположить, что республика, как и вся страна, погрузится в траур по товарищу Сталину, и будет не до праздников.

* * *

А пока Тумунов с группой бурят-монгольских писателей и Намжилов с мечтой увидеть коня Гэсэра, идеей, отдающей фантастикой, отправились в трудную поездку в Баргузинский район. В трудную, потому что попали на дни траура по товарищу Сталину, да и погода не баловала вкупе с суровым бытом.

В Баргузин они отправились на новеньком самолете Ан-2. Намжилов обратил внимание, что Жамсо Тумунович больше всего общается с Дамбой Жалсараевым, таким же фронтовиком, как он сам, и тоже познакомился с Дамбой. Сиденья в самолете располагались вдоль корпуса, а посередине лежали в ящиках и коробках товары, предназначенные Баргузинскому аймаку, краю отважных и знаменитых охотников-соболятников. В самолете кроме них оказались студенты, спешащие навестить родителей, районный акушер, снабженец. Все это были люди новой Бурят-Монголии. Кто бы мог представить прежде, что не нойоны и тайши, а простолюдины смогут летать по небу! Разве не это замечал в первую очередь каждый из присутствующих? Гордость затушевывала страх перед полетом. Фронтовики, однажды выжив на войне, забыли страшиться смерти. И это их объединяло. Тумунов, Жалсараев, Намжилов ощущали внутреннюю близость, родство душ.

Намжилов вдруг вспомнил, как в сорок пятом ахай Зоригто рассказывал ему, что будет исследовать площадки под небольшие аэродромы для самолета, «который объединит всех людей и хозяйственную жизнь республики». На руке по-прежнему были часы, подаренные ахаем. С обратной их стороны была гравировка «Минии дуу» («Моему младшему брату»), и дуу обязательно смотрел сначала на эту надпись, а уже потом – который час.

Самолет набрал не слишком большую высоту и полетел в сторону Байкала и Баргуджин-токум. Жимбажамса так и сказал сквозь рев авиационных моторов:

– Мы летим в Баргуджин-токум.

Спутники с интересом на него взглянули и промолчали. А Намжилову захотелось рассказать им про свои часы.

– Смотрите, товарищи, какие у меня знаменитые часы. Они прошли со мной всю войну с самого начала и до сих пор работают, как новенькие. Наша советская часовая промышленность меня восхищает.

– Покажите, – попросил Дамба, он выглядел юным, живым, веселым, и по контрасту с его жизнерадостностью было видно, что его старший товарищ Жамсо Тумунович недомогает.

Намжилов снял часы с руки и дал Дамбе. Тот прочитал надпись и спросил:

– Так это подарок ахая, старшего брата? Никогда не видел часов с таким красивым циферблатом – с красными звездами вместо цифр и красными флагами. Наверное, командирские. Твой ахай командир Красной армии? На каком же фронте он воевал?

Намжилов подумал, как же ответить на этот вопрос Дамбы.

– Мой ахай воевал на невидимом фронте, – сказал. – Он и сейчас на нем же.

– Понятно, – сказал Дамба раздумчиво, возвращая часы. – И в самом деле, мы, фронтовики, не перестаем удивляться дням мира, а кто-то еще не пришел с войны. Сам-то я демобилизовался только в прошлом году.

– Я испытываю большую тревогу в связи со смертью товарища Сталина, – произнес Жамсо Тумунов очень искренне. – Пожив в Москве, я увидел, что товарищ Сталин незаменим. Нам, коммунистам, надо быть очень бдительными, готовыми к защите наших завоеваний.

– Люди всё превозмогают. Надо верить в народ, – откликнулся Намжилов. – Вы, товарищи, наверное, не знаете, что я сражался подо Ржевом. Тогда я поверил в наш народ. Он жертвовал собой так, словно выполнял повседневную работу, которая по плечу. У нас великий народ.

– У нас что ни человек, то поддержка нашему писательскому зажиганию, – заметил Дамба, адресуя свои слова товарищу Тумунову и имея в виду Намжилова.

Весь дальнейший путь по небу они молчали задумчиво. Гул моторов не располагал к беседе. Молчали и другие пассажиры, очевидно, после суеты вылета вспомнив о том, что тревожило каждого: смерть кремлевского вождя.

* * *

После торжественной, но немногословной встречи с аймачным начальством Жамсо Тумунов договорился с присутствующим на приеме начальником милиции, что тот выделит машину ему и Намжилову для поездки в Онтохоной к старому товарищу. Поскольку почти все уже были под изрядным хмельком, эту просьбу поняли так, что начальник республиканской культуры хочет продолжить возлияния не на виду у всех. Оставив Дамбу Жалсараева, майора запаса, а теперь инструктора отдела науки и культуры, командовать писательским десантом, в наступившей вечерней темноте марта товарищи выехали к Ринчинову.

Им дали грузовик для преодоления малоезжего зимника. Водитель ЗИСа был русский пожилой милиционер Матвей Сергеевич. Такие в жизни повидали немало, и Жамсо Тумунович сразу же завел с ним разговор:

– Чем славится баргузинская земля, Матвей Сергеевич?

– Я слышал, вы знаменитые поэты? – повернул свое загорелое лицо байкальского рыбака к гостям Матвей Сергеевич.

– Да, – согласился Тумунов, услышав в интонации водителя начало интересного рассказа и решив не оспаривать свою знаменитость.

– Тогда слушайте, правда это или нет, а скорее что и правда. У нас место богато не только промыслом, но и бывалыми каторжанами, жертвами проклятого царизма. Будь он трижды, и четырежды, и десять раз проклят! Некоторые каторжане нашли у нас последний покой. Здесь у нас похоронен один поэт мадьярский, говорят, великий. Он для мадьяров – что Пушкин для наших. Это моему отцу еще до революции самолично рассказал военнопленный германской войны по имени Хверенц. Он мадьяр и в зеленой тоске бродил по нашему кладбищу и натолкнулся на крест, а на кресте написано было, что под сим мадьярский майор и поэт Александр Степанович Петрович погребен в мае месяце 1856 года. Тогда этот мадьяр Хверенц сказал моему отцу: «У нас один поэт был Александр Петрович, он писал стихи под именем Шандор Петёфи». Ежели когда-нибудь в Баргузин пожалуют знаменитые поэты, то отец просил передать: «Пусть эти поэты поклонятся несчастной жертве царизма Ляксандре Петрову, который, видать, имел большой талан, да никто из сатрапов с его таланом не посчитался».

– Интересно, – согласился Тумунов и посмотрел в темноту ночи. – Возвращаться, Матвей Сергеевич, плохая примета, да и в такой темноте что нам найти? На обратном пути привезете нас на кладбище, мы поклонимся бедному человеку. Если и не Петёфи это, то и безвестный поэт Александр Степанович Петрович заслуживает нашего уважения.

– Гнедые мадьярские теплокровные лошади кешбер очень хороши, – сказал Намжилов о своем. – А сами венгры-мадьяры бурят-монголам давняя родня, потому что тоже происходят от хунну. Я бы съездил в Венгрию и поучился, как они разводят кешберов. Надо бы сфотографировать крест поэта Петровича. При коммунизме у нас на ипподроме будут проводиться скачки всех народов мира, и я как коммунист должен приближать этот день.

– Твоими бы устами да мед пить, – произнес Жамсо Тумунов русскую пословицу, адресуя ее водителю Матвею Сергеевичу.

Тот заулыбался. Однако же темень сгустилась, и подобие дороги освещалось только фарами ЗИСа. Снег, подтаивая днем, просел, облегчая ход грузовика, который продвигался медленно из-за ям и колдобин. С обеих сторон возвышались темные угрюмые сосны да ели, корявые лиственницы и березы, своими силуэтами рассказывающие о дебрях непогоды и варварских суровых ветрах, господствующих здесь. В кабине было тепло, но пассажиры Матвея Сергеевича вдруг разом подумали о том, что будет, если мотор грузовика заглохнет. Намжилов вспомнил про свою трубку и спички; путешественники будут жечь костер, а потом их найдут.

– Не боись, – успокоил водитель, – мы позвонили в Онтохоной. Если мы не появимся в ращетно время, встречь нам выедет колхозна машина. Нынче не то что при царизме, когда в степи глухой замерзал ямщик. Нынче нам всюду светит звезда Ленина – Сталина. – И перекрестился. – Господи, упокой душу новопреставленного раба твово товарища Сталина.

Матвей Сергеевич покосился на спутников. Те суровели, глядя вперед безмолвно.

– Расскажите нам, уважаемый, что вы слышали про Онтохоной и его жителей налимов? – наконец прервал молчание Жамсо Тумунович.

– Налимищи знатны, – кивнул водитель. – А не слышал ничего, преступность у них низка. На своих они в милицию не жалуются. На моем веку никого мы не посадили. Скользки налимы всегда вывернуцца.

– А я думал, степняки сухие по природе, а не скользкие, – делано удивился Жимбажамса.

– Ну, звиняйте, дядьку, сами напросились на рыбны дела.

– А все же, – настаивал на своем Тумунов. – Онтохоной место глухое, чем же колхоз местный держится?

Тут машина подпрыгнула на ухабе, мотор издал недовольный скрежет, но все обошлось. Матвей Сергеевич стал отвечать на вопрос старшего по званию:

– Онтохоной стоит здеся лет двести. Вот как это было. Бродил по степу здешняй улигершин и знахарь прозванием Очир Модонов. Бродил-бродил, да вдруг родня его и потерямши. Кинулись искать во всея стороны. И прискакали на конех на одно место, а там береза вся в лентах старинныих и посох к той березе прислонет. Они и узнали посох свово дедушко. И остановились отдохнуть и возлияния сделать. Ночевали, а утром пришел к имя бык с коровой, овца с бараном, яман с яманухой. И они поняли, что им дедушка это все послал. Дедушка Очир-Ваня. И стали жить в энтом месте непроезжиим. И всё одна удача их постигала, чо ни делай. И потому они назвали это место Онтохоной, что означат «сказачнай». А потом революция голодный год имя принесла. И стали они пропадать. Мужиков-то всех на германску войну угнали. Бабы да дитяти стали пропадать. И вдруг смотрят: пылит к имя по степу стадо несметно. А с им два матерых всадника, отец и сын. И говорят, что они богатеев-нойёнов убили, стадо захватили, и золота много захватили, и отправились родню свою бедняцку искать, потому как они сами Модоновы. И старшак их Тумэн создал коммуну, потом колхоз. Колдуны оне все поголовно, я скажу. И поряд у их полный. Коммунизьм в отдельно взятом глухом углу построили колдовством своим. Так народ считат, что колдовством. Начальство аймачно онтохошей боицца.

Пассажиры не успели удивиться рассказу водителя. Впереди в кромешной темноте неожиданно и жутко засветились фары.

– Ружжо у меня за сиденьем, если чо, доставайте. А у меня и табельно есть, – предупредил водитель, а фары между тем приближались.

Встречная машина остановилась. Из нее выскочил человек и замахал руками. Остановился и Матвей Сергеевич.

– Да это же Ринчинов! – воскликнул Намжилов, узнавая. – Нас встречают!

Он выскочил из машины и кинулся обнимать названого брата, делая ему шутливую подсечку в снег. Да тут и вспомнил, как они подрались несколько лет назад. Ринчинов подошел к их машине и поздоровался с Жамсо Тумуновым и водителем.

– Я дождаться вас не мог, – объяснил, – обеспокоился, вот и поехали мы вас встречать с колхозным водителем Батудаем. Так спокойнее и нам, и вам на этой глухой дороге.

– Теперь будете задом пятиться, – сказал добродушно Матвей Сергеевич. – Вы как здеся развернетеся на узкой дороге?

Но, на удивленье, онтохонойская полуторка резво развернулась, словно у нее под колесами были конские копыта. По обкатанной льдистой дороге поехали быстро. Оказалось, до Онтохоноя оставалось всего-то полчаса. Матвей Сергеевич поехал ночевать к Батудаю, а гости остались праздновать встречу с мудрецом Мунхэбаяром Ринчиновым.

Они, не сговариваясь, таковым его стали считать, ведь он покинул суету большого города, не пошел к сценической славе и почестям, которые открывал ему редкого звучания бас. Ринчинов однажды понял, что природа наградила его чем-то особенным, чем он не в силах распорядиться по-настоящему, и в конце концов стал петь родной степи, как это было в детстве. Петь Онтохоною и учить детей музыке.

Начальник республиканской культуры Тумунов может вернуть солиста в город в приказном порядке. А нужно ли это? Тумунов приехал проверить себя.

Большие дела делаются по команде свыше. Вот в прошлом году с его участием открыт грандиозный театр оперы и балета. А что можно сделать собственными сердцем и руками? Существует ли движение снизу, из народных масс, – не наигранное, не по заказу, а по своей воле? Что идет от вселенной, мира Неба и звезд, не противореча общественной сцене? Эй-эй, кто ответит?

Низко висели заблудившиеся в наступающей весне равноденствия зимние глухие тучи. Едва было видно деревянные юрты и скромные пристройки к ним. Юрта Ринчиновых стояла на отшибе – безногий Ринчин-отец построился поодаль, стесняясь увечья. Машины посветили яркими фарами на расчищенную дорожку и укатили. Сразу надвинулась кромешная тьма. Воздух был так свеж, что гости невольно остановились перед входом в юрту, чтобы вдохнуть его таежную сладость. Тут между туч показалось круглое колесо луны, и свет ее упал прямо на дверь. Гостей такое несколько удивило.

– Вы, минии нухэд, прибыли не куда-нибудь, а в Онтохоной, – с готовностью объяснил неожиданное появление ночного светила Ринчинов.

Друзья, нухэд, вошли в юрту. Пол ее был из лиственничных плах, гладко обтесанных когда-то сильными руками Ринчина. Вместо напольных ковров ширдэг всюду лежали звериные шкуры – они тоже были памятью о хозяине юрты, выделывавшем их так умело. Стены восьмиугольной юрты были не слишком высоки, при желании можно было сосчитать десять сосновых бревен, и не очень толстых. Дверная колода и двери были кедровые. В тщательности работы была заметна забота о будущих поколениях: кто же захочет покинуть дом, отделанный так умело? Гости разделись и разулись за перегородкой хабшилга, защищавшей внутреннее пространство юрты от ветра с улицы, и смогли увидеть его, освещаемое керосинкой, зажженной хозяйкой Ольгой. Дети спали за перегородками, а Ольга топила печь, устроенную ближе к центру юрты, но так, чтобы ее застекленный тооно составлял круг диаметром в полтора метра. Опоры-тээни были окрашены в семь цветов, что придавало полутьме праздничность. Ольга поднесла гостям и мужу горячий зеленый чай в пиалах, забеленный жирным топленым молоком.

– Вот как живет баргузинский медведь, – оценил жилище Тумунов. – По-царски. Вот почему он бежал из города: там так не заживешь.

Ринчинов развел руками.

– Я здесь много сочинил песен и мелодий для морин хуура и скрипки, да боюсь детей разбудить, исполню завтра.

– А на улице? – спросил Намжилов, явно подначивая шурина.

– Людей напугаю, – проснутся люди и подумают: кто там завывает в полуночный час? За ружья возьмутся. Онтохошины – охотники лихие.

Ольга налила в деревянные миски ароматный, дымящийся паром бухлеор из сохатины.

– Я в школе учитель, – рассказал Ринчинов. – И жена тоже. Я с восьми утра веду третий класс, а жена первый ведет с обеда. А старик Дондок ведет и второй, и четвертый класс, в обе смены. Так он привык издавна. Потом мы кружки ведем – пения, танцев народов мира, хор ведем, потом вечером я всех желающих собираю и учу их бурятскому и русскому языкам, письму и книжки читаю вслух. Много людей набирается. У нас после четвертого класса мало кто из детей уезжает учиться дальше. Так я географию рассказываю, астрономию. Мне приносят в благодарность много продуктов – молочное и что на охоте добыли. Сам я не охотник. Но вот в декабре ходил на лыжах по лесу и обнаружил следы огромных конских копыт. Жимбажамсе я писал письмо об этом. Я считаю, что это конь Гэсэра скакал. Про Гэсэра ведь нельзя говорить? Да я же не публично и только про коня.

– Все запреты с эпоса сняты, – сказал Тумунов. – Вы можете вернуться в Улан-Удэ и снова петь улигеры.

Мунхэбаяр замер. Трудно было представить, что на него слова эти произведут такое впечатление. Однако он решил договорить про коня.

– Когда идешь на лыжах по зимней просеке, много следов встречается. И сохатого, и зайцев, и волков. Я хожу с ружьем. Волки чуют запах металла издалека, остерегаются, и это придает мне смелости. И вот я шел и увидел, что мой лыжный след предыдущего дня пересекли огромные конские копыта. Какой след у тяжеловоза бывает, я знаю. Жимбажамса привозил с войны трофейную кобылу необыкновенных размеров. И тяжеловозы не скачут. Тем более по тайге. Они ходят по дорогам с тяжелыми возами. Я понял, что для этих копыт глубокий снег был не снег. Я решил зарисовать след и снял топориком бересту с поваленной березы.

– Покажи! – встрепенулся Намжилов.

Ольга принесла большой кусок бересты. На нем лезвием топорика было начерчено действительно очень большое конское копыто.

– Я прикладывал свой рисунок к следу, чтобы убедиться в его точности, – пояснил Мунхэбаяр, – а потом пошел за следами копыт, сколько мог. Они ведь были свежие, я ходил здесь днем раньше, и ничего такого не было. Я шел, шел и вдруг увидел за кедрами серого коня-гиганта. А может быть, он был не серый, а это был куржак на его шкуре. Я испугался и повернул обратно. Бежал как угорелый по лыжне домой. И вы бы тоже испугались.

– Что же, конь не догнал вас? – спросил с улыбкой Жамсо Тумунович. Было заметно, что он не верит рассказу, хотя след на бересте был убедительный.

– Один раз уже догонял, – со смущением сказал Мунхэбаяр. – Это было, когда я подростком скакал отсюда в Верхнеудинск, чтобы учиться музыке.

– Я забыл, что мы находимся в Онтохоное, – снова улыбнулся Жамсо Тумунович.

У него было хорошее, легкое настроение. Он был доволен, что оказался здесь, в глухом улусе, с таким милым народом и вдали от городской бюрократии. Он поблагодарил хозяйку и сел к печке курить трубку, открыв вьюшку. Лицо его было задумчиво и серьезно.

– Липицианские рыцарские кони очень массивные, могут выделывать немыслимые прыжки и галоп, – произнес Намжилов. – Конечно, если в Баргузине может быть похоронен великий венгерский поэт, то почему бы здесь не скакать великому европейскому коню? Однако это не европейский конь. Это конь Гэсэра. Вместе с хозяином они посетили Баргуджин-токум. И решили, что такие мелкие людишки, как пошли по степи теперь, как я сам, недостойны их видеть.

* * *

Утром, проснувшись, гости не увидели хозяев юрты. За столом сидел их сын Володя и читал книжку. Он объяснил, что мать с отцом на работе, Туяна тоже на работе и взяла с собой маленького братика.

– Туяна у нас работает в детском саду, – пояснил Володя.

– Родители отдают детей в садик, потому что Туяне удается учить их быть дружными, не ссориться и не драться. Туяна учит малышей петь и танцевать. Вам надо сходить к старому дедушке Тумэну Модонову, он у нас все знает.

Гости напились чаю с горячими творожными шаньгами и, чрезвычайно довольные жизнью, отправились к Модонову. Старик не стал неволить гостей новым чаепитием и повел показывать достояние онтохонойского колхоза.

– Да, это правда, что я сначала создал в Онтохоное коммуну, а потом колхоз, – рассказывал он. – Место здесь глухое, но с сыном поскольку мы бежали от самого Верхнеудинска и хоринских степей, то были уже научены, что надо следить за происходящим и принимать, как говорят ученые, предупредительные меры. Сын мой часто бывал в Баргузине и узнавал там все новости. Он привез газету «Правда» на русском языке, я прочел ее и узнал, что грядет коммуния. Всем нашим я сказал не держать больше скот у своих юрт и летников, и мы всех согнали вместе, к зиме построили теплые стайки. Все ценные вещи снесли в один амбар. Даже одежду обобществили. Люди, конечно, понимали, что это проказы Будамшу. Сказки, что мы расправились с нойонами, нам не надо было сочинять: все поголовно были бедняки, а достояние принесли мы с сыном, разделавшись по пути с белобандитами. Так мы говорили и пели об этом песни. В Баргузине мы накупили много красной материи, женщины во главе с моей доброй хозяйкой Аюрзаной наделали флагов и флажков, женщинам и девочкам раздали красные косынки. Когда коммуны упразднили, мы на их основе грамотно, как указывалось в газете, создали колхоз. Самый первый в республике. И помалкивали. Скот стал у нас множиться необычайно. Мы сдавали налоги и продавали в Баргузине выделанные кожи, сыр, масло, мясо. Проверки все уезжали довольные, напившись архи и прихватив с собой ценные подарки. Мы с почетом встречали и провожали всех гостей. Мы прослыли простаками, которые всё понимают буквально. Детей научили маршировать и петь пионерские песни. Купили барабаны и горны. В войну у нас забрали несколько снайперов, а много парней не взяли оттого, что мы малый народ. В коммунисты у нас приняли одного инвалида Ринчина, он был олицетворением жертвы империализма. Это впечатляло приезжавших к нам особистов. В войну мы столько сдавали государству мяса, молока и шкур, что у нас становилось только больше. Прирост народа у нас тоже всегда был немалый.

Старик Тумэн показал гостям мохнатые табуны, копытящие корм из-под просевшего снега, а вечером получающие сено и усть-ордынский овес. Показал мечту Намжилова – небольшой табунчик в отдельном загоне: пегие лошадки были так коренасты, что и в самом деле приближались по экстерьеру к пони. Показал коровью и козью фермы, на которых трудились доярки в одинаковых белых халатах поверх меховых дэгэлов. Они, судя по всему, тоже знали о приезде гостей и улыбались счастливыми улыбками круглых лиц с заплывшими от сытости глазами-щелочками. Тумэн привел гостей в кожедельню, хорошо проветриваемую и с отоплением, а потом завел в клубную избу. Там в тепле и красном углу стояли портрет товарища Сталина, увитый траурными лентами, скорбно приспущенные красные флаги, полное собрание сочинений почившего вождя по шестнадцатый том включительно. Увиденное походило на сон и явь одновременно, то есть на сказку. И сквозь нее читалась едва уловимая ирония сценически продуманного действа.

Старик Тумэн повел гостей к себе на обед. От его деревянной юрты, в плане смахивающей на пятиконечную звезду, исходил такой аромат бухлеора и свежеиспеченного горячего хлеба, что гостям оставалось смириться с предстоящим неизбежным объеданием. Тумэн был строен и подвижен, ничто не выдавало в нем любителя праздной жизни. Он сказал гостям, что охотники отправились в тайгу, чтобы добыть для них в подарок изюбря, и ожидаются в улусе вечером.

– Сам наш герой войны, знаменитый снайпер Нима Модонов с сыном Модоном вызвались добыть для вас зверя, – сказал Тумэн.

– Почему не во всяком нашем колхозе такой достаток и порядок? – полуспрашивал-полураздумывал Жамсо Тумунович после, дорогой в школу, и сам отвечал: – Товарищ Сталин говорил: «Кадры решают всё». Старик Тумэн Модонов умен и похож на орла, обозревающего дали сквозь необъятное время. А вот отправь онтохонойцев, его воспитанников, руководить другими колхозами – и ничего не получится. Онтохоной – место сказочное. Видно, улигершин Очир Модонов, которому здесь поклоняются, знал тайны жизни. Простите меня, конечно, товарищи, что в словах своих отклоняюсь от теории Маркса – Ленина – Сталина. Здесь такой угол глухой, что трудно не поверить в сказку.

А вечером Ринчинов объяснил, почему никогда отсюда не уедет:

– Понимаете, минии нухэд, здесь жизнь так полна, так плавно закруглена в наивное процветание общности, что точно не обходится без помощи Щедрого Неба. Как же я могу пренебречь им? Смотрите – небо застлали тучи, по всему будет снег. Выйдем, я спою улигер луне, и она услышит меня и выйдет из-за облаков. Выйдем?

Он взял старый свой морин хуур, все оделись и вышли – гости, Ольга с малышом на руках, Туяна с Володей. Бывший солист филармонии и знаток «Гэсэриады» запел улигер Луне собственного сочинения, и она показалась в разрывах туч, разлив радостное ровное и яркое сияние над вечерним, отдыхающим от дневных забот улусом. От юрт поднимались печные дымы, и пахло вкусно мартовским легким морозцем, таежным смолистым ветром и ароматными мясными кушаньями.

Глава четырнадцатая

Часы икс

Зоригто Эрдэнеев прибыл в Улан-Удэ поездом из Владивостока хмурым и душным летним днем. Он должен был сделать пересадку на поезд, идущий из Москвы до Улан-Батора. Чтобы сбить со следа тех, кто незримо вел его из Японии, сбить для острастки, на всякий случай, – мест в купейном вагоне СВ не оказалось. То есть вместо двух таких вагонов к составу был прицеплен один, что и вызвало его заполненность. Во Владивостоке Зоригто купил два билета: один по нашей легенде, второй по вражеской. В купе СВ, как известно, два места. В купе он ехал один. Наши контрразведчики старательно заботились о таких сотрудниках, как Зоригто. Тем паче что он был агентом двойным и мог не вернуться из заграничной командировки.

Когда агент обнаружил, что ему продали билет без места, он долго и громко возмущался на перроне. Препровожденный дежурным по вокзалу, в кассе он получил билет на поезд, который пойдет через двое суток. С извинениями от начальника вокзала ему была предложена комната отдыха на втором этаже. По документам пассажир направлялся в Улан-Батор как железнодорожный инженер за опытом по строительству одной дальневосточной ветки. Пассажир вышел из комнаты отдыха на прогулку в город и не вернулся. Связным он был переведен в деревянный домишко с усадьбой, находящийся за лестницей, ведущей вверх от вокзала. Здесь ему предстояло встретиться с женой Долгор, приезжающей из Москвы поездом, по времени следующим за улан-баторским.

Эрдэнеев стал ждать. Эта встреча ему была необходима хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя слишком виноватым за постоянное отсутствие. Он скажет жене, что нынешняя его командировка за границу последняя. Да, последняя. Обстоятельства и задачи ее таковы, что ему останется в итоге только выйти из игры. Он ходил по комнатам старинного дома, словно узник. Впрочем, здесь было чисто и уютно, мебель новая и все удобства. Принял ванну и надел белую рубашку, новые черные брюки с солидным кожаным ремнем, словно он был жених. Не хватало ножа в ножнах. В ванной висел новый мужской халат, но идея встретить жену в халате показалась Эрдэнееву неприемлемой. Это скажет о неравенстве положения, хотя они оба только сошли с поездов дальнего следования. Он еще походил по комнатам, в них было сумрачно. Окна хорошо закрывались тюлем и ветвями черемух, усыпанными черными ягодами. В доме не было душно, в нем за толстыми бревнами весь день сохранялась ночная прохлада. Заметил холодильник ЗИС и заглянул в него. Там нашелся запас свежих продуктов, а в морозильнике даже домашние пельмени и баранина. Стояли бутылки шампанского, кахетинского вина и явно нефабричной водки.

– Спасибо, дорогие товарищи! – сказал громко. – Верным путем идете, дорогие товарищи!

Потом сел и задумался. Ему показалось, что темнеет уже, но он вспомнил, что в Улан-Удэ летом темнеет поздно, и понял: над домом распростерлась грозовая туча. Ему не хотелось, чтобы жена появилась вымокшая под дождем. Очень не хотелось. А дети? Она привезет их? Почему-то он не спросил этого у связного. Посмотрел на часы, поднялся, и в дверь постучали. Открыл дверь, она не была заперта.

На пороге стояла Долгор, не вымокшая, сухая, растерявшаяся, что видит его, хотя готовилась к встрече. Эрдэнеев сам растерялся. Это напомнило ему ощущение, когда они с Киоко и сыном ходили смотреть цветение сакуры. Там был деревянный мостик через ручей, он был пуст, и разведчика пронзило чувство одиночества. «Идем, идем, – звали его Киоко и сын, – идем!» А он остался на этой стороне и не ступил на мостик, показавшийся ему печальным символом.

Долгор была без детей. Он помог ей снять плащ, повесил его на вешалку. В первый раз оказалось, что это он ждал ее в доме, а не она его. Как же редко они видятся! Он обнял ее, его отчего-то знобило, а она была пропитана духотой летнего дня.

– Здесь так свежо, – удивилась Долгор. – С улицы это приятно, но, наверное, ты уже здесь давно и замерз?

Эрдэнеев молча кивнул. Он не видел жены с самой корейской войны. Три года. Он поставил чайник на электрическую плиту и в кастрюле воду для пельменей. Простые действия удивляли его. Словно он был во сне. Кажется, он в первый раз в жизни готовит еду.

– Я проголодался, – сказал он, – да и ты, наверное, тоже?

– Ты говоришь по-халхасски, – заметила Долгор. – Но это ничего, пусть будет так.

– Так получается, – объяснил. – Ты не взяла детей?

– Два дня у нас с тобой, и я решила детей оставить с няней в Москве. Привезла тебе их фотографии.

Долгор села за стол и достала снимки из сумочки.

– Чингис. Саша. Чингис пойдет в сентябре в первый класс. Саше четыре.

Зоригто в задумчивости рассмотрел фотографии. Интеллигент Чингис похож на отца – очень. Похож на Томоко. А бутуз Саша? Захотел наконец спросить: «Саша – сын моего дуу, а?»

Повисла пауза. Закипела вода в кастрюле, Зоригто сбросил в воду пельмени. Долгор внимательно смотрела на действия мужа. Ей все было непривычно. Ему же показалось, что она ждет его вопроса о Саше. Хотя почему она должна ждать вопроса о Саше? Только потому, что ему нужно передать ей подарок Киоко, и они будут квиты? Он не может не выполнить просьбу Киоко. Он уважает первую жену.

– Я не знал, что увижу тебя. Что нам устроят эту встречу. Иначе я бы купил детям и тебе подарки во Владивостоке. Ты ведь получила мое письмо из Владивостока?

Зоригто достал из сумки подарок Киоко.

– Я не приготовил подарки. Но у меня есть подарок для тебя от Киоко.

От изящной коробочки пахло необычайно тонко. Примерно так же пахло от Зоригто, немного иначе. К едва уловимому чужестранному аромату примешивалось мужское, такое давнее, малознакомое, что у Долгор кружилась голова.

– Я доставил тебе подарок через Японское море. – Зоригто раскрыл ладони, и Долгор увидела бугры заживающих мозолей. – Едва жив остался.

Долгор ничего не спросила про Японское море. Она взяла коробочку и осторожно развязала шнуровку.

– Это благовония, – догадалась она. – Это я поняла, потому что в институте мы изучали культуру и искусство стран Дальнего Востока. – И смущенно добавила: – Киоко – это твоя японская жена?

Зоригто сравнил Киоко и Долгор: первая, дочь аристократов, такая нежная, хрупкая, но очень стойкая. Лицо ее очень белое, тонкий нос с горбинкой и губы словно едва намечены. Долгор – дочь Баргуджин-токум, выросла на воле. Она сильная, и смелость читается в ее взгляде, сколько бы она ни затаивала себя. Лицо Долгор смуглее, оно более скуластое, но очень правильное, а губы имеют четкий и красивый рисунок.

– Да, – утвердительно произнесла Долгор, – Киоко шлет привет мне, потому что ты оставил ее одну, как оставляешь меня.

– Я еду в Монголию. – Зоригто говорил тихо, словно давал понять, что это тайна. – Возможно, не на один год. Очень трудное задание ждет меня. Я приеду, устроюсь и попрошу наших, чтобы они перевезли в Улан-Батор тебя и детей. Хотя Чингиса лучше оставить с нагасахаем Намжилом, чтобы он учился в улан-удэнской школе. А вы с Сашей приедете ко мне под вымышленными фамилиями. И я словно познакомлюсь с вами впервые там, в Улан-Баторе. Буду вас навещать, потом поселюсь у вас. А когда все сделаю, мы уедем насовсем в Москву или в Улан-Удэ.

– Уж лучше я оставлю бишихана Сашку, – предложила Долгор, глядя на Зоригто странно. – Оставлю в Онтохоное, чтобы он окреп на свежем воздухе. В Улан-Баторе должна же быть советская школа для Чингиса? Там работает много наших специалистов.

– Как знаешь, – согласился Зоригто.

– Жаль Киоко… Она будет ждать тебя. Верить ли, что твои командировки скоро закончатся?

– Если смогу выйти сухим из воды. Где ты видела такого налима, а?

Зоригто не пил крепкого, и Долгор достала бутылку шампанского. Чингис и Томоко – они точно выглядят как два родных брата, младший и старший.

* * *

В пятьдесят четвертом году Бурят-Монголию всколыхнула общая со всей страной задача – освоение целинных и залежных земель. Распахивались вековые дремотные угодья, тугие пласты земли переворачивались мощными стальными плугами новейших тракторов. Покоя, как всегда, не было; его можно было найти разве что в таких затаившихся улусах, как Онтохоной. Однако все теперь читали газеты, и «Буряад-Монголой Унэн» наравне с центральными изданиями доносила до жителей республики события в стране и мире. В центре внимания были мирный атом – в СССР заработала первая в мире атомная электростанция – и немирный – открыт полигон на Новой Земле, на Тоцком полигоне в Оренбургской области были проведены войсковые учения в условиях реального ядерного взрыва. Война во Вьетнаме завершилась освобождением вьетнамского народа от французского колониального ига. Произошла вторая сдача Порт-Артура.

Последние два события насторожили Эрдэнеева. Неужели его могут неожиданно перебросить в Индокитай, тогда как он уже настроился, мирно почесываясь, заниматься Монголией – делать «все» для взрыва новой железнодорожной магистрали в час икс?

На фоне больших событий текла повседневная жизнь людей, и нередко ее подрывали мелочные амбиции отдельных личностей-околичностей.

Жамсо Тумунов наконец-то засобирался на лечение в Москву. Не только обострение последствий боевого ранения, но и другие причины торопили его. Точнее, он, может, и не собрался бы, но подстегнуло худо. Однажды он вернулся домой расстроенный и сказал жене:

– Помнишь, Ханда, нашего Комсомольца? Он начал посещать Союз писателей, еще когда мы ютились в комнате при газете «Буряад-Монголой Унэн». Он читал свои стихи и внимательно слушал советы старших. Цэдэна Галсанова внимательно и с видимым почтением слушал…

– Помню, конечно, – откликнулась Ханда Лубсановна, – он пришел к нам домой в первый раз такой смешной, в мундире пленного японца, с комсомольским значком на груди. Мы и прозвали его Комсомольцем. Ты прочел тетрадь его стихов, разобрал недочеты, посоветовал поступить в Литературный институт…

– Вот-вот, – с заметной горечью продолжил муж. – Он поступил в Литинститут, когда и мы жили в Москве на Трубной. Он голодал и приходил к нам поесть суп и обогреться. Наш Батор приводил его за руку. Он пинал во дворе мяч, и Комсомолец шутливо присоединялся к его игре.

– Мы так заботились о нем! Что-то случилось? – осторожно спросила жена.

– Случилось. Да не с ним. Хотя с ним тоже кое-что случилось.

* * *

Послушаем самого Комсомольца.

– Тумуновы, Жамсо Тумунович и уважаемая супруга его Ханда Лубсановна, всегда были очень гостеприимны. Я много времени проводил у них дома в Москве, когда учился в Литературном институте имени Горького. Принимали они и дорогих, родных для меня гостей: моих мать, сестру, супругу. Дружной гурьбой приходили мы к Тумуновым и с другими студентами Литинститута, с агинским земляком Цырен-Базаром. Жамсо Тумунович очень заботился обо мне, зная мое тяжелое материальное положение. Однажды в летние каникулы у меня не нашлось денег на поездку домой. Тогда Жамсо-ахай добился для меня командировки от Союза писателей. Я смог приобрести не только железнодорожный билет, но и первый в жизни настоящий костюм. По рекомендации Жамсо Тумуновича мы с друзьями временами подрабатывали на Мосфильме: делали субтитры на нашем языке. Благодаря этой работе самые лучшие и новые фильмы становились близки простым улусникам. Первая моя книга стихов была переведена на русский язык и вышла при поддержке Жамсо Тумуновича.

Не могу сказать, что был замечен им и его супругой особо. К ним в дом приходили гости-москвичи, знаменитые писатели и самые разные люди, с которыми сводила судьба. Приезжали уланудэнцы, агинцы, и Жамсо-ахай помогал им в улаживании дел. Он выполнял многочисленные поручения Бурятского обкома партии, республиканского Совета министров, Управления по делам культуры. Самое пристальное внимание он уделял делам писателей республики. Трудно представить, как успевал так много делать. Он перевел на хоринский множество лучших произведений русских писателей. Первое издание в Москве «Антологии бурят-монгольской поэзии» – его заслуга. Жамсо Тумуновича постоянно приглашали на республиканские и окружные декады культуры братских народов, литературные конференции, писательские юбилеи. Он пользовался большим доверием руководства Союза писателей. Именитые столичные писатели во главе с Александром Фадеевым дружески звали его «наш Жамса».

* * *

– Случилось, – задумчиво повторил Тумунов и спохватился: – Сейчас к нам гости придут – Дамба и Валентина Жалсараевы. А там кот наш Васька у подъезда нассал, соседка ругается, да и перед гостями неудобно. Пойду отдолблю.

Он оделся и ушел с пешней. Ханда Лубсановна отправилась на кухню готовить угощение к приходу друзей, так еще и не узнав, что случилось.

Дамба Зодбич Жалсараев с супругой Валентиной Зундуевной шел к Тумуновым впервые. Они поженились еще в сорок шестом в Наушках, во время прохождения пограничной службы. После демобилизации Дамба Зодбич был принят в Союз писателей по настоянию старшего товарища, такого же боевого офицера, как он сам, Жамсо Тумуновича.

Валентина Зундуевна, Улэмжэ, очень волновалась, что ей предстоит познакомиться с такой знаменитой семьей. Муж много рассказывал и о Жамсо, и о Ханде Лубсановне, певшей самому Сталину, певице и депутате Верховного Совета республики. У подъезда дома на Шмидта Улэмжэ увидела высокого статного мужчину в элегантном пальто, пешней долбившего желтый лед. «Кот нассал, не иначе», – мелькнуло у нее в голове.

– Кот Васька нассал, – пояснил мужчина и поздоровался: – Мэндэ, гости дорогие, проходите, я скоро закончу долбить.

Жалсараевы прошли в подъезд.

– Кто это? – спросила тихонько Улэмжэ.

– Так это мой старший друг и начальник Управления по делам культуры, Жамсо Тумунов.

Улэмжэ тихонько улыбнулась. Они вошли в открытую дверь квартиры, откуда доносился аромат свежезаваренного чая. Хозяйка встретила их со смущенной улыбкой.

– Извините, дорогие гости, муж сейчас придет. Там наш кот Васька нассал у подъезда. Он отдолбит – и придет.

– Ну и нассал кот Васька, – сказал, заходя в квартиру с пешнёй, хозяин, – нассал так нассал!

Ханде Лубсановне очень хотелось знать, что же случилось. И муж наконец рассказал, в чем дело. Частично Дамбе Жалсараеву оно было известно.

– Двенадцать лет заключения дали нашему Цэдэну Галсанову. Сегодня я был на решающем заседании суда, – сказал с горечью Жамсо Тумунович. – И кто бы мог подумать, что Комсомолец напишет мерзкий донос на уважаемого всеми нашего старшего товарища.

Хозяева и гости долго сидели в молчании. Думали, чем же можно помочь Цэдэну Галсановичу.

– Карьерист Комсомолец. Хочет выслужиться, на виду оказаться. Депутатом стать. Медали и ордена получать. Решил, что теперь его время. А между тем его первая книга стихов вышла не на родном языке, а в мастерском русском переводе. Еще неизвестно, какого качества был оригинал, – решительно высказался Дамба Зодбич. – Как же быть? Чем помочь товарищу Галсанову?

– Полетим в Москву, – сказал Жамсо Тумунович. – Мне нужно пройти курс лечения. Откладывать курс все время дела заставляли. Больше тянуть не буду. Александр Фадеев поможет мне дойти до самого Руденко, главного прокурора страны. Обязательно поможет. Теперь к заключенным относятся не так жестко, как было при товарище Сталине. Будем с завтрашнего дня собираться в дорогу. Скажу сыну, чтобы завтра же забрал документы из школы. Поедем надолго, пока не добьемся освобождения Цэдэна Галсановича. Согласна, дорогая Ханда?

– Согласна, конечно, согласна, Жамсо. Театр меня отпустит. Не такая я там непременно нужная – хористка.

Гости прощались невесело, но гордые тем, что у них есть такой мужественный и смелый старший товарищ – Жамсо Тумунов. И такая самоотверженная жена – красавица Ханда Намсараева. Вышли на улицу.

– Нассал так нассал кот Васька, – вспомнил Дамба Зодбич, словно поступок Комсомольца оценил.

* * *

Вскоре семья Тумуновых, собрав нехитрые пожитки, отправилась поездом в Москву. Батор, четырнадцатилетний сын, был полон решимости: отца вылечить, Галсанова спасти.

К тому же в Москве было много забавного. Вспомнился из прошлого приезда красный партизан и сподвижник героя Гражданской войны Сергея Лазо – Дмитрий Шилов, сосед по Трубной площади. Напившись, он кидал в окно водочные бутылки, пустые и полные: «За Родину, за Сталина!» Милиция окружала дом в благоговейном молчании: хулиган – великий человек, участник грозных событий революции и Гражданской войны красный партизан Шилов! А тот кричал в окно неистово и громко: «Жамсо, на помощь! Меня окружают!» Отец, конечно, приходил сыграть важную роль в спектакле героической партизанщины.

Добрались до Москвы, устроились в той же квартире на Трубной, где жили раньше. Отец исчез на три дня. Три дня пил он архи с Александром Фадеевым. Потом отправились к прокурору Роману Руденко. Тот спросил: «Кто вынес приговор гражданину Галсанову?» – «Верховный суд республики». – «Понимаете, уважаемые товарищи Фадеев и Тумунов, я не могу отменить решение суда такой инстанции. Могу изменить меру наказания». Руденко ознакомился с материалами суда. «Давайте заменим двенадцать лет на три года. Согласны?» – «Согласны».

Сквозь наносное, по самой трудной дороге пробиваются добрые дела. Их совершают сильные люди. Решив самый важный вопрос, Тумунов отправился на лечение в кремлевскую больницу.

* * *

Чувствовал он себя теперь совсем неважно, столичные волнения и трудные задачи текущих дней здоровья не прибавили. На войне же оно пошатнулось вот как: во время одного из многих боев впереди прогремел взрыв, и офицер Тумунов был откинут взрывной волной на спину. Следом за его нечаянным падением прямо на живот в области печени из взметнувшейся в небо потрясенной земли свалился огромный тяжелый ком. Восстановиться и за годы не удалось. Мужественно преодолевая нескончаемую боль, Тумунов продолжал участвовать в боях, после занимал ответственную должность, писал книги.

В кремлевской больнице лечились первые лица партии и государства, принимали туда на лечение и руководящих лиц республик, именитых граждан. Лечение не приносило улучшения Жамсо Тумуновичу. Он многое передумал и со всей ясностью понял: спасения нет и не будет. Однажды в палату заглянул знаменитый профессор, генерал-майор медицинской службы Мирон Семенович Вовси. Главный терапевт армии с начала войны с гитлеровцами по год пятидесятый, он был арестован по делу врачей в январе пятьдесят третьего, объявлен «главарем антисоветской группировки» и освобожден после смерти Сталина по закрытии этого сфабрикованного дела.

– Скажи мне, Мирон Семенович, как солдат солдату, – обратился Жамсо Тумунович к Вовси со всей решительностью, – есть ли прок мне здесь лежать и принимать твои витамины или лучше мне поехать домой умирать?

Профессор и солдат ответил честно:

– Скажу тебе прямо, Тумунов, собирайся домой!

Пациент не удивился ответу. Обрадовался ответу. Домой хотелось мучительней боли. Обрадовался, что страдать осталось недолго.

В тот же день заглянул к Тумунову товарищ по цеху – китайский классик Сяо Сань, или Эми Сяо, однокашник и соратник Мао Цзэдуна. Писатели познакомились в Москве в юбилейном пушкинском году, когда Сяо Сань летел из Пекина в Париж на антиядерную конференцию и остановился в Москве, чтобы увидеть двух своих сыновей, находившихся в Ивановском интернациональном детском доме.

Сяо Сань говорил по-русски: вторая его жена (первая умерла) Васса была русской, преподавала русский язык в Пекине в двадцатые годы, когда они и встретились. В середине тридцатых на отдыхе в знаменитых Гаграх Сяо Сань встретил Еву Занберг, коммунистку и студентку Мюнхенского института кинематографии. Ей, гонимой антисемитскими настроениями из Германии, приехавшей в суровую непогоду зимней Москвы, оказаться на отдыхе в Гаграх помог писатель Бабель. В первую же случайную встречу между Сяо Санем и Евой пробежал ток любви. Не откладывая, по горячности революционного духовного склада, решили сыграть свадьбу. Китайская свадебная церемония очень сложная, Сяо Сань терялся, как быть, но на помощь пришла жена Васса. Неуживчивая в быту, она на поверку оказалась очень доброй, устроила влюбленным настоящее бракосочетание. Женщины стали подругами. Перед войной Сяо и Ева уехали в Китай. Жить им в Яньани, близ Мао Цзэдуна, оказалось очень тяжело и материально, и морально. Ева уехала с детьми в Советский Союз по фиктивному разводу, а партия и Мао заставили Сяо Саня жениться на китаянке, передовой пролетарке-ткачихе. В сорок девятом Сяо хотел воссоединиться с Евой, которая ждала его, но она, узнав о его новой китайской семье, поступила, как казалось, мудро – не воссоединилась. Жила она у Вассы в Череповце.

Сяо Сань выступал за единение китайцев и советских людей, занимался популяризацией китайской культуры в Москве. Китайчата, с которыми сынок Тумуновых играл возле Дома дружбы народов, были сыновья Сяо Саня и Евы Занберг. Сяо очень хотелось вернуть Еву и детей, и в конце концов ему это удалось, хотя и стоило партийной карьеры. Сам Чжоу Энлай, китайский премьер-министр, пытался вторично разлучить их. Когда Сяо Сань посетил Тумунова, у него был сложный период. Он появился в больнице, чтобы попрощаться с другом и соратником перед отъездом в Китай. И узнал, что другу нужно срочно добраться до дома, чтобы не умереть в Москве или в пути. Сяо Сань предложил ехать вместе: он проводит Тумуновых до Улан-Удэ. И тут же отправился покупать билеты в купейный вагон курьерского поезда Москва – Пекин, недоступного для простых смертных.

Когда к больному пришли супруга Ханда и сын Батор, он сказал им горячо и взволнованно неожиданное:

– Мое лечение закончилось. Едем домой. Я уже договорился с другом, он встретит нас на Ярославском вокзале.

Сутки поспешных сборов, сын идет в школу, чтобы забрать документы. И – на Ярославский вокзал.

А там, на очищенном от снега пустынном перроне, стоит и смотрит вдаль среднего роста, скромный видом азиат. Он кого-то поджидает! Жамсо Тумунович ободрился, кинулся к нему пожать руку. Друг не подвел! Он поприветствовал семью Тумуновых на чистейшем русском языке. Мужчины стали разговаривать о литературных делах, жена Ханда Лубсановна и сын Батор молчали. Тогда не было принято женщинам и детям вмешиваться в мужские беседы. Мужчины пошли впереди, смеются, разговаривают. Отлегло на душе у жены и сына, поверилось им, что дома муж и отец поправится и все будет как раньше. Сели в поезд, устроились в купе. Жена тихонько спросила мужа: «Откуда он, этот мужчина?» – «Молчи!»

О том, что попутчиком семьи был великий китаец Сяо Сань, жена и сын узнают позднее, когда откроют его «Избранное», вышедшее в пятьдесят четвертом году в Москве, и обнаружат дарственную надпись на русском: «Дорогому товарищу Жамсо Тумунову на память о совместной поездке Москва – Пекин». И размашистая подпись автора книги.

Поезд Москва – Пекин был новшеством: первый его курьерский состав от перрона Ярославского вокзала Москвы отошел тридцать первого января текущего года. Вагоны поезда были только купейные, ездили в них дипломаты, партийное руководство, специалисты. Дорога от Улан-Батора до границы с Китаем будет сдана через год, а это значит, что прохождение поезда по строящейся магистрали требовало особого режима.

Утром одиннадцатого января пятьдесят пятого страдающий от обширных болей Жамсо Тумунов сдал свою статью о книге Сяо Саня в редакцию газеты «Буряад-Монголой Унэн». Работа истощила его последние силы. На другой день, двенадцатого января, он дал записку сыну Батору и послал его в малый правительственный гастроном, располагающийся напротив Гостиных рядов. Прихватив с собой закадычного друга Юрика Балдано, Батор отправился туда, и они вдвоем с Юриком принесли домой ящик водки. Отец разливал эту водку друзьям, пришедшим проститься с ним. Сам он был совершенно трезв и спокоен. В три часа ночи следующих суток сердце тридцативосьмилетнего воина и поэта остановилось.

Друзья и вся республика прочли в газетах некролог и последний материал Жамсо Тумунова, сопровожденный строками стихотворения Сяо Саня.

* * *

Сяо Сань не позднее других узнал о смерти товарища: очевидно, ему об этом сообщили московские писатели, – и отправил из Китая его семье телеграмму с соболезнованиями. Среди всех своих забот и дел не забыл о ней.

* * *

Поезд Москва – Пекин проследовал через Монголию железнодорожной магистралью, на которой тщательнейшим образом, изощренно «готовил» диверсионный акт наш Зоригтошка. Час икс приближался. Герой затосковал. Было понятно, что, поскольку все, по сути, готово, к нему, капитану Акире, скоро поступит приказ дать сигнал взрывным устройствам. А это значит, пора позаботиться о себе и близких, то есть каким-то способом исчезнуть. Как это обставить? Вспоминались истекшие два с лишним года. А ведь никогда он так долго не жил ровно и спокойно, как нынче в Монголии, в диверсантах!

По прибытии в Улан-Батор в трагическом пятьдесят третьем Эрдэнеев ощутил себя как в конечном пункте, дома. Сухой и жаркий воздух лета, юрты, люди, верблюды, кони, домашний скот – все находилось в круговороте простой и выверенной веками жизненности. Первые два дня Эрдэнеев бродил как зачарованный, словно забыв обо всем. Он был доволен, что дорога привела его сюда. Взял коня, ускакал на нем за Байянгол, с незнакомыми аратами ел боодог у костра, ночевал в степи. Потом снял небольшую юрту поближе к железнодорожному вокзалу. Тут к нему и наведался Хунбиш. Имя, означающее «Не человек», очень к этому господину неопределяемой национальной принадлежности подходило. Имя-прозвище.

– Ну, – сказал Хунбиш, зайдя в юрту (значит, следил), – где потерялся, Эрдэни?

