Наталия Сотникова

Короли и фавориты

© Сотникова Н.Н., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Любовь под сенью порфиры

Испокон веков вернейшим средством оказать желаемое влияние на монарха или крупного политика иностранной державы считалось подослать ему обольстительную во всех отношениях женщину, перед чарами которой он не смог бы устоять. Наиболее яркими примерами таких операций в истории стали, во-первых, фрейлина французского двора Луиза де Керуаль (1649–1734), которую Людовик ХIV в качестве «la seductrice plenipontentiaire»[1] с тайным заданием отправил ко двору английского короля Карла II, положившего глаз на прелестную брюнетку. Она блестяще справилась с обязанностями долговременного агента влияния, побудив монарха-протестанта проводить профранцузскую политику и перед смертью перейти в лоно католической церкви.

Второй такой случай на уровне международной политики имел место уже в середине ХIХ века. Прогресс, продвигавшийся семимильными шагами, не особенно сказался на изменении свойств человеческой натуры. В 1855 году глава небольшого Сардинского королевства на севере Италии, король Витторио-Эммануэле II, его и премьер-министр Кавур отправили в Париж ко двору императора Наполеона III ослепительную красавицу, графиню Вирджинию Кастильоне (1837–1899). Перед этой любовницей короля (Витторио-Эммануэле II объяснял частые визиты в дом супругов Кастильоне необходимостью «возбудить патриотические чувства графини») и кузиной Кавура была поставлена цель склонить императора к франко-сардинскому союзу. Вирджиния как нельзя лучше справилась с этой задачей, уговорив Наполеона III оказать поддержку объединению разрозненных государств на Апеннинском полуострове в единое итальянское королевство.

Но не так уж редки случаи, когда подобная стратагема могла бы дать сбой. К примеру, никакому зарубежному монарху не могла прийти в голову шальная мысль подослать ко двору короля Пруссии Фридриха II красавицу, способную оказать влияние на проводимую им политику. Но вот французам и саксонцам не раз удавалось внедрять в окружение Фридриха привлекательных молодых людей. Дабы сместить графа Сомерсета, ненавистного фаворита английского короля Иакова I, его враги пошли на большие денежные затраты, чтобы купить должность королевского виночерпия для несказанной красоты молодого дворянина Джона Вильерса. У него даже не нашлось средств на приличную одежду, так что заговорщикам пришлось скинуться и на экипировку. Зато потом всесильный фаворит как Иакова I, так и его сына Карла I, получивший титул герцога Бекингема, обрел безграничную власть в королевстве и потрясал всю Европу безнаказанным ее злоупотреблением и сказочно роскошным образом жизни.

В этой книге речь пойдет не об умных и деятельных фаворитах-царедворцах, таких как граф Оливарес при короле Испании Филиппе IV, первый министр Жан-Батист Кольбер при Людовике ХIV во Франции или маркиз де Помбал при Жозе I Португальском, снявших с плеч благодарных монархов бремя государственных забот и трудившихся на благо отечества, и не о сподвижниках вроде светлейшего князя Меншикова, фельдмаршала Шереметева и прочих многочисленных «птенцов гнезда Петрова» при этом великом российском императоре. Все они в конечном счете трудились на пользу и во славу родины.

Нет, мы будем говорить о судьбах именно «сердечных друзей» коронованных особ, чаще всего не обладавших знаниями и энергией фаворитов-реформаторов или сподвижников, но тем не менее, по необъяснимым причинам, оказывавших огромное, нередко пагубное, влияние на своих покровителей. Почему для оправдания существования фаворитов того же пола сильные мира сего часто ссылались на античность, проводя параллели с нерасторжимой дружбой героев мифов и древней истории? Отчего среди монархов сложилась столь устойчивая традиция поощрять их изображение в виде античных персонажей в самых различных жанрах искусства? Давайте для начала воскресим в нашей памяти кое-какие весьма многочисленные примеры из античных времен.

Кого любили древние боги и герои

Если исходить из свидетельств древнегреческой и древнеримской мифологии, даже боги не гнушались обзаводиться фаворитами мужского пола, причем таких примеров было немало. Мы привыкли представлять себе бога света и искусств Аполлона на горе Геликон не иначе как окруженного девятью прекрасными музами и исторгающего божественные звуки из струн кифары. Было бы совершенно естественно, если бы он завел интрижку с одной из этих пленительных и одаренных красавиц или же перебрал бы по очереди всех девять жриц. Ничего подобного, в мифологии нет свидетельств, чтобы такие увлечения были замечены за ним. Вполне возможно, Аполлон умышленно предпочитал не отвлекать муз от вверенных им сфер искусства и науки и преднамеренно обратил свой взор в другую сторону. Правда, в мифологии утверждается, что с женщинами златокудрому богу не везло, поскольку он некогда оскорбил бога любви Эрота и тот настырно не переставал мстить ему. В качестве примера уместно вспомнить историю нимфы Дафны, превращенной в дерево, когда она безуспешно пыталась скрыться от домогательств Аполлона. Во всяком случае именно этот светозарный бог искусства считается одним из покровителей однополой любви, ибо имел много совершенно захватывающих связей именно такого характера. В античных источниках называется до 20 имен объектов его страсти, в частности Аполлону приписывают любовь и к фракийскому певцу Тамирису, и даже к богу бракосочетания Гименею.