– Где потерялся, там и нашелся, – не церемонясь, грубо ответил Зоригто (теперь его звали Эрдэни). – Знакомился с местностью.

Хунбиш поморщился. Он тоже не скрыл своего настроения. Агент должен был сразу же по прибытии встретиться с ним и получить инструкции.

– Сейчас мы отправимся к Борису Пурэву знакомиться с объектом «Два-ноль», – сказал, не присаживаясь.

– У слишком прыткого зайца на пяточных сухожилиях помет, – вспомнил Зоригто-Эрдэни монгольскую пословицу и закурил японскую сигаретку, поскольку показать норов было в его стиле.

Хунбиш, очевидно, был предупрежден о строптивости агента и присел на кованый сундук у входа. Но тут же встал, поднял крышку сундука и посмотрел, что в нем. В сундуке было пусто.

– Я бы показал, где остановиться, – вкрадчиво произнес.

– Сам нашел. Надо друзьями из местных обзаводиться, а не ишаками и шакалами из наших.

– Курить надо монгольскую трубку, советские папиросы «Казбек», на крайний случай, – заметил Хунбиш.

– Знаю, – ответил Эрдэнеев, гася сигаретку. – Идем.

– У Бориса юрта на реке Дунд-Гол, – заметил Хунбиш.

То было уже хорошо, что он прискакал на лошади. Эрдэнеев вскочил в седло своей, купленной сразу по приезде, и они поскакали в сторону Дунд-Гола. Серенький видом полуевропеец Хунбиш, впрочем, державшийся в седле умело, и Эрдэнеев, статный и невозмутимый, по сходящейся двойной легенде – советский инженер путей сообщения.

Хунбиш остановился на небольшом песчаном пустыре.

– Я объясню вкратце, что за человек Борис Пурэв, – сказал он. – Родители его были купцы, у них был оборот между Кяхтой и Ургой. Молодцы Сухэ-Батора расправились с ними, а Борису удалось бежать. Он затаился в желании отомстить. Ему удалось создать подпольное хранилище оружия и боеприпасов. Оно сильно пополнилось во время подготовки схватки у реки Халхин-Гол и близ границы Маньчжоу-Го с Монголией. Борис рассчитывал, что немцы победят на западе, а он сам посотрудничает с японцами на востоке. Увы, мечта его не осуществилась. Но тут и с ним самим произошла неожиданная метаморфоза. Он сблизился с ламой единственного не запрещенного в Монголии дацана Гандантэгченлин и пришел к мысли отказаться от борьбы. Когда я навестил его два года назад, он сказал, что занят молитвенным созерцанием будд, общаясь с ними затем, чтобы оружие и боезапас саморазрядились и стали прахом. Я не стал ликвидировать Бориса. Мирный хранитель боезапаса – это еще лучше, чем боевой. Над хранилищем стоит его ветхая юрта, в ней он живет и изучает ламаизм, а семья его обитает в юрте рядом. Мы выплачиваем Борису гонорар, и он содержит на эти средства свою семью. Это гарантия его благоразумного поведения.

– Ага, – сказал Эрдэнеев. – Я должен немедленно осмотреть хранилище. Кто-то занимался описью единиц хранения?

– Нет.

– Мне нужен взрывотехник немедленно, чтобы он мог оценить содержимое хранилища.

Хунбиш усмехнулся, и они поскакали дальше.

Юрта Бориса Пурэва, ветхая и съежившаяся, говорила о бедности хозяина. Впрочем, здесь было достаточно подобных юрт, и агент подумал, что городские власти непременно уберут их, затеют здесь строительство новейших серийных домов и обнаружат хранилище. Но, конечно, это произойдет после часа икс. А сейчас сюда надо собрать весь подпольный боезапас, накопленный пособниками японских милитаристов.

Борис Пурэв оказался очень спокойным и рассудительным мужчиной средних лет. Это не возраст для борьбы. Юрта его была завалена невообразимым хламом, едва было расчищено место очага с таганом посередине и под лежанку хозяина.

– Почему посреди дикого хлама живете? – спросил агент.

Борис развел руками. Они вместе отодвинули тяжелый деревянный сундук, набитый всякой всячиной – невыделанными засохшими шкурами коз, деревяшками, кожаными потертыми ремнями. Эрдэнеев, нащупав в пыли кольцо крышки, затем ногами лестницу, спустился в хранилище с поданным ему фонариком.

– Кто рыл? – спросил, когда выбрался.

– Это был склад моего отца. Он прятал здесь товары от бандитов. Раньше их в Урге было немало всех мастей. Особенно китайских.

Поскольку Борис был только хранитель, обсуждать с ним было нечего. Разве что осведомиться потом, без Хунбиша, не подскажет ли Борис надежного ламу из Гандантэгченлина. Спросить, не известно ли в дацане имя Буды Булатова.

* * *

Эрдэнеев, оглядевшись, пришел к мысли, что просить у Хунбиша людей для подготовки диверсии бесполезно. Их у Хунбиша нет. А может, он их скрывает. Вербовать же кого бы то ни было претило. Даже если взять некоего монгола, недовольного властью и порядком вещей, и начать работу с его настроением, то неизвестно, к чему это приведет. Результатом будет, скорее всего, то, что человека посадят в тюрьму. Да и длинный это путь – свихивать голову. Кроме того, недовольные в мирное время – это чаще всего люди нездоровые или глупые. Глупцы опасны. Русская пословица гласит: «Услужливый дурак опаснее врага».

Идея пришла мгновенно. И Хунбиш, не скрыв удовлетворения, поддержал ее. Заключалась она в следующем.

Тысячи советских заключенных строили монгольскую железную дорогу, поливая ее своими кровью и потом. На их костях, костях «спецконтингента СУ-505», в строй был введен участок Наушки – Улан-Батор. «Пятьсот пятые» имели сильный настрой против советской власти, отправившей их в лагеря. Сражаясь, они доказали, какие отчаянные, и теперь всякий из них стремился к побегу со стройки. Некоторым такой побег удавался.

Монгольское население относилось к беглецам с уважением. Это старинный сибирский обычай: помогать беглым ссыльнокаторжным. Разбойники, сайн эры, защитники обездоленных, были колоритным слоем старой Монголии. По преданию, сайн эром был Сухэ-Батор. Местные укрывали «пятьсот пятых» и предупреждали их о карательных акциях правоохранительных органов.

От Наушек железная дорога проходит по монгольскому Селенгинскому аймаку, природа которого мало отличается от забайкальской. Здесь производится зерно, добывается уголь, встречаются деревни с русским населением. Здесь текут крупные монгольские реки Орхон, Тола, Хараа, Еро. С Хентийских гор текут речушки и впадают в Селенгу. Здесь находятся самые высокие горы республики Дэлгерхан и Сонгол. Аймак наполовину покрыт хвойными и лиственными лесами. Здесь не редкость сибирские кедры. Леса полны ягод и грибов, можно встретить лосей, рысей, лис, медведей, оленей, сурков, кабанов, волков. Для дерзких беглецов – «пятьсот пятых» – здесь спасение и жизнь.

Эрдэнеев получил небольшой список особо надоевших властям сайн эров. Из этого списка он выделил Героя Советского Союза, бежавшего из лагеря зимой пятьдесят второго, по кличке Майор Газель. Обитал тот в районе перевала Модот в сомоне Тэшиг, перевал в честь его стал прозываться Майорским. Майор угонял из госхозов лошадей и отдавал их людям. Охотился и приносил им мясо и шкуры диких животных. Получал патроны для ружей, соль, муку, чай, одежду.

Агент узнал, что Газель – это кличка, а не фамилия. Газелем майор стал, попав в плен. Он был контужен в бою, на время ослеп и оглох. Прорвавшие наши позиции немцы не добили его. В поисках документов они расстегнули шинель и, обнаружив на гимнастерке «Звезду» Героя Советского Союза, приволокли майора в загон с другими пленными. Там он очнулся и, неизвестно каким шестым чувством ощутив, что в плену, попытался бежать, не осознавая места и возможностей. Охрана стала стрелять ему по ногам, развлекаясь, а он высоко подпрыгивал, избегая пуль. Для его товарищей это было развлечением, все они находились в полусумасшедшем состоянии после боя и пленения. «Газель, а не человек», – бормотали они. «Газель» – услышали немцы и, унося истекающего кровью майора в санчасть, записали его как Газель.

– Сделаем так, – сказал агент нашим. – Я отправлюсь в горы, найду майора и договорюсь с ним, чтобы он перебрался в другое место. А под его именем возьму в напарники взрывотехника, которого вы мне дадите. Сам Газель не станет участвовать в диверсии. Окажись я в его положении, я бы не пошел на контакт ни с кем из военных.

Наши поселились в соседней юрте, чтобы держать под постоянным наблюдением связи агента. В ней и происходил разговор. Наши признали идею единственно верной. Осуществление идей в единственном трудноисполнимом варианте – это путь героев. Не знали наши, что купеческий сын Зоригто Эрдэнеев сам едва не стал бандитом в Гражданскую, и Газель для него – брат, а не оступившийся, подлежащий новому аресту и наказанию.

Наши стали готовить в напарники агенту сапера Петра Куляду, имеющего во внешности некоторое сходство с Газелем и находящегося в настоящий момент в воинской части, расквартированной в Молдавии. Эрдэнеев, с видимым вниманием выслушав бессмысленные инструкции Хунбиша, не откладывая отправился верховым в сомон Тэшиг. Скакал три дня, питаясь у костров аратов и всем говоря, что отправился в горы на поиски младшего брата Нямцо. Тот, неопытный охотник, уехал на охоту с приятелем, таким же, как он сам. Приятель вышел из тайги один, потеряв Нямцо из виду.

Вид верхового не вызывал подозрений. На нем были старенький, пропахший дымом дэгэл, такой же малгай и видавшие виды гуталы. О внешности его вообще говорить не приходится: типичный номад, загоревший до темной бронзы, скуластый, узкоглазый, небритый. Опытный наездник и стрелок, как любой монгол. Его приглашали к кострам, кормили, сочувствовали, давали в дорогу куски вареного мяса. Агенту нравилось его путешествие. Всю жизнь он бы провел так. Провел бы, если бы не советская власть, лишившая деда Чагдара, его сыновей и внуков древнего купеческого промысла. Задерживаясь у очередного костра, он и подниматься с земли не хотел, и аратам было видно, что человек перед ними свой, ему дороже всего родные кочевья. На третий день, по углублению к горам, удача улыбнулась ему. Он уже понял, что известие о незнакомце, потерявшем и ищущем родного брата, каким-то образом распространилась по сомону.

Эрдэнеев сидел у аратского костра, пил мясной бульон из пиалы, курил трубку, и старшой по имени Арвай, закуривая сам, вдруг произнес негромко:

– Пожалуй, один только человек поможет тебе в поиске…

Эрдэнеев вскинул глаза на говорящего и стал ждать продолжения речи. Из аратов слова не выдавишь. Начнут фразу из нескольких слов сегодня, закончат завтра. Эрдэнеев курил и помалкивал, не вставал. Он и в самом деле притомился. Длительных конных переходов не совершал с самой юности. Прошел час. Старшой, поглядывая на пасущихся госхозовских овец, наконец промолвил:

– В горах живет один уважаемый охотник.

Эрдэнеев в полудреме вскинул глаза снова. А старшой ушел, и долго его не было. Эрдэнеев подбросил в костер валежник, словно бы задерживая аратов, собирающихся переместиться, задерживая здесь, на этом стойбище. Старшой вернулся и сказал:

– Мы хотели перегнать овец, а теперь снова горит костер, и мы останемся.

– Я слушал, уважаемый Арвай, вашу речь, и услышал, что вы знаете имя человека, что помог бы мне в поиске.

– Знаю, – согласился арат. – Но имени мало.

– Я останусь с вами, если вы позволите, чтобы услышать хотя бы имя охотника.

Пришел еще один арат, с котлом родниковой воды, повесил котел на таган и стал рубить вяленую баранину для варки.

– Оставайся, – согласился старшой.

Утром он сказал:

– Этого благородного человека кличут Шаргачин по имени копытного животного. Милиция зовет его Газель. Сделай еще один конный переход в полдня, а потом поверни к горам направо. И у белой скалы с сосной над ней покричи: «Шаргачин! Эй-эй, я сидел у костра деда Арвая».

Эрдэнеев поднес Арваю белый хадак и мешочек риса. В скромных переметных сумах он вез нужное майору.

* * *

На него из-за белой скалы посмотрело заросшее полуседой каштановой бородой коричневое от загара лицо с пронзительно синими русскими глазами.

– Шаргачин, я сидел у костра деда Арвая. – Эрдэнеев по-монгольски повторил фразу, что прокричал в сторону скалы минутами раньше.

Похоже, этот русский приобрел качества монголов. Он молчал и глядел оценивающе. Потом вопросительно дернул подбородком. Эрдэнеев подумал, что тот, может быть, не слишком знает монгольский.

– Тусламж эрэх, – сказал и пояснил по-русски: – Я пришел за помощью.

– Говори, – обрадовался бородач русской речи.

Здесь, в сомоне Тэшиг, некоторые знают ее издавна.

– В одном слове не сказать. Разреши распрячь коня и закурить трубку. Дед Арвай сейчас в полудне конного пути отсюда.

– Ну?! – спросил бородач.

Гость снял сумы, распряг коня и стреножил его, чтобы пасся.

– В этих сумах нужное для тебя. Мне необходима твоя помощь. Возьми сумы. Меня зовут Зоригто Эрдэнеев, я из Улан-Удэ.

– Что-то у тебя серьезное стряслось?

– Чрезвычайно серьезное. Будешь курить?

– Свой табачок, свой имеется. Спуститься не могу. Поднимайся ко мне. Меня зовут Трофим.

Гость снял простенькое охотничье ружье с плеча, опер его о суму, снял и бросил заплечный мешок и стал подниматься. Сердце стучало. «Трус, – думал Зоригто о себе, – у тебя же в кармане браунинг». За скалой показалась уютная ложбинка, но не было и видимости тропы.

– Трофим, я всем говорил дорогой сюда, что потерял меньшого брата Нямцо, уехавшего на охоту. Так и ты говори аратам.

Они выкурили по трубке. От Трофима не исходило напряжения тревоги. Он негромко спросил:

– На самом деле что привело?

– Сложное. Очень сложное. Я прошу тебя уйти в другое место. Насовсем. На два-три года.

– Ты услышал об облаве?

– Нет, облавы на тебя не будет. Другое. Я руковожу диверсионной группой по подрыву железной дороги, которую ты строил.

– Да ну! – с иронией в голосе и едва заметной улыбкой откликнулся бородач.

– Мне нужно взять в помощники «пятьсот пятого», скрывающегося в горах. Но я же знаю, что ты не пойдешь на сотрудничество. Я скажу: «Взял в помощники!» А сам возьму другого человека. А ты уйди на время.

– На кого это ты работаешь?

– На мировой империализм.

Бородач нахмурился.

– Я в эти игры не играю. Но ты получил доверие уважаемого Арвая. Поэтому и выслушиваю тебя. Я против подрыва дороги. Мировому злу не отомстить, стреляя в солому.

– Я тоже против подрыва дороги. Чтобы предотвратить подрыв дороги, я работаю на тех, кто вынашивает планы подрыва.

– А что там нового слышно?

– Где – там? Сейчас строят железную дорогу до границы с Китаем. Завершить строительство должны через три года. Пока создают земляное полотно. Живут в палатках, землянках. Там пустыня Гоби, нет воды, привозят. Нет топлива. Очень тяжело строить. Будет уложено девятьсот пятьдесят километров главных и станционных путей, протянуто восемь тысяч проводокилометров линий связи. Путь, который караван верблюдов одолевал за месяц, поезд будет проходить за сутки.

– И все это взорвать?

– В час икс будет взорван весь окружающий СССР пояс стран-сателлитов.

– Ну и вляпался ты, – сказал Трофим, спокойно поглаживая бороду. – А скажи: «Служу Советскому Союзу!»

– Служу Советскому Союзу!

– Уйду отсюда, ладно. Неси, что привез.

– Это правда? Уйдешь?

– Уйду. Я не коварный. Я простой. Я много читал. Для меня все не ново. Скажешь Арваю, что я отправился на поиски непутевого Нямцо.

– Спасибо, брат Трофим.

Они просидели в дружеском разговоре дотемна. Конь гостя отдыхал, пощипывая сочную траву и напиваясь водой из родника. Под ветром густо шумел лес, звенели голоса птиц.

– Я счастливый человек с тех пор, как живу здесь, – сказал Трофим, уходя. – Семью мою во время войны расстреляли гитлеровцы. Теперь здесь моя родина. Ни за что не дамся властям – правым, левым, голубым, синим, фиолетовым, красным… Как зовут твоего коня?

– Бусадаг зовут моего коня. У меня три сына, но нечасто я вижу их. Храни тебя Бог, Трофим.

Это было в пятьдесят третьем. Теперь час икс стремительно приближался, Эрдэнеев, делающий все для того, чтобы он не состоялся, стал томиться неизвестностью.

* * *

Нянька Витька Камарин сидел дома и, пережидая ливень, с неистовством обрушившийся на село, читал подопечным книжку. Маленький Валера сидел у него на коленях, прижатый сильной рукой старшего брата, глазел на порывы ветра, создающего хлесткие вихри воды за окном.

– Слушай, Сонька, монгольскую пословицу! «Побродивший по миру дурак лучше мудреца, просидевшего дома». Скоро я покину вас всех, отправлюсь за умом в Уральский университет. Урал – знатное место. И вы моему примеру следуйте.

– Мать с отцом, они что, одни останутся?! Все уедем?

– Ни за что! Мы будем их навещать, подарки и денег им привозить. А они девчонку еще напоследок родят – Любовь Павловну Камарину.

Шестилетний Саша вдумчиво и терпеливо строил из самодельных кубиков крепость и мстительно думал о репарациях. Вот он задаст Витьке, когда вырастет! У Саши болела голова и еще не прошла шишка, поставленная ему Витей. Правда, нечаянно. Вчера день был мягкий, теплый и солнечный, не думалось о непогоде. Куры были отпущены гулять по всему двору в поисках корма. Пестрая курица, любимица яркого рыжего петуха с роскошным темно-зеленым хвостом, переливающимся на солнце самоварным золотом, увидела зернышко овса и нежно заворковала над ним, собираясь клюнуть. Тут к пеструшке быстро подбежала черная курица и клюнула зернышко. Петух, с глазом, налившимся кровью, набросился на чернушку и стал ее клевать в темечко, предварительно оседлав цепкими шпористыми лапами. Витька кинул в петуха камнем, не увидев идущего из-за угла маленького Сашу. Камень с размаху ударил Сашу по голове. Витя бросился к нему с утешением и извинениями, промыл рану марганцовкой, завязал бинтом. Саша не мог сердиться на него, но голова-то болела. И он вспомнил о клятве мести Витьке, которую они принесли с Валериком на осенней копке картошки.

Мать с отцом и Витей копали картошку на длиннющем огороде за избой и взяли в помощники Сашу и Валеру – таскать картошку из лунок, собирать в ведро, приучаться к труду. Саша и Валера недолго трудились прилежно. Пока возникла заминка в переходе на другой участок, Саша сманил Валеру в лес. Они пролезли под загородкой и исчезли в теплых волнах колосящегося, еще несжатого желтого хлеба.

– Саша с Валеркой где? – хватилась мать.

Завертели головами и увидели, что на неблизкой опушке, с которой зимой так хорошо съезжать на лыжах, мелькают в кустах рябины две маленькие серые кепчонки. Витя удивился. Ни в шесть лет, ни сейчас ему не приходилось ослушаться родителей. Занялись копкой дальше. Прошел час, другой. Саша и Валера вернулись из лесу. Вид они имели геройский. Отец никогда не поучал детей, занятие это досталось старшему сыну. Тот не раз понужал братьев ремнем по материной жалобе на них.

– Где были? – спросил Витя строго.

– В лесу трактор поджигали, – наперебой стали хвастаться малолетние партизаны. – Поджигали, а он не разгорелся. Там колхозный гусеничный трактор дядя Федя-тракторист оставил! Вот такущий! Сколько спичек зря истратили, а он не разгорелся!

– Да? Ну-ка, расскажите еще раз, – со зловещей улыбкой сказал Витя. – Спичек-то хватило?

– Не хватило! – воскликнул Саша.

В это время Витька уже совсем выкрутил из земли головастый подсолнух, росший у него за спиной, и с силой обрушил его голову на спины Саши и Валеры. Он долго бил братьев подсолнухом, приговаривая:

– Вы что, захотели, чтобы отца в тюрьму посадили за трактор? Кто вас, захребетников, будет ростить? Вот головни бессовестные какие растут!

Размазывая слезы, братья взялись за работу. Саша плакал недолго. Улучив минуту, он отозвал Валерика в сторону и сказал:

– Поклянемся отомстить Витьке, когда вырастем? Клянись!

– Клянусь! – откликнулся крошка-партизан.

Голос Вити прервал Сашины размышления:

– Слушайте еще одну монгольскую поговорку: «В родном краю, к которому привык, и холст мягок, в незнакомой стороне и шелк груб». Не всякому годится покидать родные края. Это не для нежных. Вообще-то у меня завтра экзамен по геометрии. Этот предмет – самое уязвимое у меня место. Когда же я с вами, такими-сякими, начну готовиться? Вчера отцу помогал на конном. А сейчас самая погода сидеть с учебником. Сварю обед, накормлю вас – и меня не трогайте.

Валера соскочил с Витиных колен и с боевым кличем разрушил крепость, возведенную Сашей. Собственно, для того чтобы он не мешал Саше, Витя и держал его на руках. Саша невозмутимо принялся за сооружение снова.

Геометрию Витя сдал на четверку. А это означало, что медаль, на которую имел основание рассчитывать, он не получит. В ходу была золотая медаль образца пятьдесят четвертого года из настоящего золота триста семьдесят пятой пробы, серебряная медаль была из серебра. Золото-серебро – это слишком роскошно для сына рядовых колхозников!

Кажется, больше ученика переживал новый директор каменской средней школы – Владимир Ефимович Кожевин. Витя сказал ему:

– Я сам виноват. У меня два младших брата – Саша и Валера. Уж они-то не оплошают!

На выпускном вечере не пили алкоголя, но, когда Витя прискакал на коне к пастухам, чтобы сообщить им об окончании средней школы и отъезде на Урал, они сказали:

– Во, Витька, не пасти тебе больше коров. Ставь нам беленькую на прощание.

У Вити каждая копейка, заработанная рыбной ловлей и продажей картошки, была на счету. Нужно брать билет в Свердловск в общий вагон, нужно на житье при сдаче экзаменов, от которых освободила бы медаль… Но что делать, поскакал он в сельпо на росстань, взял «сучок» за двадцать один рубль двадцать копеек. Другой водки в сельпо не водилось. Эту звали «сучком», потому что народ считал ее произведенной из отходов леспрома. Горькое настроение отличник решил запить горькой, как было принято.

Потом сестра Соня видела, как Витя заявился домой, шатающийся и бледный. Пастухам одного «сучка» не хватило, они скинулись и сгоняли парня до сельпо во второй раз. Соня нажаловалась матери. Та только вздохнула. Надо ждать утра и отчитать сына. Проспавшись на свежем воздухе в амбаре на соломенном матраце и такой же подушке, под заплатанной дерюжкой и под писк мышей, Витя с непривычно бледным, опухшим лицом заявился в избу пить чай.

– Тридцати рублей как не бывало, – сказал матери. – Никогда больше водки в рот не возьму. Не думал, что это такая гадость и так муторно в голове делается. Как только народ может пить?!

У матери отлегло. Витино «никогда» означало – никогда. Стали вдвоем обсуждать будущие проводины. В родне парень был первый, кто отправлялся за высшим образованием так далеко. А дело образования зачал Павел Тимофеевич Камарин, он еще до революции уехал в Иркутск и поступил в военное училище, мог бы рассчитывать на офицерское звание. Но все знают, как это закончилось – революцией, поражением белых и полуподпольной последующей жизнью Тимофеича в тайге.

Витю родня и улица Заречная любили. Проводины собрали перед самым отъездом, получились они самые громкие за всю историю села. Были старшие Камарины – Александр с женой Настасьей. Их дочь Елена, бухгалтер, с мужем-белорусом из сосланных в Сибирь, двухлетней дочерью Таней и годовалыми близнецами Вадей и Сашей. Дочь Маша, работавшая в гостинице в Кабанске, еще незамужняя, сыны Иван двадцати трех лет, Костя двадцати одного года, Юра девятнадцати – все студенты. У Кости был фотоаппарат заснять проводы. Была вдова Василия Камарина Луша со своими, пасынком Мишей и женой его Анной, бабушкой Ариной Глухой. Дети Василия и Лукерьи явились – Саша с женой Валей, Клава с мужем Мишей и сыном Витей. Лида, Володя, Юра. Не было Константина Васильевича, с войны оставшегося жить на Дальнем Востоке в бухте Ольга. Была приглашена былая Сашина нянька – старуха Симеониха. Она бедствовала. Ей помогали соседи, зла не держали. Валентина Камарина приглашала ее посидеть с сыном Сашей, начинавшим ходить. Обвязав Сашу, как коня сбруей, холстяным полотенцем, Симеониха, кряхтя и держась за спину, водила его по избе. Мог ли знать малыш, что отец его чуть в тюрьму не отправился по навету нянькиного сына, теперь сгинувшего? Были Евдокия Калистратовна со взрослой дочерью Надей и внуками – крошечными Лидой и Васей.

Костя Камарин сделал фото проводин: родня представительно расположилась на ступеньках и под навесом дедовского амбара. Сорок девять человек. Все в силе. Сбросились деньгами, чтобы помочь Витьке. С отутюженной одеждой, запасом провианта, тетрадями и непроявленной фотопленкой в модном чемоданчике ехал он в Свердловск. Родня в силе и мощи, а денег у каждого – горькая медь.

Проезжая тоннели в отрогах хребта Хамар-Дабан близ поселка Култук, Витя удивился стоящим на их охране вооруженным часовым: «У нас много врагов, и диверсанты могут подорвать тоннели».

Через три недели пришла из Свердловска телеграмма. Виктор Камарин извещал родителей, что стал студентом.

* * *

В ноябре того же года он сидел в деканате, дожидаясь отчисления. В очереди, но приглашали по одному.

Год тысяча девятьсот пятьдесят шестой состоял из масштабных волнений по всему земному шару. В феврале на закрытом заседании Двадцатого съезда партии ее руководитель Хрущев делает сенсационные разоблачения политики Сталина. Секретный доклад публикуется американским правительством. Вспыхивает Познанское восстание рабочих Польши, подавленное с многочисленными жертвами. Нарастает кризис власти в Венгрии. Бузят многие страны. Индонезия отказывается возвращать долги Нидерландам. Президент Египта Насер отклоняет «план Дюля» по передаче Суэцкого канала под международный контроль. США прекращают оказание помощи Израилю. Наконец, накануне главного советского праздника Седьмого ноября советские войска штурмуют восставший Будапешт.

А студенты-старшекурсники Уральского госуниверситета, готовясь идти на официальную ноябрьскую демонстрацию, тайно пишут на плакатах вместо слов «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза!» белым по красному другие слова: «За Советы без коммунистов!», «Вся власть Советам!». Пора сбросить народных нахлебников с трона!

И вот демонстрация торжественными и шумными волнами идет по центральной площади Свердловска перед трибунами областной партийной власти. Студенты стремительно разворачивают свои транспаранты. «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это…» – поют они. Виктор Камарин знает эту песню. Он расправляет плечи. Иго коммунистов надо сбросить, с этим он согласен полностью!..

Его очередь заходить в кабинет декана. Кроме декана там сидит неизвестный строгий человек средних лет.

– Участвовал?

– В чем? – искусно изумляется студент, обладатель тайного шестого чувства, и по-колхозному утирает нос рукавом пиджака.

– В демонстрации Седьмого ноября.

– Конечно, участвовал. Я же комсомолец!

– Пел?

– Пел наши любимые советские песни!

– Что еще можешь сказать?

– Погода была холодная. Напомнило это мне, товарищи, как в одна тысяча девятьсот семнадцатом мерзли в Петрограде наши революционные матросы!

– А еще что можешь сказать?

– Спрашивайте, товарищ! Я отличник средней школы!

– Кто родители?

– Колхозники из Бурят-Монголии.

– Ступай.

* * *

Наступил час икс и для Эрдэни, Зоригто Эрдэнеева. Он теперь жил на квартире, которую получила Долгор (ее стали звать Марина) как вузовский преподаватель, на время работы. Конечно, Зоригто «познакомился» с ней в Улан-Баторе впервые и на виду у публики! Это было намного более волнующе, чем их первое знакомство в Улан-Удэ после войны. Теперь же агент отправил семью в Улан-Удэ. «Возможно, вскоре мне придется скрываться, – сказал он жене. – Искать меня придут к тебе… Как мне самому жаль, что час икс наступает. Нигде я, Бусадаг, не жил так ровно и так долго, так счастливо, как в Монголии».

На дворе стоял поздний ноябрь, когда в Улан-Баторе холодно и ветрено, пустынно вьется дымок очагов и печей над юртами и избами. В таких домах и квартирах, как у Эрдэнеева сейчас, беззаботно и тепло круглый год, не верится, что возможны потрясения и перемены.

Еще не забрезжил рассвет, явился Хунбиш. Отсутствие любовницы Марины и ее сына было на руку. Эрдэнееву хотелось спать, в тепле морил сон равнодушия. Нечего уже делать, все сделано. «Но что-то задерживается взрывотехник». Выразил недоумение и недовольство: «Чего, вот чего мы связались с пятьсот пятым? А с кем же еще было?». Хунбиш пояснил, что у него есть собственный дублер взрывотехника, и если с этим что-то случилось – заболел, напился пьян, – то спустя два часа он даст знак своему, и тот явится. Хунбиш по докладу Эрдэни считал, что ночью движение поездов на монгольской и на новейшей ветке, ведущей к границе с Китаем, было остановлено, и по путям прошли три автодрезины: первая устанавливала взрывные устройства согласно карте, полученной от «пятьсот пятого», вторая проверяла работу первой, а третья – второй.

Агент закурил японскую сигаретку: «Здесь-то можно курить японские сигареты!». Хунбиш нервничал. «Эрдэни, да вы буквально дрожите», – заметил он. «Как мне не дрожать, если меня знобит, – заорал Зоригто. – Я уже две ночи не сплю, проверяя установку взрывных устройств. Нет, три ночи не сплю! И вообще, вы хотя бы понимаете, что будет через час? В воздух поднимутся тысячи рельсов и шпал, фрагменты вагонов и тел. Это же провокация для начала Третьей мировой войны!». В дверь постучали условленным стуком. «Открывайте! Пришел пятьсот пятый», – сказал Зоригто Хунбишу. «Сам открывай. Твоей бабы квартира». Зоригто открыл дверь. Разинул рот, чтобы ему, не мешкая, засунули кляп. И пока его вязали и укладывали на пол «без сознания», другие товарищи повязали Хунбиша. В прихожей на молодца надели мешок, и последнее, что он видел, – это неподвижное тело агента на полу, кляп во рту и «кровь», вытекшая из его носа. Через час-другой Хунбиш начал давать показания, а через пару дней Эрдэнеев под собственным именем, в зимней шинели с синими, так похожими на летные, погонами, в каракулевой папахе полковника открыто сел в курьерский поезд Пекин – Москва. В купе он ехал один и попросил не тревожить его: «Если я усну, разбудите меня, пожалуйста, на станции Улан-Удэ». Курьерский тронулся, плавно набирая ход, и полковник вспомнил оставшегося в убогой холодной юрте хранителя взывсредств и оружия Бориса Пурэва. Они были одногодки, обоим нынче исполнилось по пятьдесят лет. Оба из купеческих семей, представленных когда-то в Урге. Зоригто уже тридцать три года служит Советам: армии и контрразведке. Поначалу хотел вильнуть, осесть в Японии. Но обстоятельства, события, время и медленно текущая повседневность перековали его. Незаметно для себя он стал служить советскому народу не формально, а обдуманно. Борис Пурэв готовил месть Монголии, собирал в одном месте взрывчатку и оружие. Но вдруг подвинулся в философии, затосковал и пришел к буддизму. Бориса товарищи Зоригто обещали не тронуть. Он стал глубоко мирным человеком. Вот что делает с людьми время! Выйдешь в жизненный путь и, если будешь наблюдательным, не раз переосмыслишь его.

Полковник ехал в Москву с отчетом и к жене Киоко. Японская его семья жила там уже два года по официальной линии японского торгового агентства. В тот час, когда особисты взяли Хунбиша, а в Москве это глубокая ночь, Киоко, Томоко и Мэнэми, малютка-дочь Киоко и Зоригто, были перевезены в неизвестную им прежде старую квартиру Эрдэнеева. В час ночи по московскому времени для всей семьи наступил час Быка – время отдыха, созерцания и наслаждения внутренней свободой, столь важной для всех.

* * *

Эрдэнеев медленно снял шинель, новую, со склада, и теперь уже пахнущую свежим снегом непогоды, белый шарф, серую папаху. Разместил все это на вешалке купе и захотел было закурить. В кармане кителя нащупал простенькую трубку, подержал в руке, сердито открыл окно и выбросил в снег. Он может теперь курить только японские сигареты! Он пошел к проводнику-китайцу и спросил его по-китайски:

– В поезде продаются японские сигареты JT?

Проводник встревожился:

– Как вы можете такое подумать, товарищ, – японские?!

Двери одного из купе были открыты. Китаец, который сидел в нем, читая газету «Жэньминь жибао», приветливо кивнул Зоригто.

– Вы курите японские сигареты JT?

Китаец удивился и пригласил Зоригто присесть рядом.

– Товарищ, вы меня удивили. В социалистическом Китае японские сигареты JT?

– А почему нет? Нигде нет свободы.

– Нигде, – согласился китаец. – Давайте знакомиться. Сяо Сань, дипломат и поэт.

– Зоригтошка из Кырена.

– О, уважаю ваш народ. У меня был друг – ныне покойный писатель Жамсо Тумунов. Один из лучших людей Земли. Не слышали о таком?

– Знал. Слышал.

– Может быть, вас устроят китайские сигареты «Huang He Lou»?

– О, конечно, о таких я и не мечтал.

Для Зоригто наступала новая пора жизни.

Двоюродный его брат, дуу Жима, годом раньше расстался с бездетной красавицей Норжимой, и сейчас ахай принимал решение за него. Он отдавал дуу в жены Долгор. Он не сомневался, что дуу с ней встречается: «Повадившаяся ворона тринадцать раз прилетает». Так гласит монгольская поговорка. Эрдэнеев вызывал Намжилова телеграммой на вокзал Улан-Удэ для разговора. Вот тебе и сон, и покой. Вот тебе и час икс, ужасный и смертельно опасный.

Часть вторая

Глава пятнадцатая

Два Павла, дед и внук. Рубежный 1990-й

Утро встречи и знакомства с Павлушей было радостное-радостное. Такого легкого, окрыляющего утра давно не помнили в доме. Читинский поезд прибывал на станцию Тимлюй около шести утра, а в пять взрослые уже не спали. Старая мать осмотрела избу, чтобы убедиться, как следует ли она вычищена и выскоблена, блестят ли еще после вчерашней мойки окна. Испеченные вчера же хлеба она держала в кадке и в прохладной кладовке. Она сходила осмотрела хлеба, приподняв белый ситцевый платок и шаль, которыми они были укрыты, вдохнула хлебный аромат, дающий бодрость. Потом пошла в садок нарвать букет цветов. Нарвала большой и пышный: в нем были и астры, и крупные махровые маки, и нижегородские мальвы, и кустанайские синие ромашки, и водосборы, выкопанные когда-то в тайге, и китайская гвоздика, и крымские флоксы, и левкои. Мать поставила букет в большую банку с водой во дворе в центре стола. Летом готовили в летней кухне с маленькой печуркой, ели на свежем воздухе, а в дождь за маленьким столиком летней кухни, под звуки дождя и пение печного огня.

Пока мать собирала букет, отец сходил на конный двор, находившийся через избу, запряг коня в телегу, и было слышно, как окованные железом деревянные колеса телеги прогрохотали по гравийной дороге улицы мимо закрытых ворот. Жена не посмела сказать мужу, чтобы он надел рубашку понарядней, сам он придумал надеть серую рубаху в синюю, бордовую и зеленую полоску, что отдал ему в прошлом году сын Витя, да и серую кепку поновее. На поясном ремне у Павла повседневно висел нож-тесак в кожаных монгольских ножнах, но сейчас и это повседневное отдавало парадностью.

Все пребывали в странном, откуда-то снизошедшем на них волнении. Может быть, их посетило воспоминание, как четверть века назад Виктор приезжал сюда с маленьким сыном Мирославом, начинал энергично командовать всеми, расспрашивать мать и отца, как жизнь. И все приходило в непостижимо праздничное движение, приподнятое настроение вселяло уверенность, что все не случайно, неспроста. Виктор, а не отец с детских лет был негласным главой дома. И это произошло либо оттого, что внука изначально воспитывал дед – унтер-офицер царского времени Петр Маросеев, либо оттого, что отец, Павел Камарин, сделался так отдален от всех и молчалив после боев и ранения под Москвой. А может быть, так проявлялась собственная природа Виктора: быть впереди, всех вразумлять, обеспечивать благами, не выпускать никого из круга коллективного созидания. Петь песни, читать стихи, крепко отлупить, если надо. Последнее касалось младших братьев, а они под руку не попадались давно, горячая встреча случится в празднование семидесятилетия матери на будущий год.

Небо августа было синее-синее, какое бывает только в Бурятии и Забайкалье. Суетились бесчисленные воробьи, стригли воздух острыми крыльями ласточки-береговушки, ворковали голуби на карнизах ближних изб. Пастух прогнал под железнодорожный мост и на травяные луга тучное коровье стадо, и мать через калитку выпустила в него свою любимицу Майку, гордость и смысл ее нынешней хозяйственной деятельности. Сказала дочери и внучке, чтобы они распахнули ворота: мать увидела, как вдалеке, со стороны Байкала, мимо высоких тополей полезащитной полосы прошел на запад длиннющий зеленый пассажирский поезд; верно, что читинский, и гости уже сошли на станции.

* * *

Отец встретил сына и его семью, волнуясь. Он был тронут, что внук наследует его имя. Верно, не совсем последний человек он, тимлюйский крестьянин Павел Камарин, что сын им не пренебрег. Обнялись. Одиннадцатимесячный Паша тут же был усажен на ходок, на сено, покрытое дедушкиной старой телогрейкой. Виктор и его жена настояли, чтобы отец тоже уселся и придерживал внука. Надо сказать, что он бы и не прошел пешком расстояние до дома.

– Папа, сейчас большое внимание ветеранам войны. Приезжай ко мне в Читу, я через штаб военного округа добьюсь для тебя инвалидности, – сказал сын. – Как нога-то?

– Там же, где была, – постарался отделаться от внимания к себе отец. – Ты мне, Витя, скажи лучше, годок мой Черненко умер, что же Горбачев покажет?

– Ну во-первых, годок умер, а ты долго будешь жить. Работа на воздухе у тебя здоровая, а власть никому здоровья не приносит, не принесла и Черненко. Во-вторых, на Горбачева не обращайте внимания. Живите своей головой, как получается, так и живите. Горбачев мне не нравится тем, что речи его пусты. Воду льет переливчато, а захочешь понять – бессмыслица.

– Мужиков больше интересует, что он с выпивкой всех зажал.

– Это отлично он сделал! Нечего пить, совсем можно работать разучиться. Мы свои талоны на водку тестю отдаем, он отоваривает их и куда-то спускает. Тебе бутылочку «Столичной» привезли.

Оказавшись в новой семье и доме второй жены, Виктор утвердил над всеми власть своей идеологии. Отец простой человек, и сын этим гордится: революция была совершена ради простых людей и возвышения человека труда. Гордится матерью: вместе войну пережили, пятерых детей она подняла, все получили высшее образование. Когда Виктор был женат на Надежде, та ни полслова не высказала критики в адрес его деревенских родителей. И вторая жена ни слова не скажет. От нее требуется почтение и уважение. И маленьким Пашей будет заниматься он, отец. Родила бы девчонку, тогда пожалуйста. Виктор помнил, как Надежда приблизила к себе и избаловала Мирослава. Подобное не повторится: с Павлушей у них свои, мужские дела. Павлуша будет достоин деда-героя, отстоявшего Москву.

Миновали железнодорожный переезд, показалось цветастое, едва не веселое, кладбище, а через него кратчайшая дорога в село. Кладбище миновали молча. Родни на нем лежит немерено, а самые близкие – старики Дарья и Калина Камарины, маленький братик Юрочка. Совсем недавно похоронен здесь тезка и племянник Виктор Камарин тридцати лет от роду. На могиле его установлен пропеллер от Ила: Виктор был авиатор. Дед Павел хотел через кладбище идти пешком, ему не дали, и он сошел с ходка только на росстани и, припадая на покалеченную войной ногу, пошел рядом. Виктор с шуткой усадил на телогрейку жену: «Протрястись надо перед завтраком». Отец встрепенулся:

– Ты, Витя, писал в письме, что Павлик любит мясо, так я из совхоза свежей телятины для него принес.

– Спасибо, папа, спасибо, – откликнулся сын. – Я поражаюсь Пашиному аппетиту. По-моему, он прожорлив не менее, чем Кот Котофеевич, сибирских лесов воевода.

Паша между тем смотрел на мир, деревню и родню испытующе серьезно, словно с какой-то затаенной мыслью, искренней и незнакомой с двойственностью мира взрослых. Ходок, погромыхивая железными накладками колес, въехал во двор, встречающие всплеснули руками.

Вечером Пашин дед посадил на телегу множество маленьких соседских детей и его самого и повез по полевой дороге показать, как обильно колосятся на Всемирном поле, поднятом из целины предками, еще не сжатые пшеница и рожь, как стоят далекие вершины Хамар-Дабана и звенит прохладная вода речки. Виктор сфотографировал всех «для Паши, когда он вырастет». Конь в это время дернул мордой и всем корпусом, будто он трогается с места, чтобы и про него, работягу, в дружной компании не забыли.

Повели коня обратно в сторону дома. Как выросло село! Виктор сорвал молочной спелости колосок:

– Какой сорт ржи выращиваете, папа? Нашу, онохойскую?

– Яровую «онохойскую-4», – подтвердил довольный отец. – И овес тоже свой, скороспелый «онохойский-549». Советская власть, она теперь выстоялась и много что людям дала. Рожью онохойской мы не нахвалимся. И к засухе устойчива, и к вредителям устойчива, и к болезням. Посмотришь, как колосится, – жить хочется. Сколько хорошего советская власть создала, теперь утвердится во веки вечные!

Вечером пришла с пастбища белобокая, белоголовая корова Майка, и после ее дойки, в лучах заходящего солнца, все вместе сфотографировались с ней. «Для Паши, когда он вырастет».

Валентина Петровна Камарина радешенька была, что ее любимица Майка попала на фотографию. В пропахшем полевой свежестью дворе и в избе, пропитанной ароматами сдобных хлебов, царила приподнятая атмосфера. Все старались для гостя – Паши, словно он был маленький министр Бурятии. Цветение жизни кругом радовало глаз своей природной щедростью. Совхоз, в котором скромным пастухом работал дед Павел, был одним из лучших по мясомолочному направлению. И еще знаменитее был соседний совхоз. Директор его Хмелев, орденоносец, пользовался всенародным уважением и авторитетом. Сто пятнадцать совхозов, а также более пятидесяти колхозов, таких, как наш Онтохонойский, совокупное произведение народной фантазии и неиссякаемого фарта, насчитывались по республике.

Отужинали дружно во дворе, и дед Паша куда-то исчез. Его не хватились, он был сам себе хозяин. А отправился он на конный двор. Там, что ни вечер, мужики устраивали бесконечные дебаты и митинги, кто слегка подпив, невзирая на горбачевские ограничения, кто изрядно напившись. Сегодня все ждали старика Камарина. Еще бы! Он брал коня, чтобы встретить городского внука, своего тезку. А уж Витьку-то Камарина мужики помнили сыздетства. Старик оказался в центре внимания.

– Вырастет внук Паха, приедет в Тимлюй, пастухом станет, – мечтательно произнес он.

Язык-то, он без костей, а и мужики готовы слушать любую херомантию.

* * *

Осенью следующего, восемьдесят шестого года в Читу прибыл худенький очкарик Мирослав Камарин, обритый наголо, в солдатской шинели. Сын своего отца, хотя и переставший признавать это, перед выездом на пункт призыва он навел порядок в своем архиве двадцатилетнего человека. Изорвал отцовские письма, ведь он теперь жил в квартире, которую отец оставил им с матерью со всем, что в ней ни есть. Вдобавок отец перед переездом в Читу достал (все более или менее ценное давно уже приходилось «доставать») для него югославскую электрическую пишущую машинку «Роботрон», поскольку Мирослав собирался поступать на факультет журналистики (снова не отошел далеко от отца). Одно письмо он не порвал, а передал сестре, поскольку оно было адресовано им обоим, ему восьмилетнему и сестре Анне тринадцати лет. Передал, сообщив Анне заодно, что уходит в армию. Прочтем это письмо: в Чите Мирослав встречи с отцом не избежит.

Здравствуйте, мои дорогие и любимые Анечка и Мироша!

Очень соскучился я по вас, друзья, и, чтобы как-то развеять грусть-печаль и вам что-нибудь рассказать, решил написать это письмо.

Сейчас я далеко от вас. Почему-то кажется, что очень далеко, будто за огромными горами, синими озерами, буйными реками живете вы. За окном шлепает по лужам дождь, небо серое – как осенью. И холодно.

Сначала я был в городе Минусинске, маленьком, но настоящем городе. Здесь самое интересное – музей, которому много лет. В музее выставлено много интересных экспонатов. Есть комната, где занимался Владимир Ильич Ленин, сохранились стол и стулья, на которых он сидел. А потом я уехал в село Ермаковское, где тоже Ленин был и другие большевики.

Природа здесь совсем другая, и горы другие. Наша земля большая, и непохожего на ней много.

Видимо, в субботу я уеду в Шушенское. А числа 25-го приеду домой.

Как-нибудь мы соберемся и съездим всем народом сюда. Я хочу, чтобы вы у меня выросли путешественниками, сильными и грамотными.

Сейчас я пойду в книжный магазин, а потом читать лекцию. Если будут в магазине интересные детские книжки, я их куплю.

Прошу вас обоих хорошенько помогать маме. Она у нас самая красивая, самая дорогая, но ей трудно делать много дел и поэтому нужна помощь. Старайтесь как можно больше работ по хозяйству выполнять сами.

Мирослав, как старый и опытный редактор «Бурправды», пусть помогает маме макетировать, Анечка пусть напишет статью для студентов на тему, как лучше учиться. И в конце этой статьи пусть напишет про мух, воробьев, нарисует крокодила и кикимору Кухарочку. Студенты, прочитав такую статью, сразу станут умными и разумными. Как Буратино.

Мамуля пусть напишет мне письмецо и положит у дверей: сейчас его некуда посылать, а когда я приеду, то прочитаю. И вас обоих тоже прошу – напишите хоть по листочку.

Да, забыл я написать, что нахожусь сейчас в краю, где много волков, медведей, есть бобры и еще дикие бараны, называются они козерогами. Но вы же знаете, что все эти звери в гостинице не живут, и я их не видел.

Целую, папа, 16/5 – 1975

Письмо было написано зелеными чернилами (нарочно!) на двойном тетрадном листе в клеточку, разборчивым ровным почерком. Прочитав письмо отца во второй раз спустя одиннадцать лет после того, как оно было написано, сестра спрятала его в папку с текущими письмами, нашла и зачитала брату свои записи девятилетней девочки о том, как он уже бывал солдатом.

«Мирка, иди в танк играть! И ты, Аня, тоже!» Мироша начал одеваться. И одевался он полчаса. Наконец вышли из дома во двор. Танк был сделан из чурок, впереди была чурка с сучком – пушка. Маленький Сережка сел впереди возле пушки. Аня за ним. Мироша сел пониже, возле автомата и гранат. «Мироша, принеси пулемет “максим”!» Брат ушел и где-то застрял. Хотя дом в пяти шагах. Аня не дождалась и сама пошла за пулеметом. Он стоял возле дверей, а брата не было. «Надо его как-нибудь проучить! Поиграем, и проучу». Мирослав вышел из дома. «Где ты так долго пропадал?» – «Я зашел домой, там мама пирожки пекла. Я взял один пирожок и пулемет и хотел идти на улицу, но меня с пирожком не отпустили: “Съешь сначала”. Я пулемет поставил за дверью, стал есть пирожок, съел и вышел».

И теперь молчаливый Мирослав шумно ехал с другими новобранцами поездом в Читу. За окном появились осенние пейзажи Бурятии. Мирослав всем говорил, что самые лучшие годы его жизни прошли в Бурятии. То есть от рождения до пяти лет. Спустя тридцать и сорок лет он будет твердить то же самое.

Перед Читой Мирослав спал так сладко, что, проснувшись, забыл, что отец ходит у него в виноватых, ощутил его близость. Теперь он стоял в солдатском строю на перроне под редким осенним дождем и думал, что сейчас появится отец. Поедет поездом куда-нибудь по Читинской области читать лекции. Но отец не появился. Сын не сообщил ему о том, что ушел в армию, что будет в Чите.

Дедушка Петр недаром служил в разведке. Спустя день по какому-то наитию, да и по делу, Виктор Камарин посетил штаб Забайкальского военного округа. Два года назад его назначили деканом рабфака мединститута, и у него был к военкому разговор. Рабфаки, рабочие факультеты, были при каждом вузе и предназначались для ребят из семей рабочих и крестьян, которым не хватает знаний, чтобы сдать вступительные экзамены. Например, кто-то поработал на заводе, предприятии, в совхозе после окончания десятилетки, по семейным обстоятельствам или собственному желанию, и вдруг решил поступить в вуз. По заявлению его зачисляют на рабфак. После года учебы в нем поступить в вуз не только легче, но и оказывается значительное снисхождение по набору экзаменационных баллов. Парни после армии имеют льготы для поступления: более низкий проходной балл. Но насколько правильнее после армии учиться год на рабфаке, наверстав забытое да и показав себя. Выпивоха и лодырь попадется на своем и будет отчислен. Неугомонный и неусидчивый Виктор (что делать, он потомок первопроходцев Сибири!), скучая от рутины повседневного, нашел себе задачу: он съездит в войска и расскажет солдатам о рабфаке. Пусть поступают!

За студентами Виктор Камарин ходил как нянька, казалось, готов был сопли им вытирать. Студенты с ним советовались по самым разным личным и учебным вопросам. Обыкновенно студент, завидев преподавателя, стремится юркнуть от него куда подальше; в нашем случае было все иначе. Виктор Камарин считался человеком необычным, смелым, независимым и эрудированным, студенты сами спешили ему навстречу, чтобы он их заметил и отметил, поздоровался за руку. На рабфаке, да и далее, он особо опекал сельских ребят. На селе и в улусах всегда нехватка врачей, городские не едут из городов, так пусть хотя бы сельские возвращаются работать домой! У Виктора учились ребята из хамниган и эвенков, буряты из отдаленных улусов Аги. Результатом было и то, что родители ребят везли ему дары тайги – ягоды, грибы и дичь, степную баранину – в благодарность за то, что Виктор приглядывает за их чадами. Дома у него было изобилие продуктов – результат самых естественных человеческих душевных движений и не менее естественной хитроватости. На работе у Виктора появились завистники. Тем более что его зарплата снова была на уровне ректора, и, когда однажды ректор вернулся из отпуска, ему доложили, что Виктор Камарин его подсиживает. Ректор вызвал подчиненного на ковер. Тот легко разбил наговоры: чтобы руководить медицинским вузом, надо быть медиком, доктором наук, академиком, а он, Виктор Камарин, философ, преподаватель общественной дисциплины.

Нетрудно догадаться, что учиться к нему потянулась и прибайкальская родня, и дома не переводились теперь омуль и прочая рыба. Эта родня, однако, порядочно стала пить его кровь. Студентом мединститута сделался еще один тезка и троюродный племянник Витька Камарин. Учился он лениво и плохо, увлекся глотанием «колес», то есть медпрепаратов, вызывающих эффекты, подобные наркотическим. Недоброжелатели язвили, что Витька – родной сын преподавателя Камарина. И надо сказать, только родство не раз спасало парня от отчисления.

Виктор Камарин зашел к замвоенкома, а тот спросил его с ходу: «Мирослав Викторович Камарин – ваш сын?» У отца сердце упало: «Мой». – «Вы не подумайте чего плохого. Я увидел его имя в списке новобранцев». – «Как?!» – «Я завтра еду в учебку в Атамановку. Поедем вместе, поговорите с сыном?» – «Поедем».

* * *

Мирослав не был отчислен по неуспеваемости. И здесь он оказался сыном своего отца. Немного поучившись, он стал очень недоволен своими преподавателями, ведь у отца он видел другой, более высокий класс преподавательской работы. Кроме того, через преподавательский корпус он мстил отцу. Мирослав ощущал себя представителем высшего общества в Советской стране, где все были равны и были братья. Надуло значимости не только из родительской жизни, но и из чтения книг, в том числе буржуазных, переводных. Мирослав спорил с преподавателями и вел себя порой вызывающе и в конце концов, не угодив преподавательнице английского, решил, что выход один – армия. Он не без удовольствия (в мальчишеских играх он ведь давно прошел путь от солдата-пулеметчика до начальника штаба!) отправился в военкомат. Служить его взяли. Но поскольку он все же был птицей странной, назначили служить в самом теплом месте. То есть отправили в ВШП, военную школу поваров. Находилась она под Читой, в Атамановке. Парень научится готовить наилучшим образом (специальность «повар ресторана»). Ну и отъестся заодно, видом худоватый. К тому же журналист. Таких точно надо держать поближе к щедрой еде, чтобы они не замечали недостатков армейской жизни.

Встреч с родителями у новобранцев не бывает, замвоенкома распорядился, чтобы Мирослава Камарина привели к нему. «Парень – журналист, есть к нему разговор».

Мирослав развеселился: взыграла казачья кровь весело встречать неизвестное. Что же его ждет? Зачем вызвали? В учебном кабинете сидел за столом отец, а замвоенкома вышел. Мирослав растерялся, многолетняя его роль обвинителя отца куда-то испарилась перед чувством родства.

Ему было два месяца от роду, когда отец раздобыл матери редкую туристическую путевку на Адриатику. Мать улетела, она не была кормящей. Отец пеленал сына и относил его в ясли, кормил из соски и из ложечки, сестра Аня ходила за молоком к кормилице. Приезжала нянчить бабушка Валентина Петровна. Квартира была окнами на площадь Ленина и на памятник Ленину. Мальчик облюбовал на окне комнатный цветок, цветущий мелкими голубыми нежными цветочками, тянулся с бабушкиных рук маленькими ручками к ним. А за окном Ленин с бронзовым бурятским лицом тянул руку в беспредельность синего неба.

Отец напрягся, вспомнил обиду. Ожидать милости от сына не приходилось. Он спросил:

– Что ж тебя привело в армию, Мирослав?

– Просто решил послужить.

– Тебя не отчислили?

– Решил послужить. После службы продолжу учебу.

– А что глаза заплыли?

– Интенсивное неумеренное питание и сон ради переваривания пищи в течение последних полутора суток.

Отец дал двадцать пять рублей, свой адрес.

– Дадут увольнение, приезжай. Был недавно у меня брат Валера. Я купил ему костюм. Он уехал служить к отцу Иннокентию в Хабаровский край. Может, получит сан.

Надо сказать, младший брат один не клеветал и не тряс сплетен касательно старшего. Валера пошел по церковной линии, нуждался в поддержке и, конечно, нашел ее у Виктора, ставшего антикоммунистом. «С такими людьми, что у нас есть, коммунизма не построить, это абсолютная утопия». В стране было очень много людей, готовых к принятию перемен, какие бы ни были, только бы прорвался отвратительный гнойник партийного вырождения.

– Приеду. Я могу идти?

– Мне недавно дали звание майора запаса. В декабре я приглашу к себе в гости отца. Ему будет семьдесят пять лет. Иди.

Обратной дорогой в разговоре с замвоенкома Виктор затронул тему, которая беспокоила его теперь: нельзя бабам доверять воспитание сыновей.

– Моему Паше третий год, мы с ним дружим, время проводим вместе. Так жена вечно норовит сунуть ему сладенького и при этом успеть подсюсюкнуть. Будто назло. Нормальных женщин мало. Много испорченных, избалованных: кто у родителей один ребенок, это неизбежно. Вот взять мою первую жену Надежду. Мы жили в селе в Бурятии дружно, хорошо. В городе она мгновенно сделалась другой. Самолюбие, самовлюбленность вдруг затмили все. Сыну, сыну Мирославу она и ей подобные столько наклеветали на меня! Это ребенку, который привык верить взрослым. И последствий мизерной бабьей глупости не исчерпать нам теперь в поколениях. Нельзя, чтобы тетки в школе преподавали мальчикам. Это разложение. Иду по улице Читы. Мальчишки залезли на сосну, а под сосной ходит учительница, в крике возмущения зашлась. Пройди ты мимо, парням надо дерзкими, смелыми быть. Иначе войн будущего нам не выиграть.

Замвоенкома слушал, соглашался: парни в армию приходят не те, что раньше. Сельские еще более-менее годны, однако сельское население сокращается и сокращается. Другая новая проблема: парни из республик – узбеки, азербайджанцы особенно. Национализм стал зашкаливать. Собираются в мутные стайки, вылавливают и убивают наших сибирских отборных парней. Куда мы идем?

– Идем к худому, – соглашался Виктор.

Он, вообще-то, был очень внимателен к женщинам. В детские его годы мать часто болела от трудового перенапряжения сил. Сын привык подставлять свое худенькое детское плечико, привык неотступно следить за материным видом и дыханием, только чтобы она не умерла, не оставила сирот, и его внимательность к матери распространилась на женщин вообще. Развод не изменил его привычки быть для них душой и опорой.

* * *

В декабре приехал из Бурятии отец. Сын встретил его на перроне. Обратил внимание на бледный вид.

– Плохо спал, папа? Ты же у нас отличник сна, кавалер золотого ордена Морфея?

– Не приведи бог ехать в одном вагоне с демобилизованными солдатами. Всю ночь пили, курили, орали лихоматом, дрались. Это что такое творится с Советской армией?! Я помню, мы в тридцатые годы со службы ехали домой из Забайкалья. Наглаженные, начищенные, подворотнички новенькие. И вежливые-то какие были! Стыдно было командира хоть в чем-то подвести.

– Ладно, папа, не переживай. Что делать! Перестройка косо-криво пошла. Коммунисты подводят. Однако будем надеяться, все образуется. Главное, самим не подкачать.

Могли ли знать они, что скоро вся мощь Советской армии станет прахом? Служба Мирослава пришлась на самые последние года этой мощи.

Впервые в жизни отец Павел гостил у сына. По молодости сын Виктор всегда сам к нему и матери в гости приезжал. Придумал сын пригласить отца в Читу, когда возле выставки старого вооружения у штаба ЗабВо оказывался. «Вот он, танк, на котором дед Паша служил в Даурии», – показывал сыну Паше. И сейчас они с вокзала потихоньку шли пешком, дыша морозным воздухом, чтобы отец прочистил легкие после несвежего вагона, и остановились перед припорошенными снегом танками. Отец снял рукавицу, коснулся рукой закаленной брони, стряхнул с нее звездчатые остроконечные снежинки. Может быть, это был его танк? В котором он был стрелком?

Отец был одет с иголочки. Кожаные рукавицы на меху, кожаная ушанка новая, тонкосуконное пальто с плеча среднего сына Сахи, совсем не ношеное, – просто Саха решил, что в городе изменилась мода. Костюм новый – Виктор дарил, да надевать было некуда. Рубаха из тех, что раз в году на День Победы надеваются. На ногах унты геологические, тоже Саха отдал. Он главный инженер геологоразведочной партии. В руке у отца тросточка: выдали бесплатно вместе с присвоением третьей группы инвалидности. Виктор на братово модное пальто посмотрел критически. Дома отца ждал щедрый подарок: новейшая армейская овчинная дубленка, в которых часовые в самые лютые морозы на постах не замерзают. Вот что понравится старому солдату и крестьянину!

День был субботний. Маленький Паша и его мама были дома. Стол дымился вкусным, бутылочка беленькой для отца стояла. Дед выпил вдвоем с невесткой. Маленькому Паше видеть отца выпивающим не приходилось. Губы, правда, отец смочил и стопку отставил. Заговорили о тревогах настоящего. А потом дед Павел поделился мечтой:

– На улан-удэнском вокзале, пока там поезд стоял, я своего знакомца, бурята старого, встретил. В те давние поры, когда я любил на ипподром на скачки и бега ездить, мы с ним познакомились и подружились. Он все приглашал меня к себе в опытное коневодческое хозяйство, да я не собрался. Ветеран войны, как и я. Жимбажамса Намжилов его зовут. И спрашивает он меня вчера: «Что, обзавелся собственным конем? Теперь это разрешено». Я замялся. А он мне: «Приезжай в гости, выберешь себе хорошую лошадь». А я не понял. Откуда у меня деньги коня купить? А если задаром, тем более это не годится. Я ему сказал, что у нас в совхозе свое конское поголовье немереное. И что, верно, теперь мое начальство за те почти пятьдесят лет, что я отдал совхозу, не откажет мне отдать моего старого конька? А Намжилов говорит: «Я помню, ты на моей Олигтой, что я из-под Берлина в республику привез, управлялся и звал ее Лизкой. Так что ты брат мне. Не даст тебе лошади твой начальник. Злые они все. Приезжай, поделюсь. У меня есть очень смирный хазаарай морин. Гляжу на него и о тебе думаю».

Лицо у отца сделалось непривычно мечтательным, мягким. Он что-то свое видел. Не то ли, как отец Калина подарил ему на четырнадцать лет жеребенка Стрижика, когда сын тосковал об умершей матери? А жеребенка увел кто-то. Много по железке ехало с Гражданской войны странных людей. Один такой спрыгнул с вагона на полустанке, видимо, брюхо с голода совсем подвело, – и нет Стрижика.

– Конечно, папа, нужен тебе наконец свой конь, – поддержал сын. – Инвалидам войны с изувеченными ногами серпуховские машины-инвалидки дают бесплатно. Теперь мы тебе инвалидные документы выправили. Пусть совхоз дает конягу!

Сын договорился с отцом, что тот теперь каждый год в свой день рождения в декабре будет приезжать в гости. Пусть маленький Павлуша знает дедушку Павла! Между тем близился новый, восемьдесят седьмой год. Дед не остался встречать его в семье сына. Дома в Тимлюе у него была ежегодная обязанность – запрягши коня в сани, ездить в дремучий еловый бор за волшебной новогодней елкой под самый потолок избы, теперь для самой младшей внучки.

* * *

Ехал поездом домой в полупустом вагоне. Радио привычно выводило мужественную песню «Слышишь, время гудит – БАМ!». Глубоко задумался дед. Голову повесил, когда радоваться успехам советской власти надобно. Может быть, это стариковское? Опыт жизни всегда отдает печалью. «Люди будут жить лучше, но счастья это им не принесет», – вспомнились слова сына Виктора, сказанные со снисходительной улыбкой. Отец знал, что его сын один из лучших людей Тимлюя, и вздохнул. Наверное, таких, как он, по стране очень много, но недостаточно много. Иначе бы на их долю не приходилось столько чрезмерного напряжения сил.

Радио пело бодрые советские песни, но откуда-то тянуло гулкой тревогой, словно въезжаешь в новый бамовский тоннель. Как начал БАМ строиться у них на бурятском участке, так старый солдат и ветеран труда следил почти каждодневно за этапами строительства. Сначала на него, как и на всех, накатывал гул молодой радости. Не война началась, а великая стройка! Вот куда надо тратить всенародные силы – на преобразование и созидание. Отец рассчитывал, что успеет увидеть Бурятию совсем другой. У них из совхоза много парней и девушек уехало строить БАМ, некоторым даже удалось попасть в Таксимо, где работали представители семидесяти семи национальностей страны и отряд «Комсомолец Бурятии». Радостно было наблюдать, как все пятнадцать республик страны оказались задействованы в едином прорыве строительства новой дороги к Тихому океану. Как хочется людям единения и песен! Какая она бодрая и сильная, советская молодежь!

Сейчас дед Павел доберется до дому и отправится в гости к родне, к Шуре Камарину. На новогодние праздники приедут к нему с БАМа дети и племянники, с лицами, прожженными ледяными ветрами и летним зноем, шумные, громкие, сильные. Расскажут многое. Не то что Павлу в молодости довелось – не знать молодого задора, а все ждать: раскулачат? не раскулачат? Не ляпнуть бы чего. Не заиметь бы чего из материальных благ. Две рубахи имеешь, третью не должон: значит, где-то чего-то притаил, раз такой богач. С тремя рубахами-то! Да с двумя штанами! А что у тебя доха не такая дрянная, как у всякого?!

БАМ на севере, а в каждой географической точке Бурятии отзывается: «БАМ! БАМ!» Республиканским министерствам остается только доказывать, что они слуги трудового народа, организуя оптимум достижений. Сойдешь на станции, и сразу после железнодорожного переезда – тимлюйские шиферный и цементный заводы, украшенные лозунгом «Заказам БАМа – зеленую улицу!». Старинный Тимлюй, родина предков Павла Камарина, – в одной упряжи завидной птицы-тройки Руси! На БАМ работают у них в Бурятии завод мостовых металлических конструкций, локомотивовагоноремонтный завод, Улан-Удэнское отделение железной дороги, Улан-Удэнский судостроительный завод, Тимлюйский цементный и шиферный заводы, Таловский завод железобетонных изделий, объединение «Забайкаллес»… С полутора тысяч человек на бурятском участке начали и спустя десять лет имели работающими тридцать четыре тысячи человек. Тимлюй отдал БАМу много работников. Вон соседка тетя Пана Романова. Младший сын Сережа у нее проходчик Северомуйского тоннеля. А старший Толя строил в Монголии медно-молибденовый комбинат «Эрдэнэт» и теперь работает на нем. А ему, старику Павлу Камарину, от всенародной силы и мощи нужно свое – конек добрый, олицетворяющий хозяйское достоинство.

* * *

Так дед Павел стал ежегодно ездить в Читу в декабре на свой день рождения. Двадцать третьего февраля девяностого года на День Советской армии в Тимлюй привезли младенца – правнука Витю, внука Виктора от дочери Анны. Дед Павел подержал на заскорузлых своих руках маленького крепыша, будущего солдата. Все парни – это солдаты, будущие или сегодняшние, так говорил опыт. Сын Виктор тоже приехал из Читы – к родителям и посмотреть на внука. Носил на руках, пел ему военные песни. Отслужив в армии, приехал в Тимлюй старший сержант Мирослав Камарин.

Шел снег. Сфотографировались все дружно на крыльце избы: старики Павел и Валентина, их дети – самый старший Виктор и самая младшая Евгения, внуки Анна, Мирослав, Катерина, Павел, правнуки Николай и Виктор, дворовый пес Кучум, довольно машущий пальмовидным хвостищем. Снимок «для Вити, когда он вырастет».

– Что у нас в совхозе творится! – сказал отец сыну. – Директор разбазаривает и продает общенародную собственность, а денежки себе в карман кладет.

Тихо сказал, ибо речь шла о видимом преступлении. Павел он ведь не тот, по ябеде которого могут кого-нибудь в тюрьму посадить.

– Творится непостижимое, не только у вас, но и повсеместно, – согласился сын.

– А я так решил, – сказал отец, – нынче перед Днем Победы явлюсь к директору совхоза и попрошу у него коня себе в личное владение. Не пожалеет? Когда все разворовывается? Конь старый, кто другой на него позарится?

* * *

Со своим замыслом Павел Камарин промаялся два месяца, до конца апреля. Переживал за сложившуюся в стране ситуацию. Советский народ был носителем государственного мышления. Это поддерживалось тем, что большинство простых людей выписывали центральные и республиканские газеты, слушали новости по радио, где бы ни находились. Отец поделился тревогами за судьбу отечества с сыном, а тот не смог развеять их. Когда его традиционно спрашивала мать: «Витя, скажи, а войны не будет?» – сын всегда бодро ей отвечал: «Мама, войны точно не будет!» Отцу Виктор не смог сказать успокоительное, отец спрашивал не о войне. Виктор всегда имел возможность знакомиться с документами по развитию страны и восточноевропейских стран. Россияне получали крохи с общесоюзного стола.

Отцу было мучительно стыдно угощать старшего сына, когда он приезжал в Тимлюй. О таком ли мечталось в сталинские тридцатые! Тогда жили на предельной экономии, но могли поймать рыбу в Байкале и завалить зверя в тайге, грибы, орехи и ягоды добывались в изобилии, зерно было свое. Теперь родители угощали сына картошкой с худеньким, невероятно какой хитростью из-под полы купленным омулем.

Дед Павел представлял себе, как попросит конька у директора совхоза, и ему делалось неловко. Коров им покупать не приходилось давно. Еще не старую корову били на мясо, оставляли телку, она приносила потомство. Единственная корова воспроизводилась на своем подворье. А конь? Никто и никогда, начиная с тридцатого года, у них в селе не покупал коней. Теперь, в девяностом, наверное, все возможно. Просить денег на коня у сыновей отец не решался. Что-то он не замечал у них избытка.

Вечером в воскресенье до одури Павел напарился в бане, словно стеснительность выпаривая. Тридцатого апреля в понедельник, перед самым Первомаем, надел парадную одежду, на грудь повесил колодку наград – сын заказывал ее у военных. Это были ленты от орденов Славы и Великой Отечественной войны, медалей «За оборону Москвы», «За трудовую доблесть» и «Ветеран труда», юбилейных военных медалей – к пятидесятилетию, шестидесятилетию, семидесятилетию Вооруженных сил и к тридцатилетию и сорокалетию Победы. Дома он сказал, что их будут поздравлять с Первым мая. Обычно он так наряжался раз в году к Девятому мая. Парадные сапоги у него были теперь хромовые – сын купил в военторге. Пошел по улице, и его узнавали издалека по его хромоте. А ему не хотелось попадаться людям на глаза в непривычным нескромном парадном виде. День, однако, был солнечный, веселый, поддерживал смелость и дух.

В правлении совхоза было оживленно и шумно. Несколько работников сидели на прием к директору. От них пахло соломой, потом, горючкой и маслами, сложной едкой смесью сельских производственных работ. Они громко и грубо обсуждали между собой, чего хотят от начальства, а Павел Камарин не мог сказать, стеснялся и молчал. Ожидание превратилось в целый митинг. Речь шла о том, что никто работать не хочет, надоело и что уже полсовхоза разворовали, не меньше. И что надо ехать жаловаться в город, но никто на это не пойдет и не найдется, народ измельчал и одичал в равнодушии. Про Павла подумали, что, наверное, его вызвали для вручения какой-нибудь почетной грамоты старейшему работнику. Пропустили вне очереди.

Директор сидел за столом очень важный против прежнего скромного вида. В последнее время было его не узнать: сильно располнел, залоснился и голову держал неподвижно.

– Чо тебе? – спросил сипло.

Павел Камарин мял в руках кепку.

– Чо тебе, дед? – прикрикнул на него директор.

– За мной конь закреплен – Гнедко, – замялся Павел Камарин. – Я на ём в поле выезжаю. Прошлым летом я для бригады кашеварил, продукты подвозил на поле.

– Ну?! – крикнул директор.

– Чего «ну»? – рассердился Павел. – Я пришел просить Гнедко в личное пользование. Все.

– Ну и вали отсюдова. Каждый будет приходить с такими вопросами – совхоз у меня растащите. Вали.

Павел Камарин вышел в приемную и на улицу молча, ни на кого не глядя, и пошел, сильно хромая и не разбирая дороги. Очнулся возле зиявшей щербатой пустоши. Не знал, куда пойти, и оказался у племянницы Клавы с мужем Мишей. Там за разговором отвлекся от своей обиды и видом отмяк. Миша на «Урале», мотоцикле с люлькой, отвез его домой.

А третьего мая в четверг от районной власти ему как ветерану войны вручили путевку в заводской санаторий-профилакторий в связи с Днем Победы. «Явиться десятого мая» – значилось в ней.

Девятого мая он оседлал коня и поехал по праздничному селу и по родне. Подъезжал к избам, стучал кнутовищем по воротам и пряслам и, дождавшись, когда кто появится на крыльце, говорил:

– Это я. Здравствуйте. С праздником вас.

И скакал дальше.

Из Улан-Удэ приехали на праздник старуха Любовь Александровна Камарина, племянница, учительница, и брат ее родной, старик Иван Камарин, инженер по деревообработке. В избе брата Александра много набралось родни. Из Каменска пришла Елена Александровна с семьей, приехал из Кабанска Юрий Александрович Камарин, главный архитектор района. С Селенгинского целлюлозно-картонного завода – еще один брат Константин Александрович Камарин, инженер-механик. Да дети – Сашки-бригадиры, Ваньки-прорабы. Павел Калистратович махал им кнутовищем с улицы и дальше скакал, к потомству брата Василия – Мише, Косте, Шуре, Клаве, Лиде, Володе. Они тоже отгулять праздник собрались все вместе. На улице попалась нарядная Даша Бурханова, дочь сестры – покойной Дуси. Даша приехала автобусом из Жилина и шла в гости к двоюродной сестре Клаве на Заречную улицу. Муж Клавин Миша, гармонист и плясун, и сын его Гена, директор музыкальной школы, будут петь про День Победы, а потом Миша станцует «Яблочко», как танцевал на палубе корабля, когда служил матросом на Тихом океане. Весело у них будет!

Так весь День Победы Павел Камарин проскакал в старом своем потертом кавалеристском седле по веселому селу, взбивая дорожную пыль и здороваясь со всеми. На другой день отправился в санаторий-профилакторий. Там всегда сперва делают анализы, чтобы знать, какая профилактика работнику нужна. Двух недель не прошло с того дня, как старик вернулся смурной от директора совхоза, – анализы показали онкологию. Это было шестнадцатого мая девяностого года.

* * *

Пациенты сидели в холле. Там все сделано для людей, красиво: стены выкрашены нежно-зеленой эмалью, стоят кадки с цветущими красными розами, окна прикрывает белый вологодский тюль, работает цветной телевизор, вблизи него диваны из кремового кожзама, столик со свежими газетами «Правда», «Правда Бурятии», «Молодежь Бурятии», «Байкальские огни», журналами «Сельская жизнь», «Работница». И тут прибегает медсестра Цырена и начинает шептаться с врачом из процедурного кабинета. У Цырены родня в приграничном с Монголией Кудара-Сомоне. И вдруг все начинают шептаться. А потом обсуждать громко. И с улицы пришел электрик и то же самое говорит.

Родня Цырены Зоя ей по телефону звонила с базы Кударинского райпо, такое было невероятное происшествие, что не могла не позвонить. И люди говорят: «Ну вот, скоро конец света, все к этому идет!» – «Конец света, конец света! А что случилось-то, девки?!» – «А всегда что-нибудь случается». – «Ну и вот. Пусть случается. Лишь бы не с нами». – «Что с нами, что не с нами. А зачем это нам? Эти пришельцы». – «Это все, конец советской власти, я вам говорю. Врали нам про нее. Никого не слушайте, все врут». – «А Павел – он воевал. И что, ни за что?» – «А что?» – «Так пришельцы на НЛО прилетели. Здеся сядут, чо делать будем?» – «Выкрасят нас в другой цвет, в морковный. Будет планета овощей». – «Скажешь тоже. Не смешно».

У Павла Камарина голова закружилась от этих слов, болтовни тревожной. Будто вчера был здоров, а сегодня заболел.

Цырену спросили построже, и она рассказала:

– Зоя, моя родственница, взяла бинокль на базе, у них пограничная зона, был на базе райпо армейский бинокль. Она затылком почувствовала, что надо взять бинокль и пойти смотреть. Меньше чем в километре на взгорке обнаружился светящийся серебристый круглый объект размером больше, чем дом. Вот объект – и все. Не тарелка. По улице оранжеватый свет разлился, ветер подул желтый и песок в желтый окрасился. У женщин юбки и платья пожелтели, у кого и лица стали серыми, как тоска. Больше пятидесяти человек собралось. А из шара существа в блестящих розовато-оранжевых одеждах стали выходить и заходить. Росту по три-четыре метра. Двое высоких, двое пониже. Милиция понаехала с биноклями. Раз – туда. А эти мгновенно исчезли, словно их и не было. Одна примятая трава осталась.

– Пустое, – сказал кто-то. – Это Голливуд балуется. Как проникнуть на территорию чужой страны? А в нелепом виде всё можно. Не верю. Стрелять надо было.

– Плохой знак, – сказал еще кто-то, – разорение идет. Не верьте никому. Всему, что будут говорить, – не верьте. Кивайте для острастки, чтобы отвязались. Мастера спасутся. А яйца – не спасутся.

– Какие яйца? – засмеялся еще кто-то.

– Это я так идиотов назвал. Белая скорлупка тонкая, упал и растекся. Людьми надо быть, и ничего не случится. Многие весь свой век эмбрионами проживают.

В голове у Павла Камарина мутилось. Слег он. А двадцать первого мая, на другой понедельник, санитарная машина привезла его домой как безнадежного ракового больного. Тут к старикам приехал из города Мирослав.

* * *

Бабушка его встретила с поезда в пять утра. Не на станцию ходила, конечно. Дома не спала, самовар кипятила, блинов настряпала и ждала. А дочь не спала, потому что ей к восьми утра на работу в поселок идти.

Был конец мая, утро холодное и туманное. Бабушка Валентина Петровна по двору ходила в теплом шерстяном платке и шерстяной китайской кофте на теплой подкладке, сын из Читы привез. Он всегда ей кофты привозил. Еще жива индийская кашемировая выходная – лет-то ей сколько! Бабушка бережет подарки. Она корову подоила и в стадо выпустила. В огороде редиски, будто цветов ярких, нарвала, и тут щеколда стукнула, Мирослав явился. Он после службы в армии справный стал, заматерел. Сначала в госпитале поваром служил, а потом, поскольку в операционной не хватало персонала, был назначен операционным медбратом. Все навыки медицинские получил. Бабушка ему с ходу:

– Мироша, спасибо, что приехал. Ухаживать за дедом мы не умем, помогай.

Мирослав десять дней кряду делал деду Павлу уколы, массаж, носил на своей спине в баню мыться. Дед молчал, как всегда, был молчаливый. Зуд у него был по коже, а баня помогала. Десять дней Мирослав просидел возле деда и уехал в город на работу. Он так теперь работал: десять суток работает, десять проводит у постели деда. С осени Мирослав нехотя собирался восстановиться в университете, а пока устроился на хорошую зарплату инкассатором в банк. После армии охотно брали в инкассацию таких, как он.

Так все лето прошло. Бабушка писала детям и внукам, чтобы в гости не приезжали, не до них. Павел плохой. Одного Мирослава теперь в Тимлюе ждали с нетерпением. Дед слабел. Когда мог, книжки читал, до которых был большой охотник. Даширабдана Батожабая трилогия «Похищенное счастье» ему глянулась. Раньше такие толстые книги некогда было читать. А тут горькие слезы умирающего нет-нет да сбегут на страницы, затуманят буквы. Протрет глаза и снова читает.

Когда Павел Калистратович дочитал первый том, его стал читать Мирослав. Хотелось быть к деду поближе. Верно, тот думает о Боге? Что скоро по близкой смерти ждет его божеский суд? Почитал Мирослав Батожабая и задумался.

Деду ближе родная Бурятия, чем Бог? Дед – атеист? Так крещеный же. Постеснялся Мирослав спросить деда: «Ты атеист? Почто читаешь про бурятскую старину, когда надо бы Евангелие читать? Или на Бога обижен, что на войне столько добрых товарищей погибло?». Дед бы ответил: «Да, обижен. Люди сами всё превозмогают, а чтобы Бог помог – такого я не помню». Внук не спросил деда, и дед не открылся.

День рождения Мирослава в первых числах сентября. И читинского брата Паши в тех же числах. Паше год остался до школы. Они с отцом задумали в этот день съездить к военным и прокатиться в настоящем боевом танке. А вечером поесть вкуснейший торт, который испечет мастерица-мать. Маленький Паша не знал, что дед Павел умирает.

Мирослав не собирался отмечать свой день рождения. У него была смена. А завтра – на поезд и ухаживать за дедом. И черт бы побрал дурацкую учебу – начинается учебный год, нужно идти в университет и валять там дурака безо всякого смысла. Кстати, что теперь должны провозглашать журналисты? В стране жесточайший кризис, о котором не думалось еще год назад. «Отец умер, – позвонила племяннику тетя Женя, – умер в твой день рождения». Это знак. Дед помнил о дне рождения Мирослава и очень хотел избавить внука от тягот ухаживания, приносящих одну скорбь. Дедушка Павел был верующим. Он верил в родных людей, русских и бурят, и любил Тимлюй.

Отовсюду поехала родня. Размещались в избе преставившегося, в квартире дочери, в поселке у родни. Ночевали рядом с гробом, обитым красным ситцем, у которого младший сын Валера, который был хиротонисан в сан диакона, не переставая читал молитвы по любимому им полному сербскому требнику. День похорон был очень ясный, чистый. Накануне шел дождь, улица и дорога утопали в черной непросохшей грязи. Но небо – небо было синё, высоко и торжественно. Из правления совхоза ветераны принесли совхозное знамя. Оно было на красном древке, из тяжелого вишневого бархата, богато расшитое вручную золотыми колосьями, гербом РСФСР и золотой надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ветераны развернули знамя и понесли его во главе скорбной процессии. Их лица были суровы и строги. Они думали: «Что творится со страной?! Павел Камарин умер вовремя. Пощади его Бог!»

Так шли долго. К обочинам улиц были прижаты трактора и грейдеры, комбайны и грузовики. Была страда, ее задержали ливневые дожди, и сегодня никто не выезжал на ниву, рассчитывая, чтобы к завтрему она подсохла. Миновали росстань, правление совхоза и пошли по улице, ведущей на кладбище. Люди выходили из изб и смотрели вослед необычно большой для села и очень торжественной процессии. За гробом шел единственный оказавшийся при отце сын – Валера. Высоколобый, грузный, с окладистой бородищей. Пел псалмы, шатался. С утра выпил водки, и его поддерживал двоюродный брат Юра, чтобы соблюсти приличия.

Валеру отец любил особо, то есть как ребенка. Валеру брал в свой сокровенный побег к свободе: на скачки и бега, на Улан-Удэнский ипподром. Ставил перед ним в пивной большую запотевшую кружку ледяного пива, которую мальчик одолеть не мог.

«А где Виктор?» – шептались все тихонько. «Виктор? А он не приехал. Обругал сестер и братьев. Что они лицемеры, плохо к отцу относились, и не хочет он их никого видеть». – «Кто бы мог подумать! Он же такой знатный человек! Видимо, что-то не просто в доме у Павла было». – «А Саха, Саха-то где? Почему Саха отца не хоронит?» – «Он в экспедиции в горах, в Окинском районе. На вертолете выбирацца. Не успеват, однако». – «Не успеват».

Когда поставили гроб рядом с отверстой могилой, мимо, в пятистах метрах по направлению к Байкалу, прошел тяжело груженный товарный поезд, колеблющий мягкую, как пух, кладбищенскую землю. Сын Александр сидел в локомотиве рядом с машинистом и видел похороны, всех своих. Мирослав обратил внимание на поезд и подумал: «Наверно, в нем едет Саша, дядя». Мирослав стоял в стороне, и на него мало кто обращал внимание. Рядом с ним остановилась незнакомая старушка, маленькая, во всем старинном строгом и траурном. Она смотрела на гроб, не приближаясь, как и внук усопшего. «Паша, какой красивый!» – вдруг выдохнула-прошептала она, никого не замечая. Мирослав не мог спросить ее, кто она такая. Он невольно посмотрел на лицо деда, еще не закрытое крышкой гроба, на орденскую колодку на новом пиджаке. Дед в молодые и средние годы жизни был лицом братсковат. Голубые глаза казались узкими, лицо, покрытое бронзовым загаром, было полным, широким и скуластым. Теперь в нем был виден славянин. Глазные впадины говорили о большеглазости, нос покрупнел и оказался с хищной горбинкой, овал указывал на доликефалию, кожа посветлела, волевой подбородок был тяжел и крупен. Павел Камарин отходил в древнюю Московию, страну предков.

– Папа, папа! Почему я не свозила тебя в Москву?! – вдруг встрепенулась в черном красивом наряде дочь Софья, стоявшая у всех на виду на подъеме рельефа.

Мирослав посмотрел на нее сердито. И что дед увидел бы в Москве? Праздную толпу, чужую и равнодушную? Ни о чем, кроме того, сколько его друзей-товарищей и соседей легло в кровавых боях под Волоколамском, он не подумал бы и не вспомнил.

Софья недавно вернулась из Америки, где заработала прилично, преподавая русский язык по приглашению одного из известнейших американских университетов. Она, конечно, могла бы свозить отца на экскурсию в Москву, но ей и в голову это не пришло раньше, а сейчас надо было оказаться замеченной, первой, самой выдающейся. С американского заработка она собиралась построить новую дачу. Ту, что была, построил муж, крупный начальник. Софья ее критиковала и теперь очень кстати могла доказать мужу, что она его значимей, построит такую дачу, какую тот не смог. Братья не дружили с Сонькой, избегали ее командирских замашек, язвительного тона. Мать всегда раньше им говорила, что, если курица поет петухом, это не к добру. Мать выслеживала в курятнике такую певунью и немедленно рубила ей голову, варила вкусные щи. Сонька не хотела быть курицей, которая поет петухом, очень модничала по-женски. Ей было трудно быть сразу какой надо и такой, какая она есть. И надо признаться, имея страсть к порядку, она и сегодня сделала так, чтобы все вопросы сходились к ней и она их решала; хотя могло быть и так, что все камаринские имели склонность к порядку и организованности и все решалось само собой.

Мирослав отошел подальше от незнакомой старушки, дедушкиной воздыхательницы, ему не хотелось быть нечаянным свидетелем ее переживаний. Он посмотрел на бабушку Валентину Петровну, не узнавая ее. Он помнил нелады между стариками, а сейчас словно этого и не было. Бабушка была очень тиха, переживала что-то свое, ни с кем не делясь. С неподдельной скорбью смотрела она то на лицо покойника-мужа, то на разверстую могилу. Она всегда была верна Павлу, как теперь называла усопшего – против прежнего «он», и достоинство читалось в выражении лица и всей ее фигуре, тщательно подобранной фабричного шитья одежде, которой лишней никогда не было, почти не было из чего выбирать.

Вернулись пешим ходом домой, через две сырые улицы и росстань в росчерках грязных шин. Ворота по обычаю, если в доме есть покойник, были широко распахнуты, и в них заходили все, кто знал усопшего. Стряпки наготовили сытных блюд на печурке летней кухни, начав со вчерашнего вечера, принесли целый бак сдобных тарочек с черничным вареньем. За первый поминальный стол посадили работников совхоза. Они с суровостью на трудовых, дочерна загоревших лицах помянули товарища, встали и пошли по домам. За второй поминальный стол посадили безмолвствующие семьи многочисленных соседей. За третий стол, как требовал обычай, посадили ближайшую родню, больше других пребывающую в печали.

Все удивлялись, какое после стольких дней дождей синее, знойное и щедрое небо! Родня только села на скамьи, взяли в руки граненые стаканы с малиновым киселем и по блину, как вдруг со стороны Байкала ветер пригнал небольшое белое облачко. Оно мгновенно выросло прямо на глазах. Прогрохотал гром среди ясного неба, и прямо на поминальный стол пролился дождь. Все вскочили. Происшествие было столь мистично, что люди зашептались: «Видно, Павел умилился, что похороны бравы, богаты. Жил скромно, не ожидал такого». Сестра Мирослава Аня раскрыла над собой красивый оранжевый зонт. Отец недавно подарил ей, она еще ни разу им не успела воспользоваться. Дождь закончился мгновенно, почти не навредив расставленным на столе кушаньям. Аня положила зонт на скамейку под сиренью в палисаднике. Хватилась вскоре: нет зонта.

Дочери был понятен отец, не приехавший на похороны из Читы. Она только не знала одного: что он живет ожиданием собственной близкой смерти и ему нестерпимо было бы видеть всю эту поверхностную обрядовую сторону похорон. Родственники стали есть пищу, словно политую живыми солоноватыми слезами Павла Камарина, не отвергнув ее и не заменив на не тронутую дождем, имеющуюся в избытке.

* * *

Мирослав отправился с дядей, опоздавшим на похороны Александром Камариным, побродить по широким осенним полям. Дошли до плотины, где у деда Калины Афанасьевича, и отца его Афанасия Александровича, и деда его Александра Александровича были мельницы. Присели на деревянную скамью у зеркальной глади пруда с заглядевшимися в нее желтеющими белоствольными березами. Дядя стал вспоминать отца и свое детство рядом с ним. Дяде исполнилось сорок лет, и он впервые обратился к воспоминаниям.

– Лучшая пора в моей жизни была, когда я с отцом коров пас. Лучше нету дела, чем пастушить. После болезни, когда мне полиомиелит вылечили, мать меня во всем ограничивала, берегла от простуды и всяких внешних воздействий, тогда я первый класс только закончил. А пасти начал после третьего класса. Взял и пошел к отцу. Я знал, в которой стороне отец коров пасет, это было где ельник и ферма. Я и до этого любил ходить куда-нибудь в неизведанные места. Сюда на плотину, на водозабор каменский, мог пойти один. Ребятишек много было на нашей улице, а когда их черт куда-нибудь унесет, я один ходил. Тут я собрался после обеда. Никому ничего не сказал. Я прошел Тимлюй, прошел через линию железнодорожную, там будка обходчика стояла. И дальше через шоссейку перешел. Гляжу, кони заседланные стоят, травку щиплют. Я пошел к ним, и удачно. Там отец был с мужиками. Это было часа четыре или пять вечера. Я потихоньку шел. Я, самое многое, раньше ходил до отцовой сестры тети Степы, и с матерью. Я знал деревню. На какую улицу ни зайди, там знают, чей ты, везде родня живет. Пойдешь вверх на Бутырки – там тетка Акулина жила. На низ пойдешь – там тетя Степа. Каменск только начали строить в пятидесятом году. Нас за хлебом отправят, мы вечно домой придем через несколько часов, потому что ходим по Каменску и смотрим, как работают механизмы, как он строится.

Отец удивился, что я пришел: «Ты чо тут ходишь?». Я говорю: «Пошел искать вас». Мы домой вместе приехали на коне. На другой день я снова попросился. Отец меня стал брать. Лето было на исходе, я в школу пошел в четвертый класс. Когда закончил учебу на следующее лето, отец говорит: «Давай пасти будем вместе». Мне коня выдали. Совхоз уже был. И мы с отцом стали пасти. Сидели обычно в тенечке человек по шесть-семь пастухов. Байки рассказывали. Про старую жизнь рассказывали, случаи вспоминали.

Мне было лет уже двенадцать, и отец затеял ремонт нашего дома, перестройку, а это требовало участия во всем. В основном это был самострой, или родня приходила, помогали, либо отец искал, кто помог бы ему. Он повесил все стадо на меня, я и пас. Отец вставал в пять утра, шел за лошадьми, потом меня будили, я чай пил, мне собирали котомку с обедом, и мы с отцом в седьмом часу выгоняли коров. Пасли либо совхозных коров, либо тимлюйских. Этих утром надо было по разным улицам собирать. Хозяева рано на работу вставали. Оплата со двора была три рубля в месяц теленок, корова пять рублей. У нас с отцом тетрадка была, мы там писали, кто отдал, кто задолжал. И вся эта пастьба частных коров заканчивалась тем, что чуть ли не до праздника Седьмого ноября мы ходили и собирали долги. А поскольку отец работал, собирал я. Был дурак дураком. По многу раз ходил. Скажут: «Приди тогда-то». Народ рассчитывался по мере возможностей. Я прилично приносил домой денег: по сорок-пятьдесят рублей. Отдавал матери. А потом выпрашивал у нее пять копеек, чтобы в кино сходить. Детский билет был тогда пять копеек. У нас за счастье было сходить в кино. Больше развлечений не было.

Деньги у нас в буфете лежали в чашке. В магазин отправят, пойдешь и возьмешь. Обратно сдачу положишь. И мне было не помню сколько, но немного. Учился в первом классе или еще не учился? Я трехрублевку украл оттуда. Украл и на улице в поленницу спрятал. Отец приехал обедать, а мама ему говорит: «Ты зачем деньги взял, что хотел купить-то?» Отец: «Не брал я деньги никакие». А я услышал, что она завела вопрос о деньгах, понял, что меня сейчас поймают, и на всякий случай спрятался под кровать. Мать говорит: «А Сашка где? Нету его». Поискала и увидела меня под кроватью. «Саша, – говорит, – выходи». Я, конечно, вылез, куда я денусь? «Ты, – говорит, – куда деньги дел?» Я говорю: «Возле амбара в поленнице они лежат». Пошли мы с ней. Я достал деньги и отдал. На предамбарье висело путо – веревка, которой коней путают. Другого ничего мать не искала. Путом меня отходила тут же. И я больше не брал. И я этот урок запомнил надолго. Сколько дадут родители, столько дадут.

Двести рублей в месяц я зарабатывал. Коров-то было много. Это на новые деньги шестидесятых годов. Сначала я ничего не получал, просто отцу помогал. Совхозное стадо пас, отец получал за меня. По доверенности. «Что-то, – говорит, – мало тебе начислили». Поехал в Закалтус разбираться, там тогда контора была. А ему объяснили, что с меня за бездетность высчитали. Семь процентов. Решили, раз работаю, то, наверное, уже взрослый, налог должен платить. С мужиков брали, женатый он, неженатый. Побуждали жениться и детей завести. Отец объяснил, что я школьник. Метрики мои показал. Мне вернули эти семь процентов. Больше с меня не высчитывали.

Ну и поскольку отец с ремонтом дома связался, мне пришлось пасти. Дом совсем дошел. Отец фундамент подвел, зацементировал. До этого дом на земле стоял. Капитальный ремонт сделал. От старого дома у нас остались только стены. Все остальное: потолок, крыша, пол – все пришло в негодность и было заменено. Я помню, мы с отцом ездили рамы заказывали.

И я один пас. Наловчился пасти. Из всего, что я в жизни умею делать, я лучше всего умею коров пасти. Отец у меня был мастер пасти коров. Не особо заморачивался с ними. Он мужик наблюдательный был. Коровы, разные стада, начинают сходиться. Мужики отгоняют, орут мне: «Ты отгоняй!» Отец говорил: «Не трогай коров, когда они сходятся. К вечеру разойдутся, каждая в свое стадо уйдет. Они не перемешиваются». Я полеживал себе под кустом. Пастухи готовы были меня разорвать. Потом, коровы лезут в болото, какую-то траву жрать. Лазят по трясине. Отец говорил: «Никогда не лезь туда. Коров не бей. Испугаются и застрянут. Корова умеет ходить по болоту, и она не лезет туда, где она утонет. Она лазит, все трясется, она эту траву, нужную ей, выискивает. А стоит к ней приблизиться и бичом ее огреть, она прыгнет, дернется и застрянет». А мужики, ума у них не было, они все время отгоняли коров от болота. Мужики проморгают, и они туда залезут. Мужики вылетают и лупят коров. Те застревают. А когда корова застряла, ее достать очень тяжело. Скольким коровам они там хвосты пообрывали. Вытягивают же за хвост или за рога. Один бык – здоровый бычина был, производитель. Он застрял, засосало его. Вытаскивали его трактором за рога. Вытянули, а шею его могучую свернули. Пришлось его заколоть тут же, изувеченного.

В стаде у нас с отцом было около ста пятидесяти коров. Я наловчился так пасти, чтобы сильно не напрягаться. Лень-то, она вперед всех людей родилась. Утром коров подоят доярки, и они стоят. Я жду. Я нутром-кожей чувствовал по их поведению, куда они пойдут. Они иногда идут против ветра, даже немаленького. Иногда по ветру. Сзади стада я не ехал, а ехал туда, куда они придут, как я полагал. Редко ошибался. Смотрел, как коровы подходят, а сам полеживал за чтением книжки. Они наедятся, им надо будет обязательно полежать. Я знал, куда они выбредут полежать в зависимости от погоды. Я коровам свою волю не навязывал. А мужики, эти пастухи, они хотели, чтобы коровы подчинялись их понятиям. Вот им надо, чтобы коровы полежали именно здесь, потому что им самим надо здесь находиться. Они начинают коров гнать. Кружат, кружат их. С коней не слазят. А коровы не хотят ложиться, и все. Я же им давал волю, они где им надо лежали. По часу, по два. Я в это время чай себе кипятил. Книжки читал, с собой всегда их брал. Так у нас и шла пастьба.

На ферме заставляли выгонять коров после вечерней дойки, когда роса выпадет, чтобы они еще поели. Мы их окончательно загоняли в одиннадцать – в двенадцатом часу. Домой я приезжал в двенадцать часов ночи. Когда вечером их выгонишь, темнеть начинает. А они не все идут, скотины, домой. Их всех не сосчитаешь, их не видно. Мужики посчитают – коров не хватает. Садятся и в ночь скачут искать. А мы с отцом никогда их не искали. Вечером он выезжал со мной пасти. Говорил: «Корове доиться надо будет, она сама придет». И точно, утром приезжаешь, смотришь: перед воротами лежат штук пять, те, которые оторвались от стада по темнянке. Мужики же их по кустам ищут. Иногда находят, иногда нет. Они все время говорили на отца: «Пашка колдун. Пашка колдун, у него коровы заколдованные». Отец иногда брал и маленького Валерку, а конь был Буян, скотина вредная. Не хотел, чтобы Валерка садился. Лягался и кусался. Сам я братца не мог верхом посадить. Ноги у него до стремян не доставали. В ремни отец его ноги затолкает, и он у меня полдня сидел верхом. Сойти он мог, а сесть не мог. Кто его посадит? Коня какого выдадут, на таком и езди, Буяну замены не было.

Племенных коней, их никто никому не давал. У них специальный конюх был – дядя Афоня. Владимирские тяжеловозы у него были. Совхоз на них зарабатывал. Они весной родятся, жеребенок до лета проходит, и его отлучают от матери. Кобылы сами отгоняют жеребят, не дают им больше сосать. Жеребята росли очень быстро. Такой стоит в стойле зиму, водят его попоить, прогулять. Он к весне со здорового коня, годовалый – как взрослый конь. Они мощные были, владимирские тяжеловозы. Их продавали, очередь была за ними. Тысячу рублей стоил конь. «Жигули» – три тысячи. А тут затраты – всего-то на сено и на солому. Я помню, приехали из Баунтовского района покупать этих коней. Купили. Увезли. Выпустили их пастись. А там волков полно. И никто никогда не пас коней. Район приравнен к Крайнему Северу, полей нет. Волки в один прекрасный момент съели всех этих купленных жеребят. Потом баунтовцы закупили в Якутии лошадей более подходящих. Купили целый табун, штук пятнадцать. Я уже там работал, в этом районе геологоразведку мы вели. Кони походили дней десять. Один жеребец заржал-заржал. Они все к нему сбились и куда-то двинули. И больше их никто не видел.

– Вот я и думаю, – сказал Мирослав, – смута на наше государство надвигается. И в университете мне учиться без толку. Ничего путного университет не даст. Пойду-ка я лучше коней или коров пасти, чтобы с голоду не пропасть.

– Вот-вот, – откликнулся дядя, – я сам собираюсь тем же заняться. Развалится наш институт геологический, сердцем чую, не видать там больше зарплаты и геологоразведки соответственно. Будем вместе с тобой здешние стада пасти. Я недавно в журнале «Юность» читал воспоминания писателя Волкова, он прошел лагеря и прожил больше девяноста лет. Он встретил в лагерях офицера царского высокого звания, и тот говорил, что он за коммунистов. «Я его спросил почему – он сказал: “Вы не понимаете, имперскую мысль российскую коммунисты довели до совершенства. Я за империю Российскую, за державу, за государство. Империя наконец-то достигла своего величия”». И кому-то сильно не нравилось величие нашей коммунистической империи. Ее пусть иначе, чем царскую, но тоже ломают.

– Ты мне давай рассказывай, как вы с отцом пастушили. Про политику все горазды рассуждать, – вернул к действительности дядьку племянник.

– Стадо наше дружно ходило. Но были в нем захудалые коровы, можно сказать паршивые овцы, они вечно куда-нибудь лезли. Вечно норовили отстать, спрятаться. Три-четыре на сотню было таких коровы, которые вели себя самостийно. Это я про совхозных. А с деревенскими коровами иначе. Пока они вместе походят, привыкнут друг к другу, поймут, что им необходимо находиться в одном стаде с утра до вечера, месяц пройдет. Кто-то вспомнит дом, домой помчит. Телочки и бычки годовалые, как их начинают пауты кусать, им надо домой. Они же знают, что там паутов нету, и начинают убегать. И вот примерно до середины июня напряженное время, когда стадо привыкает сходиться вместе. И надо, чтобы вечером они правильно разошлись по своим улицам. Улицы выделяли дежурного, который выходил встречать своих. Всякие бывают коровы. Задумается, уйдет. Или блудящая – походить надо, куда-нибудь залезть. Домой не торопится. Такие стараются на другую улицу улизнуть. Нам некогда, мы сзади едем, чтобы они не отстали, никуда не дернули. Дежурные встречали на каждой улице.