Пожалуй, самым сильным из его увлечений стала привязанность к прекрасному юноше Гиацинту, сыну царя Спарты. Аполлон пообещал передать ему все свои знания и умения, если царевич «позволит ему любить себя». Их союз стал настолько крепким, что они проводили все время вместе и однажды затеяли соревнование в метании диска. Аполлон придал снаряду такой толчок, что тот улетел за облака. Гиацинту не хотелось отставать. Он изо всех сил метнул диск, тяжелый круг ударился о камень, отлетел рикошетом и сразил юношу наповал.

Горе Аполлона было огромно. Желая воздать вечную память погибшему, бог превратил его в цветок с тем же именем. Тут следует отметить, что в давние мифологические времена разнообразие земной флоры не было столь велико и под названием гиацинта произрастал цветок, который мы ныне называем ирисом. Аполлон столь безутешно оплакивал любимого, что его слезы на лепестках превратились в яркие пятна. Именно ими в самых разных оттенках мы сегодня любуемся на многочисленных разновидностях ириса.

По-видимому, со временем бог все-таки утешился, ибо не менее сильной оказалась его любовь к юноше Кипарису, сыну царя острова Кеос, также поразившему Аполлона своей красотой. Правда, Кипарис был настолько привязан к священному оленю, что, нечаянно убив его, попросил бога превратить себя в вечный символ скорби, одноименное дерево, ставшее эмблемой невосполнимой утраты. Любопытно, что выдающийся русский живописец Александр Иванов счел нужным объединить на своей картине (к сожалению, оставшейся незаконченной) Аполлона именно с Гиацинтом и Кипарисом.

Богу Гермесу в крылатых сандалиях, покровителю торговли и удачи, хитрости и воровства, юношества и красноречия, ввиду обширности сферы действия волочиться за женщинами было некогда. Тем не менее он не избежал их колдовских чар, результатом чего стали несколько детей. Самым известным стал сын Пан, настолько безобразный, что от него отказалась мать и Гермесу пришлось поднимать козлоногого уродца самому. Видимо, из чисто эстетических соображений Гермес влюбился в прекрасного юношу Крокуса. Они доразвлекались вместе до того, что повторилась история Гиацинта и в природе под этим именем появился один из первых весенних цветов.

Поспевавший везде Гермес также состоял в связи с героем Персеем, а согласно некоторым мифам дивной красоты пастух Дафнис был вовсе не его сыном, а любовником. Не без греха оказались и бог вина Дионис, любивший и Адониса, и сатира Ампелоса, и прославленный герой Геракл. Его открыто называли любовником родного племянника, возничего и сподвижника Иолая, помогавшего победить лернейскую гидру путем прижигания мест отрубленных голов. Плутарх писал, что «согласно традиции Иолай, который помогал Гераклу в его подвигах, был его возлюбленным и, по свидетельству Аристотеля, даже в его время любовники клялись в верности на могиле Иолая». И это при всем том, что Геракл отдал шестнадцатилетнему Иолаю в жены свою тридцатитрехлетнюю жену Мегару[2], дочь царя Фив.

Не менее известна любовь Геракла к пригожему юноше Гиласу, сыну царя страны дриопов Тейодамаса. Геракл убил Тейодамаса во время эпопеи плавания аргонавтов и забрал его сына с собой в путешествие. Во время одной из стоянок корабля красота Гиласа заворожила нимф ручья, которые увлекли его под воду. Геракл вместе с великаном Полифемом безуспешно искал царского сына и даже отказался продолжать путешествие. В трагедии известного английского драматурга-классика Кристофера Марло[3] «Эдуард Второй» король говорит своему любовнику Гавистону, встречая его после возвращения из изгнания:

Геракл по Гилу так не тосковал,

Как тосковал я по тебе в разлуке.

Герой известного мифа Орфей после потери своей дражайшей Эвридики настолько убоялся женщин, что занимался любовью исключительно с мужчинами. Это породило возмущение гречанок: исполнитель столь чудных любовных песен даже не желал смотреть в сторону распаленных неукротимым желанием особ женского пола! Во время одной из оргий вакханки разорвали в клочки певца, не желавшего предаваться любви с ними.