Был у нас такой конь гнедой. Его кличка была Герой. Но все звали его Кощеем. Он хорошо под седлом ходил. Когда надо, чтобы коровы сходились, с этого коня не слазили. Скакали то одну догонять, то другую сбивать в стадо, в гурт. Он столько намучивался, этот конь, что становился тощий, от усталости падал. Падал и лежал. Его загружали в телегу и везли помирать в скотомогильник, в ельнике был скотомогильник. С телеги сгружали, бросали. Через месяц вылетал из ельника бравый коняга. Он съедал, лежа, траву возле себя. Потом вставал и потихоньку отъедался. За месяц отъестся и жиру нагуляет. И каждый раз весной эта история повторялась. Он безотказный конишко был. Носился, проворный был. И все знали, что он Кощей, ему ничего не сделается. Но судьба ему однажды уготовала другое. Его взяли и продали куда-то. Он чем был плох – он не ходил в телеге. Не любил в телеге ходить, только под седлом. И поскольку он был узкоспециализированный конь, его продали куда-то. Он через некоторое время прибежал домой. Его увели обратно. На следующий раз он пришел через полмесяца. А на третий раз пропал. Хозяева приезжали за ним – нету Кощея и нету. Потерялся конь. А на старых фермах недалеко от нашего дома были скотные дворы, поле было. Отец своих коней туда отводил, и они ночь там паслись. Утром он их ловил. Начал замечать отец, что ходит три коня. Подойдут же к нему два коня, только свои. Он осторожненько подкрался, чтобы его не было видно, и оказалось, что это Кощей ходит ночью с нашими конями. Отца завидит, зайдет на скотный двор под навес и там стоит, весь день не выходит оттуда. Отец пошел, посмотрел: увидел кучи навоза, шевяков от него. Кощея разоблачили, и он еще долго работал.

Как папа стал пастухом? Папа не любил начальствовать. Его выучили на бригадира в тридцатые годы, когда колхозы начали образовываться. Сначала были товарищества по совместной обработке земли. Коммуны были. Это всё эксперименты были. Ну и потом, когда утвердились колхозы, в Улан-Удэ отец учился, познакомился с моей матерью. Они поженились по окончании его учебы. Бригадиром быть – надо учет вести, строгостей много. Отец сильно нервничал, он не особо был приспособлен к руководящей работе. Сверху долбят: показатели надо, безупречную работу подчиненных. А у них тысяча и одна причина не работать, плохо работать. Отцу психологически было неуютно. Мать говорила, что он писал, как слышал. После церковно-приходской школы не особо был грамотен писать, по разговору грамотен, а писал, как слышал. Нагрузка и ответственность доводили его. И тут война, его забрали на войну, и, когда он пришел, здоровый был мужик, несмотря на ранение, его отправили командовать рыболовецкой бригадой. Он никогда раньше не рыбачил, не был рыбаком, плавать не умел, на Байкале мало бывал. Было голодно. В колхозе в день выдавалось на каждую голову две рыбины, неважно каких. Часть рыбы сдавали государству, а часть шла в колхоз для кормления деревни. Чем кормиться? Скотины нету. Хлеб по пайкам.

Когда отец ушел из рыболовецкой бригады, то устроился пастухом. Решил жить без руководящих должностей. И вот один раз он переплывал Селенгу с островов через протоку, не подтянул подпруги, и седло сползло. Седло сползло, и он оказался в воде. Начал тонуть, нахлебался воды, с жизнью прощался. Сознание уже терял и увидел на берегу Валерку, но скорей всего, меня. «Бегает по берегу сын и зовет меня. Дай-ка я напоследок его обниму! Подбежит сын, и туда-сюда, и по воде, и везде». Отец бултыхался – и вдруг хватанул землю ногами. Я помню, как он это рассказывал. Я сидел за столом, вместе чай пили с материными шаньгами. Матери он рассказывал, а та держала на руках маленького Валерку. Он мог и Валеру видеть, и меня. С той поры он всегда подтягивал подпруги. Чтобы коню было удобно есть, ему расслабляешь подпруги. А прежде чем поехать, их надо затянуть. Чтобы седло, когда едешь, не сверзилось набок.

* * *

Александр и Мирослав Камарины пошли обратно через деревенские улицы. Миновали водокачку, очутились на улице Школьной. И снова Александр в память об отце и своем детстве принялся за рассказ:

– В школе очень строго было поставлено: никогда не опаздывать на уроки, всегда приходить с подшитым чистым воротником, с подстриженными волосами и ногтями. Каждый день уроки начинались с того, что дежурная, которая следила за мокрой тряпкой, следила, чтоб был мел, она же была санитаркой, проверяла руки, уши, воротнички. Кто был грязным, того отправляли домой приводить себя в порядок.

Когда мы из деревни перешли в поселковую восьмилетку, были воскресники по уборке территории. Осенью сгребали листья, макулатуру сдавали, сколько скажут. Были вылазки металлолом собирать. Выходили на воскресники высаживать тополя. Озеленение поселка проводилось нашими силами. Обязательное было – это два дежурных по классу, они после уроков оставались и мыли пол. Парты мыли, чистоту наводили и шли в учительскую, вызывали классного руководителя или другого учителя, чтобы засвидетельствовал это. И шли домой. На уроках пения мы разучивали русские народные песни. Нас, младших, на переменах учительница организовывала, мы выходили с играми «А мы просо сеяли-сеяли», «У медведя во бору», ловили друг друга. Песню мы пели «Во поле березка стояла», все время пели. Постарше стали петь песни Гражданской войны – «Щорс идет под знаменем, красный командир». В года моей учебы была сначала хрущевская оттепель, а потом брежневское правление было – свобода невероятная.

Я в седьмом классе вступил в комсомол. Сам захотел. Нас четыре или пять человек было из класса. Брали с нас заявление, две рекомендации от коммунистов. Они несли ответственность за поведение того, кому дали рекомендацию. Мне одну дал Гоха Камарин, лесничий. Вторую дал тети-Степин муж дядя Костя, бригадир. Я принес, и нас торжественно в райкоме в Кабанске приняли, выдали комсомольские билеты. Мы по две копейки платили ежемесячные взносы. Меня выбрали комсоргом. Работа была номинальная, но в девятом классе, это в шестьдесят шестом году, мы с парнями попали круто. Была первомайская демонстрация. Нам было лень стоять и выслушивать митинг. У нас, у комсомольцев, на древках в руках были портреты членов политбюро. И мы попытались их кому-нибудь всучить, чтобы уйти. Никто не брал. Мы их приставили к фанерным транспарантам и ушли. А народ оказался наглым, никто эти портреты не подхватил. Они упали, и по ним все колонны прошли. Все наше политбюро было растоптано. Стали выяснять, кто это сделал. Девчонки, вечные ябеды, донесли, или неизвестно кто донес, но нас всех вычислили, и директор наш знаменитый, Владимир Ефимович Кожевин, нас пропесочил. Потом приехали из Кабанского райкома комсомола с допросом, допросили и сказали: «Мы не будем вам портить жизнь, исключать из комсомола, поскольку вы собираетесь в будущем поступать куда-нибудь в вузы». Мы говорили: «Да, мы поедем поступать. Мы осознали ошибку, больше так делать не будем». Раскаялись во всем. «Мы понимаем, что вы это сделали по дурости и не думая о последствиях». Нас отпустили с миром, и мы больше так не делали. Я был делегатом всяких конференций комсомольских. Ездил в Кабанск, нам доклады читали, выдавали литературу.

Тут Камарины подошли к начальной школе. Рядом с ней росли старые-престарые двухсотлетние сосны, стояли турник и брусья для спортивных занятий. Школа эта раньше была церковно-приходской при храме. Весь советский период в нем был клуб с кружками и кинозалом, но нынче это здание сгорело. Оно было из лиственничных толстенных бревен, которые лишь обуглились, и жители растаскивали бревна на дрова, не испытывая страха, что сжигают в своих печках старинный намоленный храм. Дядя и племянник присели на брусья, и дядя вспомнил странный случай, как он ребенком заболел и шел из начальной школы до дома в полубреду.

– Я заболел полиомиелитом странно: сначала почувствовал слабость в ногах. Был май. Я вечером с забора спрыгнул, и у меня ноги подгибаться начали. Утром недомогание. Мать меня в школу заторопила: «Опоздаешь!» Я еле оделся, не мог завязать шнурки на ботинках, но особого значения этому не придал. Ушел в школу. Почувствовал себя там неважно, и меня учительница отпустила домой. Я пошел домой, шел в полузабытьи. Речку перешел через мост, а на бугре я упал. Подняться не смог. Кто-то меня обнаружил, меня принесли домой, и у меня отнялись руки и ноги. Состояние было абсолютного безразличия. Я не расстроился. Не было переживаний. Полная безучастность. Не шевелятся руки-ноги так не шевелятся.

Ну и лежал я дня два или три, пока бегали врачи ко мне. И тут приехала армейская медкомиссия из города для осмотра призывников. Меня отец погрузил на телегу, привез и занес на комиссию, положил на кушетку. Врач был старик. Он говорит отцу: «Поставьте его». Отец поставил. «Уберите руки». Я грохнулся на пол. Врач говорит: «Полиомиелит». Направление в инфекционку дал. Они меня и увезли, с собой прихватили.

Как сейчас помню, один я в палате лежал. В то время была эпидемия полиомиелита. Почему и решили, что это полиомиелит. Что-то со мной делали. Анализы брали. Потом повезли пункцию брать из позвоночника. Делается она под общим наркозом. Я лежал на операционном столе. Хирург считал время: «Что-то он не засыпает». В палате я лежал в чулочках, резинки были туговаты, натерло. Он меня спрашивает: «Что это у тебя?» – «Это след резинки от чулок». Очнулся я в палате ночью, у меня заныли пальцы ног. А до того у меня никаких ощущений не было. Я пальцами пошевелил. Они стали отходить, заныли. Я почувствовал, что у меня и пальцы рук начали шевелиться. Я упал с кровати. Мать приезжала и ругалась – как же так, ребенок всю ночь провел на холодном кафеле! Кто бы меня ночью ходил, проверял? Я же был недвижимый. Но кто-то меня обнаружил и положил обратно на кровать. Воспоминания о том, как я мог упасть, если был обездвижен, у меня не было.

На следующий день или чуть позже я услышал какой-то грохот и заворотил голову. Голова шевелилась. Я увидел, что летит что-то странное. Какая-то палка с вертушкой. Это вертолет летел. В Улан-Удэ вертолетный завод. Мне стало интересно, я сполз с кровати: сначала так передвигался, ползком, а потом встал и, держась за стенку, добрался до окошка и посмотрел в него. И таким же ходом вернулся обратно.

На следующей неделе приехал проведать меня отец, я уже был на ногах и махал ему из окошка рукой. Он смотрел, и мне потом рассказали, что, когда он увидел меня, машущего рукой, он заплакал. Мать сказала, что заплакал. Видимо, годы уже давали знать. Юру маленького он любил, он почернел, когда Юру хоронили. Но не заплакал. А тут уже стал сентиментальным и заплакал.

Я лежал около месяца. Приходила комиссия. Я ходил на цыпочках, на пятках, жал всем руки. Я один был такой. Потом меня выписали, и за мной приехал отец. Мы пошли с ним на вокзал, на наушкинском поезде приехали домой. Поскольку никакого транспорта не было, мы пошли со станции пешком, это три километра до дома. Мать потом чуть не разорвала отца: «Как ты мог в такую даль вести!» Отец на руки меня не брал, и я не просился.

У меня все прошло. Мать какие-то наговоры на святую воду приносила, меня брызгала ею. Потом два сезона я ездил в санаторий, где лежали полиомиелитные дети, и старше, и младше меня. Одни калеки. У них то нога волочилась, то рука. Еле передвигались. Кто-то в коляске ездил. Потом, когда был уже взрослым, я задумался: что-то здесь не так. У меня выписка есть, что я болел полиомиелитом. Никаких документов, кроме нее, у меня нет. Это могла быть и отписка под непонятный случай. Неординарный. Абсолютная безучастность у меня была. Словно это не со мной было.

Один раз я лето отбыл в санатории. Потом четверть: сентябрь – октябрь – седьмое ноября. Санаторий был в Комушках. Хороший санаторий. Всех калек лечили по полной программе. Гимнастика восстановительная. Парафиновые ванны на руки, на ноги, на спину. Лили расплавленный парафин в чаши весов. Медсестры шлепают лепешки на тебя. Пикнуть нельзя, они ругались. Лепешка лопнет, и горячий парафин струйками стекает. Кормили нас очень хорошо. Конфеты давали, я фантики собирал и домой привозил. Сестра с младшим братом только нюхали их и завидовали мне. Я в санатории к сыру с трудом привык. Он мне казался невкусным. А там заставляли все съедать. Я его потихонечку приучился есть.

Был еще такой случай из детства, мне четыре года было. Сестра Соня училась во втором классе. Весна была. Соня приехала с матерью из Улан-Удэ и говорит: «Мне мама покупала пирожное. Вкусное такое». Глаза закатывает, чтобы показать, как сильно вкусно. Объяснить ничего не может. Я: «Как оно выглядит?» – «Это как кусок коммерческого хлеба, кирпичиком». Мы редко коммерческий хлеб покупали, это был деликатес. Соня объясняет: «Как полоска коммерческого хлеба, и на нем цветочки». Я спросил, какого цвета – она сказала, что желтенькие цветы. «Как вкусно!» Я представил: полбулки черного хлеба и на нем три одуванчика. Для себя я решил, что ерунда какая-то, сестра, как всегда, меня обманывает.

Я любил в школу ходить с ней. Меня на уроки сажали, я сидел прилежно, меня учителя хвалили, я что-то писал. Это было в тепло. А зимой я не ходил на улицу. Сидел дома. Никто не выводил меня гулять. У Соньки были большие валенки, она в них еле ноги таскала. Однажды открывается дверь, еще не закрылась, она всем с порога: «Я сегодня иду в кино, называется “Застряла в горах”». Было кино «Застава в горах». Я ответил, что, если до весны досидит та, что застряла, и я тоже пойду смотреть. Меня на смех сразу подняли. Зимой меня не выпускали, кто там застрял в горах? Я не представлял, что такое кино. Соньку с классом водили в кино.

Вшей выводили, чтобы ученик один другого не заразил. Вшивых было много. Одежные вши – они такие толстенькие, когда печка топилась, мы их кидали на плиту, они щелкали, нам было интересно. Были волосяные вши у девчонок, а парни ходили лысые. Одежные вши нас донимали. Года два или три прошло, я пошел в первый класс, они исчезли из деревни. Никакая гигиена не изменилась. В баню все ходили одинаково. Одежда не изменилась. Я понял, что народ отъелся. И вши прошли сами собой. Организм сытый их сам переборол.

При хрущевском правлении освоение целины началось. Появилось много хлеба и всего. Начали торговать этим хлебом по всему миру. В столовых бесплатно лежал. Брат Витя рассказывал: у них, студентов, денег нет, купят на остаток стипендии рыбьего жира, а хлеб ели бесплатный. Когда закончилась эта целинная благодать, мы все стояли в очередях за хлебом. Две булки на руки давали в середине шестидесятых. Приходили в магазин толпой – отправят родители человек пять детей. Кто первый до прилавка доходит, у него забираем хлеб, и он снова встает в очередь. Четыре-шесть булок, на сколько денег было, столько и тащили домой хлеба. Муку так же продавали. С другим перебоев не было. В магазинах все было.

Александр помолчал, что-то еще припоминая. Картины сельского детства и юности проносились перед его мысленным взором.

– Надо же, Витя, отец твой, на похороны не приехал, – с горечью обратился к Мирославу. – Вот змей! Я от Вити такого не ожидал.

* * *

С Байкала подул дремучий студеный ветер, заиграл в кронах начавших желтеть тополей, черемух и рябин в палисадниках, оторвал от них первые листья осени. Александр и Мирослав неспешно дошли до дома, встретив дорогой деревенского дурачка Сашку. Он шел и шаркал большими, не по размеру, кирзовыми сапогами, взбивая пыль улицы. Одежда с чужого плеча тоже была не по размеру, висела на нем. Сашка узнал Камариных, стал показывать, что скорбит: тер грязными руками мокрые глаза и мычал. Дед Павел жалел Сашку и приглашал к себе на усадебные работы, где нужен какой-никакой напарник. Свои-то парни все трое покинули его. С Сашкой они пилили бревна на дрова, метали сено, чистили хоромы коровы и свиньи, городили осенью загоны. Парень получал за работу одежду, еду, на табак и внимание. Больше никто не обращал внимания на несчастного. И сейчас Сашка услышал, что родители решили избавиться от него, отправить в интернат для полоумных. У парня было настоящее глубокое горе, что умер друг – старик Павел Камарин.

Изба камаринская рядом с конным двором, и с конного тоже принесли невеселую весть. Конь Гнедко, оставшись без деда Павла, своего друга, был никому не нужен, мыкался. А тут сын одного из пастухов, Игорешка, взял его прокатиться, и конь сломал ногу. Решено было его забить на мясо, даже не ставя кого-либо из начальства в известность. Совхоз растаскивался, и никому не было дела до порядка.

Кто-то из мужиков вспомнил бурятский обычай резать жертвенную лошадь по смерти хозяина. Считается у бурят, что животное воссоединяется с ним в загробном мире. Смысл бурятского обычая был один – усопшему нужен конь, чтобы в загробном мире он мог на нем вознестись к своим предкам. Без коней усопшие коневоды очень страдали и плутали по загробному царству. «Гнедко на том свете встретится с другом своим Павлом», – говорили пастухи.

* * *

В октябре-ноябре, когда хлеб сжат и вывезены скирды с соломой, на поля за избой и огородом Камариных выпускались бесчисленные совхозные кони на подножный корм, подобрать остатки оброненных колосьев и соломы. В октябре-ноябре следующего, девяносто первого года коней отчего-то было совсем мало, а еще через год, осенью девяносто второго, не было ни одного. Народ поговаривал, что начальство отправило поголовье на мясокомбинат в интересах личного обогащения. Тогда же на поле горели скирды заготовленной на зиму соломы. Кто говорил, что подожгли их от нечего делать появившиеся в поселке наркоманы, кто говорил, что это баловались дети совхозного начальства. А может быть, и те и другие в одном лице.

За пожаром с болью и тревогой наблюдали пришедшие в гости к Валентине Петровне Камариной восьмидесятиоднолетний ветеран войны Аким и жена его Катерина, в прошлом заводской пекарь-кондитер. Это была интересная пара. Аким всегда с застенчивой, едва приметной улыбкой, высокий и худой, по-армейски подтянутый, с сухощавым лицом, выражающим внутреннюю дисциплину и порядочность. И белолицая Катерина, крепко сбитая, строгая, статная и полноватая, с подчеркнутым чувством достоинства и плавностью движений, все это она когда-то восприняла от старины и от матери. С ними в убранном осеннем огороде с догорающими цветами астр и георгинов была и внучка Камариных – маленькая Катя. Девочка забралась на дедушкину изгородь, чтобы лучше видеть далекие дали. Аким, внимательно глядя на пожарище, рассказал, что на днях написал заявление об увольнении с заводской автобазы.

– Еду я на своем МАЗе в городе, и в Сотникове меня останавливает гаишник, бурят молодой: «Вы, дедушка, нарушили правила движения, покажите, есть ли у вас права на вождение?» Я смотрю: знак «объезд». Как, я пятьдесят лет здесь езжу, знака такого не было! Гаишник изучил мои права: «Вы что же, Аким Григорьевич, за рулем с одна тысяча девятьсот сорок первого года?! В первый раз права такие вижу. Вы свободны, езжайте!» И мне стало стыдно, что я впервые в жизни нарушил правила дорожного движения. Я вернулся из поездки и написал заявление на увольнение из автобазы. Конечно, дочь огорчилась, что не буду ездить в командировки в город и бывать у нее. Однако пусть сама теперь к нам почаще приезжает.

– В августе из Читы были сын Витя с Павлушей, Аня со своими. Меня все навещают. Такого не быват, чтобы дети, внуки и правнуки не приезжали, – откликнулась Валентина Петровна, вглядываясь во Всемирное поле.

Едко и тревожно пахло дымом горящих совхозных полей, словно рядом шла война. Словно, с тысяча девятьсот сорок первого начиная, до Бурятии только докатилась война. День был теплый, солнечный, осеннее небо было высоко, верить хотелось в лучшее, но что-то не верилось.

Глава шестнадцатая

В Тибет и в Тибете

Зоригто Эрдэнеев читал газеты, сидя за большим столом в зале своей четырехкомнатной квартиры на проспекте Победы. Это были «Буряад Унэн», центральные «Правда», «Известия». Шел период фактического распада Советского Союза. Читая газеты, Зоригто Эрдэнеевич решал свои задачи. Какие они еще могут быть в восемьдесят четыре года? Его беспокоило не здоровье, которое он находил вполне нормальным. Исходя из текущей политической обстановки, он впервые увидел возможность посетить Тибет и попытаться найти там дядю Буду Чагдаровича Булатова. Все долгие годы после посещения сеульского храма Чогеса и беседы с просветленным учителем Зоригто Эрдэнеевич был уверен, что нагасахай в Тибете. Однако же, выйдя в отставку тридцать три года назад в связи с прекращением деятельности двойного агента, он, казалось бы, навсегда отсек от себя возможность оказаться за границей.

В отошедшую в туман давность Зоригто пообещал своему деду Чагдару, что во что бы то ни стало разыщет Намжила и Рабдана – его пропавших без вести сыновей. Да ведь это обещание давалось тогда, когда никто не мог предположить, что у деда Чагдара родится сын Буда и исчезнет тоже. Зоригто Эрдэнеевич считал, что тень вины за исчезновение Буды лежит и на нем, пусть он сам служил в контрразведке и не был сколько-нибудь вовлечен в карательные акции времен Ежова и Берии. Можно вспомнить, что и в контрразведке Зоригто оказался, движимый тем, что по традициям купеческой семьи был человеком слова и следовал за своим обещанием деду. Других обещаний он дать не успел. Потом он принес красноармейскую присягу «Я, сын трудового народа…», а в одна тысяча девятьсот тридцать девятом – новую: «Я, гражданин Советского Союза…» Еще тогда он решил, что своих надо поддерживать вне зависимости от их убеждений, которые есть наносное. Убедили в одном, показали то и это, дали это и то или не дали, отняли. И вот уже человек предстает во всеоружии якобы своих взглядов, а на самом деле жалким и беззащитным. Яркой иллюстрацией этому являлся текущий год.

В «Известиях» была напечатана свежайшая новость – состоялся двадцать восьмой съезд компартии, Борис Ельцин с группой единомышленников показательно расстались с членскими билетами. Для миллионов коммунистов это было как гром с неба, пусть не слишком ясного, помрачневшего, но все же настоящий гром. Многие и раньше видели, что компартия выродилась, в нее уже вступали не по зову сердца, а ради определенных выгод. Какое же может быть «сердце», если всем казалось – развитой социализм наступил на веки вечные? Пора расслабиться после десятилетий сверхнапряжения сил и возможностей, войн в окружении капиталистического врага. И вообще – ничто не вечно под луной, в том числе и КПСС.

Читая газеты, смельчак Зоригто решил расстаться с партбилетом. А для начала съездить к родичам в Онтохоной за неким благословением, в котором был уверен. Каким-то образом центр их былого западного булатовского рода переместился на восток в Онтохоной. Там было хозяйство Намжилова, туда уехали его старики-родители, Намжил и Лэбрима, там жило потомство Ринчинова во главе с ним самим. Там с абга Жимбажамсой работал Александр, сын Зоригто (ему до сих пор никто и не поведал, что он сын Жимбажамсы?). Сын Зоригто и Долгор Чингис Эрдэнеев был военным – летчиком-истребителем, они рано выходят на пенсию при приличном налете часов. Чингис издавна увлекался живописью и теперь стал художником, жил с семьей в городе Горьком – на родине прославленного летчика-героя Валерия Чкалова. Но сейчас он находился в Онтохоное – что же еще рисовать и писать, как не людей и виды родного бурятского края!

В своей квартире Зоригто Эрдэнеевич сейчас жил один – пока не приедут осенью онтохонойские студенты – внуки, дети Александра, племянник Очир. Зоригто Эрдэнеевич чувствовал себя довольно одиноко – его бывшая жена Долгор умерла, а жена Киоко, Екатерина Эрдэнеева по советскому паспорту, с сыном Томоко и его семьей, воспользовавшись наступившими свободами, год назад уехали в Японию. Томоко-Тимофей получил там работу по приглашению машиностроительной корпорации «Янмар». Причем вышло как нельзя лучше, помогли товарищи из контрразведки. Они изготовили документы, согласно которым наследники (несуществующие) собственников Киоко и Томоко Такахаси продают свою квартиру в Токио Тимофею Зоригтоевичу Эрдэнееву. Оставалось только оплатить налог и въехать в собственную, тридцать пять лет пустовавшую квартиру.

Долгор Ринчиновна Намжилова, жена Жимбажамсы Намжиловича Намжилова, за восемь лет до кончины уехала из Онтохоноя – у нее появилась аллергическая астма на шерсть животных, в том числе конскую, словно это было каким-то наваждением. Долгор поселилась в старой квартире на Почтамтской, которую им с Зоригто дали после свадьбы. Бывший муж стал присматривать за Долгор: больше и некому было, да и с возрастом родная бурятская кровь ему сделалась ближе. Киоко тогда и уехала к сыну во Владивосток. Дочь их Мэнэми, Мария, замужем в Москве.

* * *

Зоригто Эрдэнеевич закурил ароматную японскую сигарету и вышел на балкон. Любимых сигарет у него в шкафу лежало четыре блока – Томоко теперь присылал их отцу напрямую из Японии. В прежние времена Зоригто Эрдэнеевич, как он сам говорил, с упорством барана доставал эти сигареты всеми правдами и неправдами, поскольку его замкнуло на них во время первой довоенной командировки в эту страну и женитьбы там, они были памятью о счастливом медовом месяце. Когда до него дошло известие об аресте деда Чагдара, матери Энхэрэл и других родных, он хотел бежать в Японию. Но его, будто в воду глядели, направили тогда в Китай. Японцы направили. И свои направили. Сговорились будто.

Стоял жаркий день вечности. Это сам Зоригто Эрдэнеевич про себя подумал: «Стоит жаркий день вечности, а я ее вечный верный сын». Балкон выходил на мемориал Победы, и с высоты третьего этажа Эрдэнеев видел грозный танк на пьедестале, террасами спускающиеся в сторону Селенги шумливые зеленые деревья и растительность, поглощаемую зноем. Этот вид был как раз по нему, и он видел Улан-Удэ с точки зрения человека, много что повидавшего и испытавшего. Зоригто Эрдэнеевичу казалось, что вид и само расположение квартиры продлевают его немолодую жизнь. Когда он видит перед собой необъятное небо и бескрайнюю даль, жизнь представляется подобной им. А горы Тибета – они так значительны и высоки, что можно ощутить бескрайность жизни, нэгэдэлгэ, единение.

Ему подсказывал опыт, что вера в коммунизм есть основание своеобразной теократии – Советского государства. А любая теократия по каким-то общим законам, а может быть, управляемая одним и тем же кочующим по верхам государств племенем людей, жестоко кровава, не может обходиться без массовых человеческих жертв. Это касается и веры в коммунизм в пору ее расцвета. Это было в католической Европе с ее инквизицией, в Америке ацтеков и майя. И в теократическом Тибете до захвата его Китаем в пятьдесят девятом году было то же самое. Вот еще почему Эрдэнеев так был обеспокоен судьбой Буды и хотел проверить свою мысль о теократиях в Тибете.

Когда Тибет без боя заняли китайские войска, не очень сытые, слабо вооруженные, Зоригто Эрдэнеевич был и не был удивлен. Побывав в командировке в особом районе Китая в годы Второй мировой, он успел убедиться в слабости китайской военщины. Она следовала собственным правилам. Могла воевать, но… в какой-то особый момент. И тут оказалось, что защитить тибетский режим некому. В конце пятидесятых, как и до этого, треть населения Тибета были бессловесные крепостные крестьяне. Треть – рабы в полном смысле этого слова. Жизнь их была ужаснее, чем у античных средиземноморских или черных американских рабов. За малейшую провинность, часто надуманную, рабов и крепостных Тибета жестоко калечили – лишали глаз, рук, кистей и ступней. Их морили голодом и пытками. Они восприняли приход Китая как освобождение. Тысячи монахов разбежались. Ведь их жизни на поверку стоили не больше, чем рабские. Над всеми царил закон кармы, покорно принимаемый в его жесткой математической неумолимости. При этом многие ламы ценили обереги из отрубленных рук, кистей, ступней. Носили их на поясе, порой обвешиваясь слоями. Черепа, человеческая кожа – все это было в ходу. Гитлер ничего нового не придумывал. Но он брал не у Тибета – за всем стоял один источник создания кровавых режимов в разных его изводах, национальных и религиозных. Этот источник присасывался к верованиям людей и управлял ими в своих кровожадных интересах. Так считал Эрдэнеев и остался доволен, что теократия в Тибете пала, буддизм очистится от чуждых ему наслоений. Его символ – цветок лотоса – не будет поливаться кровью человеческих жертв.

Но с кем он мог поговорить тридцать с небольшим лет назад о Буде? И вот он дожил до того времени, когда путешествие в Тибет стало возможным, железные двери, кроме защищенных особыми тайнами, открылись.

И сейчас Зоригто Эрдэнеевичу надо было вытолкнуть себя в это неожиданное путешествие, навеянное новостью из газеты. Он еще раз вышел на балкон, оглядел ряды туч, белошерстной веселой отарой придвигающихся к городу с востока, и вернулся в квартиру.

Когда ты один и молчишь,

Ничего не делаешь, —

Ты поступаешь правильно.

Когда ты среди людей —

Говори и что-нибудь делай,

И это не обойдется без последствий.

Уходя от них – молчи,

И это будет правильно.

Облек свою мысль в стихи, но не записал их, а пошел к телефону. Старинному, из плотной пластмассы, темно-вишневому. Он не любил менять вещи. Взяв в левую руку тяжелую трубку, правой набрал номер, пальцем вращая диск с прорезями, открывающими цифры, словно циферблат был магическим. Позвонил в Онтохоной Намжилову и сказал, что решил приехать завтра на рейсовом автобусе и чтобы в Баргузине его встретили. Следом всегда поступал заказ привезти что-нибудь из города, иногда ужасающе большой, так что приходилось не слишком брать его во внимание. Вскоре начались звонки: Ольга Ринчинова просила купить отрезы зеленого сатина на новые танцевальные костюмы детей, сын Чингис – прихватить тюбики ультрамарина и тиоиндиго и бутылочку уайт-спирита. Намжилов напомнил о свежих газетах и журналах, внук заказал ни больше ни меньше как велосипед «Школьник». Большинство онтохонойцев было на покосе, и это ограничило количество просьб. Зоригто сел за руль белого 412-го «Москвича» и отправился за покупками с недовольным видом философа, сколько-то времени назад погруженного в тотальное молчание.

На другое утро он сел в автобус и вскоре уже катил туда, где по-прежнему можно встретить следы гигантских копыт коня Гэсэра, ехал на раздолбанном дорогами дребезжащем желтом ЛиАЗе. Зоригто было интересно услышать, что думает народ по поводу происходящего в стране. Русских и бурят в салоне было примерно поровну, но если русские хмуро молчали, то буряты, уверенные в том, что русские не понимают их речи, предались размышлениям о выходе Бурятии из состава СССР.

– А что, – говорил молодой мужчина, видом бывалый охотник, – шудхэр абаашаг, черт возьми! Узбекистан и Молдавия недавно вышли. Все выйдут, и нам пора!

– Куда пора? – спросил его мужчина постарше. – Юун шудхэрээ бэдэрээб, что за чушь мелешь? Надо продумать сначала досконально: надо ли, пора ли?

– Лучше обождать, обождать, – вступила в разговор полная женщина в цветастом платье. – Посмотреть, как у этих, кто вышел, дела пойдут, а потом и выходить.

– А есть ли в этом что-то очень важное, ехал шухала юумэн, есть ли в этом насущная потребность, шухала хэрэгсэл? – вступил в разговор еще один мужчина, вида совсем деревенского.

– Шудхэр абаашаг, черт возьми, – повторил молодой мужчина, – хочется перемен. Перемен. Чтобы я запросто мог купить себе автомобиль, дом, завести свое торговое дело. Отправиться в путешествие за границу.

– Это ты о себе говоришь, – возразила ему полная женщина. – Одинаково у всех не бывает. Кто-то будет торговать, а кто же работать будет? Вы все рассыплете, потому что в голове ветер.

– Вот вы, эсэгэ, – обратился парень к Зоригто Эрдэнеевичу, – скажите-ка, скольких возможностей вас лишила власть коммунистов? Вы хоть где-то бывали? Что-то видали? Просидели в нищем унавоженном улусе!

– Ты ошибся, – улыбнулся старик, – твои слова не ко мне. Что только я не видел и где не бывал.

– Вот-вот, – сказал парень, – однако в Горячинск путевки давали, так вы уже готовы…

Он не договорил. А Зоригто Эрдэнеевичу было чуть обидно, что он не может рассказать, где он бывал и что видел.

– Я сейчас в путешествие собираюсь, – сказал он, – вот еду с родней посоветоваться.

– В путешествие с улицы Ербанова на улицу Степанова? – спросил парень заносчиво.

– Да нет, в Тибет.

– Странное дело, – удивился парень, – в Тибет. А я бы в Японию съездил. Там так отовариться можно! Самый лучший магнитофон купить!

– Был я в Японии не раз, – сказал Зоригто Эрдэнеевич, – был. И после Тибета обязательно в Японию съезжу. Поехали вместе? Ты, я гляжу, охотник бывалый? Ружье новое везешь.

– С вами в Японию? – Парню хотелось нагрубить Зоригто, но он постеснялся.

– А что, я японский язык знаю. При тебе переводчиком буду.

– Что, действительно знаешь? – снова удивился парень. – А ты из каких будешь?

– Родня у меня в Онтохоное.

– А, онтохошин, – обрадовался парень, – сказочник, тогда все понятно. Онтохошины, они такие. Держись от них подальше.

Зоригто Эрдэнеевич сидел и улыбался неопределенно.

– Однако ты один живешь, – обратился к нему мужчина неопределенных лет. – Старуха померла, скучно, вот и поехал родню навестить…

– Не померла, а в Японию уехала, – сказал Зоригто Эрдэнеевич.

– Шутишь, – откликнулся мужчина и откинулся на сиденье, накинув кепку на глаза, словно равнодушно задремав.

Зоригто Эрдэнеевичу он показался подозрительным. У старого разведчика нюх был хороший на тех, кто задает странные вопросы.

Они долго ехали молча, каждый думал о своем. Русские и с самого начала помалкивали. Им, понятное дело, то, что Молдавия и Узбекистан вышли из состава СССР, а до того республики Прибалтики, больше других народов не понравилось. Сколько трудов они в эти республики вложили!

Дорога между тем вела по таежной местности с оживленной летней зеленью хвойных и зреющей рябиной. В дороге движутся одновременно и пространство, и время; автобус подскакивал на выбоинах, а солнце поднималось к зениту, жаркий день разгорался сам по себе, отвечая тому, что важнее суетных людских делишек, – природе и преумножению.

– А вы, баабэ, скажите, вы за выход? – спросила полная женщина.

– Выход куда? – откликнулся Зоригто Эрдэнеевич. – Не готовы мы к этому, да и зачем? Я бы поленился такое затевать.

– А вот создадим единый край и присоединимся к Монголии.

– А Монголия нас зовет к себе? По-моему, не зовет.

Автобус долго стоял в Ангире с его знаменитым Щучьим озером, а подозрительный мужчина исчез, будто ветром сдуло, и его место никто не занял.

* * *

В Баргузине Зоригто Эрдэнеевича на колхозном уазике встретил Намжилов. Он давно стал председателем онтохонойского колхоза. Гость удивился, что в машину не набились внуки и их друзья, охочие до поездок в райцентр.

– Просились, – мрачно пояснил, – не взял. Не до них. Пусть родителям помогают. Розовые сказки про коммунизм закончились. Колхоз мы закрываем. Будет у нас кооператив.

– Правильно, – согласился Зоригто Эрдэнеевич, – только свежий ветерок повеял, надо сразу паруса ставить.

Он вспомнил никому не известную историю, как шел один через Японское море. Парус тогда его подвел. Шрамы на руках так и остались, правда, теперь наш рёси один их различал.

– Все-все зависит от людей, – сказал он, держа в памяти тот свой давнишний путь, – и ни от кого больше. Люди – это основа всех дел и движений. Поэтому их вечно сбивают с толку те, кто ищет своей корысти. Людей всегда используют. И как быть, если не надо высовываться, чтобы не попасть впросак, но нужны ведущие?

– В городе, однако, в феврале на площади люди пошумели, да и разошлись. Больше не было такого? – спросил Намжилов, мрачно крутя баранку и не заглянув ни в один баргузинский магазин. В них было пусто, тоскливо пусто против прежней весело звенящей пустоты.

– Я там на площади Советов был. Заполнилась, несмотря на мороз. Протестующих не устраивало, что Бурятией руководит русский – Беляков. Вспоминали ушедшего с этого поста Модогоева. Ходил слух, что на автобусах на митинг приедут националисты из Джиды и Закамны. Не приехали. Постояли буряты, померзли и разошлись. Белякова в итоге забрали на повышение. Он возглавил в Москве Совет национальностей. Говорили, вот, мол, придет тепло, митинги обострятся. Ничего такого.

– Точно, – согласился Намжилов. – У нас здесь не жаркие Молдавия и Узбекистан. Мы лето любим за тепло и возможность отогреться. Обновление приносит сама природа, а не жалкие полоумные политики. Я бы не стал выступать против Белякова. При нем был такой прорыв строительства для людей. Я приезжал в город и не узнавал его. Все краше он с каждым разом становился. Вот скажи?

– Это так. При нем были застроены Октябрьский район, – Зоригто Эрдэнеевич стал загибать пальцы, – проспект Строителей, восемнадцатый и сороковой квартал, поселок Восточный, построены больница скорой помощи, аэропорт, Дворец пионеров, «Улан-Удэстальмост», «Бурятферммаш», трикотажная фабрика и еще много чего. Без всесоюзного снабжения специалистами и материалами ничего бы не получилось. Республика наша развивалась вровень со всеми другими.

– Чего теперь ждать?!

Если бы руки Намжилова не были заняты баранкой, он бы схватился за голову. Дорога между тем повернула в сторону Онтохоноя и стала совсем непроезжей, из-за чего начальство редко посещало улус.

– Сейчас в автобусе баргузинские обсуждали возможность выхода Бурятии из СССР. Я особо с ними не спорил, что я, агитатор, что ли? Но ты представь, Жима: вот мы отделились. Это сколько нужно средств на обустройство границ, переобмундирование армии, если она не удерет от нас, что скорее всего, милиции, перекраивание учреждений, законов. Где деньги-то взять? Специалистов? Сразу попадем в зависимость от доллара, начнется гражданская война, русские и другие народы побегут от нас. Это только враги бурятского народа да психи могут кричать о независимости. У нас же общие дороги, наземные и воздушные! Сейчас нам можно учиться в Москве, нам доступны огромные территории. И вдруг мы окажемся заперты в каком-то перекосившемся скворечнике? Чирикать о своем?

– Мы в Онтохоное хорошо живем, – согласился Намжилов, – широко живем. Нас власти не трогают. Мне это нравится – такая независимость в защищенном армией мире. Хотя я бы вообще все государства отменил.

– Какие новости у вас? Как там мой Чингис-художник? Да и все наши?

– Чингис на покосе. Я ему вручил косу, и он пошел со всеми. С его стороны это ёхотой баатаршалга, подлинный героизм. Не то что на косом истребителе горючку жечь. Здесь большая польза для стад и отар.

– Ёхотоор? Серьезно? – с иронией произнес Зоригто Эрдэнеевич, ему было немного обидно за сына. – Только в Онтохоное можно рассуждать так.

– Вот, – с удовольствием согласился Намжилов, – за это я на войне воевал. Пока я в улусе у власти, все будет по-моему. А потом меня сменит Александр Эрдэнеев, и все снова будет по-моему.

– Александр-то чей сын – мой или твой? – все еще задетый тем, что Жима вручил Чингису косу, завел Эрдэнеев заезженную, давно обсужденную тему.

– Мой, – с тем же оттенком удовольствия произнес Намжилов. – Мой.

– Что же он носит мои фамилию и отчество?

– Ну, это для понтов. Я майор, ты полковник. Для понтов. И по неведению. Но характер у него мой. Мой.

– А он считает, что мой. И слушает меня.

– Меня. Меня слушает.

Эрдэнеев врезал Намжилову подзатыльник.

– По чужим женам шастать!

Машина встала.

– Выйдем, поговорим?

Зоригто Эрдэнеевич выскочил из машины. И, едва вышел из нее дуу, как ахай врезал ему неожиданным чертовским японским приемом ногой в живот. Дуу от неожиданности согнулся вдвое, но потом свалил ахая на землю, схватив его за колено. Долго они катались по зеленой полянке, приминая и давя спелую землянику и букашек, пока, наконец, менее сноровистый и тяжеловесный дуу не произнес:

– Ладно, сдаюсь. Хорошо, что нас, дураков, никто не видел. Что по дороге этой непроезжей нормальные люди не ездят… Тебе спасибо, конечно, что за моей больной Долгор ухаживал. И через это ты один остался.

– А ты? – спросил вдруг Зоригто Эрдэнеевич.

Он был в еще редких для страны и тем более этих мест американских джинсах, присланных ему из Японии Томоко, и в клетчатой зеленоватой рубахе, так что на его наряде отпечатки раздавленной земляники были не очень видны. И вообще, выглядел Зоригто Эрдэнеев модно, а вот Жимбажамса Намжилов сел за руль в чем придется, торопясь успеть к приходу улан-удэнского автобуса. От него пахло сеном, кобыльим молоком, конским потом. Самое интересное, он совершенно не осознавал вины за то, что однажды явился с любовью к жене ахая. Не осознавал, настолько был впечатлен ею. Они снова тряслись в душном уазике по дороге, втайне довольные собой и дракой, оставшейся без последствий. Вообще-то братья стали настоящими друзьями еще тогда, в пятьдесят шестом, когда ахай прилетел из Москвы, чтобы развестись с Долгор. Они тогда втроем уединились на квартире Эрдэнеевых, чтобы Долгор выбрала между ними сама, а она все не могла с этим определиться, и муж ждал ее ответа, хотя вопрос о разводе был для него решенный. Когда же старая Долгор из-за болезни уехала из Онтохоноя в город, все говорили Намжилову, чтобы он вернул в свою семью первую жену Норжиму, удочерившую девочку, теперь уже взрослую, но тот не захотел.

– Я-то как сказать, – произнес Намжилов, иронично улыбаясь, по-прежнему довольный собой. – Как я могу остаться один? Конь племенной?

* * *

На въезде в улус их встретили Чингис и Александр Эрдэнеевы.

– Покос бросили, – проворчал председатель Намжилов, останавливаясь, чтобы братья сели в машину.

Поехали по совершенно пустому улусу, покинутому даже дворовыми собаками. Было ощущение, что это не пункт прибытия и надо спешить дальше. Не было в улусе и обычных здесь маленьких монгольских лошадок, уменьшенных великим селекционером Жимбажамсой до экстерьера пони, которых колхоз дарил каждому парнишке-школьнику. Сейчас дети носились в джигитовке по незапаханным опушкам леса – все, кто мог отлынивать от покоса. Шатаама наран, жгучее солнце, садилось. Вечерело, и зной остывал, но еще никто не возвращался от полевых и пастушеских забот благодатного июльского дня.

Жимбажамса направил машину к бревенчатому дому своих родителей, где обычно останавливался гостить ахай. Отцу Намжилу восемьдесят шесть. Они с женой Лэбримой держат смирную мухортую лошадку и легкую бричку для выездов, еще кур и козу с козлятами. У них есть сад с цветами, плодовыми кустами и грядками гороха для лакомства правнукам. Дочь с семьей живет в доме рядом, а вторая дочь, быстренько родившаяся на другой год после первой, с мужем уехала строить БАМ и осела в Нерюнгри.

Хозяева ждали гостей, сидя на скамеечке у ворот. Как только запыленная машина остановилась перед ними и гость вышел первым, нагасахай и эхэнэр поднялись и пошли к нему навстречу с белым хадаком. С годами они оценили и стали уважать Эрдэнеева все больше и больше, ведь это благодаря его неустанному поиску Намжил смог вернуться на родину и воссоединиться с родными. Старики поднесли хадак, и гость поклонился им. Намжил и Лэбрима сделались совсем согбенными, это они хотели бы поклониться Зоригто, но не смогли бы. А он удивился им, так они теперь напомнили ему стариков его детства, с коричневыми, высушенными солнцем лицами, изрезанными глубокими морщинами, в старой одежде, пропитанной запахами табака и чая, дымом костров и солнечным зноем.

Намжилов и Александр Эрдэнеев поехали дальше, ловить барана для забоя, а может, он уже был кем-нибудь пойман и покорно жевал траву в тени навесов, привязанный за веревку. Лэбрима засуетилась и смущенно проскользнула вперед, чтобы снова встретить Зоригто, теперь уже с пиалой прохладного густого зеленого чая с молоком, налитого из старинного медного гусэ, подаренного стариками Модоновыми, Тумэном и Аюрзаной, когда они с Намжилом переехали в Онтохоной. У Чингиса был фотоаппарат «Зенит», и он сфотографировал стариков и принял пиалу с чаем тоже. Они сели на скамейку, и Намжил стал сетовать, что уважаемый Зоригто редко к ним приезжает, и предлагать, чтобы он насовсем приехал жить в Онтохоной, где такая благодать. Голос его звучал глухо, но необычно мягко.

– Ты, однако, еще на охоту можешь ходить, Зоригто? – спросил Намжил, думая этим заинтересовать племянника.

– Я стреляю метко, недавно был в тире, – будто в оправдание сказал тот. – Да что делать, я за все войны, на которых оказывался, ни одного человека не убил, так, может, и зверя мне не надо трогать?

– Может быть. – Намжил закурил трубку, и Лэбрима закурила трубку, чему она научилась, когда стала жить здесь. – Может быть. Так ты можешь онтохонойским ребятишкам что-нибудь преподавать. Японский язык, например.

Намжил смешливо зафыркал, жена одернула его:

– Что пристал к гостю, пусть он идет в дом. Там прохладно, отдохнет с дороги, мы комнату приготовили. Скоро набьется полон двор родни, отдохнуть не дадут. Веди, Чингис, отца отдыхать.

Эрдэнеев встал, пошел к рукомойнику, вымыл руки и запыленное за день лицо, и сын повел его в дом. В Онтохоное грезится всегда нереальное, словно местность находится в других временах, и кровавого века позади нет.

* * *

– Я, Чингис, не просто так сюда приехал, – сказал Зоригто Эрдэнеевич сыну, когда они остались одни в комнате. – Я почитал газеты и решил с партбилетом расстаться. И в Тибет засобирался. Границы открываются, и надо спешить, пока я в силе. Поедешь со мной?

– Конечно, баабэ. Как я тебя отпущу одного в такой трудный путь? Но дадут ли мне, военному пенсионеру, заграничный паспорт? А если в Тибет дают, не поехать ли втроем? Санька увидеть святые места не откажется.

– Втроем было бы веселее и надежнее. Да, сдается мне, Александр здесь нужнее. Времена наступают смутные, надо ему помогать старикам держать онтохонойское хозяйство.

– Ты прав, баабэ. Саньке нельзя оставлять хозяйство на одного абгу. А если мы уедем, то в какую страну вернемся?

– Вернемся в другую политику, а Бурятия не кусок навоза, на лопате не унесешь. Где была, там и будет.

Чингис кивнул молча отцу и оставил его отдыхать.

Между тем двор заполнялся родственниками и друзьями семьи. В Онтохоное все были друзья, враждующих кланов в этом утопическом местечке не было. Однако же о приезде единственного племянника старейшины Намжила и его эхэнэр Лэбримы знали только близкие, а прочие поняли, что в усадьбе творится что-то незаурядное, по оживлению в ней и по тому, что Модоновы (а эхэнэр Александра Эрдэнеева была из их семьи) освежевали и принесли еще одну баранью тушу, предусмотрев, что гостей окажется больше, чем ожидалось. Во двор был внесен из правления колхоза длинный пиршественный стол и такие же скамьи. В наступающих сумерках разгорелись два костра в заросшем степными травами стариковском огороде, на стальных таганах повисли два котла, в которых варилась баранина. На ее аромат заглядывали люди и присоединялись к подготовке застолья, принося что-нибудь из своих богатых припасов. Никто не догадывался, что это был не только приятный летний вечер, но и трагические сумерки Советского Союза. Из тех, кто здесь пережил лютый голод времен Гражданской войны, уже никого не было на свете, кроме Мунхэбаяра Ринчинова, а два-три последующих голода, которыми была охвачена страна, каким-то счастливым образом обошли стороной набирающий силу улус. Хозяева степенно несли к общему столу копченую дичину и другие дары тайги – соленые грузди и черемшу, прошлогоднюю моченую бруснику и свежее земляничное варенье. Появились свежеиспеченные шаньги, густо смазанные жирной сметаной, чаши творога, крепкого черничного киселя и дымящихся поз[22]. Намжилов явился с семьей племянника Александра Эрдэнеева. Они привезли кольца хотын шухан – кровяной колбасы, чугабшу – печень в рубашке, оёромог – внутренности барана, заплетенные в косичку, бараньи же тэрхэнсэг и хошхоног, шарахан уушха – жареные легкие барана и печеночную колбасу эреэржэ, и много чего еще, боовы и кумыс сэгээ. Намжилов совсем не ел конину из уважения к этим животным, которых почитал выше человека, и на столе не появилось ничего конского, поскольку все хотели угодить хозяину этих мест. Стол и двор заполнились стремительно.

Явился и Ринчинов со старым своим морин хууром и целым самодеятельным оркестром из домочадцев и внучьих друзей. Он последнее время унывал и хворал и все чаще вспоминал большую сцену, которую волей-неволей покинул когда-то. Его не радовали красоты и богатства родных мест. Звучание самодеятельных хора и оркестра он втайне находил крайне фальшивым, а сородичей – примитивными и недалекими. Он упорствовал только в том, что действительно конь Гэсэра являлся к нему как знатоку предания и что Гэсэр в иных мирах ждет его к часу неземной славы в окружении великих предков. Сегодня старик-музыкант решил, что блеснет в последний раз, будет петь и играть, а как уедет Эрдэнеев, напьется архи и покуражится, сожжет музыкальные инструменты и тетради письменных трудов на поминальном костре и насладится горьким дымом несбывшегося.

Зоригто Эрдэнеевич забылся недолгим сном, освежающим его, а когда проснулся и взглянул в окно комнаты, то не узнал двора. На нем словно ожило средневековое племенное великолепие. Людей всех возрастов было чрезвычайное множество, а стол заставлен так густо, что едва нашлось место для тарелок и столовых приборов. Гость слегка ужаснулся. Он видел подобный стол и двор страшно давно. Не восемьдесят ли лет назад – в приезд дедушки Чагдара с караваном товаров из Пекина? Он вспомнил благопожелания-юролы тогдашнего времени, непременную и главную составляющую встреч и застолий, и снова ужаснулся бездне истекшего времени. Он понял, что должен мысленно подготовить множество новых юролов, но двор притягивал, и гость, едва проведя рукой по волосам, устремился туда. Стригся, надо сказать, он модно: к началу девяностых набрал известность американский актер Арнольд Шварценеггер со стрижкой «площадка», и она пришлась Зоригто Эрдэнееву по душе. Прическа подчеркивает серьезность взгляда, линию бровей и высокий лоб. Привычка старого разведчика шифроваться привела к тому, что он красил волосы в темно-каштановый цвет; к тому же это неплохо скрывает его возраст, требующий снисхождения. Расслабляться не хотелось. Из своих бесчисленных познаний Эрдэнеев, подобно Сократу, сделал вывод, что ничего не знает, и тем был принужден всегда интересоваться новым.

Он вышел на крыльцо и закурил японскую сигаретку. Шум во дворе немного стих, потому что многие стали разговаривать шепотом. Эрдэнеев заметил, что на него устремлены глаза от клана Модоновых. Александр был женат на дочке Цырена Модонова, внука Тумэна Модонова. И как только гость докурил сигаретку, все стихло, к нему пошли жена Цырена Дулма и внучка Бутидма, раскинувшие на открытых ладонях синий хадак, а за ними ковыляла беззубая прабабушка Очирханда с белой пиалой кумыса. Все женщины были одеты в одинаковые малиновые тэрлиги, украшенные серебром, и в высокие малгаи, одинаковые, потому что все пели в народном хоре. Они вручили Зоригто Эрдэнеевичу хадак и запели песню чаши, аягын дуун:

Вручаем чашу, наполненную юролами,

Вручаем чашу целебную

Встречи драгоценной, подобной алмазу,

Яркой звезде ясного неба.

А потом продолжили песню словами о друзьях:

На зеленом склоне летней горы

Белый нефрит драгоценность.

Рожденные в Онтохоное, им взращенные

Друзья для нас драгоценность.

Эрдэнеев обошел всех и поздоровался со всеми, подавая мужчинам и женщинам две руки, сложенные ладонями, и скрывая смущение. Он хотя и полковник, но невидимого фронта, и быть в центре внимания целого полка друзей и родственников ему не приходилось. Тем более в полку все одеты одинаково и вышколены, а здесь, во дворе старых Намжила и Лэбримы, каждый своеобычен, подвижен как ртуть и хочет высказаться.

Теперь гостю следовало сесть за стол и получить от старейшины вареную баранью голову, однако нагасахай и дуу, Намжил и Жимбажамса, подвели к нему коня, серо-серебристого, оседланного и украшенного по сбруе красными кистями. Жимбажамса упорно занимался селекцией. Только здесь, в Онтохоное, он встретил понимание местных жителей, ведь на просторах всего Советского Союза конское поголовье в угоду техническому прогрессу было сокращено до критического минимума.

– А, Бусадаг, – сказал гость и ласково оглядел даримого.

Это был воистину шедевр селекции. Конь был смирен и не слишком высок, достаточно мощен и широк в кости, чтобы долго и неспешно нести важного немолодого всадника. Эрдэнеев понял, что нужно сесть в седло, и оглянулся в поисках того, кто бы придержал ему стремя.

– Этот конь – благодарность нашей семьи, пусть запоздалая, – произнес старик Намжил. – Он всегда будет ждать тебя, сына Энхэрэл и Эрдэни, здесь, в Онтохоное! Оставайся у нас навсегда!

Гость смекнул, что в город коня ему не отдают, и это было логично. Дуу взялся за стремя, ахай вскочил в седло, выпил еще одну поданную ему пиалу кумыса и под приветственные возгласы объехал собравшихся. Зориг Ехэтэю очень хотелось проявить зоригтуй ябдаал, малодушие, и шмыгнуть на коне со двора, но он только улыбнулся своему глупому желанию, сошел с нового Бусадага, и дуу увел скакуна в конюшню.

Снова раздались аягын дуунуд, песни чаши, и праздник начался. В Онтохоное умеют принимать гостей так, что иные больше не рискуют появляться здесь, смущенные безмерным радушием хозяев.

* * *

На другой день вдвоем с Александром, который действительно становился правой рукой Намжилова и его преемником, Зоригто Эрдэнеевич выехал верхом осмотреть дальние просторы хозяйства.

У дуу и Долгор есть два поздних сына, но эти парни совсем другого характера. Очир с ранних лет заглядывал в рот родному дядьке Мунхэбаяру и, окончив университет, стал историком. А Чагдар, молчаливый и стеснительный, пошел по кузнечной части и не вылезал из онтохонойской кузницы, вечно экспериментируя с видами и формами, выковывая диковинные украшения. Из братьев один могучий великодушный Александр Эрдэнеев умел хозяйствовать и объединять людей своей заботой и вниманием.

Зоригто Эрдэнеевич решился. Они долго ехали полями, потом пили чай на дальнем овечьем стане Модоновых. Там после третьей пиалы Зоригто сказал хозяевам:

– Уважаемые, я хотел бы поговорить с сыном наедине.

И хозяева стана дружно удалились в лес собирать валежник, который им всегда был нужен.

Отец увидел, как сын напрягся и опустил глаза, и понял, что тот догадывается о том, что хочет сказать ему эсэгэ.

– Ну, – сказал Александр в затянувшемся молчании, – говори, зориг оро!

– Мне вдруг показалось, что ты знаешь, о чем я тебе хочу сказать.

– Ну, – еще раз неопределенно произнес Александр.

– Я, дорогой Саша, хотел бы тебе наконец сказать правду, да простит меня твоя мать, говорить о ней не желавшая. Ты сын двоих мужчин, мой и моего дуу Жимбажамсы Намжилова, и он твой настоящий отец.

– Я знаю, – поднял раскосые черные глаза, будто природой предназначенные для почтительной скрытности, Александр. – Он говорил мне, и чтобы я молчал перед тобой и всеми об этом.

– Каков прохвост! – невольно вырвалось у Зоригто. – Сейчас, когда ты, Саша, в силе и правая рука дуу, я заметил, что ему стало обидно, что все считают тебя не его, а моим сыном. Он столько вложил в тебя своего духа и опыта.

– Как же быть?

– Я уеду с Чингисом в Тибет на поиски нагасахая Буды и для поклонения святыням и, может быть, не вернусь из путешествия, поскольку изрядно стар уже. Я хочу объявить в Онтохоное, что ты сын Намжилова. Для него это важно.

Эрдэнеев закурил, и они долго молчали. Из-за кустов уже стали высовывать головы хозяева стана, да и тучный их хуса, с дальней опушки углядев, что у костра чужие, поднялся на ноги сам и поднял отару овец, до этого дремавших в тени нескольких высоких и раскидистых берез, и отара глядела на чужаков круглыми недоумевающими глазами. Александр встал и махнул рукой, и Модоновы, а это были два правнука Нимы, снайпера Великой Отечественной и охотника, и мать с отцом одного из них, вышли из леса, волоча за собой сухие длинные коряжины.

На стане все четверо из любопытства потянулись за японскими сигаретами Зоригто и закурили, недоумевая, но из вежливости не высказываясь, что это не курево, а забава для бабочек и стрекоз.

Закипел в котле свежий зеленый чай с овечьим молоком.

– Ну что, поговорили? – прорвалось любопытство в старшем из чабанов.

– Да, – согласился гость. – Я вот хотел с вами посоветоваться.

Хозяева стана, скромные люди, про себя подумали: «Почему с нами?» – но не спросили об этом. «Почему надо было так далеко ускакать от улуса? Там столько умников!»

– Я давно хотел сказать Александру, что он не мой сын, а сын Жимбажамсы Намжилова. И вот. Сейчас сказал.

– И что? – искренне удивился старший.

Чабаны еще долго молчали, недоумевая.

– У нас в Советском Союзе большие проблемы, – наконец сказал старший. – Нам третьего дня газеты свежие привозили. Лучше скажи, Зоригто Эрдэнеевич, ты у нас грамотный, война будет с немцем или нет? Или с японцем?

– Не будет.

– И то ладно, – вздохнул с облегчением чабан, а за ним его родичи, и продолжил: – Вот у меня хуса ходит бдительно, от чужого хусы овцы не котятся. А у людей по-разному бывает. Я смотрю на среднего сына Хаима и думаю, что он не от меня, а от соседа.

– Ну, завел, – едва ли рассердилась жена.

– Хаим – еврейское имя. Он еврей? – спросил Эрдэнеев.

– Да как сказать. Ездил я на речку Хаим с охотниками. Возвращаюсь, а жена тут и родила. Я и назвал сына на радостях Хаимом. Кудрявенький он какой-то. Верно, от соседа. Хотя тот не кудрявый, а лысый. Видимо, раньше был кудрявым.

– А долго стояли на Хаиме?

– Месяц, однако.

– Тогда точно от соседа, – заулыбался гость.

– То-то и оно. А наш Александр весь в Намжилыча. Мы всегда так и думаем: вот какой сынок у Намжилыча! А услышим другой раз по отчеству «Александр Зоригтоевич» – и в затылках чешем. Ты, Зоригто Эрдэнеевич, извини, ты тут ни при чем, конечно. Побрызгать нужно, конечно.

У Александра в тороках были какие-то съестные припасы и бутылка архи, он принес все это к костру, и они побрызгали. А потом архи оставили чабанам и поскакали обратно в улус.

Перед самой околицей всадникам встретился Чингис. Он стоял на ощипанном овцами аккуратном пригорке и писал по холсту масляными ленинградскими красками баргузинское раздолье, буланую кобылицу, играющую с жеребенком. Таков был заказ абги.

– Чингис, – сказал отец строго, – Александр не мой сын, а моего дуу Жимбажамсы.

Чингис бросил кисть на мольберт, упал на колени, потом свалился совсем и принялся кататься по траве.

– Ха-ха, – хохотал он, – а ты думал, что твой? Ха-ха! Абга знаменитый селекционер, а ты кто такой? Ха-ха-ха! Божья коровка!

Мимо по тропинке ползла божья коровка – беззубая старуха Очирханда в красной партийной косынке и с берестяной корзинкой, она услышала новость (а ведь была глуха?) и повернула в улус обратно.

* * *

Чингис, как и все росшие в Онтохоное, был не без странностей. Жил в Москве, но мать часто отвозила его сюда в улус, в семью ее старшего брата Мунхэбаяра, чтобы он набирался сил на свежем воздухе и учился музыке для общего гармоничного развития. Мальчик мечтал о небе, однажды услышав от отца, что тот был пилотом «Бурлёта» на заре авиации Бурятии, но летной карьеры не продолжил, имея другую важную цель. Мальчик, запомнив этот разговор о цели, рано задумался о смысле жизни и решил, что смысл в достижении немыслимого. Того, что встает над смыслом. В Высоком Синем Небе Чингис видел военные самолеты и не понимал, откуда у мужчин берется смелость летать в такой гибельной бескрайности. Трусом он себе представлялся чрезвычайным, но был светлым мечтателем, как большинство детей Советского Союза.

Степняки все мечтатели, их характеры формируют бескрайние дали земли и неба. Дали живительны, они высасывают из людей тревоги, страдания и гнев. Вливают свежие силы. Дали полны святых и нечистых духов. Вторые тоже благодатны, ибо именно они питаются злыми человеческими самоосквернениями. Революция очень много дала этим духам в пищу пота и крови злых возбужденных людей. Но потом была большая война с немцами, нечистые духи улетели туда и не вернулись, забыли дорогу домой, да и так отяжелели, что дорога оказалась им не по силам. Хотя случаи их возвращения бывали, Онтохоной затерялся в скрытности.

Чингису вместе с другими мальчишками ничто не мешало расти в мыслях о высоком, далеком и необычном. На другой год после развода с Чингисыын эжы отец забрал сына в свою московскую семью, на лето отвозил его в Улан-Удэ и Онтохоной. Но и в Москве ничто не мешало Чингису мечтать о необыкновенном будущем, в котором он станет военным летчиком, будет защищать страну от врагов свободы, равенства и братства. Страна Чингиса была такая большая, что лучший и самый скорый способ защиты ее просторов был с неба. Окончив среднюю школу, Чингис поступил в Черниговское высшее авиационное училище, готовившее летчиков-истребителей. Онтохоной дал ему отличное здоровье и навыки стремительного баргузинского охотника.

В Высоком Синем Небе Чингис налетал приличное количество часов и после пятнадцати лет безукоризненной службы почувствовал сбои в организме. Стало подниматься давление, сердце часто билось аритмично, ослаб слух. Чингис получил третью группу инвалидности и вышел в отставку в звании капитана. В детстве он любил рисовать – это была еще одна давняя несбывшаяся мечта его отца: научиться рисовать самому и приобретать картины бурят-монгольских художников. Отец, заметив в Москве, что сын уединяется с рисованием, нашел ему хорошего учителя – художника Лактионова, тогда не преподававшего. Они познакомились на выставке в Третьяковской галерее, куда Эрдэнеев часто ходил с Чингисом и Томоко. Лактионов был очень знаменитый, в годы войны он получил Сталинскую премию за народную картину «Письмо с фронта». Эрдэнеев не слишком знал людей искусства, иначе не решился бы предложить Лактионову давать уроки сыну. В результате занятий с ним Чингис получил склонность к пленэрной живописи, наполненной светом и воздухом. В отставку вышел в восемьдесят втором, спустя десять лет после смерти Лактионова, и очень жалел, что так опоздал встретиться с ним снова. Чингис стал ходить в мастерские художников Улан-Удэ и Горького и наверстывать упущенное.

Онтохоной оказал благодатное влияние на его здоровье, оно пришло в норму, даже севший слух, которому помогли целебные травы старой Очирханды. Чингис теперь собирался сделать первые свои персональные выставки в Улан-Удэ и Горьком, где жила его семья, и принять участие в зональной выставке, чтобы получить основание вступить в Союз художников. Эти планы пришлось отодвинуть в связи с путешествием в Тибет, и оно того стоило. Чингис решительно приготовил все необходимое для пленэрных этюдов там: маленький этюдник, акварели, кисти и акварельную бумагу.

Он уехал домой в город Горький и стал ждать официального разрешения на путешествие. Связи отца помогли, и разрешение было оформлено в марте следующего года. Дело сдвинулось с мертвой точки, хотя попасть в Китай в качестве туриста было почти немыслимо, а в Тибет тем более. Зоригто Эрдэнеевич позвонил сыну в Горький, вернувшийся к старому названию Нижний Новгород минувшей осенью, попросил Чингиса приехать в Улан-Удэ. Разговоры военных коротки, сборы тоже. Однако возникло неожиданное препятствие: жена Чингиса Марина Васильевна заявила, что не отпустит мужа в Тибет. И Зоригто Эрдэнеевич понял, что надо лететь в Нижний Новгород. Он не мыслил путешествие без сына. Он сказал ему, что прилетит, но не в его привычке было сообщать какие-то подробности.

Улан-Удэнский аэропорт тогда только развивался. Восемь лет назад, накануне празднования шестидесятилетия Бурятии, был сдан новый аэровокзал с повышенной пропускной способностью, стали летать самолеты Ту-154 и Л-410. Но прямых рейсов в Нижний не было, и отец полетел через Иркутск. Тревожные дни в стране сопровождались рядом авиакатастроф, словно размагнитился не только политический курс, но и само пространство. Накануне вылета Зоригто Эрдэнеевича случилась авиакатастрофа в узбекском городе Навои, принеся тревогу всем авиапассажирам и авиаслужбам. Не исключено, что это трагическое происшествие, унесшее жизни, было косвенно вызвано обстановкой в республике. Вызвано тем, что Узбекистан, провозгласив отделение, все еще находился в составе Союза, колеблясь между подростковой дерзостью и страхом ребенка, вдруг потерявшего из видимости надежную фигуру отца.

Иркутский аэровокзал был тем не менее переполнен людьми, как и прежде. Рывок цен вверх еще только наметился, все жили вчерашним, быстро уходящим из-под ног, еще не заметным глазу со всей трагической ясностью.

В Нижнем Новгороде сын жил поблизости от Верхне-Волжской набережной с ее грандиозным памятником летчику Валерию Чкалову и древним кремлем. Отец бывал у него несколько раз прежде и теперь увидел город изменившимся, потерявшим спокойную уверенность. Дом Чингиса, сталинской постройки, выглядел внушительно снаружи и внутри – с широкими маршами каменных лестниц, высокими потолками, окнами и дверями, толщиной стен. И это невольно влияло на характер жильцов.

Жена у Чингиса была русская, почему они и не приезжали в Онтохоной вместе. Там без знания бурятского языка делать нечего. Когда Чингис, учась в Чернигове, решил жениться и сообщил об этом отцу по телефону, Зоригто Эрдэнеевич отговаривал его от брака как мог. Главным его аргументом было наблюдение: с возрастом каждый из супругов начинает ощущать большую принадлежность к клану своих предков, больше следовать их обычаям, и наступает неизбежное отдаление. «Ага, ага», – соглашался Чингис по телефону, но поступил по-своему, по-мужски. Курсанты училища на старших курсах, особенно из числа тех, кто не имел родни в Чернигове, получая увольнение, невольно стремились преодолеть свою неприкаянность и знакомились с домашними девушками. Чингис увидел в Марине надежность и уверенность, ему приглянулись ее стать, благоразумное спокойствие. Он наконец-то обрел дом после семейной неопределенности детства.

Когда он вышел в отставку и занялся живописью, это тоже понравилось жене. Однако летние поездки Чингиса в Онтохоной стали приносить ей тревогу: не найдет ли он там бурятку, более близкую себе? Отец решил, что Марина Васильевна не хочет отпускать мужа в Тибет из ревности, и немного не понял этого: ведь они будут все время исключительно вдвоем. Что ж, он прилетит и исподволь убедит ее в этом.

Сыну позвонил из телефонной будки уже в нижегородском аэропорту, по въевшейся привычке не привлекать к себе внимание, избегая встречи на людях. Трубку взяла супруга. И вот отец уже вскоре стоял перед дверью квартиры и звонил в звонок.

Марина Васильевна была все такая же уверенная, спокойная и отстраненная. Так что давно отец не без иронии подумал: «А может быть, она и не заметила, что Чингис бурят?» И спросил сына. «Заметила! – не согласился тот. – Она сказала, что я красавчик и шемаханский царевич».

– Чингис ушел на родительское собрание к Мише, – объяснила Марина Васильевна. – Он сам следит за успеваемостью сыновей.

– Замечательно! – воскликнул Зоригто. – Вы же знаете, Марина Васильевна, почему я прилетел?

– Да, знаю, – согласилась невестка. – Я не отпускаю его в путешествие.

– И это выглядит странно. Ну, кормите, поите меня чаем, поговорим, пока сына нет.

Марина Васильевна давно научилась готовить позы, неизвестные в центральной части России, и сейчас, услышав от мужа, что отец прилетает, налепила и наморозила их. А пока они варились, быстро приготовила чай.

– Я, Марина Васильевна, не в Улан-Удэ Чингиса приглашаю, а в путешествие в Тибет. Кто же еще сопроводит меня?

– А Тимофей? А Александр? Почему Чингис?

– Да просто потому, что мы с ним так решили. Прошу вашего снисхождения.

– Вы хотите знать, почему я его не отпускаю? А может быть, у меня большое подозрение, что все в стране рухнет, пока вы ездите, и начнется война?

– У меня тоже есть определенные опасения, тем не менее я еду. Я не был в Китае с победного сорок пятого года. Я видел Первую мировую, Октябрьскую революцию, Гражданскую войну, репрессии, Великую Отечественную, войны в Китае и Корее. Меня ничем не удивишь.

– Вы, Зоригто Эрдэнеевич, наверное, не слышали еще новостей? Что сегодня, двадцать восьмого марта, в Москву введены войска?

– Что вы говорите? Нет, не слышал. Я вылетел из Улан-Удэ в Иркутск, когда Москва еще крепко спала. Из официальных новостей доподлинно ничего не поймешь. Пожалуй, я отдохну и побываю в областном управлении госбезопасности. Однако же, уважаемая Марина Васильевна, вернемся к нашей теме. Может быть, у вас что-то личное? Уверяю вас, сколько Чингис ни бывал на родине, никаких романов с бурятскими женщинами не крутил. С восемнадцати лет живя за пределами республики, он вполне обрусел.

Невестка довольно улыбнулась.

– Вот я и хочу, чтобы он крестился в церкви, как я, а вы говорите – в Тибет. С истинного пути сбиваете.

– Ах вот оно что!

Зоригто Эрдэнеевич, втайне удовлетворенный, что истинная причина не отпускать Чингиса в Тибет открылась, больше не говорил ничего.

* * *

Девятнадцатого мая того же года президент Горбачев отдал китайцам остров Даманский, политый кровью советских и китайских солдат в военном конфликте, спровоцированном китайской стороной.

– Мы, то есть коммунисты советские, в конце концов людей одели, обули и накормили, – рассуждал Зоригто Эрдэнеевич (с партбилетом он до сих пор не расстался!), сидя дома в Улан-Удэ после обеда с Чингисом. – А когда пытаемся вкладывать что-то в их сознание, всегда начинаются проблемы. Сознание скрытно, неподатливо, непроявляемо. Твоя Марина Васильевна не хотела тебя со мной отпускать, но отпустила. Пожалела, что я старый. А один я бы и не поехал уже. И вопрос, с какими взглядами мы вернемся из Тибета, что там увидим? А может, будет так, будто и не ездили? Странные люди пошли нынче. Всё пропускают мимо себя. Ничем не впечатляются. Мы живем в череде поколений, но почему тогда не повторяем предыдущие поколения, чтобы меньше терзаться об утратах? Меняемся, меняемся – зачем? Помню, каким ты был в детстве. Где это все? Себя мальчиком почти не помню, а тебя помню, и жаль утекших лет. Я уже думал, что ничего не получится из моей затеи. Не попасть в Китай. И тут китайцы получили Даманский, а с ним еще и еще острова, и вдруг смягчились. Разрешение получено. И опять со мной легенда. Я востоковед. Издавна занимался антирелигиозной пропагандой и хочу успеть завершить свой труд, содержащий выпады против буддизма. Ну, чего врать! А иначе нельзя. Весь век, пока живем, нас ломают, ломают, пока не сломают совсем последним часом. Живем скрытно, врем в угоду политике и пропаганде. А ты, Чингис, мой сын, без коего мне не обойтись в дороге по причине моей старости. Итого, возьмешь фотоаппарат и будешь фотографировать успехи окитаивания Тибета. На обратном пути пленку надо будет проявить и предъявить китайцам. Этюдник взять тебе не разрешили, только альбом для зарисовок. Как тебе все это?

– Ты что, отец, шумишь? Врать не привыкать. У нас в полку тоже были политзанятия. Так мы смотрели на них сквозь скуку. Без них понятно, что раз присягу давал, то служи. Сейчас читаю материалы по Тибету, что ты мне принес. На первых советско-китайских переговорах в сорок девятом Мао Цзэдун сказал Сталину: «Я хотел бы отметить, что присланный вами авиационный полк оказал нам большую помощь. Разрешите мне поблагодарить вас, товарищ Сталин, за это и попросить задержать эти самолеты в Китае, чтобы они помогли в переброске продовольствия войскам, готовящимся к наступлению на Тибет». Сталин ответил Мао: «Хорошо, что вы готовитесь к наступлению. Тибетцев надо взять в руки». Китайцы взяли Тибет и поставили советский МиГ в виде памятника в Лхасе перед дворцом Потала. И мы с тобой это увидим. Я сфотографирую родной МиГ и скажу китайцам: «Я летал на таком самолете». И все будут довольны.

– Я хотел было перед отъездом посетить Иволгинский дацан, посоветоваться, как вести себя в Тибете и не передать ли туда просьбы наших лам. А меня проинструктировали и сказали, что ламы не должны знать о моей поездке. Перестраховываются. «Как бы чего не вышло». Я еще раньше прочел двухтомник Гомбожапа Цыбикова «Буддист-паломник у святынь Тибета», изданный в Новосибирске десять лет назад. И только потому изданный, что тогда китайцы объявили «период диалога на основе конструктивного компромисса» с Тибетом. И нашим спецслужбам понадобилось проработать проблему, почему и издали наконец-то книгу Цыбикова. Я тогда подумывал, не напроситься ли мне в Тибет. Да ведь ты знаешь, Чингис, что из-за приметных шрамов на тыльных сторонах ладоней меня навсегда исключили из списка лиц, направляемых в заграничные командировки. Теперь же, смотри, – отец раскрыл ладони перед сыном, – я состарился, и шрамы стали незаметны. Да и в целом кто меня за границей узнает, против фотографии пятьдесят шестого? Сядем завтра без огласки на поезд «Москва – Пекин». В пятьдесят шестом я ехал в таком поезде с выдающимся деятелем Китая Сяо Санем – я тебе рассказывал. И он подарил мне свою пекинскую книжку с дарственной надписью. Возьму с собой на всякий случай. Имя Сяо Саня китайцам внушает уважение. Еще бы, сподвижник Мао Цзэдуна!

– Отец, а все же скажи, что ты делал в Монголии тогда? Я так и не понял. Ты говорил, что служишь железнодорожным инженером.

– Так и было, Чингис. Так и было. «Что было, то было, и нет ничего». Так поется в одной грустной советской песне.

Эрдэнеев вышел и постоял на балконе, наблюдая, как движутся по благосклонности неба белоснежные горы облаков. Он думал: «Когда-нибудь Чингис будет смотреть с этого балкона моими глазами. А потом сыновья и внуки Чингиса будут смотреть с этого балкона его глазами». Он вернулся в комнату, включил грампластинку с аудиоуроками китайского и принялся усердно вслушиваться. Пластинки он купил в Москве. Из Нижнего Новгорода он тогда взял билет на поезд и навестил в Москве любимую дочь Мэнэми-Марию. Там, гуляя с ней, он купил пластинки и старый ошанинский учебник китайского языка.

Чингис читал книгу Цыбикова, а потом они вдвоем подобрали фотографии, которые покажут Буде, если отыщут его. Чингис сфотографировал Гыму, мать Буды, незадолго до ее ухода, в весеннем яблоневом саду. Фотография получилась очень милая и трогательная. Гыма всегда была немного угловата, кость ее была крупная. Так и напрашивалось сравнение с кобылицей, чем она, видимо, и взволновала старого Булатова. На снимке сквозь эту угловатость проглядывала затаенная женственность. Гыма улыбалась чему-то далекому. Фотографии пробудили воспоминания, следить за драмой текущих всесоюзных событий не было ни малейшего желания.

Провожал отца и сына Намжилов. Из Онтохоноя он привез продукты в дорогу – сушеное мясо борсо, сыр хуруул, масло из простокваши хурэнгын точон, сухой творог айрхан и кумыс сэгээ. «Найдете Буду – везите его служить в новом баргузинском дацане». А Эрдэнеев вдруг вспомнил: «Жим, ты до сих пор не посетил тоонто, как тебе не совестно перед отцом и матерью? Когда же ты съездишь в Кырен?» – «Отведу нынешний покос и съезжу обязательно, вдвоем с сыном Александром», – испортил ахаю на прощание настроение. «А, – подхватился ахай, – так у тебя новорожденный? Ты приехал, чтобы сообщить мне об этом?»

* * *

Отец и сын ехали в двухместном купе и, едва поезд отошел от перрона и китайский проводник еще раз проверил билеты, принялись пить онтохонойский кумыс сэгээ, прощаясь с Бурятией. Зоригто Эрдэнеевич поделился с сыном тем, о чем не успел рассказать в суматохе сборов:

– Один знающий человек, некогда общавшийся со знаменитым Бидией Дандароном в колонии близ села Выдрино, вчера посоветовал мне наведаться в древний дацан Пелкор-Чходе в местности Гьянгдзе, основанный учеником великого Цзонхавы. Мне еще в детстве убгэн эсэгэ Чагдар Булатов говорил о Цзонхаве, и что бывал в Пелкор-Чходе, и что там есть одна поразившая его статуя. Верно, и Буда слышал этот рассказ. Ему бы точно захотелось побывать там. Знающий человек сказал, что строения дацана в основном принадлежат монахам школы Цзонхавы, они очень лояльные, знаются с представителями других направлений буддизма. Где есть лояльность, там проще отнесутся и к нам, чужестранцам, так ведь?

– Так, – соглашался Чингис. – Давай выстроим наш маршрут по карте Тибета. Ты сам говорил, что в Пекине от нас потребуют обозначить маршрут в деталях.

– Больше всего мне бы хотелось, чтобы ты, Чингис, совершил это путешествие с пользой для себя. Решил, будешь ли ты принимать православие, как того хочет твоя жена.

– Нижегородские православные храмы так впечатляют, что нетрудно поверить в искренность ее желания видеть меня верующим во Христа. Я же тем временем задумался о дзогчене – всеобъемлющем совершенстве. Меня очень заинтересовало, что те, кто достиг дзогчена, более не переживают дукха – каких-либо форм страдания. Я представил такого человека на войне – вокруг свистят и задевают его пули. Сохранит ли он свое физическое состояние целостности оттого, что отстранил от себя боль? Или, к примеру, я бы мог летать на своем МиГе значительно дольше, если бы отстранил от себя ощущения, вызванные перегрузками? И нужно ли отстранять духовные страдания? Христиане считают, что такие страдания поднимают человека к большему пониманию сущего и возвышают в целом. И что такое духовные страдания? Это когда невозможно, но хочется постичь Бога?

– Твои мысли раздваиваются, Чингис, – заметил отец. – Надеюсь, в Тибете ты определишься. Я тебя предупреждал, что брак с женщиной других традиций приводит к большим сложностям. Однако я верю в силу разума и в то, что вы с Мариной Васильевной поймете друг друга.

– Ты коммунист? – спросил Чингис. – Все еще коммунист? Ты же сказал, что с удовольствием расстанешься с партийным билетом.

– Сказал, – согласился отец. – И когда понял, что это сделать несложно, почувствовал себя в тупике. Зачем было то, что было, и зачем будет то, что будет? Разве думать об этом не есть страдание? Страдание пленника? Скоро я увижу Монголию и Китай. Верно, они сильно изменились с тех пор, как я там был? Изменились – значит, страдали. Любое изменение есть страдание. Дождь и ветер секут камень, и он изменяется. Значит, и это форма жизни, но отдаленная от нас.

– Но страдает ли цветок, распускаясь? По-моему, нет, – продолжил мысль отца Чингис. – И когда я занимаюсь живописью, это так поглощает меня, что где же тут страдание? Когда что-то не получается. Внимание и рука должны быть послушны и естественны. Но отчего-то так бывает трудно достичь очевидного. Отчего?

* * *

Так они ехали, беседуя и отдыхая от беседы и не нуждаясь в общении еще с кем-либо, хотя Зоригто Эрдэнеевич выходил порой в коридор, чтобы послушать китайскую речь. Однако там было безлюдно и безмолвно, лишь пахнущий металлом и креозотом душный ветерок, проникая через приоткрытую форточку, поигрывал изящными занавесками.

Из Пекина выехали с шумной группой китайских туристов. Путь лежал в город Синин провинции Цинхай. «Значительная отдаленность от центров китайской цивилизации и суровые природные условия сделали Синин своеобразной китайской Сибирью, – вещал гид, интонируя свою речь так резко, будто скакал по ухабам, хотя автобус шел по довольно сносной дороге. – Наша экскурсия включает посещение соленого озера Цинхай и монастыря Кумбум. Расположенный в тридцати километрах от Синина, этот монастырь – один из наиболее важных монастырей секты желтошапочников в мире. Строительство здания началось в одна тысяча пятьсот семьдесят седьмом году в месте рождения Цзун Хупы – основателя секты Желтой Шапки в Тибете. Здесь проводится несколько красочных религиозных фестивалей в год».

– Что-что? – спросил отца Чингис негромко. – Цзун Хупа – это еще одно имя Мао Цзэдуна? О чем говорит этот человек?

– Так, очевидно, он назвал Цзонхаву, – тихонько ответил отец. – Китайская речь устроена так, что она не способна правильно воспроизводить чужеродные имена и названия. Вместе с этими туристами мы доберемся до озера Цонон, которое Еши Балджор описал в своей «Истории Синего озера», а потом нас привезут в Кумбум Джамбалин. «Обитель Майтреи» – это перевод тибетского «Джамбалин». Там мы оставим китайцев и отправимся к ламам. Повсюду нам встретятся потрясающе красивые места с горными вершинами выше четырех тысяч метров над уровнем моря.

Китайцы стали недружелюбно оглядываться на чужаков, говорящих на незнакомом языке, очевидно приняв их за тибетцев, и отец и сыном замолчали на всю протяженность дороги. Автобус останавливался, чтобы туристы пообедали в китайской столовой блюдами из крахмальной лапши и странного вида потрохов с подозрительными черноватыми грибами. Эта пища насыщает ненадолго, если ты смог съесть ее, и наши буряты, сгорбившись и поковырявшись в тарелках, украдкой поели онтохонойское борсо. Оставалось надеяться, что у лам найдется более приемлемая пища.

Перед Синином их поразили обилие теплиц и китайский постовой на круглой тумбе, заметный отовсюду. Скрытое противостояние тибетцев и захвативших Тибет китайцев читалось исподволь. Китайцы выталкивают тибетцев с территории провинции последовательно и неуклонно. Кто мог, бежал в Индию тайными тропами. Можно было нарваться на засаду из китайских солдат и безжалостный расстрел на месте.

Гида предупредили в турагентстве, что люди из России покинут группу в Гумбуме.

– Мы не можем питаться одной пищей с группой, – объяснил Эрдэнеев гиду свое и Чингиса желание. – Мы будем путешествовать вдвоем, придерживаясь маршрута, указанного в пермите.

Гид скривился, но в Гумбуме наши путешественники получили относительную свободу. У входа в дацан им встретился дружелюбного вида лама, который, по всей видимости, говорил по-китайски.

– Элоусы, – сказал Эрдэнеев, он уже осознал, что произносить «Советский Союз» не стоит. – Россия. Мы из России. Мой сын Чингис интересуется дзогченом. Мои родители были буддисты школы Гелуг. Мы хотим поговорить со знающими людьми. Может быть, у вас кто-нибудь знает бурятский язык? И еще мы бы хотели поесть цзабмы. Что-нибудь не китайское.

Лама молчал некоторое время. Путешественники хотели уже пройти мимо него и обратиться к кому-нибудь еще, но лама остановил их.

– Элоусы, Россия – это так странно. Я провожу вас в харчевню.

В харчевне лама сказал что-то по-тибетски другому ламе и ушел. Тот посверлил Эрдэнеевых щёлочками глаз, но потом довольно приветливо улыбнулся и сказал:

– Вы хотите поесть? Вы из Бурятии? Раньше у нас бывали ламы из Бурятии, совсем старики. Сейчас у нас по-бурятски никто не говорит. Может быть, вам надо посетить Лавран. Там были старые бурятские ламы-беженцы. А сейчас мы рады вам здесь.

Вскоре принесли травяной чай с жирным ячьим молоком и цзамбой, по-особому обжаренной мукой, а потом и буузы, которыми путешественники были удивлены. Они пили чай с цзамбой и ели буузы так привычно, что лама больше не смотрел на них испытующе. Очевидно, это был поздний обед, поскольку из Пекина они добрались за шесть часов. После приема пищи другой монах повел их смотреть святыню – шестисотпятидесятилетний высокий куст белого сандала, выросшего из последа Цзонхавы. Тибетцы придают значение тоонто, подобно бурятам и другим монгольским народам. Лама рассказал, что белый сандал – дерево-двойник Цзонхавы, и на его листьях монахи могут видеть изображения будд. Сандал был обнесен деревянной оградой, выкрашенной в желтый цвет, и весь увешан хадаками, такими же, как Зоригто и Чингис видели на родине. Потом монах показал дурсу – ступу-могилу Цзонхавы.

– А ты сказал монаху, что меня интересует дзогчен – великая завершенность? – тихонько спросил отца Чингис.

– Да, сказал, – ответил отец. – Но может быть, он не знает, как говорить об этом на китайском? Разве тебе не интересно здесь?

– Я понимаю вещи, когда сажусь и рисую их или когда пишу красками.

– Подожди, сейчас нам монах покажет, что хотел, а потом я ему скажу, что ты художник, хотел бы рисовать белый сандал. Монаха зовут Лобсан.

– Совсем по-нашему. Может быть, если я стану рисовать, то увижу на листе сандала лик Будды?

Лобсан повел путешественников к дугану Сэрдон. Им было интересно сравнить это место с его описанием Гомбожапом Цыбиковым. Они увидели деревянные доски для простирания, вбитые в каменные ниши. Доски были отполированы телами молящихся, а от места пахнуло такой древностью, что показалось: сейчас выйдет Цыбиков и они станут общаться с ним на хоринском. Лобсан завел гостей в дуган, они впервые в жизни совершили в нем обход, три раза по часовой стрелке. Впервые – и где! Путешественники не очень осознавали это, поскольку не успели проникнуться святостью этих мест. Впечатления их еще не совсем освободились от вида дурной пищи, предложенной им в китайской столовой. По указанию Лобсана они попили святой воды из старинного гусэ, очень похожего на тот, что был у стариков в Онтохоное.

– В точности такой же старинный чайник есть у моего дяди в Бурятии, – сказал Эрдэнеев монаху.

Тот внимательно слушал, может быть, не слишком хорошо понимая китайский, но потом что-то сказал ламе, сидящему у выхода из дугана. Тот с уважением подал гостям бумажный пакетик с желтоватыми сухими лепестками. Лобсан объяснил, что это опавшие ароматные цветы сандала, собранные после цветения кустов в мае. Их собирают и хранят, раздавая прихожанам, так как лепестки оказывают благотворное действие на сознание и тело. Отец переводил сыну, монахи вслушивались в перевод, слегка склонив головы и превратившись в глубокое внимание, а потом обменялись фразами.

– У нас в дацане ни один не знает бурятского языка. Может быть, проводник из числа бурят найдется в Лавране или в Пелкор-Чходе и сможет растолковать вам дзогчен.

Эрдэнеев поблагодарил за пакетик с цветками сандала и за помощь в поиске того, кто бы мог вести рассказ на бурятском. Он хотел, чтобы мысль о поиске бурята, под которым он имел в виду Буду, не оставляла хозяев. Затем объяснил, что Чингис – художник и хотел бы нарисовать сандал и окрестный пейзаж. Лобсан подвел их к вечнозеленому сандалу. Чингис вынул из рюкзачка альбом и карандаш и стал рисовать. Остальные вещи они с отцом оставили в харчевне. Лобсан повел Зоригто к тропам полного обхода Гумбума. Все же им легче было понимать друг друга вдвоем, не отвлекаясь на перевод для Чингиса. Гумбум находится в ущелье, а ниже троп, на обширном ровном уступе, Зоригто Эрдэнеевич увидел двух массивных белых коней, украшенных хадаками, и охраняющего их более энергичного каурого. Лобсан объяснил, что эти кони священны, а гость вспомнил того, кого вспоминал по разным поводам довольно часто, – дуу и рассказал, что у него есть младший брат – коневод, и не будет ли возможности в будущем купить жеребят для разведения в Бурятии. Лобсан улыбнулся.

Сумерки в Тибете наступают рано. Вечерничали в той же харчевне. Появились другие монахи, а с ними в бутылях чаанг – тибетское пиво на основе проса и риса, отлично подкрепляющее силы. В чаанг добавляют горные цветы и травы, имбирь. А в предложенном гостям чаанге даже содержатся лепестки цветов белого сандала, шепнул Лобсан. Он сказал, что назавтра два монаха отправляются в Лхасу и могут взять с собой гостей. Неплохо бы им узнать Гумбум поглубже, однако, поскольку им нужен провожатый-бурят, может быть, они найдут его где-нибудь дальше. А в Гумбум в любом случае предстоит вернуться на обратном пути в Пекин. Чингис не показал свои рисунки, а почему – это обнаружилось перед сном, когда отца и сына устроили вдвоем в крошечной келье.

Отец стал при свете свечи смотреть рисунки сына и увидел, что тот на листе сандала нарисовал лик Будды. А потом, взобравшись на гору, нарисовал лик, проступающий в очертаниях скал.

– Ну и зачем ты это сделал, Чингис? Ты не видел ликов на самом деле. Что подумают ламы?

– Как не видел? – ответил Чингис. – Я видел в воображении, а воображаемый мир неотделим от реального. Конечно, если просветленный монах думает только о буддах, то они и начинают мерещиться ему повсюду. Чем он отличается от меня, художника?

– Вы, художники, опасные люди, – определился отец.

– Верующие не слишком обременены суетой текущего дня и украшением земли железобетоном и сталью. Ну и что, кому по душе железобетон, пусть ему отдается. Кому по душе материи более тонкие, Бог или будды, пусть пребывают с ними, – возразил Чингис.

* * *

Наутро, подкрепившись жареной фасолью, гости и монахи Намгант и Чунта направились в Лхасу на четырех гнедых тибетских пони. У этих лошадок красивые миндалевидные глаза и острые ушки: они беспрестанно прядают ими, вслушиваются в шумы ветра и потоки горных осыпей. Они очень коренастые, чрезвычайно сильные и выносливые. Тибетцы заботятся о чистоте породы. Зоригто Эрдэнеевич подробно расспросил монахов об этих пони и рассказал, что в Бурятии его брат вывел породу пони, чтобы их могли использовать дети, и что на родине породы в Онтохоное такую лошадку дарят каждому мальчику-школьнику. Зоригто Эрдэнеевич узнал, как можно купить тибетских пони и сколько они стоят, а Чингис сфотографировал каждого в отдельности и весь небольшой караван. Трудной дорогой через горные перевалы с помощью переводчика-отца он расспрашивал монахов о дзогчен, но те затруднялись говорить по-китайски, утверждаясь в мысли, что гостям нужен провожатый-бурят. Зоригто Эрдэнеевич больше всего удивлялся, что его Чингис интересуется дзогчен в тонких подробностях и что он юношей встречался с Бидией Дандароном и слушал вместе с учеными из Тарту его проповедь дзогчен на русском языке, а потом читал ее в самиздате. Отец понял, как мало знает о жизни сына.

Монахи сказали, что в дацане Лавран Даший Шиллин были ламы из Бурятии. Они выбрали Лавран для своего пребывания, очевидно потому, что его подробное описание составлял знаменитый бурятский ученый и путешественник Базыр Барадин. Монахи пришли к выводу, что лавранские буряты должны находиться теперь в таком преклонном возрасте, что вряд ли могут оказаться полезны. Зоригто Эрдэнеевич рассказал монахам, что Базыр Барадин был впоследствии первым министром просвещения Бурят-Монголии, его командировали в Ленинград, а там вскоре арестовали по обвинению в шпионаже в пользу Японии и расстреляли и что обвинения в шпионаже в пользу Японии с него были сняты в пятьдесят восьмом, и тогда читать его труды снова стало возможно. Чингис заметил отцу, насколько слово «Лавран» похоже на слово «Лавра», имея в виду знаменитую Троице-Сергиеву лавру под Москвой, и что страсть к молитвенному служению сближает все религии. Отец же ответил, что еще не решил, является он сам верующим или атеистом, потому что не лучше ли вечный покой в тесной могиле всех последующих сомнительных перерождений и жизней? Чингис затруднился возразить.

Во время отдыха у одинокого куста можжевельника, украшенного разноцветными лентами, старший из монахов Намган вспомнил Шивалха-лхарамбу и что тот был бурятским ламой. Он получил образование в дацане Летан, из-за революции в России не смог выехать обратно на родину. Он был одним из мудрейших учителей Тибета и остался в Летане в качестве основного Учителя. Шивалха-лхарамба был громадного роста, и всегда и всем в Тибете было заметно, что он иностранец. Он скончался, когда рассказчику было шесть лет и тот смог поразиться его могучему виду. Бурятские ламы, монахи, были бездетны, и потому община их истощилась. «В монашестве есть минусы, – заметил Зоригто Эрдэнеевич. – Развивая ум и тело, монахи не имеют потомства, которое могло бы быть здоровым и хорошо воспитанным». Намган возразил, что ринпоче, святые, могут иметь детей, настолько ценно их пронизанное святостью семя. Он сказал, что Лавран путешественникам нет смысла посещать, а вернее всего после Лхасы им направиться в Пелкор-Чходе, находящийся на пути в Шигадзе; дацан этот находится на высоте почти четыре тысячи метров над уровнем моря.

Оказавшись в Лхасе, наши путешественники расстались со спутниками и присоединились к шумной китайской экскурсии, намереваясь не задерживаться здесь, а отбыть в Пелкор-Чходе. Группа стала сниматься у советского МиГа, символа захвата Тибета китайцами. Эрдэнеев предложил сыну тоже сняться у самолета, памятного ему по службе в советских ВВС, но сын не захотел, так как представил, что это все неприятно видеть тибетцам. Экскурсия дала Эрдэнеевым поверхностное представление о Лхасе, и они ограничились покупкой сувенира в подарок досточтимому онтохошину: это был расписной деревянный конь величиной сантиметров в восемь, несущий на спине чинтамани – драгоценность, исполняющую желания и приносящую благополучие. Такой конь, конь ветра, всюду присутствует на тибетских молитвенных флагах-лунгта. За покупкой у прилавка сувенирного ларька нашел их монах Чунта из Гумбума и сказал, что назавтра в Пелкор-Чходе направляется группа европейцев и что если отец и сын не передумали искать бурята, проводника по учению дзогчен, то пусть идут вместе с ним к проводнику группы. Чингис заикнулся было, что неплохо пожить в Лхасе три дня, как это разрешает пермит, но отец возразил, что потом им придется ехать в Пелкор-Чходе в нежелательном одиночестве.

Утром перед отъездом Чингис заявил, что никуда не поедет и останется в Лхасе. Отец молча дал ему затрещину, надел на спину рюкзак, а в руку подал сумку. «Японский шпион», – обозвал его сын и нервно вышел за дверь. Попутный ветер погнал путешественников дальше. Трудные перевалы, о которых предупреждали прежние провожатые из Гумбума, оказались настолько живописны, что отец и сын сами не заметили, как преодолели их и заодно помирились друг с другом. О необычном свойстве перевалов заговорили и другие участники их группы, общавшиеся между собой на английском, который Зоригто Эрдэнеевич не забыл.

* * *

Если подняться на гору за дацаном Пелкор-Чходе, открывается потрясающий вид.

– Как здесь хорошо, навеки бы остался, – вздохнул Чингис. – Я здесь ощущаю единение с небом и землей, как в детстве. Однажды мы были с абгаем Жимбажамсой в Агинском округе, и меня потянуло за горизонт. Я тихонько пошел на юг и шел сухой степью упорно и долго, пока меня не нагнали конные – сам абгай и двое местных. Абгай не отругал меня, а молча посадил к себе на коня и привез обратно. И больше не выпускал из поля зрения. Он удивился моему поступку. Я был очень послушный ребенок и никогда не блуждал. Я сидел в комнате, и невидимые слезы лились внутрь меня. Мы не стали задерживаться в улусе, это был Табтанай.

– Смотри здесь не потеряйся, – сказал отец не без тревоги и подумал, что надо не сводить глаз с Чингиса: с Лхасы сын словно сам не свой.

Пелкор-Чходе основан в начале пятнадцатого века одним из учеников Цзонхавы, и, кажется, главные дни и события его миновали – по словам нового сопровождающего, юноши-монаха Цесома, в старые времена в монастырских зданиях проживало три тысячи триста тридцать три монаха, а сейчас их чуть больше ста. Цесом прибыл сюда из Синина и поэтому мог общаться на китайском языке. А в целом здешние монахи им не владеют, многие из них потихоньку уходят в Индию, Непал и Бутан, не желая иметь дело с опасной властью китайских коммунистов. Отец и сын обсудили это и подумали, что Буда мог уйти в одну из этих стран, окажись он здесь.

Цесом с гордостью провел путешественников в Гоман, главное здание дацана – белый пятиэтажный субурган-ступу с двадцатью комнатами. У его входа находятся фигуры Охраняющих Королей: слева с мечом – Вирудхака, правитель неба роста, охраняющий юг, его мифическая страна находится на южной стороне горы Меру, а справа со ступой в руке – Вирупакша, правитель неба метаморфоз, охраняющий запад. Когда Цесом пытался растолковать Зоригто Эрдэнеевичу все это, а тот переводил слова Цесома сыну, им показалось, что на них кто-то смотрит. Так, однако, впечатлили их глаза Королей. Тут Зоригто заговорил с Цесомом, что они прибыли из Бурятии и нет ли у них ламы-бурята, поскольку китайский язык приносит затруднения. Юноша слушал их со всем вниманием, но в ответ не проронил ни слова.

Первый день в Пелкор-Чходе принес нашим путешественникам утомление. Им следовало не впечатляться, а отдохнуть после трудной дороги сюда. Следующий день решили провести в молитвенном обходе территории. Впереди по тропе шел Цесом, за ним его приятель Тобгял, надеющийся тоже заработать на сопровождении, они читали мантры, а следом двигались путешественники. Шествие замыкал Зоригто Эрдэнеевич. Они еще не завершили обход, когда Чингис увидел тропу, ведущую к неблизкому скальному уступу, завешанному ленточками и хадаками. Там же росло корявое хвоистое деревце неизвестной породы, а поодаль сидели два крупных ворона. Такие вороны могут быть перерожденцами-святыми. Известно, что первым рождением Бидии Дандарона был Черный Ворон – защитник учения Будды. Тропа и весь вид скальных уступов являли нечто трагически строгое и словно сообщали о чем-то беззвучно. Монахи, привычные к местным видам, сами вдруг остановились и замерли в боязливом молчании. Чингис достал «Зенит» из футляра и сфотографировал тропу, деревце, воронов вдали. Потом он отдал фотоаппарат отцу и сказал, что хочет подойти к таинственному месту поближе и привязать там ленточку в знак почтения перед великой неизвестностью. Парни посторонились, пропуская его, но не пустили Зоригто Эрдэнеевича идти следом за сыном, и он остался. Чингис привязал ленточку и стал смотреть вниз, в темное ущелье. В это время один ворон поднялся, полетел тяжело и задел крылом голову Чингиса. Для него это было такой неожиданностью, что он не удержал равновесие и покатился в ущелье, сначала пытаясь цепляться за камни, а потом, по мере нарастания скорости падения, уже не пытаясь.

* * *

По лицу отца ударил неожиданный порыв сырого ветра, может быть, вызванный движением упругих крыльев ворона. Он кинулся было по тропе к месту исчезновения сына, но Цесом задержал его, резко прижав к скале. Руки его были неожиданно сильные, несмотря на аскетическую худобу. Его вишневая монашеская тога размоталась, открыв заплатанный саронг, но он все держал Зоригто Эрдэнеевича и не заматывал ее.

– Не ходите, уважаемый, – попросил он, словно теряя голос.

Отец увидел, как второй ворон нырнул в ущелье и вернулся. И еще несколько воронов, появившихся невесть откуда, спикировали в ущелье и вернулись обратно.

– Чингис жив! – воскликнул отец. – Пусти меня!

Но Цесом продолжал удерживать и что-то сказал по-тибетски Тобгялу, неотрывно смотревшему на них. Тобгял приблизился к Цесому и перегородил тропу, чтобы отец не мог пройти, а Цесом перестал прижимать отца к скале и замотал тогу.