Что там говорить о рядовых богах и героях, если сам громовержец Зевс, известный любитель женщин, воспылал любовью к прекрасному отроку Ганимеду. Он настолько возлюбил его, что, обратившись орлом, вознес на небо. Там подросток, невзирая на возражения супруги, богини Геры, обрел бессмертие и стал виночерпием повелителя Олимпа. Любопытно, что в трагедии все того же Кристофера Марло «Дидона, царица карфагенская» автор выводит на сцену Зевса и Ганимеда, который клянчит у громовержца драгоценные каменья. Тот обещает их отроку при условии, «если ты будешь моей любовью». Марло, человек, неравнодушный к однополой любви, не раз подчеркивал корыстный характер подчиненного участника в этой связи. Недаром в восемнадцатом веке, когда модно было соотносить с античностью все, что только было возможно, мужчин-проституток нередко называли «ганимедами».

Как любилиантичные владыки

Некоторые историки называли это явление «любовью в порфире», ибо владыки, оставившие этот своеобразный след в человеческих отношениях, носили пурпурные одежды, отличие или привилегия королей и императоров. Невзирая на непроницаемость тьмы древних веков, истории этих слабостей великих владык дошли до наших дней. Кристофер Марло в своей трагедии «Эдуард II» устами графа Мортимера изрекает:

Любимцы были у царей могущественнейших:

Великий Александр любил Гефестиона,

Из-за Гила плакал Геракл победный,

Ахилл суровый плакал о Патрокле.

Не только у владык любимцы были:

Римлянин Туллий любил Октавия,

Мудрец Сократ безумного

Любил Алкивиада…

Четвертый век до нашей эры. Участниками детских игр сына царя Македонии Александра были отпрыски придворной аристократии Гаспал, Неарх, Эдилий и Птолемей. По свидетельствам историков, сексуальная жизнь и самого царя Филиппа была весьма бурной. Мало того, что у него было 8 жен – правда, сделаем скидку, что практически все эти браки заключались в основном из династических соображений, – так к ним следует прибавить еще многочисленных любовников как женского, так и мужского пола. Когда Александр вступил в возраст юноши, он настолько упорно отказывался от познания плотской стороны жизни, что его мать Олимпия стала серьезно опасаться: вдруг сын не будет в состоянии зачать потомство! Царица привлекла к половому обучению наследника дорогостоящую куртизанку Калликсену, однако юноша с отвращением от услуг красавицы отказался. Плутарх упоминает, что царь Филипп отправил четырех друзей сына в изгнание, но, заняв трон отца, Александр призвал их к себе и очень ценил.

Главным любимцем Александра стал Гефестион. Он обучался вместе с ним, подростков связывала клятва в нерушимой дружбе, которой оба оставались неизменно верны. Они уподобляли себя героям древней Трои, Ахиллу и Патроклу. Гефестион являлся одним из семи соматофилаков, личных телохранителей Александра, так сказать, элиты из элит. Он достиг небывалых карьерных высот, во время похода в Индию был назначен помощником командующего. Гефестион служил Александру, защищал его, раскрывал все заговоры. Когда Александр из политических соображений женился на дочери низложенного царя Персии Дария, он отдал в жены Гефестиону ее младшую сестру Дрипетис, так что они стали свояками. Аристотель писал об Александре и Гефестионе как об «одной душе, обитавшей в двух телах».

Внезапно, в возрасте всего 28 лет, Гефестион скоропостижно скончался, по-видимому от несварения желудка, ибо съел целого вареного петуха и выпил две бутыли вина. Александр был настолько сражен горем, что упал на труп друга, пролежал подле него целый день в слезах и отказывался покинуть его, пока соратники царя не уволокли повелителя силой. В гневе Александр приказал казнить лекаря Глаукоса и воздвигнуть в Вавилоне огромный погребальный костер из драгоценного сандалового дерева, облитого не менее драгоценными благовониями. Царь обратился за советом к египетскому оракулу, устами которого бог Аммон сообщил, что Гефестион достоин почестей героя-полубога. Консультация обошлась в десять тысяч талантов. Ритуалы оплакивания были грандиозными, гривы мулов и лошадей сбриты в знак траура, множество пленников-варваров принесено в жертву. До сих пор не прекращаются споры, были Александр и Гефестион друзьями или любовниками.

Менее известна история страстной привязанности Александра к евнуху персидского царя Дария. При македонском дворе такая должность была чем-то не совсем обычным, тогда как в Персии с этим назначением было связано существенное влияние. По сообщению историка Квинта Курция Руфа, Александр Македонский получил Багоя от персидского вельможи Набарзана в числе подарков, поднесенных царю после убийства Дария III. Багоя описывали как «юношу-евнуха в расцвете отрочества, с которым находился в близких отношениях Дарий, вскоре стал близок с ним и Александр». Предполагается, что возраст Багоя составлял примерно 15 лет. Великий полководец не скрывал близости с ним, демонстрируя ее всему свету, например когда Багой стал победителем соревнований в пении и танцах в ходе празднеств по поводу возвращения завоевателя из Индии. Согласно рассказу Афиния, «получив награду…. он [Багой] в праздничном одеянии прошел по всему театру и сел рядом с Александром; царь поцеловал его, и когда македонцы с одобрением захлопали…. вновь поцеловал его».