– В это ущелье спуститься нельзя, – сказал Цесом. – Оно глубокое и сырое. Туда не спускаются. Там живут духи, уносящие людей.

– Чингис жив! – повторил отец.

Монахи молчали, а потом обменялись фразами на тибетском. Цесом стал читать мантры. Вороны снова сорвались со своих мест и не вернулись из ущелья.

– Я вызову полицейского, – сказал Цесом. – Ожидайте меня и полицейского.

– Нужен спасатель! Спасатели! – воскликнул Зоригто Эрдэнеевич, вспомнив наконец это китайское слово, «жушенгуан».

Цесом ушел, а Тобгял отвечал молчанием. Он проголодался и стал есть катышки из муки, пропитанные маслом, доставая их из холщовой сумы. Отец с напряжением смотрел в сторону ущелья, но вороны не поднимались. Тобгял протянул катышки на открытой ладони, и Зоригто Эрдэнеевич из вежливости взял один и помотал головой, что больше не нужно. Вкуса он не ощутил. Вороны стали подниматься и с важностью парить, а Цесом все не возвращался. Тобгял продолжал перегораживать тропу. Один ворон сел на скалу рядом и посмотрел на них. Отцу невольно представилось, что этот ворон клевал тело его сына, и он словно сам провалился в темноту ущелья и осознал, что Чингис мертв.

Прошло еще около часа. Китайский полицейский и Цесом появились в пределах видимости. Полицейский участок находится в Гьянгдзе, и это неблизко. Полицейский потребовал документы у Зоригто Эрдэнеевича. Он сразу увидел, что этот человек иностранец, и принял его за японца. Цесом до того сказал ему: «Элоусы», «Россия», и полицейский ожидал увидеть человека европейской внешности. Верховный Совет принял закон о свободном выезде граждан за границу двадцатого мая текущего года, но он вступал в силу с января девяносто третьего, и в Тибете еще не бывало людей из современной России. Полицейский стал изучать загранпаспорт Зорито Эрдэнеевича и его пермит. Отец достал паспорт и пермит сына и показал рукой вниз, что сын упал. Полицейский посмотрел на восходящих и опускающихся в ущелье неторопливых воронов и сказал:

– Он мертв. У нас так бывает – люди падают со скал.

Полицейский приказал идти за ним, но отец по-прежнему не двигался. Полицейский повторил приказ, Цесом взял отца за рукав и слегка потянул, но тот не двигался.

– У меня тоже есть сын, – сказал полицейский и показал рукой, что это маленький мальчик. – Когда мы вместе, я слежу, чтобы он не отходил от меня далеко.

К ним бежали еще два вооруженных полицейских. Один занял место на тропе, а второй, услышав, что иностранец не подчиняется, толкнул его в спину. Зоригто Эрдэнеевич неожиданно покорно пошел, надев на спину рюкзак Чингиса, стоявший на тропе, как тот его оставил. Пошел, не оглядываясь и повторяя: «Жушэнгуан, жушэнгуан». Он думал о том, что надо позвонить в советское посольство в Пекин, чтобы добиться спасательных работ, и о том, что вороны, должно быть, парят над ущельем из любопытства, а китайцы ленятся проводить спасательные работы, им выгодно считать Чингиса мертвым. Хотя отец сам ощутил, что Чингис мертв, его ощущения раздваивались.

Первая телеграфная линия Лхаса – Гьянгдзе была открыта еще в тысяча девятьсот двадцать втором году, а сейчас через Синин существует связь с Пекином. Наконец они добрались до полицейского участка. Тибетцы очень боятся полицейских, так как их сажают в тюрьмы по малейшему подозрению. В Тибетском автономном районе действует двадцать пять китайских тюрем и лагерей, а в соседней с ним провинции Цинхай еще тридцать. Зоригто Эрдэнеевич читал об этом. Его стали допрашивать, а он отвечал, что коммунист и атеист, ученый, изучающий проблемы антирелигиозной пропаганды. И что сын Чингис, сопровождающий его, – художник.

– Сопровождавший, – поправил китаец.

– Мой сын жив, дайте спасателей! – заговорил отец. – Дайте мне позвонить в советское посольство.

И замолчал в замешательстве. Он не знал новостей с того дня, как был в Пекине и покупал «Женьминь жибао». Существует ли на сегодняшний день СССР? Полицейский смотрел на него недоброжелательно и спросил, почему арестованный общается с ламами. Арестованный? «Я изучаю ламаизм, а эти парни – проводники». Полицейский стал допрашивать Цесома, а Тобгял совсем повесил голову. Цесом отвечал еле слышно, и полицейский ударил его по лицу. Эрдэнеев вскочил на ноги.

– Не смейте бить людей!

Полицейский ударил Цесома еще раз, теперь дубинкой.

– Дайте мне позвонить в советское посольство! – еще резче сказал Зоригто.

И вспомнил, что в «Женьминь жибао» была статья о том, что скоро Тибет превратится в образцовый коммунистический район. И следом в памяти всплыла картинка: он, полковник в форме нового образца, надетой впервые, так довольный тем, что он свой среди своих, едет в Москву из Улан-Батора пекинским поездом и знакомится с китайцем, читающим эту газету. Зоригто Эрдэнеевич взял рюкзак Чингиса, не слушая предостережение полицейского «Не трогать!», словно он пособник тибетских повстанцев, сейчас достанет и бросит гранату. В рюкзаке была книга Сяо Саня «Китай непобедим» с дарственной надписью последнего на китайском: «Моему советскому другу, полковнику Зоригто Эрдэнееву на память о совместной поездке в поезде Пекин – Москва. 1956 год». Отец и сын взяли ее в путешествие на всякий случай, ведь Сяо Сань был великий человек в Китае. Умер он восемнадцать лет назад. Полицейский достал из стола наручники, но потом убрал. Инструкции по поводу советских людей у него не было. Зоригто Эрдэнеевич показал книгу, и полицейский прочел иероглифы: «Китай непобедим».

– Откуда вы знаете китайский язык? – спросил до этого молчавший второй полицейский.

– Я работал в Особом районе Китая вместе с великим Мао.

Полицейский встал, взял книгу и прочел дарственную надпись.

– Вы полковник? – спросил растерянно. – Почему не прибыли официально?

– Я давно на пенсии. Изучаю и преподаю востоковедение. Поэтому прибыл неофициально. В России преобразования, чтобы страна стала еще мощнее.

Полицейский стал звонить в Синин и резко кричать в трубку, а потом сказал:

– Через пять дней из Синина прилетит вертолет и привезет эксперта.

– Немедленно дайте спасателей.

Китайцы долго молчали.

– Понимаете, уважаемый товарищ, это такое ущелье, что упавшему выжить невозможно. Из таких ущелий людей не достают. И во всем виноваты эти двое. – Он снова ударил Цесома.

– Прекратите! – сказал Эрдэнеев. – Они помогали мне, не бросили меня. А могли убежать. Я заплачу им, а вы их отпустите.

Полицейские еще раз опросили Цесома и отпустили обоих под подписку о невыезде. Зоригто Эрдэнеевич отдал монахам плату и поблагодарил за помощь. Он чувствовал себя так, словно с него живьем сняли кожу. Чингис мертв?

– Эксперт из Синина прилетит быстрее, чем из Пекина.

Полицейским не хотелось, чтобы Зоригто Эрдэнеевич звонил в советское посольство и жаловался на них. Они снова стали звонить в Синин и выяснять, нет ли другого вертолета, раньше. Отпустили его в конце рабочего дня, когда телефонная станция уже закрывалась.

* * *

Зоригто Эрдэнеев вышел на улицу. Солнце скрылось за обширной тучей, с горных вершин пахнуло холодом. Неподалеку от полицейского участка стоял лама, застыв в своей вишневой тоге, как раскрашенная мраморная статуя времен Древнего Рима. Это сообщало картине нереальность. Прошли в сторону Пелкор-Чходе два других ламы средних лет, пробежал растрепанный мальчишка-хуварак. Путешественник опустился на скамейку возле участка и достал сигареты. Он не курил с самого начала обхода монастыря, когда впереди него ступал сын. Отец все время держал его спину в поле зрения, словно тот был мальчишка. Не смотрел по сторонам и сейчас помнил только эту спину с рюкзаком защитного цвета, затылок с коротко стриженными черными волосами. Он выкурил сначала одну сигарету, потом от нее прикурил вторую. Не заметил, что лама приблизился и сидит на скамейке напротив.

– Зоригто? – спросил лама.

Зоригто Эрдэнеевич не обратил внимания на этот вопрос, и лама повторил его, когда он докурил и растер окурок носком ботинка.

– Зоригто? – увереннее спросил лама.

– Зоригто, – автоматически согласился Зоригто Эрдэнеевич.

– А я Буда. Помнишь, а, что был такой?

Бурятская речь остановила Зоригто.

– Да? – удивился он растерянно. – Буда? Нагасахай?

И пошел безучастно. Лама остановил его, взяв под локоть.

– Пусти, – сказал Зоригто Эрдэнеевич, – пусти.

Но лама пошел следом. Он был крепко сбитый, немолодой. Такие, без спешки в глазах, были знакомы Зоригто Эрдэнееву по годам его детства и юности. Это был Буда. Ну и что? Они пошли рядом.

– Вчера появился слух, – рассказал Буда, – что из Лхасы с группой чудаков из Европы приехали двое из России. Они ищут лам из Бурятии. Я решил, что это провокация, меня ищут, чтобы арестовать. А потом прикинул, что арестовать меня и без того, чтобы люди ехали из России, несложно. Я спросил у вашего провожатого из Лхасы до Гьянгдзе, как они выглядят, эти люди из России. Он ответил: «Монголы». А сегодня стало известно, что один погиб…

– Погиб? – переспросил Зоригто. – Почему же погиб? Он просто упал! Это мой сын Чингис. Он жив.

– Погиб, – утвердительно и еле слышно произнес Буда, его бурятский язык оставлял желать лучшего. – А я подумал: что, если эти монголы – буряты? И стоял здесь, пока ты не вышел и не закурил. И я узнал японские сигареты. Я видел тебя в детстве раз или два, меня тогда эти сигареты удивили, ведь наши курили суровый самосад.

Зоригто Эрдэнеевич вдруг почувствовал облегчение, словно вернулся далеко в предвоенные годы. Они вошли в харчевню и стали там пить чай с цзамбой. Отец подумал, что душа сына отлетела и не надо беспокоить ее. А потом вспомнил, что это христианское представление.

Буда словно прочел его мысли.

– У индусов есть учение о вечной душе, воплощающейся в различных телах. У наших ринпоче другое учение. Живые существа обладают набором семидесяти пяти или ста дхарм-элементов-качеств. Тот или иной набор дхарм создает живое существо конкретного разряда, что определяется деяниями предыдущей жизни – кармой. Когда человек умирает, его набор карм рассыпается, но не может развеяться совсем и вновь собирается в другом варианте, давая новое существо и его внешний мир. Перерождения безначальны, но могут иметь конец в состоянии Будды, и о достижении этого состояния мечтает каждый Ринпоче.

– Как ты, Буда, сумел не забыть бурятский язык?

– Я долго жил в Лавране, там очень старые бурятские ламы до сих пор, наверное, есть. Я общался с ними, а потом отправился странствовать. Я хотел попасть в Непал. Но задержался здесь. Здесь у меня другое имя, но ты называй меня по-старому.

– Мы искали тебя.

– Я понял. А зачем?

– Я дал обещание твоему отцу, что разыщу его старших сыновей. Тебя тогда еще не было. Ты потерялся, и я понял, что должен найти и тебя. Я нашел и привез на родину твоего старшего брата Намжила, а Рабдан погиб от японских бомб. Теперь я выполнил обещание. Больше мне искать некого. Я был уверен, что ты в Тибете, но не мог попасть сюда раньше… Неужели Чингис погиб? Что я скажу его жене и детям?! Я позвал его с собой в это путешествие.

– Он хотел остаться здесь – и остался. Его душа страдала, но этим он не делился ни с кем, – уверенно сказал Буда и предложил: – Идем к нашему досточтимому Ринпоче, пока не наступила ночь. Он обладает великим достижением ясновидения.

Эрдэнеев подчинился нагасахаю, пусть тот был младшим по возрасту.

Ринпоче словно ожидал их. У него был отдельный дом, такого же древнего вида, что и весь монастырский комплекс. Дорогой Буда успел рассказать, что в этом доме жили предыдущие рождения Ринпоче и что Чингис обязательно воплотится или уже является новорожденным тибетским мальчиком. Так Буда утешал племянника. Ринпоче же на встрече с Зоригто пояснил, что его провожатый – доверенное лицо, яндагбий гэлон. Буда переводил то, что мог, но не рассказал Зоригто, что яндагбий гэлон – это совершенно чистый монах, что у такого монаха отсутствуют три яда – неведение, страсть и гнев. Что такие, как Буда, очень редкие люди, их путь им дается изначально.

– Да, да, – согласился Зоригто, – мой провожатый почти с рождения проявлял большой интерес к религиозной жизни, и с ним, совсем ребенком, общались ламы, которых укрывал его отец от преследования советскими властями.

– Вы родственники и искали сородичей здесь не просто так? – спросил Ринпоче.

Зоригто соглашался, так как был уверен, что буддийские святые – это не те люди, которые стучат китайским властям. И спросил, действительно ли его сын Чингис мертв. Перед Ринпоче ему было неудобно выказывать горе. Ринпоче подтвердил это, ссылаясь на наблюдения и опыт жизни людей в Тибете. Он заметил, что, если действительно Чингиса задел крылом ворон, а затем он упал, это является знаком благоприятного совершения. Еще он сказал, что может отпустить Буду на родину, так как там разрешили религиозную деятельность. Буда заметил, что не может покинуть Гьянгдзе, поскольку теперь считает своим долгом перед родственниками и отцом Чингиса найти ребенка – перерождение Чингиса.

– Вы уверены, что он родится в мире людей? – спросил Ринпоче.

Зоригто Эрдэнеевич горячо говорил, что уверен, что его сын был очень хорошим, добрым человеком, что он был художник. Что нынче сын сначала не хотел ехать из Лхасы в Гьянгдзе, а потом, увидев дацан Пелкор-Чходе, воскликнул, что хотел бы навсегда остаться здесь, что было бы абсолютно невозможно, если бы он не погиб.

Ринпоче сказал, что для отца, очевидно, утешительно убедиться в том, что его сын перерождается в таком святом месте, каким является Тибет. И в этом случае пусть яндагбий гэлон ищет ребенка и затем приводит в дацан. Но для этого нужно оставить какие-то вещи погибшего. Если мальчик отнесется к ним, как к своим, это будет верный признак перерождения. И что хотя перерожденцев-тулку высчитывают очень редко и только для значительных лиц, он, Ринпоче, покажет своему ученику, как это делается. Покажет для общей практики.

Дальше их разговор коснулся общей практики буддизма. Ринпоче рассказал, что раньше были осуществившиеся – сиддхи. Но сейчас их нет. И что Буда хотел стать таким сиддхи, но стал совершенным монахом чистых деяний. Буда пояснил, что хотел стать сиддхи «меч» со способностью путешествовать в небесные сферы с волшебным мечом в руке. А Зоригто Эрдэнеевич, как ни был невесел, пошутил, что это, наверное, семейное. Он сам в молодости был пилотом аэроплана, а Чингис раньше тоже был авиатором и поднимался в небо очень высоко. Ринпоче много расспрашивал Зоригто о буддизме в СССР, и тот много что мог пояснить как востоковед. Они вместе пили травяной чай, а потом Ринпоче отпустил гостей, сказав, что немедленно проведет защитный ритуал, и тогда точно нараки – адские жители не потревожат дхармы погибшего. Буда пошел вместе с Зоригто и ночью спал на кровати Чингиса, прежде усыпив племянника утешительными мантрами. В переводе на бурятский язык эти мантры очень походили на благопожелания – юролы. И еще Буда высказывал предположение, что Чингис – перерождение деда Чагдара Булатова, но доказательства этого можно будет получить, если он найдет мальчика-перерожденца.

* * *

Они с Будой провели неделю в ожидании, пока Пекин одобрит документы эксперта и свидетельские показания Цесома и Тобгяла. Зоригто передал Буде фотографии, когда-то сделанные Чингисом, – Гымы, Будыын эжы, в саду, и всей родни там же. Чингиса не оказалось ни на одном, поскольку снимал он.

Все это время горная тропа была перекрыта дежурившими по очереди китайскими полицейскими. В Тибет их присылали служить из центральных провинций и самых подготовленных. Сколько ни пытались Зоригто Эрдэнеевич и Буда Чагдарович оказаться вблизи места гибели Чингиса, каждый раз они убеждались в безнадежности своего намерения. Полицейские, молодые парни, узнавали отца по фотографии, сделанной в участке, хмурили смуглые скуластые лица, решительно поправляли висевшие на плечах автоматы Калашникова. Буда увел родича бродить по городу-крепости Гьянгдзе, показав заманчивую дорогу, соединяющую Тибет с Индией и Бутаном. Уводил бродить по дацану Пелкор-Чходе и осматривать его святыни. Дацан производил на Зоригто Эрдэнеевича такое удивительное и всеобъемлющее впечатление, что он поневоле проникался верой в постулаты школы Гелуг, с которыми знакомил его Буда. Насколько ему хватало слов бурятского языка. Надо сказать, что русский он, казалось бы, не помнил вовсе, но когда Зоригто Эрдэнеевич все же нашел пустынное место, находящееся на одной линии с ущельем, поглотившим Чингиса, и вдруг запел советскую песню, обособляющую его и Чингиса от окружающего мира, Буда слушал ее слова с волнением, словно и не был уравновешен по всем сторонам света и не умел не волноваться. Это была песня «Москва майская», утренние стены Гьянгдзе напомнили отцу стены Кремля, по которому они бродили с Чингисом вдвоем в годы детства сына.

* * *

– Я пел в память о нас с Чингисом. В Москве я всегда чувствую себя молодым и русским, – объяснился он. – Чтобы поверить в Москву, надо в ней оказаться молодым.

Он мало что рассказал Буде о происходящем там теперь, словно стыдился этого. Разве что о возрождении религий, но и это вскользь, решительно не желая, чтобы Буда вдруг захотел покинуть Гьянгдзе, местонахождение останков Чингиса, ради возвращения на родину. Он постоянно чувствовал озноб, как только вспоминал случившуюся трагедию, и только возвращение под своды Пелкор-Чходе спасало его.

Там, где у входа были скульптуры четырех Охраняющих Королей, Буда показал родичу на желтолицего и большеглазого Вайшравану, хранителя севера, правителя неба, оберегающего простых людей от травм, и сказал, что нужно обратить к нему просьбы о благополучном возвращении домой на север. И Эрдэнеев вдруг отчетливо понял, что, прежде чем они с Чингисом ступили на священную тропу обхода, они должны были поклониться Вайшраване. И во всем виноват он сам со своим атеизмом! Виня и проклиная атеизм, он все больше проникался буддизмом и везде держался за локоть своего нагасы, словно маленький хуварак.

Они совершили обход вокруг центральной статуи, и перед глазами по очереди предстали Будды пяти элементов. Зоригто Эрдэнеевич снова был поражен, когда увидел первого – рожденного из драгоценности, олицетворяющего элемент-дхарму земли золотистого Будду южного направления Ратнасамбхаву. Ликом своим и настроением он так был сходен с Чингисом! Наверное, потому, что статую и лик исполнял художник, каким был и Чингис, и этот художник воплотил в Ратнасамбхаве свое личное изысканное внутреннее состояние. В левой руке этого Будды есть драгоценность, от которой исходят эманации, способствующие исполнению задуманного. Правая рука развернута ладонью наружу в щедром жесте даяния блага. Эрдэнеев долго стоял возле Ратнасамбхавы, а отойдя, снова вернулся к нему, словно обрел сына-учителя. Чингис общался с кругом Бидии Дандарона и с самим мудрецом, но не сообщал об этом отцу. Почему?! Наконец Буда, само терпение, теперь уже сам подхватил племянника под локоть и спросил, что же так особенно задержало его здесь. «Чингис!» – воскликнул тот, будучи немного не в себе. «Ратнасамбхава очень добрый и справедливый», – согласился Буда, так как слышал, что Чингис был добрый и справедливый.

Буда обратил внимание Зоригто Эрдэнеевича на Будду восточного направления Акшобхью, с ликом иссиня-черного цвета, так как он олицетворяет элемент-дхарму воды. В лике Акшобхьи читается воинская непоколебимость, и стало понятным, почему Буду привлек именно он.

Правой рукой Акшобхья касается земли, подобно тому, как неразлучны с землей потоки водной дхармы, а в левой руке он держит дорчже, ваджру, символ своего семейства и семейства отца Буды – Чагдара Булатова. Зоригто Эрдэнеевич понял, что надо рассказать Буде, как дорчже его отца спасло на войне с немецкими фашистами внука Жимбажамсу. Очень многое из жизни рода хочется рассказать Буде, будь он хоть трижды отрешен от житейских волнений. Буда сказал, что к Акшобхье должны обращаться ученые, такие, как зээ хубуун Зоригто. Что этот Будда олицетворяет «знание зеркала», чистое сознание. И что чистое сознание – это первый признак аристократической свободы, поскольку хотя в зеркале Акшобхьи и отражаются все возможные формы и образы, но ничто не может повлиять на его чистую природу. Улыбаясь, Буда сказал, что в лице зээ хубууна есть сходство с ликом непоколебимого Акшобхьи, и, когда тот уедет, он будет чаще приходить к этой статуе, – чаще, чем прежде.

Тантрические божества не произвели впечатления на Зоригто Эрдэнеевича. Из главного молитвенного зала они поднялись к часовне. Там Буда снова обратил внимание племянника на один из образов Акшобхьи – «держащего дорчже», иссиня-черную статую Ваджрапани, являющего гневную силу просветленного ума. Он стоял с короной на голове и с широко расставленными ногами, держа в правой руке дорчже-ваджру, и в жесте подчинения вредоносных энергий левой рукой, в окружении пылающего пространства.

Так нагасахай и зээ хубуун каждый день обходили молитвенные помещения Пелкор-Чходе, и здесь дядя и в самом деле играл роль старшего, ахадахи, а племянник – младшего, дуу. Наконец прилетел Ми-8, который должен был забрать на борт Зоригто Эрдэнеевича по маршруту Гьянгдзе – Лхаса – Синин – Пекин. Буда рано утром сходил к месту гибели Чингиса, но полицейскую охрану оттуда не сняли: верно, дожидаясь, пока не улетит отец. В предыдущий вечер они допоздна пили пиво чаанг, так что на глазах обоих появились наконец слезы – встречи и прощания и оплакивания Чингиса по русскому обычаю. Все вещи его отец оставил Буде, вплоть до части его сбережений – юаней. С собой взял фотоаппарат «Зенит», сделав им снимок Буды, да альбом с карандашными рисунками из Гумбума и Лхасы. «Что я скажу Марине Васильевне?!» – спрашивал он Буду, и они оба вытирали слезы. Зоригто Эрдэнеевич сказал, что заберет вдову сына в Улан-Удэ с внуком Мишкой, поселит в своей квартире, будет им помогать, и старшему внуку, танкисту Булату, тоже. А сам уедет в Онтохоной, где его дожидается «один добрый конек, а больше он, Зоригто Эрдэнеев, никому на земле не нужен». О Томоко Такахаси он забыл, словно у него склероз, и о дочери Мэнэми-Марии не вспомнил тоже. И о некоем Александре Зоригтоевиче не сказал Буде ни слова.

Почему нужно забрать Марину Васильевну с Мишкой, зээ хубуун племяннику рассказал. Грузовики Горьковского автозавода, где невестка работала инженером-сметчицей, стали терять массовый спрос в связи с развалом советских организаций и предприятий и уже не могли обеспечить успешного существования огромного завода в условиях все большего и большего сокращения государственной поддержки. Из райского края, каким теперь Эрдэнееву виделся Тибет, он ехал неведомо куда, в страну, исчезающую с географической карты. Тут зээ хубуун снова вытер слезы и стал рассказывать Буде о крахе Советского Союза. Но тот не знал даже того, что тридцать три года назад Бурят-Монгольская АССР была переименована в Бурятскую АССР.

– Я помню в нашей Бурятии больше всего людей и улицы. Мальчиком мне нравилось наблюдать за игрой света и тени. У нас чаще всего бывает переменная облачность, и тучи то закрывают солнце, то открывают его. И всегда видна активная игра света и тени, пробирающая до дрожи. То вдруг станет тепло или жарко, и улицы заблестят, а стены зданий посветлеют. То вдруг налетит хмарь и похолодает, и стены и улицы нахмурятся. Это мое впечатление от Улан-Удэ. Названия придут, уйдут, а люди всегда со своим закрытым, то глубоким, то мелким.

Буда сказал это и запахнул вишневую тогу, словно его пробрала дрожь, какая пробирает в Улан-Удэ прохожих от внезапно налетевшего ветра или тучи, накрывшей солнце. Зоригто Эрдэнеевич не знал, что сказать, разве то, что он со своего балкона любит наблюдать за изменчивостью состояний природы. Но все же ему хотелось рассказать, что теперь Бурятия повысила свой статус.

– Где же ты был в пятьдесят седьмом? – спросил он Буду и, не дожидаясь ответа, рассказал: – Совсем недавно, в октябре прошлого года, Бурятия перестала быть автономией. Она провозгласила суверенитет на своей территории. А спустя полгода с этим решением согласилась центральная власть.

– Где я был в пятьдесят седьмом? – переспросил Буда. – Когда Маньчжоу-Го пала, я пошел в сторону Тибета и медленно передвигался по Китаю, подрабатывая, где мог, ночуя на улице. Китайцы чуждались меня. Украсть что-нибудь на поле, поймать рыбу в реке, как это легко сделать в Сибири, здесь невозможно. В Сибири можно получить подаяние, ночлег, сочувствие и помощь, в Китае я не встречал такого. И люди были более чем бедны. Мне было уже двадцать шесть, и все, чем я располагал, – это затертая карта Китая и армейский компас, помогавший больше морально. Я шел и шел с северо-востока на юго-запад, ощущая пространство как живое существо, которое одно принимает и понимает меня. Наконец я, босой и голодный, оказался у подножия Тибетских гор. В это время правил далай-лама. Я вошел в Тибет одновременно с китайскими войсками, их становилось все больше и больше, готовилось восстание против них. Поскольку я сносно выучил китайский язык во время своих скитаний, то оказался полезен тибетцам. Затем я попал в китайскую тюрьму в Синине и бежал из нее спустя год. Все неустойчиво в этом мире. Стоят стены и горы и постулаты веры, и ноги ощущают землю. Все остальное опасно неустойчиво.

Прощаясь с Зоригто Эрдэнеевичем, которого больше знал молодым, чем старым, Буда Чагдарович подарил ему свою, личную раковину Индийского океана – символ вести о просветлении Будды и о возможности каждого осуществить природу Будды. На улицу яндагбий гэлон не вышел и провожать родича до борта не стал.

* * *

Прошла еще неделя, прежде чем Зоригто Эрдэнеев прибыл в Улан-Удэ поездом Пекин – Москва. Все, что он смог, оказавшись в Пекине, – это позвонить из советского посольства в Онтохоной и сообщить о дате приезда. Его попросили не сообщать по телефону о гибели сына: «Посольство неизбежно прослушивают западные спецслужбы. Они раздуют факт гибели вашего сына, придав этому политический оттенок». Просили не сообщать ничего и сыну Тимофею в Японию: «Увидитесь – сообщите лично. Пусть думает, что брат Чингис жив. Разве это плохо?» – «И й ё», – покорно согласился Эрдэнеев. Он прочел посольским по их просьбе три лекции. Первая – его непосредственные тибетские наблюдения. Вторая касалась панмонголизма и панмонгольских связей. А третья была посвящена современности. Про Тибет он сказал: «В Тибете я ощутил синкретизм и величие буддизма, но, отдаляясь от Тибета, отдалялся и от этих ощущений. И это, вероятно, есть жизненная правда. Культ – это цветок. Его нужно холить и питать, чтобы он давал плоды. Но если культивировать его исключительно ради него самого, то получается ядовитый гигант – некая раффлезия». Когда Зоригто Эрдэнеевича спросили о переменах, происходящих в СССР, о том, как он их оценивает, он ответил: «Оцениваю как условия, в которых предстоит жить. Коммунизм не мог состояться ввиду тотальной незрелости людей. В царство правды дорога им почему-то закрыта. Отсюда и незрелость. Хотя нам дано представлять идеальное. Ребенком я застал хаос Гражданской войны, но структурированный разум победил. Так будет и сейчас. Людям нужно хорошее философское образование, они его не получают. Да и что правильно? Абсолют не живет среди людей». Тогда они проговорили с посольскими до ночи, потому что Советский Союз был философской страной, настоянной на идеализме.

Поезд прибыл в Улан-Удэ, и на перроне путешественник увидел старину Жимбажамсу, спешащего к его вагону. Загоревшего до черноты, уверенного в себе сельского жителя. И похолодел. Сейчас Жима спросит: «А где Чингис?!»

– А где наш Чингис?! – весело спросил Жимбажамса. – Марина Васильевна несколько раз звонила в Онтохоной. Я отвечал, что Чингис осматривает Пекин…

В кассе они взяли билеты на следующий день – на поезд до Казани с пересадкой в Горький – Нижний Новгород. Эрдэнееву очень хотелось получить день передышки. Он затемнит комнату, разведет фотореактивы и напечатает снимки, сделанные Чингисом в Тибете, – прощальный отчет сына.

– В Нижнем и узнаем, любила ли Марина Васильевна Чингиса. Русская – бурята, – пробурчал Намжилов.

Миссия сообщить жене о смерти мужа была не из приятных. Но братья решили, что другого варианта, как ехать вдвоем в Нижний Новгород, у них нет. В стране происходили шоковые, неожиданные события, словно во сне. И к этому примешивалась глубокая нота семейной невосполнимой потери.

* * *

Вытянуть слова из ахая Жимбажамса не мог. Зоригто Эрдэнеевич мотал головой и ничего не говорил. Странное дело, прежде он не выказывал признаков плохого воспитания! Может быть, ему нужно было, чтобы его кто-нибудь пожалел? Но женщин не было с ними. У ахая нет ни матери, погибшей в застенках нежной Энхэрэл, ни жены, прежде так скучавшей по покинутой родине Киоко-сан. Ни отца нет у Зоригто Эрдэнеевича, ни деда. Потому что он уже старый. У него самый близкий человек – это он, дуу, соперник, отнявший сына Александра. Теперь у Зоригто нет поблизости сына, один далекий-далекий и малопонятный японец Томоко. Жимбажамса спросил у Зоригто еще раз, что же случилось с Чингисом. Спросил как солдат солдата. Но тот снова не ответил. Они сидели на диване в квартире Зоригто. Жимбажамса вздохнул, поднялся, стал гладить шершавой рукой работяги-колхозника его коротко остриженные волосы и заметил, что старый шпион-разведчик больше не красит их, от корней пробилась изрядная седина. «Уйди», – попросил Эрдэнеев. «Забери Александра обратно, у меня есть два сына, Очир и Чагдар, я скажу Александру, что он твой сын, и пусть он будет рядом с тобой». – «Ага!» – с иронией воскликнул было ахай, но ничего больше так и не сказал. Жимбажамса вскипятил чай на топленом онтохонойском молоке.

– Тогда я расскажу тебе наши новости. Ринчинов, твой названый брат и наш великий артист, повредился в разуме.

– За, хурээ! – не оставляя своего ироничного тона, заметил ахай – в смысле: «Не хочу ничего слышать».

– Серьезно, повредился! – Намжилов собирался рассказать эту новость брату и племяннику еще при встрече на вокзале и теперь не мог отказаться от своего намерения. – Ринчинов больше года высказывал мысли, что жизнь его не состоялась, что он оставил большую сцену из-за жутко идиотических публикаций Михи Хамагана и других дураков-бурят, осудивших «Гэсэриаду» в угоду не пойми какому черту. Что по большому счету совсем не нужно это было – осуждать эпос. Сколько судеб разбито. Так он говорил, а мы его уговаривали, что жизнь он прожил очень хорошую, полезную. А он взял и развел костер в огороде. И сжег старинный морин хуур. И новый тоже сжег. И скрипку. И все свои тетради, в которых записывал предания, сжег. И шагай дедушки Очира сжег. И объяснил: «Тут один мальчик-правнук приехал к старухе Очирханде из города, зааханчик, и сказал мне, что Гэсэра надо забыть, все надо забыть, бурятский язык больше никому не нужен, теперь герой всего мира – забавный американский мышь Микки Маус». Ринчинов долго беседовал с паршивеньким зааханчиком и еще раз пришел к выводу, что напрасно прожил жизнь. Он спросил мальчишку: «Что, мне сжечь морин хуур?!» – «Сожги и купи себе электрогитару. Или электропилу. Твой дом годится на дрова». Большей насмешки не смог снести наш Мух, все сжег. И…

Зоригто не слушал дуу.

– И стал шаманом, – закончил тот, – буудал утха. Говорит, еще подростком дорогой в Верхнеудинск нашел заветный камень, только не рассказывал об этом никому. Когда все сжег, то сделал шаманский кнут тушуур и сильно избил зааханчика на глазах у его матери Сэндэгмы.

– Это трагедия артиста, – вдруг произнес Эрдэнеев. – Прошли аполлонические времена. Прошли времена улигершинов. Чуждое победило сначала Запад. А потом победило Восток.

Он пошел в комнату Чингиса и установил на его столе старинный увеличитель, достал из шкафа ванночки под реактивы и наполнил их водой. И уточнил:

– Сначала Мух все сжег, а потом избил тушууром заахана?

– Сначала все сжег, а потом избил тушууром заахана, – подтвердил Намжилов, ахалагша Онтохоноя.

Пока реактивы растворялись в воде, Эрдэнеев разглядывал корешки книг на полках сына. Что читал Чингис? Где написано про дзогчен? Он открыл застекленные дверцы книжного шкафа и достал небольшую красную книжицу с изображением коня, несущегося среди облаков. Чингис читал ее недавно. Она была на русском языке, вышла в Москве в 1969 году. Чингис купил ее, когда еще был военным летчиком? Купил в Москве, в Чернигове, в Горьком? Это был сборник стихотворений Алексея Бадаева в переводах с бурятского языка известными столичными поэтами. Она называлась «Время, что ли, такое…». Название было написано белым по красному, на обороте значилось: «32 коп. Советская Россия». Зоригто Эрдэнеевич открыл книжку. Ему показалось, что на фото Алексей Бадаев чем-то похож на Чингиса – добротой, выражением лица, что ли. Отец теперь везде бессознательно искал Чингиса и сам себя ловил на этом. Будда Ратнасамбхава из Пелкор-Чходе тоже напомнил ему Чингиса! Зоригто Эрдэнеевич стал негромко читать лирические строки Алексея Бадаева о девчонке-чабанке, которые недавно читал сын, оставив карандашные пометки.

– Вот видишь, – заметил Намжилов, – Чингис мечтал о степной девушке-бурятке. А женился на русской.

– Я сам женат на японке, – ответил ахай. – Так получилось, и я не жалел. Чингис служил в авиации вместе со славянами, и ему нетрудно было находить с ними взаимопонимание благодаря прививке русскости, русской жене. А мечта – она крылата. Сегодня поет тебе, а завтра улетела со своей врожденной неверностью в другие дали.

Эрдэнеев установил и включил красную лампу-прожектор, завесил непроницаемым шерстяным одеялом окно, поместил пленку, проявленную в Пекине, под лампу увеличителя, достал фотобумагу из непроницаемого черного пакета и стал печатать фотографии. На фотобумаге в ванночке с проявителем медленно проступили белый сандал, горные ландшафты и древние дацаны, скуластое лицо немолодого тибетского ламы. Ахай взял щипчики и переместил фотографии в раствор закрепителя.

– Кто это? – спросил Жимбажамса из вежливости. – В Тибете лам, должно быть, без числа.

– Это Буда Булатов.

* * *

Зоригто Эрдэнеевич не стал говорить Жимбажамсе, насколько это было для него важно – найти Буду. В двадцатые годы и позднее он стал сотрудничать с властью как ее противник, ему с юношеским азартом хотелось найти ее слабое звено и найти единомышленников, чтобы покончить с игом коммунистов. Но время шло, и он, встретив среди коммунистов хороших товарищей, не смог не поступать как они, а потом и не мыслить как они. Нить погибшего и разметанного во время Гражданской войны рода, слово купеческое – вот что поддерживало его в трудные минуты отчаянных сомнений.

– И теперь я снова должен жить, чтобы помогать Марине Васильевне и наставлять внуков Булата и Михаила и снова не знать покоя, – сказал он после паузы, вобравшей, впрочем, толику размышлений и воспоминаний.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Тоонто Нютаг

Беспокойным выдался год семидесятилетия Бурятии – девяносто третий. Да бывают ли спокойными наши земные года? Покой и блаженство вкушают небожители. Да случается и так, что какой-нибудь безвестный человек, скромный и незаметный, познает подобное, не отдавая в этом отчета себе, а прочим и подавно.

Может быть, в завершение нашего повествования возьмем фонарь и, днем с огнем, поищем такого простака? Вот будет чудо, если найдем!

Простаками оказались наши Булатовы. Жизнь свою доверяли старику, толгойлогшо Чагдару. А он принял решение подарить дорогую для его сердца кобылицу Сагаалшан новой республике и новой жизни. Когда-то Чагдар Булатов возвышался над людьми и был знатен, а тут слился с народной стихией и кручиной, покоя не познал и погиб. Двое сыновей его, однако, прошли через грозы двадцатого века. Один, Намжил, продолжил род, а второй, Буда, почерпнул святости в Тибете. Булатовых-Намжиловых приютила земля-мать Баргуджин-токум в заповедном замысловатом местечке Онтохоной. Сначала купец Булатов признал нищего баргузинского парнишку Ринчинова своим внуком, принял участие в его судьбе, а потом баргузинская земля нашла возможность отблагодарить его потомство за это. Родной внук купца Эрдэнеев после долгих лет колебаний и сомнений выстоялся; тут и погибает его наследник – сын Чингис.

Может быть, где-то в боковинах, на обочинах повествования мы найдем блаженствующего простака? Может быть.

Буряты – титульный народ Бурятии, а русские – самый многочисленный. Как поживают они? И здесь мы обратились к народной жизни – она высвечивает самое корневое, основное. Мы показали род и семью русских, тоже живущих неподалеку от Байкала. В Бурятии много славных мест и земель, но так получается, что вблизи священного озера-моря и люди больше на виду, потому что оно сверкает своим волшебным кристаллом. Павел Камарин, сын богатого и многознающего мельника, скромен и молчалив. Служил в Красной армии, бригадирствовал, опытным воином ушел сражаться за Москву в сорок первом году. Уцелел и отдавал свой труд Бурятии до самой своей стариковской смерти. Пятеро детей его, получив высшее образование, не забывают родителей и родные места. Вот уже и внуки, и правнуки приезжают сюда.

А наш Жимбажамса Намжилов до сих пор не посетил тоонто нютаг, место своего рождения. Сколько его ни просили об этом отец и мать, все откладывал, не пробивало его. В девяносто третьем ему уже семьдесят, как и матери-республике. Может быть, возьмется наконец за ум наш герой?

* * *

Анна, дочь Виктора Камарина и старшая сестра Мирослава, вдруг ставшего сказочно богатым, сидела за рабочим столом в одной из иркутских редакций и печатала на пишущей машинке свой рассказ. Он был очень смешной. Хотя зарплату Анна не получала уже несколько месяцев, ей было сейчас не до зарплаты, она торопилась закончить рассказ до конца рабочего дня. Видимо, на работе она не была загружена, иначе не могла бы заниматься своим. А может быть, дело было в том, что за окном шел дождь со снегом, и выходить на улицу не хотелось.

Тут, может быть, ненадолго перестанем наблюдать, как быстро и громко стучит она указательным пальцем правой руки по неподатливой клавиатуре.,

Вернемся к нашему сказочно примитивному бытию на родной постсоветской земле.

В окно хлестнул сырой апрельский ветер, а тяжелая старинная дверь редакции подалась сначала робко, потом смелее. Глазам Анны предстал строгий бурятский дедушка в мокрой кепке и прорезиненном железнодорожном пальто, седовласый, с козьей белой бородкой. Представился: Цыдып Будаев. Повесил пальто и кепку на вешалку, оказавшись в парадном серовато-коричневом костюме и светлой рубашке с галстуком.

Это наш знакомый, Цыдып из Еравнинского района Бурятии. В далеком детстве заботливый отец, некогда хуварак Эгитуйского дацана (ребенком отец своими глазами видел, как Зандан Жуу, Сандалового Будду, доставили, спасая от уничтожения, из Китая в Еравну), научил Цыдыпа старомонгольской письменности и каллиграфии, рисованию пером и тушью. Улусным мальчишкам не нравилась такая ученость, они дразнили Цыдыпа и частенько поколачивали. Пока не приехал к ним в Исингу пионерский вожак Жамсо Тумунов и не повязал на шею доморощенного юного ученого пионерский галстук. Все это дедушка рассказал Анне, а еще то, что часом ранее он был в газете «Советская молодежь» со своими стихами, а ему сказали, что ему больше подойдет другое издание, и назвали этот адрес, по которому он сейчас пришел.

Анна не засмеялась над дедушкой. Попросила оставить ей тетрадь со стихами. Она прочтет, и пусть он придет завтра. Не слишком рано утром. Дедушка был потрясен тем, что его не прогнали, как из предыдущей редакции. Он достал толстую тетрадь и папку со множеством рисунков тушью и пером. А потом углядел, что на одном из столов кабинета лежит пачкой прошлогодний глянцевый календарь с иконой Богоматери и младенца Иисуса, что из Крестовоздвиженского храма Иркутска, – той, на которой Богоматерь похожа на бурятку, – и попросил календарей себе.

– Это за брошлый год халендарь, он больше не бригодится. Я разрежу его на небольшие листы и буду на чистой стороне делать рисунки, уходные Будде.

– Ага, возьмите побольше, – согласилась Анна, – чего добру пропадать.

Она поднялась из-за машинки и, не теряя времени, завернула дедушке Цыдыпу солидный рулон календарей. Она была в кабинете одна. Кому охота работать, когда нет зарплаты? «Зряплаты», шутит ее отец Виктор Павлович, живущий в Чите. Дедушка еще рассказал, что он пишет стихи на русском языке, потому что с самой войны работал проводником санитарных и почтово-багажных поездов Москва – Владивосток и тогда же выучился русскому. «Я родился в двадцать третьем, а назвал двадцать шестой, и поэтому меня на войну не взяли, а взяли на железную дорогу», – честно признался дедушка.

Такие признания были в духе времени перестройки и гласности. Раньше не приведи бог хоть кому подобное сказать! Анна представила себе робкого и одинокого бурятского юношу, росшего в нежном кругу родного и близкого, который не может представить себе, зачем ему на войну, где убивают. А дедушка продолжил рассказ:

– Бойна захончилась, а я тах и остался бри боездах. Бозбращаться домой в Исингу не хотелось. Там сноба начали бы смеяться надо мной. В боездных бригадах нихто не смеялся. Бсем было интересно, хах я рисую. Я хубил телескоб и стал в сбободное бремя наблюдать за збёздами.

Жил дедушка в общежитии железнодорожников в Улан-Удэ, долго не женился. Однажды, стоя с поездом полсуток в Иркутске на разгрузке-погрузке почты и багажа, он высмотрел девушку. Она работала на железнодорожном почтамте связисткой. Цыдып, а по-бурятски его имя звучит Сэдэб, смело приблизился к ней. Девушка улыбнулась ему, и они познакомились. Девушка оказалась не из простых – из улуса Капсал Эхирит-Булагатского аймака, что в Иркутской области. Капсальцы голову носят гордо. Цыдып сам себе и своей смелости удивлялся. У девушки начался перерыв на обед, и она выпорхнула на улицу, а Цыдып за ней. Пообедали вместе. В немногих словах молодой мужчина дал понять девушке, что он настоящий герой, сопровождал поезда, под непрерывными бомбежками вражеской авиации идущие на войну. В ответ девушка, тоже в немногих словах, рассказала историю своего рода. А это уже был намек на то, чтобы породниться. Девушку звали Елена, иркутские буряты издавна живут среди русских, поэтому говорят больше по-русски и имена носят русские.

Елена рассказала, что мать-прародительница их рода Гур-Тоодээ кочевала со своими сыновьями Имхеэдэ и Балхандой, и привлекла их гора с приметной скалой, поросшая лесом. Были знаки, что здесь нужно остаться: солнечный приветливый денек и степной орел, севший на скалу для отдыха. Хабсагай – это «скала» на бурятском, из чего становище назвали Хабсалом – Капсалом. Рядом протекает река Худын-Гол, или Куда, с остатками древнейших городищ: место это очень пригодное для шаманского камлания. Так что от сына Гур-Тоодээ даровитого Балханды и пошло здесь шаманское искусство. Этот сын жил не в Капсале, а рядом, в Балхане. Самим капсальцам от другого сына Гур-Тоодээ, хитроумного Имхеэдэ, досталось умение лукавить, купеческая жилка.

Девушка Елена не успела развести перед Цыдыпом турусы на колесах, по-капсальски схитрить, к себе привадить. Парень по-военному быстро решил на ней жениться и вскоре из улан-удэнского общежития перебрался в иркутское. Квартиру они с Еленой получили лет двадцать назад в новом микрорайоне Первомайский.

– Тубалет брямо б хбартире, – выразил восхищение жилищем Цыдып.

Анна уже не слышала его: она читала его стихи и рассматривала рисунки и тут же принялась править и печатать строки на пишущей машинке.

– А я думал, ты уборщица, бришла бомещение убирать. А ты не уборщица, – теперь Цыдып восхищался Анной.

– Слушайте!

Анна вынула лист белой писчей бумаги из машинки и стала читать.

* * *

Посвящается моей матери Долгор Санжиевне Цыденовой (1905–1978)

…Любила я утро и рассвет,

Туманом устлавший долину.

Журчание речек и пение птиц.

Любила я солнечные дни,

Тени деревьев, луга в цветах,

Запах сена после дождя,

Любила я птиц и животных

За их скромный нрав и доверие.

Любила я спокойные воды Хорги

При вечернем заходе солнца.

Любила я зимний лес

И звезды ночного неба.

Любила я все на свете

Подобно людям всей земли.

Больше всего любила

Кристально честных,

С легким юмором людей.

И ярче всего любила

Пламя чистой любви.

Это пламя несла я всю жизнь

И непотухшим донесла до гроба.

Радость я людям дарила.

Они вдвойне одаривали меня.

Дары по жизни нести —

Самое большое счастье.

Это счастье оставляю на память

На нашей любимой земле.

А свои девичьи секреты

Унесу с собой в Диважин

И оставлю там навеки.

А сама я вернусь обратно

В вечно развивающемся цикле

Нашей загадочной жизни.

Я навечно оставила в народе

Мой скромный труд для людей

И пламя моей любви.

– Хорга – это где родилась моя мать, – пояснил Цыдып и вытер платочком старческую слезу, а заодно и нос, из которого тоже потекла влага.

– Так вы настоящий поэт! – призналась Анна. – Вам с вашими стихами и рисунками надо книгу издать. Теперь это стало так легко осуществить, никакой цензуры. Находишь деньги на издание, редактора, типографию, и дело сделано.

– Я и дубал хнигу сделать, – скромно потупив голову, признался Цыдып. – Я схожу к Елене Константинобне Шарахшинобой на хабедру бурятского языха и боброшу беребести мои стихи на бурятский язык. Сам-то я на ём хоборю слишком по-деребенски. Хах ты думаешь, болучится?

– Перевести? Конечно, получится!

– Догобориться?

– Наверное. У истоков кафедры стояли такие знаменитые ученые, как Гомбожап Цыбиков и Цыбен Жамцарано, они были очень внимательные, добрые люди.

– Набечатай мне бсё, а я съезжу в Хабсал и бребезу тебе масла и сметаны. Ты здеся хем работаешь?

– Заместителем главного редактора.

* * *

Филологии Анна училась в Петербурге, но не осталась там. В Иркутске она познакомилась с Кимом Балковым, роман этого писателя «Его родовое имя» она читала еще в детстве. Книга запомнилась ей щемящей повсеместной и повседневной тревогой, которую она и сама ощущала в природе Бурятии в те августовские вечера, когда открывала и читала ее.

«Так ты дочь Виктора Камарина? – удивился Балков. – Я был дружен с ним в Бурятии. Виктор приезжал на редакционной машине по делам и забегал ко мне в республиканский телерадиокомитет. Мы садились в его машину, ехали в степь и там пили красное вино». Анна удивилась, что такая страница из жизни отца ей неизвестна. Чтобы отец ездил в степь пить вино? Спустя года два Балков, видимо, забыв о том, что рассказывал раньше, сказал ей: «Твой отец забегал ко мне в телерадиокомитет, и я говорил ему: “Витя, давай поедем в степь? Будем пить красное вино”. А он отвечал: “Ким, некогда, не успеваю. Давай я приеду в Улан-Удэ в следующий раз, и мы поедем в степь”. Так мы с ним в степь и не съездили». Анна подумала: «Этот рассказ больше похож на правду. Отцу всегда некогда, всегда спешит сделать побольше». И сказала Балкову: «Папа думает дожить до пенсии, бросить все официальные дела и стать наконец писателем, о чем мечтал с детства».

Балков приехал в гости к Анне на дачу в поселке Култук на Байкале. Много молчал и ходил туда и обратно по деревянным мосткам, ведущим через веселый майский травянистый луг к мостику через горную речку Медлянку. Он сказал, что обдумывает новый роман «Будда». Это требует большой сосредоточенности и ухода в себя, чтобы мысленно переноситься на пути Будды – принца Сиддхартхи.

Балков пружинисто ходит по дощатым мосткам в летних кожаных штиблетах, серых брюках и черной рубашке, крепко сбитый, темноволосый, с аккуратно подстриженной чуть седеющей бородой и раскосыми бурятскими глазами. Сейчас его Сиддхартха задался вопросом, что он есть на самом деле: часть ли Вселенной или сама Вселенная? Балков ходит по мосткам, потом по песчано-каменистой уличной дороге вдоль речки к Байкалу туда и обратно, молча обедает и снова уходит.

* * *

Он, Сиддхартха, молодой человек, почти юноша с темными густыми кудрявыми волосами, упавшими на широко развернутые сильные плечи, с большими светлыми глазами, вдруг оказался как бы посреди мира, вознесшись над землей с тем, чтобы приблизиться к богам. Зачем? Для чего?.. Вначале возникнув, эти вопросы чуть спустя растворились в пространстве. Ощутив себя среди богов, наблюдая за ними, прекраснодушными и светлоликими, и беседуя с ними, он вдруг понял, что они не подвержены сильным чувствам, им неведомы формы людской жизни, влекущие к погибели. Но если эти формы неведомы им, кто тогда укажет дорогу к освобождению от зла?.. Наверное, тот, кто живет среди людей и способен постигнуть тайное[23].

* * *

Балков задался целью постичь Сиддхартху на таком уровне, чтобы тот стал понятен людям, живущим рядом, тем, кто ходит по этим мосткам, тем, кто живет по обеим сторонам Байкала. Балков видит улицы сельских домов, дом Анны и ее мужа, еще недавно принадлежавший участковому милиционеру, перебравшемуся теперь с семьей в город Слюдянку. Перед домом палисадник, а в нем разросшиеся кусты даурской розы, щедро алеющие завязями бутонов. Балков открывает калитку и ходит по двору, потом снова оказывается на улице и уходит на дорогу, ведущую в Окинский район Бурятии и Монды, в Монголию. Писатель глядит туда, в далекую даль, по которой шли пешими и конными поколения предков. Они искали истину, а те, кто находили, хотя бы на миг сливались с нею, не умели рассказать о ней. Надо, надо найти слова, чтобы людям истина открывалась и они меньше страдали! Ибо все страдания от материальности.

Анна уезжает в город, а Балков остается. Анна подготовила стихи Цыдыпа Будаева, нужно отпечатать их на машинке, отдать автору для перевода на бурятский язык. Найдутся ли спонсоры для издания? Это трудный вопрос, но дед Цыдып настроен по-боевому.

Он приносит в редакцию большой рисунок пером и тушью во весь оборот календарного листа с Богоматерью и младенцем Иисусом. На рисунке обширная степная и гористая Бурятия: здесь пасут стада, здесь водят ёохор, здесь спешат на конях всадники, тут юрта, и женщина близ нее следит за бухлеором в котле, подбрасывая в костер дрова. Над этим всем облачная многослойная гора: к ней от земли лестница и человечек, карабкающийся по ступеням. Выше еще белая гора с лестницей посередине, более длинной, и по ней карабкаются люди, а еще выше, в белом ореоле, хоры небожителей, справа и слева от них звезды, солнце и луна, будды на летящих облаках. Слева стоит Майтрея.

Анна одобряет качество рисунков, отдает деду листы отпечатанной рукописи. А он пришел со стариковской кошелкой и достает оттуда трехлитровую банку сметаны: привез из Капсала, это за работу. Анна не может отказаться от подарка: времена настали трудные, мало кто получает зарплату. Анна увезет сметану в Култук, там остались муж, Ким Балков, маленькие дети.

И снова перед ней разливается щедрый прибайкальский май. На горах зацветает багульник, и снова Балков ходит и ходит по дощатым мосткам, по дороге, по двору дома, обдумывая свой роман.

А Цыдып Будаев едет в Бурятию, в Иволгинский дацан. Он хочет, чтобы ламы благословили его будущую книгу. Дед видит ее: она выйдет в продольном формате старопечатных буддистских книг. На обложке круг с синим небом и Буддой на облаке вверху, земля Бурятии внизу. И название, предложенное Анной Камариной: «Восхваление жизни на земле с пламенем чистой любви». На бурятский язык переведут на кафедре: «Алтан дэлхэйн хормой дээрэхи дуран сэдьхэлэй магтаал». Цыдып обязательно разживется сметаной в подарок переводчице, верно, нынче тоже не получающей зарплаты. С одной стороны внутри книги в самом начале будет написано «Посвящается жителям нашего края – Бурятии» и «Содержание стихов освящено в Иволгинском дацане», а с другой – «Буряад арад зондо зорюуржа бэшэгдэhэн ном» и «Ивалгын дасанда арамнайлагдаhан ном». Цыдып не сомневается в поддержке лам. Он стал пробивной, решительный и тоомтой – серьезный, не то что раньше, при советской власти. Теперь можно совершать путешествия за границу – он поедет в Египет и Францию; можно печатать книги и продавать их, и новинки идут нарасхват, народ сметает с книжных прилавков то, что прежде было под запретом, – он заработает денег на путешествие; можно свободно исповедовать культы – и он посещает Иволгу. Цыдып Будаев еще раньше спросил лам, где его отец Буда. И они ответили: в Диважине-раю. И это окрыляет.

* * *

Зарплату в девяносто третьем, как и в предыдущем и последующих годах, не платили по полгода и более, где-то оплата за труд совсем была отменена. Школьные учителя уходили домой и распускали по домам учеников, а неотложную медицинскую помощь можно было попросту не получить. Изменение стоимости товаров било наотмашь. В конце девяносто первого года буханка хлеба стоила уже рубль восемьдесят копеек, против прежних шестнадцати копеек, в январе следующего, после либерализации цен, – три рубля шестьдесят копеек, в июне – одиннадцать рублей. К январю девяносто четвертого года цена за буханку хлеба достигнет трехсот рублей. Чуть более чем за два года хлеб подорожает в сто шестьдесят шесть раз. И подобным же образом подорожает все необходимое для выживания.

Но тут, в Култуке, океан спокойствия. Балков обдумывает «Будду». Двадцать девятого мая вернулась Анна и привезла сметану и крупы и мягкие игрушки, медведя и зайца, для детей: прислал из Читы посылку отец. Стоило ему, теперь работающему на трех работах, чтобы периодически получать деньги хотя бы на одной, что-то раздобыть, он тут же слал посылки – дочери Анне в Иркутск и матери Валентине Петровне в Бурятию. Муж Анны, художник, время от времени получал заказы на иллюстрации для книг, а когда их не было, просто валялся на диване с какими-нибудь белогвардейскими мемуарами, с эпохой гласности появившимися в свободном доступе. Он ничего не хотел слышать о происходящем в стране. Мать и предки его были дворянского происхождения и, пострадав от революции и Гражданской войны, видимо, исчерпали на этом дух сопротивления.

Если мысленно начертить Декартовы ось абсцисс и ось ординат, то люди с ущербной отрицательной кармой окажутся ниже нулевой отметки по оси ординат, по вертикали. Таких людей накапливается все больше и больше, поскольку уничтожение не слишком зловредных особей продолжается тысячелетиями. Все больше брачных союзов между зловредными, ущербными. Потом приходит стихия и сметает и правых, и неправых, поскольку стихия не разбирает. Муж Анны словно бы лежал на нулевой отметке, растянувшись на мягком диване по горизонтальной оси абсцисс, и был почти что совершенно бездеятелен.

Однако сметана отлично идет с черным хлебом. Ким Балков отправился в магазин. Нужно было пройти улицу Новосоветскую до трассы, ведущей на юг, в Монды и Монголию, пересечь ее. Там и был продуктово-промтоварный магазин, а чуть дальше – рельсы Кругобайкальской железной дороги, и за ними отрезок поселковой улицы с аптекой, потом берег, белые валуны волноломов, Байкал, заброшенный порт с огромными застывшими портовыми кранами. Еще недавно суда везли отсюда грузы, поступающие по рельсам с близрасположенной станции Слюдянка, на север – к строящейся Байкало-Амурской магистрали.

* * *

В Сиддхартхе было понимание сущего, и это не зависело от того, как много он увидел зла, или, напротив, добра в жизни. Не зная чего-то конкретного в ней, он воображал всю ее, и она, истинная, жившая в нем, как бы отсвечивала множеством разных оттенков и была многоцветнее той, реальной. Это понимание Сиддхартхи отчетливо говорило о пугающем непостоянстве жизни, о ее наполняемости тем, что не присуще человеку. Стремление унизить себе подобного или, что еще хуже, лишить жизни не есть ли чуждое человеческому духу, враждебное ему?..[24]

* * *

Роман продвигался медленно, но продвигался. Фраза за фразой выстаивалось его полотно. Жена Кима Балкова, Ида, сейчас на работе в иркутском телерадиокомитете. А он, Ким, здесь, чтобы не слышать раздражающих повседневных новостей радио и телевидения, обсуждаемых на улицах, в общественном транспорте и в домах, сообщающих о раздрае в стране.

В текущем году Россия, и Бурятия в ней, вышла на второе после США место в мире по числу покушений на финансистов. Убивали банкиров, заводчиков, владельцев кафе и ресторанов, продюсеров, нефтяников, торговцев крупных и самых мелких, одиноких стариков, молодых женщин, детей, пытающихся хоть как-то заработать и найти пропитание. Появилась профессия киллера, в ход пошли яды, взрывчатка, снайперские винтовки.

Ким Балков вышел на каменное крыльцо магазина с тремя буханками хлеба. Он решил на следующий день уехать домой. Анна сказала, что к ним из Читы приезжает отец, Виктор Камарин, с сыном Пашей. А что, если Виктор первым делом скажет: «Ким, поедем в степь, будем пить красное вино». А он так глубоко ушел в роман, слился с размышлениями принца Сиддхартхи, что, пожалуй, будет готов воспринимать окружающую действительность лишь по его завершении. Тут он увидел останавливающийся автобус ПАЗ с номерными знаками Бурятии. Из него вышли мужчины-буряты. Один, помоложе, со скорострельным карабином за могучими плечами. Писатель обратил внимание на старика с военной выправкой и умными глазами. Их взгляды встретились на какое-то мгновение, словно им было что сказать друг другу. Старик этот был Зоригто Эрдэнеев, а с карабином – Александр Эрдэнеев, сын двух отцов. Они ехали из Баргузина в Кырен. А ведь и Ким Балков считал себя баргузинцем, окончил там среднюю школу и до поступления в университет работал в местных леспромхозах.

Старик вслед за сыном, медленно и задумавшись, поднялся по ступенькам крыльца в магазин, а писатель столь же медленно и самоуглубленно спустился и понес хлеб в дом на Новосоветской.

* * *

Жимбажамса Намжилов нашел наконец-то удобное времечко (майский день год кормит, трудовая страда в Онтохоное в разгаре!) посетить свое степное тоонто за Кыреном и снарядил целую экспедицию родственников, вооружившихся с помощью ахая Зоригто. Сегодня двадцать девятое мая, а завтра будет тридцатое, Жимбажамса найдет, по карте и воспоминаниям ахая, тоонто нютаг, отметит свое семидесятилетие.

Что же побудило его нынче собраться в путь и реализовать намерение тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда он вернулся в Улан-Удэ офицером запаса? Его, прособиравшегося сорок пять лет, едва ли не полвека?

Ушли один за другим его родители Намжил и Лэбрима. Сначала мать. Она вдруг стала бродить по улусу и искать нухэрынь Намжила, юного мужа. Сын приходил к родителям с утра и запрягал коня в бричку. Конь был мерин, он не ходил в табуне, пасся на заросшем травой огороде. Намжил степенно выезжал на бричке за женой, говорил ей: «Вот он я». – «Намжил – юноша, а ты старик». – «Посмотри на себя в зеркало, ты, однако, тоже немолода». – «Мое зеркало разбилось». – «Садись в бричку, поедем обратно». Наконец Лэбрима встретила на улице юношу: «Ты Намжил?» – «Я Намжил», – ответил юноша, приехавший из города в гости к другу Цырену, студенту, сыну кузнеца Чагдара, внуку Жимбажамсы Намжиловича. Лэбрима кивнула юноше ласково и повернула домой. На этот раз она ходила по улусу совсем недолго, и муж не стал усаживать ее в бричку, а поехал следом. Дома жена прилегла отдохнуть и с закатом тихо отошла в страну предков.

Мерин был уже распряжен, и Намжил, донельзя потрясенный смертью супруги, пусть и ожидаемой, пешком пошел, побежал в амбулаторию к улусному фельдшеру за освидетельствованием. Конечно же, амбулатория была уже закрыта. Стоял март, когда сумерки наступают рано, почти по-зимнему. Намжил отправился бы к фельдшеру домой, но отчего-то повернул к Ринчинову-шаману, своему сверстнику. Тот жил теперь один. Его старуха, Ольга, теперь жила в юрте дочери Туяны. Когда муж занялся общением с мирами духов, она поняла, что мешает ему, ушла и только приносила еду и оставляла ее в деревянном ящике под дверью.

Шамана дома не оказалось. Намжил пошел по следу его ичигов, оставленному на сырой мартовской наледи. Нашел недалеко в темнеющей степи, сухие травы которой обнажались, качаясь сквозь сдуваемый ветром колючий снег. Шаман стоял и пел бескрайней степи и щедрому небу, опираясь на посох-хорьбо, и не увидел Намжила. Зимой ослеп, а Намжил обнаружил это только сейчас. Он не смог прервать пение шамана и тихонько повернул обратно.

Теперь он шел к сыну. Дочь Арюна вечерами частенько гостила у старшего брата, Намжил отчего-то решил, что сейчас Арюна именно у него. В полутьме на деревянном ограждении его юрты восседал тот самый зловредный мальчишка, заахан, которого когда-то огрел тушууром Ринчинов. Заахан спрыгнул вниз прямо под ноги. От неожиданности и страха, возникшего оттого, что с самого начала не заметил сидящего, старик упал и ударился виском о ледяной наплыв. Умер мгновенно, от разрыва сердца, как в просторечии называется инфаркт. А заахан убежал.

Так за каких-то полгода, с ноября по март, по самым разным причинам ушли около десятка онтохонойских стариков. Намжилов испытал большую тревогу. Он и сам стал стариком. По телефону он пригласил в улус ахая Зоригто Эрдэнеева: «У нас общая тоонто нютаг. Поедем вместе по теплу в Тункинскую долину, а?» Эрдэнеев приехал, и было это недели через две после того, как он приезжал на прощание с нагасахаем Намжилом и его эжы, и они с Намжиловым вдвоем за вечер составили список родственников, кого хотели бы пригласить с собой в Тункинскую долину и Кырен.

Список возглавил Ринчинов, ведь он был названый брат и представитель того местного рода булагатов, что принял потомков хонгодорца Чагдара Булатова здесь, в Баргуджин-токум. Дальше шла родня Зоригто и Жимбажамсы. Первый написал письмо в Японию жене Киоко и сыну Томоко. Они не виделись с тех пор, как жена и сын уехали из России. Хорошо было бы, если бы Томоко приехал не один. Потом написал в Москву дочери Мэнэми-Марии. Потом воину – внуку Булату, сыну Чингиса, в Казань, а Михаил жил с дедом в Улан-Удэ. Написал на китайском и Буде в Тибет. Жимбажамсе было проще. Он возьмет сыновей Александра (Александр ведь его сын?), Чагдара и Очира и двух сестер. Они же сами пригласят тех из своих, кто сможет поехать.

В результате компания сложилась такая. На удивление, первым откликнулся и прилетел из Японии Томоко. В детстве он очень скучал по редко бывающему дома отцу и, оказавшись в Токио в той же достопамятной квартире, где проходило его детство, испытал похожее чувство. Оказывается, Томоко только нужен был повод, чтобы навестить отца, а тот не догадывался пригласить его, считал, что докучать сыну стариковским нытьем не стоит. С собой Томоко взял младшего сына Хироки, родившегося еще во Владивостоке. Тогда он назвал сына Родионом, но в Японии он, пусть не сразу, был записан как Хироки Такахаси. Имя его имеет перевод «богатая радость», и это очень близко к «океану щедрости» – Жимбажамсе. Океан щедрости омывал теперь всех потомков купца Чагдара Булатова, а для Хироки Такахаси и его семьи он назывался еще и Тихим океаном, омывающим Японию. Томоко прилетел с огромным баулом подарков, собранным заботливой матерью Киоко. Когда-то ее муж добрался из Японии до советского берега с ее небольшим подарком – благовониями для Долгор, едва не погибнув в море. Теперь его сын прибыл в Россию открыто, едва смог довезти материнские многочисленные подарки. Киоко отправила Зоригто домашнее кимоно, праздничную рубашку из тонкого натурального шелка, благовония «хано-но-хано» и письмо со словами благодарности за совместно проведенные годы и сожалением, что не сможет приехать, «чтобы не растревожить благодарное сердце». Так выразилась Киоко, не упоминая о безнадежной своей старости. Хироки же было шесть лет, это самый подходящий возраст для веселого посещения предков. Прибыла из Москвы и Мэнэми. С Томоко они договорились после посещения Бурятии отправиться вместе в Японию, где Мэнэми еще ни разу не была. Российский закон, разрешающий свободные посещения стран мира, только вступал в силу. Средств на поездку у Мэнэми не было, поскольку научно-исследовательский институт, где она работала, больше не финансировался. Томоко брал на себя все расходы сестры на путешествие. И ей было неудобно брать с собой еще кого-нибудь. Томоко настаивал на том, чтобы сестра с семьей навсегда перебиралась в Японию. «Там-то ваши знания пригодятся».

Для Томоко было полной неожиданностью, что его брата Чингиса больше нет в живых. Он увидел, что отец уже пережил это горе, как и дети Чингиса Булат и Михаил, и постарался отмолчаться, а потом стал горячо приглашать в Японию и Булата с Михаилом, как племянников, которым он может помочь с обеспеченной и достойной жизнью. Парни вежливо отказались. Булат только приступил к преподаванию в Казанском танковом училище, где получил военное образование сам, а студент технологического Михаил сказал, что не может оставить деда Зоригто и мать Марину Васильевну и что ему по душе Бурятия, где он встретил невесту. Слушая приглашения Томоко, Жимбажамса не выказал недовольства. Он произнес только: «Э-э-э, дорогой, мы приедем к тебе в Токио всем улусом Онтохоной, уж такие мы все неразлучные». Томоко оставалось только догадаться, что его приглашения выглядят как нежелательные.

Компания получилась в основном мужская. Правда, сын Жимбажамсы Очир взял с собой школьницу-дочь и жену, историка, как и он. Чагдар взял сына Цырена с другом Намжилом. Тем самым Намжилом, увидев которого утешилась старая Лэбрима, приняв его за своего юного мужа. Из двух дочерей Намжила и Лэбримы в путь отправилась Арюна, та, что живет в Онтохоное. Она никого не взяла с собой: дети ее перебрались в город и не смогли получить отпуска, а муж остался смотреть за хозяйством. Жимбажамса, к удивлению, ратовал за то, чтобы пригласить в поездку первую свою жену Норжиму, но ахай не согласился с этим. Ему хотелось единения самых дорогих родственников, бедная Норжима не вписывалась в этот круг.

Отправились в дорогу на онтохонойском кооперативном, бывшем колхозном, пазике, вооружившись, насколько это было возможно, без пулеметов и гранат, конечно. В стране раскручивалась спираль бандитизма. Сотни тысяч человек, с крушением Советского Союза потерявших работу, отправились воровать и грабить, кто с удовольствием, кто от безысходности, кто из самой лихой удали.

Оставшийся за старшего после ухода нагасахая Намжила, Зоригто Эрдэнеев сочинил перед путешествием такое стихотворение:

Что наша родина?

Дали зыбучие, степи бескрайние.

Что создало нас?

Зыбучие дали, бескрайние степи,

Зов беспощадный: «Иди».

Что нас низложит?

Время, что мчится, лица не открывшее,

Мчится, сметая невольное,

Сквозь дали зыбучие, степи бескрайние.

Что наша родина?

Воля.

Воле служите и мчитесь

Сквозь дали зыбучие, степи бескрайние.

Такие строки, похоже, означали и растерянность, и собранность одновременно. Советское государство превратилось в непонятное никому новообразование, и только личная воля да родная земля несли будущее.

* * *

Путешественники намеревались на скорости проскочить Кырен и остановиться неподалеку от того места, где беглецы в двадцать третьем году зарыли послед младенца Жимбажамсы. Теперь бегство словно повторялось. Темп движения был таков, что превосходил давний. Ехали очень быстро, опасаясь засады рэкетиров и держа оружие под рукой. Главный «фигурант» путешествия, отставной майор тяжелой артиллерии, молчал и хмурился, а Зоригто Эрдэнеевич раззадоривал его:

– А я ведь помню, как ты родился, сосунок. Твое появление на свет меня взбесило. И как оказалось, не случайно.

Это был намек на известные обстоятельства. Помолчав и изящно поиграв старинным браунингом, оставленным ему в качестве личного оружия после ухода со службы на невидимом фронте, Зоригто Эрдэнеевич продолжил:

– Твой послед, минии дуу, был зарыт близ небольшой горушки, увенчанной остроконечной скалой, и близ аршана-ключа. Я помню их, словно видел вчера. Я своей рукой вырезал любимым ножом-хутага в песке и гальке углубление. И положил туда личный серебряный рубль! Нагаса эжы Цыпелма положила в углубление сначала овечью шерсть, потом послед и присыпала все песком и галькой. Нагаса аба Чагдар вырезал на большом камне свой знак дорчже-ваджры, положил камень на присыпанный послед знаком вниз и пометил место на карте. Я, бесценный свидетель, узнаю его безо всякой карты.

Ранее дуу взял тайное обещание с ахая не ссориться и не драться дорогой. И если бы за ними не числилась предыстория скоротечных ссор и нешуточных драк, такое обещание выглядело бы странно. А так не выглядело? Не за горами девяностолетие ахая. А он словно бы снова юноша, вскочивший на коня и своевольно умчавшийся в майскую степь семидесятилетней давности. Его собственное тоонто было зарыто по всем правилам у порога юрты матери Энхэрэл. Где эта юрта? Где место силы Зоригто? Где провести тоонто-до?

Где их автобус изо всех сил мотора мчится, как тогда, когда они удалялись в бегство? Или сейчас место силы Зоригто – точка в Вечном Синем Бескрайнем Высоком Небе, некое хранимое зеркальное отражение события рождения, постоянно нисходящее на него и дающее ему силы жить так долго и оставаться в силе? Где ему почтить тоонто нютаг? Увы, там, где они почтут рождение дуу Жимбажамсы. Ибо и следа нет от материнской юрты. Кырен перестроен, застроен деревянными и каменными домами. Где она стояла, эта юрта? Зоригто был юнцом, дед часто брал его в поездки, в его глазах были Пекин, Урга, Верхнеудинск, Кяхта, Иркутск, Петербург, Варшава. Большие дома городов заслонили тогда скромную материнскую юрту.

В прошлое наставление юноше не пошлешь. Хотя в зыбком мире непостоянства у нас нет другой цели, кроме нас самих. Верность себе – это неплохо, это уже неплохо, это начало, у которого нет конца.

Так Зоригто беседовал перед поездкой с сыном Томоко и внуками Хироки, Булатом и Михаилом. И теперь все путешественники тоже внимательно слушали его, выйдя из душного автобуса в привольную тункинскую степь, понимая, что род принимает к себе в лице его сына и внуков роды иноплеменников.

– Вы приехали на родину моих и своих предков и теперь обязаны помолиться им, духам местности, посетить родовое место силы. Пусть приехали издалека и ненадолго, самое важное – именно это. Прогресс влечет в далекое будущее, земля, по которой мы ходим и которая терпит нас, – в далекое прошлое. Наше благо, с нами шаман Мунхэ. Мы познакомились с ним очень, очень давно, Мунхэ был подростком. Не случайны наши встречи. Всегда приглядывайтесь к тем, кто встречается вам.

Тем временем кузнец Чагдар, взявшийся помогать слепому шаману, ведь кузнецы – это те же шаманы, хотя и не всегда владеют их умениями, достал мешочек с сухой баргузинской богородской травой, ая-гангой. Он сам собирал ее. А слепец медленно облачился в костюм-оргой темно-синего, как байкальский вечер, цвета. Забрякали выкованные Чагдаром и пришитые к костюму его женой железные фигурки человечков, коня, лодки, утки, змеи, молоточки и ключики. Зазвенела нежными колокольчиками-холбого корона майхабша, украшенная рогами баргузинского оленя. Чагдар насобирал сухих древесных веток, положил на совок, зажег ая-гангу. Шаман принялся окуривать всех ею, ведомый кузнецом, взявшимся за нижний конец посоха-хорьбо с выкованным им же новым железным навершием в виде головы коня. После длительного окуривания на путешественников словно сошел, или в самом деле сошел, эжын, дух местности, и они почувствовали себя глубоко мирно и в согласии с окружающей природой.

Чагдар, теперь уже при всеобщей помощи, собрал хворост на новый костер, и снова посыпал на него ая-гангой, и снова запалил. И каждый, разувшись, стал босым подходить по очереди к дымящемуся костру и, поднимая сначала левую, потом правую ногу, очерчивал стопами круги над дымом, окуривая лодыжки. Это защитит от несчастного случая, никто не сломает ноги, не растянет сухожилия, если споткнется.

Шаман же стал раздумывать, какой великой прародительнице молиться. Зоригто назвал прабабушку Хэрэму. Хэрэм – это и есть Кырен, Хэрэн, что означает «крепость». Здешние шаманы издревле поклонялись Белой горе – богине-матери, называя и гору, и богиню Хэрэнэй тэбхэр, «квадрат крепости». То есть молиться предстоит не горе, не матери, а матери – квадратной крепости. Было над чем задуматься, а шаман был очень образованный. Вместе с назваными братьями Зоригто и Жимбажамсой они пришли к такому выводу. Их дискуссию внимательно слушали остальные, не пытаясь включиться в обсуждение. Они все были еще какие образованные и спорщики, но тут после окуривания ая-гангой и сошествия на них духа местности стали кроткими ягнятами.

Во-первых, Баргуджин-орон – это вся земля вокруг Байкала, и Кырен находится в ареале Священного озера. Может быть, предки шамана и были из баргутов, и прародитель их – Бухэ, а мать – Будан-хатан, однако у Баргуджин-орон небесная покровительница – Дева-Лебедь, равно как и у хонгодоров, к которым относятся рода Зоригто Эрдэнеева и Жимбажамсы Намжилова-Булатова. В Онтохоное все породнились с потомством Тумэна и Солбона Модоновых, хоринцев, прибывших из-под Верхнеудинска. Говорят, что Хонгодор, Шошолок и Хоридай (предок хоринцев) были родными братьями.

Мунхэбаяр, утративший баяр-радость и ставший шаманом Мунхэ-вечным, принялся ходить по кругу, ведомый, теперь за правую руку, Чагдаром Намжиловым, и монотонно читать молитвы Вечно Синему Небу, Деве-Лебеди, прабабушке Хэрэме и благосклонности эжынов. Ему благоговейно внимали, поскольку присутствие эжынов ощутили сразу, и очень захотелось после этого ощутить само Великое и Высокое. А еще все загадывали желания. Первое у всех было одно – не попасть в перестрелку с местными, далеко не эжынами. Шаман ходил очень долго, останавливался, втягивал воздух ноздрями и наконец воздел руки к небу (Чагдар тоже воздел руку, так как слепец не отпустил ее). Все присутствующие замерли. Шаман освободил руку, хлопнул в ладоши и вдруг закружился, ускоряя движение.

– Кружитесь тоже! – воскликнул он. – Я вижу Деву-Лебедь, она над нами, она очень большая, она несет на спине уважаемую хугшэн эжы Хэрэму!

Родичи увидели, как ветер заходил, колебля верхушки майских, душистых, одевающихся нежной листвой деревьев, подчинились и закружились стремительно и словно в трансе, не желая когда-либо остановить кружение. Хироки весело повалился в траву и задрыгал ногами:

– Ой, не могу больше!

Шаман, бормоча, приблизился к костру и стал брызгать молочной водкой, а потом подзывать по очереди каждого и с помощью Чагдара-кузнеца наливать водку в стеклянный стаканчик для обряда сасали-бариха. Получивший напиток разворачивался направо, брызгал часть на огонь, пригублял сам и передавал пустой стаканчик следующему. Хироки тоже получил напиток, хотя больше рассчитывал на чей-нибудь подзатыльник. Все были очень серьезны, порядком устав с дороги. Спешили получить помощь Неба и духов на тот случай, если прибудут местные бандиты.

И едва только ритуал завершился и все расселись на походных стульчиках, чтобы обсудить дальнейшее, из чего главное было – добыть жертвенного барана, а пока перекусить, как раздался звук мотора автомобиля, приближающегося по следу, оставленному пазиком в грунте. Мужчины повесили за плечи карабины, Булат пистолет-автомат ТКБ и подсумок с гранатами. Были вооружены и женщины, однако их оружие лежало в автобусе. Туда их и попросили удалиться вместе с Хироки.

Звук приближался, и вскоре путешественники увидели его источник – новенький уазик. Тот остановился, из него спрыгнули двое кожаных, вооруженных пистолетами-автоматами ТКБ с глушителями, потом еще двое с карабинами, наконец, очевидно, смотрящий за местностью. Это был бурят среднего роста и крепкого сложения, одетый в застегнутый на молнию кожан, скрывающий бронежилет. Они встали безмолвной группой и сразу обнаружили, что прибывшие в их владения незнакомцы тоже вооружены, и неплохо. Борода!

Поскольку прибывшие стояли не двигаясь и сыто щурились, а баргузинцам давно хотелось есть, у них и кончилось терпение. Зоригто Эрдэнеевич отдал свой карабин Булату (в кармане лежал браунинг), поднял руку и пошел к прибывшим. Томоко, Александр, Булат, Жимбажамса, Чагдар, Михаил, Очир, Цырен и Намжил вскинули стволы.

– Дотман, – сказал своим предводитель.

Они все говорили на воровском жаргоне, познакомившись с советскими тюрьмами и лагерями. Буряты редко попадают под статьи Уголовного кодекса, поскольку со своими мирно разбираются в своей среде. Предводитель группировки был не из местных: его отец, милиционер, попал в Кырен по службе, и сын, ни с кем не сблизившись в школе, вдруг нашел себя на ином поприще. Возраст Зоригто Эрдэнеевича смутил. Однако тот, знаток нескольких иностранных языков, жаждал теперь применить воровской. Улыбнулся спокойно и сказал главарю:

– Хожи! Да я вижу, брат, ты ломом подпоясанный. Давай поговорим. Я полковник Эрдэнеев.

Ломом подпоясанный – это уважительно, это крутой, волевой и сильный человек-кремень. А «хожи!» – это древний клич хонгодоров.

– Понтишь? Полковник каких войск?

– Бронетанковых. Мы для родовых обрядов прибыли. С нами шаман – крутяк. Я сам кыренский. И брат мой младший Жимуха здесь родился. Здесь у нас тоонто нютаг.

– Ты видишь – мы синие?

Зоригто не помнил, что значит синие, но уверенно сказал:

– Наш шаман тоже синий. Посмотри на его прикид. У нас сходка.

– А поставка такая, – сказал главарь. – Я – центровой. А это мои близкие. Хрусты есть – откупишься.

– Что? Шифер съехал? – грубо ответил Эрдэнеев. – У нас обряды. Нам нужен жертвенный баран. Подарите или продайте. Мы же буряты, как ты. Свои. Были бы шкуры или черная масть! А мы – буряты. Зачем тебе хипиш? Мы постреляем, твои близкие пострадают. Не жалко близких потерять?

– А танк у вас есть?

– Есть.

– Ладно, оставим базар. Утомил. Из чьих будешь?

– Из бронетанковых.

Таких вождь кыренских не знал. Он долго молчал. Он хотел сказать Эрдэнееву: «У тебя в кармане пукалка». Но не решился. Его смущало и то, что гостей было больше, чем его близких. К тому же виднелся пазик, а в нем могут быть вооруженные люди. Может, всех наказать за то, что посмели явиться вооруженными? Вот был бы раздербан!

– Как тебя зовут? – спросил Зоригто Эрдэнеевич.

– Семен.

– Вот что, брат Семен. Мы здесь на неделю. Мои близкие хотят съездить к бычьей тропе из Закамны в Тунку, к Бухатаю. Наш шаман говорит, что там обитает знатнейший эжын. Он пообщается с этим эжыном, и мы уедем обратно в Улан-Удэ. Сегодня мы отдыхаем. Общаемся со здешними эжынами. Реальная маза. У меня к тебе просьба в знак будущей дружбы. Пусть твои близкие добудут нам барана для жертвы. Он понадобится завтра. Барашки-овечки еще не все подстриженные ходят, нам нужен стриженый. И вообще, свежей бы баранины. Не консервами же на родине питаться. Мы твоим заплатим. Я не темнила.

Они снова долго молчали. Слышно было, как шаман стучит в туго натянутую кожу бубна деревянной колотушкой, приговаривая: «Наратэй, наратэй», слышно было, как звенит кованый металл его массивного одеяния. Парни предводителя были рослые метисы. В долине много смешанного населения. Зоригто Эрдэнеевич знал, что Дева-Лебедь есть и у русских. Это один из изначальных тотемов, появившихся, когда не было национальностей. Ни русских, ни бурят, ни татар. Первобытные люди жили совместно здесь, в Баргуджин-орон и на Алтае. А эжын, дух – что это, как не «эгин» и «агнь-огонь», или происходящий от огня? Солнце испаряет с поверхности земли влагу и запахи, и в каждой местности это формирует неповторимых эжынов.

– Ладно, братила, подарю тебе барана. Обряд – дело святое. Здесь будете?

– Скорее немного переместимся. Мы запустим ракету с места, где будем.

– Космическую?

– Космическую.

– Я на терки.

Семен развернулся. Близкие пропустили его и ушли за ним в машину. Было видно сквозь стекло, как главарю подали спутниковый телефон – новинку новых дней – и он разговаривает с кем-то. Ему могут дать любое указание.

* * *

Братки уехали. Семен весь вечер переговаривался со своими. Случай был из ряда вон. Делился воспоминаниями:

– Мы в юности на скаку колхозных баранов воровали и на лету же убивали и разделывали, не сходя с коней. Из потрохов ценилась только горячая печень. Хватанешь зубами кусочек на скаку, она парит, вкусно! И вся грудь, и вся одежда в свежей крови. Кроме туши, все потроха, кишки ловко забрасывали куда повыше – на ветки, на скалы. Вот тебе и обряд поклонения духам. Спешимся у сохачьего картофельного поля, картошки где-нить выдернем пару-другую кустиков, в золе запечем, и – пир до следующего налета. А теперь вот какие терки приходится держать.

Наши баргузинцы тем временем тихонько набрали хвороста, запалили два костра с двумя казанами. Один с тушенкой и гречневой кашей, второй с чаем. Ужинали и совещались.

– Все обойдется, – успокаивал Зоригто Эрдэнеевич.

– Мы готовы были открыть огонь на поражение в любую минуту, – рассказывал Жимбажамса. – Я сказал Очиру пробраться поближе и пробить выстрелами шины. От этих местных фашистов каша бы одна осталась и лапша.

– С темнотой надо перебраться в другое место, – посоветовал шаман.

У него в глазах теперь всегда была темнота. Он носил специальные темные очки для слепых, привезенные из Японии Томоко. Когда шаман поел немного и испил сладкого чаю, Чагдар отвел его к ручью. Шаман будет наедине общаться с его мирным и ласковым лепетом, со свистами вечерних птиц и самим Небом. Он стал нелюдим. Это к нему подходят строчки Михаила Лермонтова:

Закон предвечного храня,

Мне тварь покорна вся земная.

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя…

Может быть, шаман задумал исполнить улигер Месяцу, чтобы он осветил приготовления ко сну и зашел за облака, когда уснут все, кроме дозорных? Двадцать девятого мая в субботу была молодая растущая Луна, или вторая лунная фаза, и светящийся золотом серп, скользя в Деве, словно вестник соития и зачатия, нес предощущение счастья.

В наступающих шумливых, ветреных сумерках путешественники разбрелись кто куда. Жимбажамса испытывал волнение, словно ему предстояло снова родиться. Он подозвал ахая Зоригто, а тот дочь Мэнэми, и они пошли южнее привала. А что, если они наткнутся на место, где закопан послед?

Эрдэнеев вспоминал отца. Он потерял отца, когда того забрали снайпером на Первую мировую войну.

– Дедушка Чагдар рассказывал мне, что отец мой был не из знатного рода. Он и его братья были мэргэны, самые меткие стрелки среди тункинских. С охоты приезжали споро и с туго набитыми тороками-ганзага. И это в глазах дедушки многого стоило. Он отдал свою дочь, мою мать Энхэрэл, за моего отца. Тот еще очень искусно танцевал. Молодежь соберется водить ёохор, а отец с братьями-погодками встанут внутрь круга и такие номера выделывают! На руках ходили и прыгали в танце очень высоко. Братьев у отца было трое погодков. Он Эрдэни, а они Солбон с Борисом и Сампилом. Мать моя Энхэрэл влюбилась в отца на танцах.

Сумерки придавали ощущениям грусть, неясность и мистичность, звали куда-то в степь и темный лес, словно эжыны стремились пополнить прибывшими свои призрачные скопления. На всех путешественников нашел безотчетный страх. Сели дружным отрядом в автобус, и Александр на малой скорости неслышно повез в присмотренное им укромное место под сенью берез, где и разбили две большие водонепроницаемые авиазаводские палатки. Молодежь была по двое назначена сторожевыми. Друзья Цырен и Намжил, а после полуночи Михаил Эрдэнеев с троюродной сестрой, дочерью Очира Намжилова Светланой. Таинственная ночь опустилась на табор.

* * *

Едва рассвело, из палатки выбрался старина Зоригто. Ему не терпелось найти одному ему известное место исполнения тоонто-до. У палаток ходил внук Михаил с карабином за плечом. Высокий и стройный, он был похож на настоящего воина из войска Абая Гэсэра. Михаил собирал хворост для костра и пояснил, что он сторожил один, не стал будить Светлану. Заботливому дедушке его бы сменить на посту. Однако прошлое звало так, будто в ухе звенел комар.

На удивление, из палатки выбрался и шаман Мунхэ и заявил, что пойдет с Зоригто, словно знал, куда тот собрался. Зоригто вздохнул. Ему так хотелось оказаться в прошлом одному! Однако он взял названого брата за руку и повел сквозь росяные кусты.

– Я знаю, где это, – заявил Мунхэ.

Беда с этими шаманами. Они шли около четверти часа и остановились перед небольшой полянкой. Эрдэнеев увидел горушку и скалу, показавшуюся ему знакомой, а что увидел слепец, непонятно.

– Это здесь, – сказал шаман.

– Это что здесь? – насмешливо спросил Зоригто. – По нужде захотел здесь?

– Вот она, скала и место, про которое ты говорил.

– Ты же слепой.

– А ты придурок, – отрезал шаман. – Я вижу внутренне, словно передо мной раскрывается книга.

– Ага, – согласился Зоригто, умолчав кое-что, что хотел с иронией добавить. – Я без тебя бы это все не увидел.

– А что ты видишь?

– Скалу.

– Ну да, скалу. Ищи же камень.

– Давай присядем. Это для тебя игрушки. А я вижу мать свою Энхэрэл, склонившуюся над новорожденным племянником Жимбажамсой. Я вижу много больше, чем ты.

– А я вижу, как сияет утренний свет, радуясь нам.

– Вернемся в Улан-Удэ, поведу тебя к окулисту.

Они присели на поваленную старую сосну, упиравшуюся в землю острыми остовами ветвей, словно оленьими рогами. Кора с сосны уже слетела, и было заметно, что здесь присаживаются уставшие путники. Даже едва приметная тропинка имелась из долины к стоящим за горушкой лесистым отрогам Хамар-Дабана. Эрдэнеев подумал, что, верно, тропинка ведет к тому аршанчику, в котором женщины брали воду для купания новорожденного; подумал, что ручей бежит здесь, как будто времен не бывало. Старику не хотелось приближать минуту обнаружения камня. Он волновался. Сейчас словно видел дорчже, вырезаемое на камне нагаса аба Чагдаром Булатовым. А шаман никуда не спешил. Ему было тепло и, судя по всему, светло. Выбираясь из палатки, он надел малгай, отороченный медвежьим мехом, новую ватную телогрейку, какие припас для всех Александр, сын двух отцов. Зоригто тоже был в телогрейке. Так они сидели, задумавшись.

Появился у края полянки кузнец, обнаруживший пропажу подопечного. За ним – стремительная Мэнэми, ходившая везде за отцом, словно маленький ребенок. Появились Томоко и Хироки. Вскоре все путешественники, за исключением занявшего сторожевой пост Булата и заснувшего Михаила, были здесь. Последним неторопливо явился грузный Жимбажамса. Солнце стало пригревать, высушив росу, поднявшуюся к березам и соснам легкой дымкой.

– Характерно, что ты явился последним, – заметил ахай.

– А это здесь, да? – растерянно и несколько фальшиво воскликнул наш герой.

– Ты настоящий негодяй, – вдруг воскликнул шаман. – Сколько я помню, твой убгэн аба частенько напоминал тебе, чтобы ты, когда окончишь школу, посетил тоонто нютаг.

– Но я ушел на войну!

– А пришел, мать с отцом тебя просили: «Давай, сынок, посетим место твоего рождения!»

– А я ушел сражаться с Квантунской армией!

– А приехал домой с Дальнего Востока, чем ты занялся?

– Я женился!

– Так вот и надо было с женой отправиться сюда. Тебе говорили: «Посетите с Норжимой тоонто нютаг». А ты?

– Мы с ней поехали по санаторной путевке в Горячинск!

– А куда надо было поехать?!

– Ну…

– Вот и осталась сестра моя Норжима бездетной, потому что ты не поклонился тоонто нютаг!

– Ну…

Шаман Мунхэ неожиданно разъярился, ему всегда было обидно за сестру Норжиму, такую красивую и кроткую, не родившую детей. Он выхватил из-за атласного пояса кнут тушуур и стал хлестать по спине успевшего присесть на остов сосны Жимбажамсу. Однако спина его была такой плотной и нечувствительной, что докучливый шаман схватил посох хорьбо, на беду принесенный ему кузнецом. И стал колотить Жимбажамсу посохом. Но его хватило лишь на несколько ударов. Ведь солист Ринчинов, скрывшийся в нем, был лирик и гуманист. Жимбажамса даже не пошевелился. Он осознавал свою вину. Ну что было не съездить с родителями в Кырен? Мать так хотела показать сыну-первенцу место рождения. Что было не съездить после женитьбы?

Шаман не устремился к предполагаемому местонахождению камня. Зоригто же, когда тот бил Жимбажамсу, и сейчас сидел с отсутствующим видом.

– Когда ты родился, я сразу понял, что ты сосунок, несерьезный человек.

И эту сентенцию ахая Зоригто присутствующие выслушали без комментариев. Могут ли быть новорожденные не сосунками и серьезными людьми? Промолчал и наш герой, опасаясь быть снова побитым.

– Удалимся, – сказал шаман. – Это здесь.

Чуть ли не толкая друг друга, чтобы скорее покинуть опушку, путешественники ушли. Остался один Жимбажамса. Спина ныла в местах ударов, но больше ныла его душа. Проследив, чтобы и шелеста не было слышно после ухода дорогих родственничков, он встал и размашистыми быстрыми шагами отправился за деревья. Тоонто-до позвало его! В укромном затененном месте старик увидел мшистый старый камень. Зоригто говорил, что в двадцать третьем здесь не было леса, степь да чуть кустарников. Если перевернуть камень, обнаружится знак дорчже. Но можно ли переворачивать? Знак впечатался в послед. Жимбажамса постоял сколько-то времени, но что-то мешало ему исполнить обряд. Не привык исполнять. Он достал из кармана загодя заготовленную жменю риса, посыпал ею камень, взглянул вверх на прорись синего неба и пошел к своим.

Вот упрямец, вот баран!

В рощице, в которую он вошел по приметной тропинке, протоптанной сначала двоюродным братом и шаманом, а потом и последовавшими за ними родичами, он вдруг увидел сестру Арюну и племянницу Мэнэми, явно его поджидавших. Они расстелили на траве теплый, подбитый собольим мехом дэгэл Арюны, прихваченный ею из дома, и, пригорюнившись, о чем-то тихонько беседовали. Старик, среди диких баргузинских просторов утративший первоначальную изысканность городского воспитания, не спрашивая, размашисто и сопя сел рядом с ними. Кажется, надо было что-то сказать, и он, повздыхав, поделился:

– Я нашел памятный камень и осыпал его белым рисом. Мне вдруг вспомнилось, как я трехлетним ребенком сидел на кошме в нашей верхнеудинской большой юрте, сидел рядом с крошечным Будой, с которым у нас разница в год с небольшим, и убгэн аба кормил нас из деревянной ложки рисом, варенным на молоке, и приговаривал: «Расти большой, сынок Бубу, расти большой, внучек Жужу». И Буда размазывал белую пищу по лицу, а у старика-отца навертывались на глаза слезы умиления. Я не понимал, что это за слезы, и думал, что дедушке самому хочется каши. Я забрал чашку и попытался накормить его, а у дедушки слезы закапали еще больше. Я не знал, что в таком оптимистическом советском двадцать седьмом году у нас в семье было голодно. Я был счастлив тогда без меры. А еще мне вспомнилось, как мы с Будой друг напротив друга сидим в большом плетенном из березового лыка коробе и пинаемся босыми ножками, и нам весело. А потом Буду вынимает из короба мать Гыма, а меня тетя Энхэрэл. Она водилась со мной и с нами. Мать моя работала на железной дороге. Гыма была всегда угловатой и неловкой и, кажется, не очень красивой, но такая застенчивая улыбка была у нее, что мы все ее любили. И убгэн аба очень-очень. За глаза он уважительно звал Гыму «минии гуун», моя кобыла. Вместе они пробыли четырнадцать лет, до их ареста в тридцать седьмом, а Буде было тогда тринадцать. Как это хорошо, что ахай Зоригто нашел Буду в Тибете. Мы всеми неправдами утешали Гыму, когда она вернулась с поселения на Сахалине: «Буда в Тибете, это говорил нам один нищий бродяга». Так нам хотелось думать, и это оказалось правдой. Почему же я больше вспоминаю Гыму, чем мать свою Лэбриму? Наверное, потому, что мать наша стала счастливой с той поры, как ахай Зоригто, отец нашей Мэнэми, нашел в Китае и привез домой ее мужа и моего отца Намжила. И у них родились сестры мои родные Арюна и Дарима. Конечно, в годы моего детства матери было тяжело работать на железной дороге. А я любил бывать на работе с ней. Для меня и сейчас память об Улан-Удэ тех лет – это запах металла и паровозного дыма, гул паровозной тяги, гудки заводских и деповской смен. Сладостная память о горьком… Сегодня я поднесу ахаю голову барана, спою ему юроолай долгонууд.

– О, надо бы поспешить, – сказала Арюна. – У нас еще нет барана, о котором ты говоришь!

В ответ на эти слова Жимбажамса, поднявшись с сестриного дэгэла, не поспешил вперед к стоянке, а диковато кинулся со всех ног, будто юноша, назад к заветному камню.

* * *

Среди приехавших имелись разногласия. Коренные онтохонойцы все были тэнгрианскими шаманистами. Жимбажамса был рожден буддистом, но, как глава, толгойлогшо Онтохоноя, он не мог не следовать обычаям и обрядам большинства. Тем более шаманы уважительно относятся ко всем религиям. Поскольку шаманизм им предшествовал, следует в ответ уважать это верование как первопредка религий.

Зоригто Эрдэнеевич был прежде настроен атеистически, а теперь, после посещения Тибета, стал проникаться буддизмом, в чем наставлял и других. Внук Михаил, однако, стал в поддержку русской матери Марины Васильевны православным и прихожанином восстанавливаемого Свято-Одигитриевского храма Улан-Удэ. А родной его брат Булат в Казани принял ислам. Некоторые были подобны Жимбажамсе, а Томоко успел в Японии увлечься синтоизмом, впрочем близким шаманизму. Сюда же, в Кырен, Томоко взял у отца читать издание, посвященное Сутре сердца, чтобы познакомиться с основным понятием буддизма о Пустоте и Пустотности – шуньяте, постигаемым практикой медитаций. Томоко поразила гибель брата Чингиса в Тибете, и он захотел в будущем посетить эту мистическую страну.

Кузнец Чагдар, сын его Цырен и приятель Цырена Намжил были конкретными шаманистами. И Арюна тоже. В результате споров было решено почтить Тоонто Нютаг жертвоприношением барана, то есть по-шаманистски. А Жимбажамса пусть почтит тоонто-до как буддист, какими были дед и родители. Тем более знак дорчже-ваджры указывает на это. Вот он и сыпал на заветный камень белую пищу – рис.

Сейчас на стоянке возник спор, спор за чаем, обострявшим ум. Зоригто рассказал, что дед Чагдар встречался в годы Гражданской войны с тункинским сказителем Магаем-Сороковиковым, и спор, в духе начала девяностых, был, конечно, «за красных или за белых», какой была бы страна, если бы победили белые. Ахай доказывал, что победить они не могли, а внук его Булат твердил о том, «что было бы, если бы», и тут, в начальной точке, дед и внук не могли договориться. «Конфликт поколений», – сказал Томоко, а отец рассердился и на него. «Давай тогда я буду говорить, что было бы, если бы победили белые, а Булат пусть говорит, что белые не могли победить». – «Я не согласен, – восклицал Булат. – Белые могли бы победить, если бы Троцкий не был так жесток, а в наших местах барон Унгерн. Все дело в подобных демонических личностях. Заметьте, среди коренных народов России Троцкий и Унгерн не были родными».

Тут спор прервался, появились Арюна, Мэнэми и за ними Жимбажамса. Обнаружилось бандитское шествие с бараном. Два шествия, надвигавшиеся на разгоряченных спором чаевничающих умников, выглядели комично. Надо сказать, они не выпустили сигнальную ракету для обозначения своего местонахождения, как договаривались первоначально. Они решили, что будут обнаружены и без этого. Так и получилось. На обжитой поляне могучий бронзоволицый мужик, явно сохатый, а не синяк, молча свалил на землю с крутых плеч сердитого бело-розового крупного стриженого барана, второй, шедший за ним, – упитанную, по-женски бекнувшую овцу. За сохатыми вырисовались двое мрачных вооруженных типов из вчерашних близких предводителя бандитской группировки. Все долго молчали, наши путешественники ждали, что гости скажут. Но они ничего не говорили. Зоригто Эрдэнеевич с самого начала подумал, что местным желательно не знать об их малочисленности. Он сказал Томоко, что, если их увидят, он бы отбежал с Хироки подальше.

И теперь, прерывая затянувшееся молчание, Зоригто Эрдэнеевич крикнул позади себя: «Омедето гозаимас!» Это японское приветствие по случаю дня рождения, в нашем случае Жимбажамсы. Томоко на разные голоса стал кричать «Ята! Ята! Ята!» – «Ура! Ура! Ура!». А Хироки включил на магнитофоне запись шумов Токио. Получив ответ Томоко, сопровожденный малопонятным гулом магнитофонной записи, Зоригто Эрдэнеевич, многозначительно помедлив, поблагодарил гостей (или хозяев?) за подарки, а Жимбажамса снял из-под своего живописного тэрлига и телогрейки большую золотую цепь и отдал ее «в подарок брату Семену».

Обычай ношения золотых цепей граммов на двести чистого золота в начале девяностых имел чисто практическое значение. Например, пришли на тебя с облавой, застали в одних трусах, а то и без, а на шее золотая цепь, и ты всегда можешь откупиться. Сельхозкооператив Онтохоноя был воистину золотым, и председатель его Намжилов спроворил в дорогу на всякий пожарный случай две цепи, вторую надев на кузнеца.

– Приглашаем брата Семена к нашему дружескому бугровнику, когда он пожелает, – сказал Намжилов бандитам.

Гости, они же хозяева, приняв цепь, а также записанный на листе номер спутникового телефона Намжилова, молча удалились. Цырен и Намжил проследили за ними и, когда их машина уехала, вернулись на стоянку. Зоригто сказал шаману:

– Спой нам что-нибудь хорошее, дорогой Мунхэ, убедительное для благорасположения эжынов. И чтобы вернуть нам хорошее настроение.

Шаман, тихонько постукивая в бубен колотушкой, подумал и ответил:

– Раньше все наши люди обрядами и песнопениями почитали Буумал бурхад, великих богов, сошедших с неба, но я хочу спеть вам великую песню наших дней «Тоонто Нютаг». Ее сочинил ровесник нашего юбиляра Жимбажамсы тугнуец Гунга Чимитов, которого я дружески знавал в дни молодости. Да будут его лета благословенны.

И шаман запел проникновенным бархатистым басом, слушать который когда-то любили уланудэнцы и гости бурятской столицы. И припев песни подхватили почти все! Все знали его!

Дуутайхан, суутайхай Тоонто Нютаг.

Зyрхэнэйм охин,

Зyдэнэйм эхин

Дуулим Буряадайм Тоонто Нютаг.

Когда прозвучали последние звуки родного напева, раздалась буря аплодисментов. Шаман не ожидал такого.

– Это мой последний выход на сцену. Моя последняя гастроль, – пробормотал он смущенно и снова взял спасительный бубен, словно руку отца, не ответив на восклицания растроганных слушателей. Не знающему родной язык Булату, женившемуся на казанской татарке, да и своим «японцам» ахай Зоригто, волнуясь, перевел слова песни на русский.

Песенная знаменитая родная земля,

Жар моего сердца,

Начало моих снов,

Бурятская привольная родная земля.

И добавил:

– А строчка из последней строфы «Крепким парням крылья даешь», – это про всех наших мужчин.

С самого начала ахай заметил, что спина Жимбажамсы в приставших травинках. Это означало, что обряд тоонто-до он совершил.

– Дай-ка, сосунок, я стряхну сор с твоей спины, – сказал со вздохом.

Намжилов без слов покорился ему. Он давно обдумывал, какой же юрол он произнесет в адрес ахая. В песне, исполненной шаманом, он обратил внимание на слова «Заветы отцов благопожеланиями преподносишь», и они вызвали затруднения в понимании. Разве может он в своем юроле в адрес старшего говорить что-то назидательное? Или в заветах отцов всегда звучит забота, сейчас так необходимая одинокому старику? Дуу хотел сравнить ахая с Сагаан Убгэном, белым старцем, однако же ахай, прирожденный воин, совершенно на него не похож.

– Тупею, старею, – бормотал наш артиллерист. – Надо бы еще раз незаметно от всех исполнить тоонто-до. Однако рано утром не получится. Трава в росе. Или раздеться? Нужна мне, ой-ёй, еще как сила родной земли.

Всякий шаман раз в год собирает родственников для обряда почитания предков. Шаман Мунхэ, став таковым, поездил по местным и ольхонским шаманам и поклонился на Ольхоне одному из трех домов Великого Духа Хан Хутэ-баабая (еще один дом его на небе, третий под землей) на мысе Бурхан. Великий Дух в стародавние времена спустился на ольхонскую землю в виде белоголового орла и поселился там в пещере. От брака его с самой красивой девушкой Ольхона и произошел весь род Великих шаманов. Когда шаманы преследовались ламами, укрывались они именно на острове, в сердце Байкала. Ринчинову, узнавшему буддизм и наполненному добротой, о преследованиях и неодобрениях слышать было неприятно. Он чувствовал теперь всей кожей именно прибайкальских эжынов и исключил из своего миросозерцания образы Великих Духов далекого незнакомого Тибета.

Сейчас шаман Мунхэ сосредоточился на молитвенных заклинаниях, подвигающих мужчин к жертвоприношению барана в дар великим и малым эжынам. Вокруг него царило молчание. Все осознавали важность сосредоточенности, но не понимали ее вполне и внутренне удивлялись странному отсутствующему выражению лица шамана без тени наигранности. Маленький Хироки, без преувеличения, был самым серьезным в этой многомудрой компании. Женщины рода Булатовых были отправлены на прогулку по окрестностям, вооруженные ракетницей и браунингом ахая, – на прогулку воинственных амазонок. В далеком двадцать третьем году с беглецами был девичий лук Аяны и видавший виды револьвер деда с наполовину расстрелянным барабаном. Тогда успели погибнуть почти все мужчины рода. Теперь же гражданская война имела совсем другой, весьма скрытный, змеиный, можно сказать, характер.

Жертвоприношение пройдет вблизи благословенного места, где в привольной – дуулим – степи родился Жимбажамса Намжилов. За семьдесят лет климат здесь переменился и стал более сырым, место обильно поросло боярышником и бузиной. Мужчины, неслышно походив и оглядевшись, нарушили тишину – в мягкую пойменную землю вбили привезенную из Онтохоноя массивную сосновую коновязь-сэргэ с резным крашеным навершием, произведением кузнеца Чагдара. К этой коновязи спустится с неба на белой кобылице Сагаалшан старец Чагдар Булатов, приведет за собой вереницу более отдаленных и известных ему одному знатных и незнатных предков, и они будут лицезреть родичей-потомков и вкушать молитвенные приветствия, читаемые названым внуком Мунхэ. Многие из шуранханского, тункинского рода старца Чагдара некогда породнились с родом Мундэ, давшим название приграничному современному поселку Монды, и Мунхэ словно был приговорен к родству с Булатовыми своим именем. Шаману присутствующие будут вторить и мысленно ощущать обитель всех Великих – Верхний Мир.

Еще с вечера был сварен для подношений ароматный сладкий саламат. Сметана в нем была онтохонойская – свежие сливки, тряской дорогой дозревшие. Молоко было взято топленое. Оно не совсем белое, но подношение хотелось сделать из своего, а топленое долго не киснет. Сейчас каждый из приехавших отделил себе долю, положил саламат и налил молоко в маленькие изящные улан-баторские пиалы, привезенные из монгольской командировки Очиром Намжиловым. Подношение каждый делает своей рукой. Когда баран будет забит, пойдет в ход тарасун – его пригубят и будут брызгать в родовой огонь, сейчас поддерживаемый Цыренчиком, похожим на юный месяц май.

С вечера же единодушно было выбрано святое дерево рода – молодая белая крепкая береза, растущая на взгорке. Рядом с ней кротко паслись привязанные к вбитым в землю железным пешням бандитские овечка и баран. Шаман прочел возле березки одному ему понятные моления, грозно бил в тугой бубен, потом каждый украсил приветливое дерево ленточками разноцветных тканей из стародавнего запаса покойной Жимбажамшиин эжы – когда она еще работала швеей в пошивочной музыкально-драматического. Как же она просила сына посетить тоонто нютаг! И с этими разноцветными ленточками мать словно присутствует рядом со всеми в местах ее молодости. Их приглаживает, может быть, не ветерок, а материнский эжын нежным своим дуновением? Может быть, когда-нибудь потомки Зоригто Эрдэнеевича и Жимбажамсы Намжиловича остановятся близ этой березы? Снова украсят ее разноцветными лентами? Капнут тарасуном? Исполнят сасали бариха? С грустью – а почему же столько лет не был здесь? и удастся ли еще побывать? – Зоригто Эрдэнеевич вспомнил стихи приятеля – кыренца Лопсона Тапхаева:

По доброму обычаю седому

«Откуда родом?» – спросят старики.

Всплывет во мне тогда тоска по дому,

И с гордостью отвечу: «Из Тунки!»[25]

Кругом дышала восторгом воскресшая к цветению майская природа, птицы заливались вблизи и далеко, и еще, и еще отдаленней, словно размещенные по небесным звукорядам опытным хоровым дирижером. Под такое же музыкальное сопровождение солировал когда-то в родной степи звонкоголосый ухибуун Мунхэбаяр. Теперь же под его старческое шаманское бормотание, постукивание колотушкой по бубну, под таинственное потрескивание костра баабай Жимбажамса, сыновья его Александр и Чагдар с острыми ножами и могучими руками приступили к свежеванию и разделыванию барана. Остальные мужчины были явными и законченными интеллигентами, они даже и видеть не могли, как, по их мнению, баран мучается, отворачивали головы и потупляли глаза. Голова барана была отрезана и достанется самому уважаемому – ахаю Зоригто. Именное мясо юбилея, нэрэтэй мяхан, было опущено в большой казан с закипевшей родниковой водой. Бухлеор будет вариться, пока мясо не приотстанет от костей.

Тем временем вернулись нарядные женщины, внося радостное оживление, и немедленно были сделаны подношения белой пищей. Ее же и вкусили в ожидании бухлеора, отведали тарасун.

– Ахаю не наливать – он буйный становится, – отомстил дуу ахаю.

Выслушав эти слова, ахай часть своего напитка уделил огню, а остаток при полной тишине вылил на голову Жимбажамсе. Не делай замечаний старшим, сосунок!

– Почти святым я стал, – нашелся тот, утирая белым вафельным полотенцем свою седую голову.

– Это была саке, – понюхал полотенце и сделал открытие любознательный япончик Хироки, донельзя довольный своим приобщением к миру взрослых. Всюду слышалось его звонкое «Баабэ, уй, баабэ?». Хироки беспрестанно задавал вопросы мужчинам, заучив обращение к ним на бурятском языке. «Баабэ» – это и «папа», и «дед».

Путешественники уселись на походные стульчики, наслаждались живительными ароматами зеленых лугов и мясного увара, безмолвствовали в ожидании, когда жертвенная баранина уварится до нужной степени, и повторяли про себя юрол, загодя подготовленный для юбиляра. Огонь в костре и вода в казане словно старались угодить людям, вкусно дымя и паря. Кыренские братки с барашком постарались на славу!

Неожиданно налетел резкий порыв холодного ветра, и две тяжелые сиренево-сумрачные тучи стремительно закрыли сияющее солнце, словно сойдясь в воздушной битве. Прочертила свое огненное послание похожая на иероглиф ужасная молния и гневным росчерком ударила в вершину ближайшей горы. Словно белый огонь потек ручьем вниз к сидящим у костра, угрожающе грохоча по камням осыпи и большим, глубокомысленным и головастым, вросшим в землю валунам. Все вскочили на ноги.

– Эрлик-хан гневается, – торжественно и сурово произнес шаман. – Это и хорошо. Раз гневается, значит, увидел и услышал нас, значит, любит и простит. Падайте, падайте ниц, просите прощения, что за семьдесят лет ни разу не поклонились тоонто нютаг!

Пали ниц все до единого. А шаман закричал громко и необычно, гортанным незнакомым клекотом, словно был не он сам, и молнией-тушууром прошелся по распростертым спинам. Зазвенели металлом костюм-оргой и рогатая корона-майхабша, зазвенел и загрохотал бубен, и хлынул густой стремительный ливень. Никто не поднимался, струи хлестали, а шаман прыгал и кричал непонятное. С новым упругим порывом ветра ливень отлетел в степь, и вымокшие родичи ошеломленно сели на траву. Михаил истово перекрестился. «Господи помилуй, вот страх-то!» – сказал он басовито и громко по-русски. Михаил был высокий и нескладный, его бы не взяли в летчики-истребители, как отца, или в танкисты, как брата.

Шаман улыбался довольный. Эжыны и сам Эрлик-хан не обошли вниманием окормляемых им. И, таким образом, его шаманский статус не иначе как повышен. Кто-то будет сомневаться?

– Что это было? – произнес Очир. – Словно все былое от меня отрезано и отошло в прошлое. Я чувствую небывалый прилив свежих весенних сил.

– Ата, ата, ата! – неистово закричал Томоко и пустился в пляс, взяв за руки маленького сынишку. – Ата, ата!

– Хожи! Хожи! – грозно воскликнул ахай, а вслед за ним и другие мужчины – потомки славных бурятских племен.

Пустились было в хаотичный пляс, но женщины решительно подхватили мужчин за руки – и пошли в ёохоре вокруг костра. Одежда парила и сохла, пропитываясь жаром тел и теплом воздуха. На удивление, совсем не вымокли под ливнем оргой и вся одежда шамана. Случившееся было необычно и не оставляло места неверию в сверхъестественное. Ахай Зоригто шепнул дуу Жимбажамсе:

– Надо баранью голову поднести шаману.

Дуу откликнулся:

– А мы думали, тебе.

– Да кто я такой? Шлялся полжизни где-то. А Мунхэ неустанно учил детей музыке и пению.

– Хорошо. Я теперь сам побаиваюсь его. Надо ему угодить.

– К тому же он среди нас самый старший по возрасту.

– Точно.

Тем временем мясо совсем разварилось, и Арюна разлила дымящийся бухлеор по чашкам, а Чагдар кинул отставшие от мяса кости в костер. Повалил пар, потом дым. Шаман положил в костер концами острых лезвий несколько выкованных Чагдаром ножей-хутага и стал плясать и бить в бубен. Нужно, чтобы просьбы присутствующих вместе с дымом беспрепятственно уносились к предкам. Шаман камлал до пота и замолк устало, и Жимбажамса преподнес ему баранью голову. Присутствующие запели и уважительно, и с тонким оттенком юмора: «Далай Мунхэ, ахай Мунхэ, амидар удаан!» Таким образом, среди присутствующих к Океану Щедрости и Богатой Радости добавилось еще и Море Вечности – Далай Мунхэ.

На Томоко, с тех пор как он приехал в гости к отцу, обрушивался нескончаемый поток воспоминаний и связанных с ними ощущений, так что он забывал о главном – о хитроумной дискуссии, что просили возбудить его друзья из Токио, касавшейся панмонгольского единства.

Слепец Мунхэ, растерявшийся от нежданного юрола и подношения и не знавший, как ему поступить, обернулся на голос названого брата и передал вареную баранью голову ему. Зоригто Эрдэнеевич тактично поблагодарил и не отказался. Он догадался, что Далаю Мунхэ вслепую с головой не справиться. Настала пора Жимбажамсы пропеть юрол ахаю. Да не слишком длинный, чтобы в чашках не остыло мясо!

Среди нас с почетом уважаем,

Живи дольше всех лет, дорогой ахай Зоригто!

Благодарность тебе, моя и родичей,

Не знает никаких границ!

Дуу не был красноречив, больше и не знал, что пропеть, и родичи приступили к трапезе, а перед ней в пустой вновь закипевший бульон бросили вариться хоторгой – бараний желудок, начиненный кровью и жиром. Хотя и отлично откормленным был кыренский баран, а дополнить насыщение хоторгоем не помешает.

Во втором казане закипел чай, наш юбиляр услышал великолепные юролы в свою честь.

Не в юрте беловойлочной,

В степи весенней вольной

У прабабушки Хэрэмы

Славный правнук родился.

Дед назвал: Жимбажамса.

Отец Бухэ дал силу,

Мать Лебедь – небесную защиту.

Вырос наш герой и пошел на войну.

Врагов побил тысячи,

Тряслась земля

На западе и на востоке.

Вернулся с миром,

Признанием и подвигом прославлен.

Живи долго и счастливо,

Детьми и внуками украшен,

Табунами быстрыми,

Отарами бессчетными,

Благосклонностью Неба!

Родичи были неподдельно довольны, что Жимбажамса собрал их и привез сюда, в благословенную Тункинскую долину, – пусть полнится она счастьем людей.

* * *

Выбирались на другой день после сытного завтрака – пригодились жирная бандитская овечка и невероятно вкусный бухлеор из нее. Какое там посещение Бухатая! Скорей бы в Онтохоной, страда весенняя торопит! Овечка и баран, собственно говоря, явились боевой добычей. Бряцание оружием убедило местных в необходимости дружбы. Семен и его люди не позвонили и не побеспокоили, не дали больше о себе знать. Майская зелень, яркая и свежая, радовала глаза, долина щедро зацветала цветами, белопенной черемухой по берегам стремительных и чистых горных речушек. «В какую благословенную пору ты родился, наш Океан Щедрости!» – восклицали путешественники. «Но в какое время! – строго произносил юбиляр. – Но в какое время!»

До самого города Слюдянки ехали молча и настороженно. «Ну и времена настали!» – думали старшие, а молодежь, как во все времена, возбужденно и мечтательно жаждала подвига. Юноши сжимали в руках карабины, готовые защитить стариков и женщин от неожиданного нападения. Ахай Зоригто доверил внуку Хироки свой браунинг. Арюна, старшая из женщин, покачала головой, но не возразила. Она сама была вооружена и отвечала за подачу патронов стреляющим в случае возникновения горячего боя. Однако создавалось впечатление, что крутой кыренец Семен дал своим какую-то команду. Подозрительные люди, группками возникавшие на стремительном пути в Кырен и столь похожие на рэкетиров, на этот раз не появлялись. Очир придумал название бандитам – семеновцы, так звали сподвижников белого атамана забайкальца Семенова. Но Зоригто Эрдэнеевич попросил племянника не бросаться словами. Сказал, что в Китае был знаком с сыном атамана Семенова Вячеславом, что белые являются несчастными жертвами мирового заговора против царской России. Его реплика тоже была свидетельством наступления новых времен, на этот раз в положительном смысле, – стало возможным свободно и без риска высказывать собственные взгляды и убеждения.

Пазик баргузинцев долго стоял в Култуке на железнодорожном переезде близ станции Вербной. Справа среди зарослей цветущей желтыми опушенными почками вербы поблескивала чистой горной водой речка Култушная. Православная Пасха в этом году была довольно ранняя – восемнадцатого апреля. Своим целительным покоем прибрежные вербы и сейчас продолжали напоминать о ней и Вербном воскресенье. На восток с протяжным гулом долго тянулся тяжело груженный товарный состав. Зоригто Эрдэнеевич сказал, что на металлолом продают Китаю стоявшие на запасном пути паровозы, станки еще недавно работавших советских предприятий, запчасти раскуроченной военной техники, зачастую лучших образцов. Едва состав сыто прогудел вдали, направляясь берегом Байкала на станцию Слюдянка, как тут же с востока надвинулся состав еще более длинный, на этот раз пустой и легкомысленный, о чем свидетельствовал его звонкий грохот. Из Китая в Бурятию и в Сибирь стали поступать шмотки и дешевый пластмассовый ширпотреб: его привозили в баулах коммерсанты-челноки. А этот встречный состав для перевозки серьезных грузов был пуст. Ничего важного обратным путем из Китая не ввозилось.

На железнодорожном переезде из автомобилей и автобусов никто не выходил, но водители и пассажиры в томлении ожидания опускали стекла, и стайки голодных, плохо одетых русских детей кидались к ним, выпрашивая деньги и еду. Осенью дети будут торговать добытыми кедровыми шишками и орехами, таежными ягодами, но пока едва ли проклюнулась черемша, ведь снег в тайге сходит медленнее, чем в открытой степи. Наши путешественники отдали детям весь оставшийся запас испеченных еще в Онтохоное шанег и лепешек. В магазинах хлеб был, его можно будет купить в Слюдянке. Новый постсоветский голод среди простого народа имел новый характер – продукты повсеместно были, не было денег, безработица нахлынула неожиданно и беспощадно.

Александр передал через окно пятьсот рублей белокурой высокой и худой култукской девочке, поеживающейся на студеном байкальском ветру в грязноватом ситцевом платье. Такие несовершеннолетние девочки вовсю теперь зарабатывают проституцией. Деньги были образца прошедшего года, с привычным для всех портретом Ленина. На пятьсот таких рублей можно купить пару бутылок водки и пару буханок хлеба. А еще три года назад на такую сумму средняя советская семья могла прожить месяц-другой, приобретая все необходимое. Девочка призывно улыбнулась Александру, приоткрывая белые крупные зубы, а он в ответ закрыл окно. Шлагбаум на переезде поднялся, и застоявшиеся машины, газуя и поднимая дорожную пыль, задвигались в обе стороны.

Еще раньше путешественники решили, что подкрепятся на берегу Байкала, побрызгают его Великим Духам. Идет это или не идет вразрез с буддизмом, никто не задумался, кроме Очира. Христианин Михаил и мусульманин Булат считали своим долгом исполнить бурятские обряды. Очир же сказал, что они с женой побывали в забайкальском Усть-Оборе, крупном бурятском улусе. Там строится дуган, и лама проводит обряд обоо тахилган – поклонения духам местности; следовательно, ламаизм не возражает против поклонения духам. Шаман Мунхэ слушал его рассказ с саркастической улыбкой. Его глаза не видели реальности, зато перед его мысленным взором стояли в немалом числе Великие Духи Байкала. Как можно им не поклониться! Отступников ждет беда.

Пазик медленно поехал вдоль горной речки Похабихи после ее впадения в Байкал. Речка эта чистая, как и другие горные реки здесь. Некрасивое название досталось ей от лютого казака Яшки Похабова, поставившего Слюдянский острожек в те времена, когда местная слюда отправлялась по всем сторонам света: ее вставляли в высокие барские окна. Говорят, Яшка Похабов основал и город Иркутск, однако Очиру хотелось бы это оспорить. Палеолитические и более поздние раскопки в Иркутске говорят о том, что люди селились там по Ангаре и Иркуту более двадцати тысяч лет назад. А что, позднее они стали находить это благословенное место менее привлекательным? Не обживали его, не занимались ремеслами, торговлей, изысканиями пытливого разума?

Томоко рвался возбудить тему панмонголизма, но пока молча смотрел раскосыми и несколько хищными, воистину панмонгольскими глазами на открывавшиеся перед ним чудесные пейзажи. Здешние места относятся к Иркутской области, Бурятия, а в ней Кабанский район начнутся восточнее, после впадающей в Байкал горной реки Снежной.

Александр медленно повел автобус по колее, едва намеченной в прибрежной сероватой гальке. День тридцать первое мая выдался великолепный. Солнечный, щедрый чистым безоблачным небом. Ахай попросил остановить автобус напротив Слюдянского вокзала. О его местонахождении они узнают по характерному отдаленному станционному шуму. Здесь они останавливались холодным весенним деньком двадцать четвертого года. Как сейчас помнится, сосунок Жимбажамса обмарался тогда прямо на берегу!

– Ты обмарался тогда прямо на берегу, – сказал Зоригто своему дуу, улыбаясь, как будто и не ему, а чему-то далекому. – В Байкале еще вовсю плавал лед, твоя мать зачерпнула оловянным ведром ледяной воды, мы с нагаса аба развели костер, а ты ползал по волчьей дохе душистый, обмаранный, пока вода не нагрелась. Месяцев восемь подряд с холодов осени тебя заворачивали в доху из волчьей шкуры, и шухтуром она пропахла невыносимо. В адрес подарившего шкуру доброго волка я тогда отпускал самые нелестные слова.

Слушая это повествование, сидящие в салоне и подпрыгивающие на кочках бездорожья невольно умиленно улыбались. Правда, из-за неровных толчков колес улыбки получились искаженные. Наконец автобус остановился. Когда все вышли, ахай продолжил рассказ:

– Здесь, на этом месте мы устроили прощальный обед нашего долгого и трудного бегства через Тункинскую долину и хребет Хамар-Дабан к реке Быстрой. Все были в сборе, кроме мудрой бабушки Цыпелмы, пожелавшей отправиться к предкам не слишком далеко от родных ей Тор… В дороге мы не набирали вес, даже овечки не набирали, кроме нескольких существ – это был наш сосунок Жужу, это была тетя Гыма, носившая сыночка Буду, это был жеребенок кобылицы Сагаалшан. Здесь, на этом месте мы наварили бухлеор из баранины, побрызгали крепким тарасуном, добытым у слюдянских бурят. И после этого женщины и обмытый довольный сосунок, закутанный в материнскую шаль, отправились на поезд до Верхнеудинска. Вонючая волчья дошка осталась лежать на берегу. А мы с нагаса аба в Верхнеудинск пошли конно и шли долго, оберегая Сагаалшан и жеребенка. И в завершение пути встретились с нашим будущим шаманом Мунхэ, тогда подростком Мунхэбаяром. Встретились у колодца, когда поили лошадей.

Пока ахай говорил, он заприметил выброшенную на берег и высушенную ветром сухую коряжину. И, поклонившись слушателям шутливо в завершение рассказа, пошел за ней. «О, ее принесло сюда из баргузинских мест». Вслед за ним и молодежь принялась собирать хворост, а Чагдар принес из автобуса мешок с остатком баргузинской пихтовой коры едоо – ею кормят костер перед шаманским камланием.

* * *

После шаманских обрядов и после обеда принялись славить самого старшего – шамана Мунхэ. Помнились горькие страницы его жизни – детское сиротство, безногий отец-ветеран. А из последнего горького – как он сжег свои морин хуур, скрипку и записи всей предшествовавшей жизни, посвященные «Гэсэриаде». Об этом не говорилось ни слова, среди всеобщего наступившего молчания шумели байкальские волны, словно невнятный голос, доносящий предания миновавших времен, сохранивший их вопреки всему.

– Меня воспитала добрая женщина Долгеон. В ее имени звучит волна, – медленно проговорил шаман. – Лики и звуки природы всегда пред нами, это великое. Вблизи Байкала можно увидеть грозные и невероятные образы. Я видел Гэсэра и Белого Старца и получил от них памятный небесный камешек. Я тогда не догадался, что это буудал удхэ, знак шаманского призвания. Понимание пришло сквозь многие и многие годы.

– Я припоминаю, как мы однажды побывали в Онтохоное вместе с Жамсо Тумуновым, – обратился к присутствующим Намжилов. – Тогда нас встречал Мунхэ. Вечером он говорит: «Смотрите – небо застлали тучи, будет снег. Выйдем из юрты, я спою улигер Луне, она услышит меня и выйдет из-за облаков». Мунхэ спел улигер, и Луна во всем своем великолепии послушно вышла из-за облаков.

Опираясь о посох-хорьбо, слепец поднялся и пошел вдоль берега, прислушиваясь к шуму волн со стороны правого уха. Кузнец не стал догонять его, но внимательно смотрел вослед удаляющемуся.

– А ведь я с женой и дочерью побывал на праздновании тысячелетия Гэсэра, – негромко произнес Очир, не решившийся говорить об этом при Ринчинове. – Это явление нового времени. Я надеюсь, что сквозь все сегодняшние трудности прорастет самое хорошее.

– Расскажи, хубуун! – воскликнул Жимбажамса, не раз слышавший от сына этот рассказ.

Отец гордился сыновьями. Он произнес свою просьбу по-русски – очень ему хотелось, чтобы Очира поняли Хироки, Мэнэми и Булат, не знающие бурятский язык. Очир посмотрел на жену и дочь, не хотят ли сказать что-нибудь они, но поскольку женщины промолчали, начал рассказ.

– Баир Сономович Дугаров, на него таким начинающим историкам, как я, равняться и равняться, задумал это празднование. И кому было, как не ему! Подобно нашему Мунхэ, он занимается «Гэсэриадой». Но без того памятного мне надрыва, что сопутствовал изучению эпоса в тяжелые 1940-е. Чем буквально со слезами на глазах занималась мать моя, покойная Долгор Ринчиновна. Баир Дугаров родился как раз тогда, когда гонения были исчерпаны. Родная окинская земля сделала его поэтом, а город подвиг к науке. Он сейчас пишет диссертацию, посвященную эпосу. Когда мы были на праздновании тысячелетия, мне постоянно вспоминался наш Мунхэ. В юности я знакомился с его тетрадями. Мне и сейчас, сквозь мой собственный опыт изучения исторической науки, кажется, что в них содержался обширный и редкий материал на основе преданий булагатов. Но увы, увы, музыкант Мунхэбаяр все сжег, чтобы в этом пламени родился шаман Мунхэ. Так было угодно Небу.

Очир замолчал, словно перед его глазами качнулось пламя воистину жертвенного костра, породившего шамана Мунхэ. Тут жена Очира Вера Баировна стала говорить:

– Мы услышали о праздновании тысячелетия в ноябре девяностого года. Что это был за сложный год, вы помните! Затрещал по всем швам и границам Советский Союз, и активисты стали отрывать от него куски союзных республик. Я помню разговоры у нас на кухне, что неплохо было бы и нам, бурятам, отделиться.

– Вот, – вступил тут Томоко, – я тоже за это. У меня в Японии есть друзья, и мы обсуждали этот вопрос не на кухне. Представьте, что будет, если объединить производственную мощь Японии и ее организацию труда да бурятские территории! Что здесь будет! Какая цивилизация! Дело за малым – найти единомышленников в Бурятии.

– Это малое совсем не малое, – угрюмо произнес Очир. – Давай при помощи трезвого анализа разберем сказанное тобой.

– Не мути воду, Томоко, – резко вскинулся Зоригто Эрдэнеевич. – Не мути чистую воду Байкала. Если сюда придет так называемая цивилизация, она вычерпает его до дна. Цивилизация пожирает природу и человечность во имя непонятных целей. И не ищи единомышленников. Не позорь наш древний род. Это его земли. Для его вольной жизни.

– Многие у нас проклинают сталинскую эпоху с ее репрессиями. Вот представьте – наши земли под японским сегуном. Сверхиндустриализация возбудит репрессии просто потому, что у нас сознание другое, и нас надо будет подломить, чтобы привести к требуемому качеству производительности труда, – заговорил Очир. – Никакого возрождения бурятской общности тогда не будет. Любая народно-племенная общность близка природе, где ее истоки. Нет истоков – нет народа. Любого народа. Наши леса, их флора и фауна, плодородный слой почвы – все будет хищнически изъято и вывезено на восток и юго-восток.

– Неправда! – возмутился Томоко.

– Ты, парень, – сказал Намжилов мягко, чтобы не расстраивать племянника, – не поднимайся туда, откуда не видно и орлам. В интересах Японии Бурятия не сможет отделиться вне совокупного отделения от России всего Дальнего Востока. А там точно не земли бурят. Я сражался против Квантунской армии и прошел по бывшему Маньчжоу-Го. Японцы местных за людей не считали. Вели себя как настоящие фашисты. Мне и мой отец Намжил многое рассказывал.

– При чем здесь фашизм! – возмутился Томоко. – Сейчас японцами двигают гуманные идеи.

– Если приглядеться, то они национал-социалистические, – вздохнул Зоригто Эрдэнеевич, заметив про себя, что этот спор подрывает авторитет Томоко в глазах Хироки, хотя и не слишком понимающего в силу возраста, о чем идет речь. – Давайте оставим эти разговоры.

– Оставим, оставим, – согласился Александр. – Надо напоить Тимку водкой как следует и в таком виде погрузить в Байкал. Нет, мы тебя, Тимка, не прогоняем. Но хотелось бы изменить твои представления. Ты хочешь выслужиться перед кем-то в Токио? Выслужись лучше перед нашим древним родом.

Пришел с прогулки шаман. Разговор был свернут. Растревоженному Очиру больше всего хотелось погрузиться в воспоминания о праздновании тысячелетия эпоса, и он продолжил прерванный рассказ, теперь уже так, чтобы не задеть болезненные струны души шамана:

– Дугаров спас идеей празднования тысячелетия сложную общественную ситуацию. Он перевел разговор о делах бурят в русло культуры. Я понимаю это так. Сначала мы, народ, осознаём себя как народ под древним знаменем Гэсэра, а потом уже имеем право что-то требовать от окружающего мира. Если случится наше духовное единение, то мы и сможем что-то декларировать. Без духовного единения мы будем несправедливы, неправедны и смешны в глазах других народов. Правда, они, как и мы, купаются в проблемах самосохранения. Но речь сейчас не о них.

– Празднование состоится или уже состоялось? – вежливо поинтересовался шаман.

– Состоялось. Два года назад в августе в селе Хадаахан на берегу Ангары. То есть в Усть-Ордынском округе. До чего волнующе это было! А когда освящалось небесно-голубое полотнище Гэсэра в знак единения бурят, меня и других даже дрожь пробрала.

– Отчего же в Хадаахане?

– Это родина великого сказителя Пёохона Петрова. Его пересказ «Гэсэра» в разных литературных обработках издавался несколько раз.

– И точно, а я и забыл. Забыл, откуда родом Пёохон Петрович, – смиренно произнес шаман. – Я помню, какой грустью отозвалась во мне его смерть в разгар войны. Мы тогда жили смертельным напряжением каждого дня, и все равно известие меня поразило. Это было в марте сорок третьего. У нас тогда в музыкально-драматическом с чрезвычайно страстным желанием скорейшей победы над гитлеризмом готовилась к показу пьеса Гомбо Цыдынжапова «Снайпер». А в августе приехал из Москвы и читал отрывки из своего перевода «Гэсэра» Марк Тарловский. И мы снова вспоминали Пёохона Петровича… И что, Очир Жимбажамсович, духовное единение бурят становится реальностью?

– Трудно сказать, дорогой ахай Мунхэ. Скорее нет, дорогой ахай Мунхэ. Людям недостает основательности.

– Я так и знал, – вздохнул шаман, – я так и знал.

– А я вот хочу сказать, – вдруг громко и немного некстати вступил в разговор Жимбажамса, отпив из пиалы крепкого тарасуна. – Я хочу сказать, что поездка наша получилась очень полезная. До меня наконец дошло, что я очень виноват перед первой своей женой Норжимой. Надо, надо было посетить тоонто нютаг после женитьбы! Провести нужный обряд. Это по моей вине нам с Норжимой не довелось родить детей. Сейчас мы приедем в Улан-Удэ, и я заберу ее к себе в Онтохоной. Времена настали трудные, ей лучше будет на родине. Я буду просить у нее прощения.

– Да, да, да, – стали говорить все, – надо увезти Норжиму с собой. Она, бедняжка, в таком почтенном возрасте подрабатывает уборщицей на тонкосуконном комбинате. А тот гляди и закроется. И не потому надо ее увезти, что закроется, а что ей, наверное, очень хочется на родину.

Жимбажамса слушал дружные высказывания и кивал, сияя, словно давний тяжелый груз упал с его плеч.

Тут они увидели вдали старика в костюме и шляпе, неспешно идущего к берегу со стороны станции. Старик был им незнаком. А может, он из семьи тех слюдянских бурят, что в достопамятном двадцать четвертом году поделились тарасуном с дедушкой Чагдаром?

– Баабэ, – закричал и призывно замахал рукой Жимбажамса, которому вовсе не нравилось так долго быть в центре внимания, – идите к нам угощаться, пить тарасун и чай!

Цырен и Намжил побежали за стариком и привели его к костру. Тот приподнял шляпу и церемонно поздоровался, и удивлению его не было предела.

– Бусадаг, Олигтой, Имагта – избестны бам были тахие лошадхи?!

– Сэдэб?! – распахнул руки Жимбажамса. – Так это ты, старина, – ты смотрел за моими лошадками, что я вез в сорок пятом из Берлина? Ты?

– Ну я, – заулыбался довольный Цыдып Будаев, это был он, электричкой доехавший из Иркутска до Слюдянки. – Я решил босмотреть на Байкал дорогой в Улан-Удэ и Ерабну. Как бас мнохо собралось, хапитан Жимбажамса Намжилов!

– Я уже не капитан, – пояснил Намжилов весело, – я народом был разжалован в председатели колхоза. А сейчас у нас сельхозкооператив. Едем к нам в гости, Сэдэб!

Цыдыпу налили тарасун и чашку бухлеора. Он отведал того и другого и сказал важно:

– Хайн даа. Не могу б хости. Я поэтом стал. Надо хнижху быбускать.

– Какие новости! – покачал головой Намжилов. – Какие новости!

– Я, – пояснил Цыдып, – был в Иркутсхе в бажном избательстбе. Мои стихи и рисунхи произбели большое бпечатление на редахтора Анну Хамарину. Я издам хниху стихотборений с ее участием. Потом друзья сошьют мне храсибый тэрлиг, и я боеду б ём б Бариж и б Ехибет. И б Голландию. Хахие интересные бремена настают!

– Почему же в Париж и в Египет, баабай? – спросила, пряча улыбку, Арюна.

– Безде был от Москбы до Бладибостоха. А теперь бсе храницы открыты. Бора собираться в Ёбропу и б Абрику.

– Сэдэб, давай сначала в Онтохоной! – не сдавался Жимбажамса.

Старик потупил выцветшие глаза и задумался. Костер ласково обвевал его теплом и дымком. В голову пришел сюжет для следующей книжки.

Проходит столетье, и потомки со всего света собираются на Байкале на скромном захоронении их прибайкальского предка. Шумят волны, набегают на песок, и легкий, чуть горчащий дымок костра поднимается к Вечному Синему Небу. Но каким же образом потомки в разных странах и порой забывшие родство соберутся в нужном месте в один день и час? Благодаря книжке Цыдыпа. В ней сначала пойдет рассказ об их фантастичном сборе, а потом пойдет таблица для заполнения. Цыдып будет ходить по бурятским улусам и айлам и за недорого продавать (времена настали коммерческие!) свою книжку. Люди начнут заполнять таблицу. Кто когда у них родился, под каким знаком зодиака. Книжка будет передаваться из поколения в поколение. Хранить ее надо в специальной шкатулке. Потомок приедет на прародину в день памяти предка и обнаружит, как много собралось родичей, о которых он прежде и ведать не ведал. Сколько будет неподдельной радости и гордости за своих!

Простак Цыдып вздыхал и пил горячий костровой чай, а на него смотрели бронзовые, овеянные живительным степным ветром лица. Старина Жимбажамса – как он заматерел со времени их нечаянной встречи в победном сорок пятом! А это, очевидно, всё его дети, дочери, сыновья, внуки. Эта вот женщина, что больше всех с ним схожа, наверно, сестра? А этот – высокий худой старик с умными проницательными глазами – наверное, старший брат? А тот, что нервно ходит берегом вместе с маленьким сынишкой и по воде запускает блинчики, кого-то из них сын? А этот осанистый старик, что невидящим взглядом смотрит вдаль, опираясь на посох, – наверное, старейшина? Цыдып непременно напишет самую важную, в веках непреходящую книгу для единения всех них и их потомков.

02.10.2021–2024

Послесловие

Я пишу это послесловие в гостинице «Бурятия», предо мной осенний вид на площадь Советов, здание Гостелерадиокомпании с часами, дважды в день играющими гимн Республики Бурятия, зеленые крыши Бурятского театра оперы и балета с аллегорическими всадниками над антаблементом портала. Какое довольное выражение у самой большой в мире гранитной головы Ленина на площади! Скульптор создавал ее в предвкушении чрезвычайно высокого гонорара. «Лукич, кормилец», – так ласково называли Ленина скульпторы и живописцы страны Советов. Осень, и за памятником пламенеют листья деревьев, слегка трепещут, как бесчисленные красные флажки. Видно из окна гостиницы и вдохновенную скульптурную группу со знаменитыми бурятскими танцовщиками Ларисой Сахьяновой и Петром Абашеевым, фонтан с неумолчными вихрями струй и цветомузыкой по вечерам. Из холла открывается дальняя точка – дацан «Ринпоче Багша» на Лысой горе и близкая – белый массив Свято-Одигитриевского храма; что видно глазу в целом, невозможно и перечислить.

При создании романа «Ход белой лошадкой» ко мне стекались сотни книг и статей, и, как кораблю, в этом безбрежном океане мне нужно было держать свой курс. Я не житель города Улан-Удэ, и это выгодная авторская позиция: большое видится на расстоянии. Когда я приезжаю сюда, оживают воспоминания детства: прогулки по городу с родителями и младшим братом. Вот памятник «Павшим борцам за коммунизм» рядом с Центральным универмагом; первый внушает тревогу, а второй невозможно не посетить; вот Гостелерадио, куда папа со мной приходил к друзьям. Он говорил мне: «Подожди внизу», и я ждала, а он не мог задержаться оттого, что я жду. Он тогда, на рубеже 1970-х, был редактором Заиграевской районной газеты, и в Улан-Удэ у него было много друзей среди журналистов и писателей.

Сейчас я вычитываю завершающую главу романа, и в Улан-Удэ мне надо свериться со своими ощущениями. Исторические факты проверить легко – за отражаемый в романе период двадцатого века они приводятся в многочисленных изданиях. А вот ощущения – они могут быть только авторские. А исторические мифы? Они неотделимы от истории. Вчерашний день уже становится мифом, поскольку, попробуй разберись, с какой точки зрения на него смотреть, что сохранилось в памяти, что выпущено из вида, а документы создаются людьми – существами, полными субъективных мнений и предпочтений. Отечественная старина затонула, как Атлантида, и по большому счету о ней ничего не известно, остается момент реконструкции. А там – и невозможное возможно.

Сначала мне хотелось охватить столетие Республики Бурятия. Однако это выливалось в неприемлемый для широкого читателя объем текста. Тогда я остановилась на временах наиболее драматических, начав повествование с рождения одного из главных героев в 1923 году и завершив текст 1993 годом. Период 1960–1980-х годов выпущен и предстает в отдельных воспоминаниях действующих лиц. Одним читателям нужны восторженные оценки этого периода, другим – негативные. Я же видела целью создать такое произведение, которое не вызовет протест у какой-либо из групп жителей Бурятии. Выпустив из текста тридцатилетие, я взялась за драматический рубеж – конец 1980-х – начало 1990-х годов, поскольку всякое из искусств, в нашем случае литература, в высших своих проявлениях драматично, люди и обстоятельства ярче раскрываются в период общественных потрясений. Занимаясь своим, всякий человек не уходит от сознательного или бессознательного поиска целостности внутреннего мира, а это не может не выливаться в драму. Наша жизнь не целостна, двойственна. Приходится быть и добрым, и жестким, профессионалом и дилетантом, высокоумным дураком, покорным в одном и властном в другом – и так далее. Отсюда страхи – правды за ними нет. Большинству правда дорога, и мне хотелось, чтобы герои этой книги были искренними, только таким доступна правда.

Роман «Ход белой лошадкой» исторический, в нем приняты во внимание обычаи и привычки, свойственные людям описываемого периода, их оценки и порывы. Небо всегда щедро к людям, потому что отдает себя всецело. Его не порежешь на кусочки, не продашь, не перегородишь. Оно и есть та целостность, которая отражается в нас, спасительная, целительная.

Бурятия обширна, охватить всю ее в романе было бы невозможно – это задача географического атласа. Я написала о тех местах, которые знаю, и о тех людях, бурятах и русских, которых вполне себе представляю. Опять же, моя книга – не этнографическое пособие. При написании многие мне помогали советом и разъяснением тех или иных моментов. Благодарю за предоставленные материалы Батора Жамсоевича Тумунова; Владимира Гомбожаповича Митыпова – за подаренную мне несколько лет назад книгу «Республика Бурятия: очерки конца столетия» и пригодившуюся теперь. Откликнулись сотрудники ЦГБ им. И. Калашникова г. Улан-Удэ, предоставлявшие издания по теме романа. Помогло знакомство с Кимом Николаевичем Балковым и его книгами. Справочные издания предоставила Библиотека им. А. В. Вампилова, что в Аларском районе Усть-Ордынского бурятского округа. Ее заведующая Вера Трофимовна Петрова, не раз встречавшаяся мне на Книжных салонах Национальной библиотеки Республики Бурятия, не без пользы для меня приобретала там богатый книжный материал. Некоторые вопросы разъяснила Вера Ивановна Цыренжапова, она родом из Агинского бурятского округа, но сейчас живет в Иркутске. Помогли с изучением материалов библиограф Иркутской областной юношеской библиотеки им. И. Уткина Раиса Викторовна Сахаровская, художник Карл Ефимович Шулунов, архитектор Борис Алексеевич Хадеев и многие другие.

Кое о чем, например, о прототипе Жимбажамсы Намжилова и утопическом местечке Онтохоной, мне некогда рассказал уроженец Еравнинского района Цыдып Цыбенович Будаев – простой человек, написавший несколько книжек в 1990-е и ходивший с ними в самые суровые морозы по бурятским домам и улусам «для пользы прочтения и воспитания молодежи», в 85-летнем возрасте в бурятском национальном наряде/прикиде посетивший Египет, Францию, страны Бенилюкса. Героя же романа, юношу, а потом старика Зоригто Эрдэнеева можно смело посчитать игрой воображения: без него текст показался бы читателю пресной лепешкой. Общалась с шаманами и ламами. И, конечно, пригодился багаж детства – старые издания Бурятии и собственные воспоминания. Даже небольшая детская книжка «Карающий меч Гэсэра», выпущенная в Улан-Удэ в 1969 году, пригодилась. Она была подарена мне по окончании первого класса и содержит надпись: «Секериной Тане за отличную учебу и примерное поведение. 30/V-70 г. – 1 класс» и подписи директора Заиграевской средней школы Евгения Лубсановича Актинова и учителя Галины Петровны Долбилиной.

Роман охватывает семидесятилетие. В первую очередь при работе над таким длинным периодом мне приходилось проявлять самоограничение. В чем помогало то, что моим основным творческим жанром издавна была поэзия. Она приучает к лаконичности. Лаконичен и поэтичен бурятский язык – русский язык текста не противоречит ему.

Имена одних лиц реальные, опорные, других – вымышленные по разным причинам; в повествование введены элементы приключенческого жанра и фэнтэзи, отчего роман и является художественным. Был соблазн отразить в нем и текущие дни, однако их пыль не улеглась, значимое не отстоялось. Непосредственными движителями истории являются люди, простой народ, – надеюсь, они предстают в романе с лучшей стороны.

Татьяна Ясникова

Словарик бурятских слов и выражений, встречающихся в романе

Абай Гэсэр – главный герой бурятских преданий (улигеров)

Абга – дядя по отцу

Абга-эгэшууд – тети по отцовской линии

Агууехэ – великий

Албан – дань

Алтан-хээ – бурятский орнамент, напоминающий меандр

Алханай – священное место бурят в Забайкальском крае

Аршан – источник, родник

Архи – молочная водка, водка

Ахай – старший брат

Ая-ганга, аяганга – чабрец

Баабай – отец

Басаган – девушка, дочка

Баярлалаа (монг.) – спасибо, благодарю

Баяртай – до свидания

Бишихан – маленький, младший

Борсо – вяленое мясо

Бусадаг – перелетный

Бухлеор – мясо в бульоне, первое блюдо

Бэри – невестка

Гүй – беги (гл.)

Гуталы – бурятские сапоги с загнутыми вверх носами, украшенные орнаментом

Дарга – начальник

Дархан – кузнец

Диважин – рай

Дэгэл – род халата

Докшит – защитник веры в ламаистском пантеоне

Дорчже – то же, что и ваджра в индуистской мифологии, священный жезл

Дүү – младший брат

Ёохор – круговой национальный танец

Зориг – смелость

Зээ-басаган – внучка по дочери

Зээ-хубуун – внук по дочери

Зутараан сай – зеленый чай, сваренный по особому рецепту

Имагта – замечательный, великолепный

Малгай – шапка, малахай

Мангадхай – многоголовое чудовище, отрицательный персонаж сказок и улигеров

Минии нухэр – мой друг

Мэндэ – здравствуйте, привет

Мэндэ, хундэтэ угытэй хун! – Здравствуйте, уважаемый бедняк!

Морин-хуур – смычковый струнный инструмент

Муухай – никчемный, грязный

Мэргэн – стрелок, мудрый, меткий

Нагаса-аба – дедушка по матери

Намар – осень

Наратай үдэр – солнечный день

Нойон – господин, глава рода

Нютаг – родина

Олигтой – приличная

Олон тоото – многочисленные

Онтохошин – сказочник

Сагаан – белый

Тарасун – молочная водка, то же, что и архи

Тенгрий – небесное божество, их множество (тенгриев)

Тэрлиг – национальная разновидность халата

Yбгэн эсэгэ – старик отец, старец

Угалза – узор

Улигер – сказание

Улигершин – сказитель

Унаган сагаан – жеребенок белый

Уран – умелый, талантливый

hайн даа – спасибо

Харануты – этническая группа бурят

Халуун хушуута – (здесь) горячее дыхание

Хонгодоры – этническая группа бурят

Хото – город

Хотон Мэгдуу – поселение Сумасшедших (иронич.)

Хунну – древний кочевой народ, с 220 года до н. э. по II век н. э. населявший степи к северу от Китая

Хутага – традиционный бурятско-монгольский нож

Шодой – мужское имя, копье (жадэ), перен. пенис

Шолмос – чёрт

Эдир залуу хун – молодой человек

Эжы – мама

Энгэр – элемент национального костюма бурят на грудной части

Эхэнэр – женщина

Примечания

1

Отрывок из стихотворения «В родимой степи» Солбонэ Туя.

2

Отрывок из стихотворения «Сын степей» Солбонэ Туя.

3

Отрывок из поэмы А. Блока «Двенадцать».

4

Отрывок из советской песни «Авиамарш» 1923 г. Автор слов П. Д. Герман, автор музыки Ю. А. Хайт.

5

Отрывок из четвертой ветви бурятского народного эпоса «Гэсэр» в пер. В. Солоухина.

6

Отрывок из стихотворения Ф. Тютчева.

7

Пер. А. Коца.

8

Отрывок из песни «Славное море – священный Байкал». Автор слов Д. П. Давыдов.

9

Отрывок из русского романса «Ямщик, не гони лошадей». Слова были написаны поэтом Н. А. фон Риттером.

10

Отрывок из Шандильи-упанишады.

11

Отрывок из поэмы «Крестьянка» Н. Некрасова.

12

Отрывок из песни «Священная война». Автор слов – В. Лебедев-Кумач.

13

Отрывок из советской песни «Там вдали, за рекой». Автор слов – Н. Кооль.

14

Отрывок из песни «Широка страна моя родна». Автор слов – В. Лебедев-Кумач.

15

Отрывок из песни «Эх, дороги…». Автор слов – Л. Ошанин.

16

Отрывок из «Повести о настоящем человеке» Б. Полевого.

17

Отрывок из песни «Москва – Пекин». Автор слов – М. Вершинин.

18

Отрывок из песни «Летите, голуби, летите». Автор слов М. Матусовский.

19

Отрывок из стихотворения «Утро» И. Никитина.

20

Цитата из стихотворения «За гробом» А. Блока.

21

Пер. А. Н. Стругацкого.

22

Позы (современное название – буузы) – традиционное блюдо бурятской кухни (мясо в оболочке теста), напоминающее манты и хинкали.

23

Отрывок из романа «Будда» К. Балкова.

24

Отрывок из романа «Будда» К. Балкова.

25

Отрывок из стихотворения «Откуда родом?» Л. Тапхаева.

Content

Татьяна Ясникова
Ход белой лошадкой

Часть первая

Глава первая Рождение Жимбажамсы. Путь бегства меняет направление

Глава вторая Очир-улигершин и славное местечко Онтохоной

Глава третья Сагаалшан-кобылица приносит удачу

Глава четвертая Валя Маросеева спасается от голодной жизни

Глава пятая Молодая республика. «Басаган-трактористка»

Глава шестая Павел и Валентина Камарины. Летят утки и два гуся

Глава седьмая Мунхэбаяр Ринчинов поет в Большом. Декада в Москве

Глава восьмая Будни тыла и фронта. Вторая жизнь Сагаалшан-кобылицы

Глава девятая Воин Жимбажамса Намжилов. Обретение отца

Глава десятая Три послевоенных года: радости и слезы Камариных

Глава одиннадцатая Ностальгия и излечение от нее

Глава двенадцатая Обновление и оптимизм

Глава тринадцатая Конь Гэсэра

Глава четырнадцатая Часы икс

Часть вторая

Глава пятнадцатая Два Павла, дед и внук. Рубежный 1990-й

Глава шестнадцатая В Тибет и в Тибете

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Тоонто Нютаг

Послесловие

Словарик бурятских слов и выражений, встречающихся в романе

Примечания