Евнух Багой обрел большое влияние, о чем тот же Курций Руф рассказал, описывая посещение Александром Персегады, области, которой управлял сатрап Орсин. «Он [сатрап] вел свой род от древнего персидского царя Кира; богатство его было унаследовано им от предков, а затем приумножено за время обладания властью. Он вышел навстречу царю со всякого рода дарами, чтобы раздать их не только самому царю, но и его друзьям. Однако такое радушие варвара послужило причиной его смерти….одарив всех друзей царя превыше их собственных желаний, он не оказал никакой почести евнуху Багою, который своей развратностью привязал к себе Александра. Осведомленный некоторыми, насколько Багой любезен Александру, Орсин ответил, что он угождает друзьям Александра, а не его любовникам и что не в обычае персов почитать мужчин, пороком уподобившихся женщинам. Услыхав это, евнух обратил свое влияние, добытое лестью и позором, против человека знатнейшего и невинного…. презренный любовник, не забывая о клевете даже в момент страстных и постыдных переживаний, всякий раз, как возбуждал в царе страсть к себе, возводил на Орсина обвинение то в жадности, то даже в измене….Этими словами евнух возбудил гнев царя, тем более что на помощь ему пришли подученные им люди…. Не довольствуясь казнью невинного, евнух убил его собственной рукой. При этом Орсин воскликнул: “Слыхал я, что когда-то Азией управляли женщины, но что ею управляет кастрат – это дело неслыханное”». После смерти Александра упоминания о Багое исчезают, так что о его конце ничего не известно.

Не чужды были однополой любви и некоторые римские императоры. Даже такой признанный любитель женщин, как великий Гай Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.), не избежал обвинений в связи с мужчиной. Потомок аристократического рода Юлиев в 19 лет начал военную службу в армии у претора Марка Терма. Его направили с дипломатическим поручением к царю Вифинии, государства на северо-западе Анатолии, ставшего римской провинцией под тем же названием. Там правил Никомед IV, у которого Цезарю надлежало добиться предоставить в распоряжение Рима свой мощный военный флот. Молодой человек прекрасно справился с возложенным на него поручением, но пребывание при дворе вифинийского царя дало повод для его врагов утверждать, что именно Никомед «растлил чистоту юноши».

Повод для подтверждения этих предположений дал сам Цезарь, который после возвращения из Вифинии вскоре вновь вернулся туда. В качестве оправдания он утверждал, что поехал туда для взыскания долга, причитавшегося его клиенту-вольноотпущеннику. Всю свою жизнь Цезарь не мог отмыться от этих обвинений, которые постоянно бросали ему в спорах политики-противники. Цицерон в своих письмах утверждал, что Цезарь играл на пирах Никомеда роль виночерпия, потом же его слуги царя отвели в опочивальню и в пурпурных одеждах уложили на золотое ложе, где он и потерял свою девственность. Когда Цезарь выступал в сенате в защиту дочери Никомеда Нисы и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон перебил его:

– Оставим это, прошу тебя, всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!

Не отставали и прочие соперники Цезаря. Долабелла называл его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», Курнон-старший – «злачным местом Никомеда» и «вифинийским блудилищем», Октавий именовал Помпея царем, а Цезаря – царицей. Гай Светоний Транквилл повествует: «Когда Цезарь получил в управление Галлию, радость его была столь велика, что “он не удержался, чтобы не похвалиться через несколько дней перед всем сенатом, что он достиг цели своих желаний, несмотря на жалобы противников, и теперь-то он их всех оседлает”. Кто-то оскорбительно заметил, что для женщины это нелегко; он заметил, как бы шутя, что и в Сирии царствовала Семирамида, и немалой частью Азии владели некогда амазонки».

Единожды прилипнув к Цезарю, эта клевета так и осталась на нем темным пятном. Насмешливые римляне тут же сочинили ядовитую песенку, которую распевали его солдаты во время галльского триумфа Цезаря, шествуя за его колесницей:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря;

Ныне Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед же торжествует, покоривший Цезаря.

Этим закаленные в боях легионеры, обожавшие своего полководца, не ограничились и далее затянули:

Прячьте жен, римляне; мы ведем в город

лысого развратника,

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Все это добросовестно зафиксировали римские историки, так что слухи, обоснованные или необоснованные, сильно подмочили репутацию самого великого политического деятеля и полководца Древнего Рима.

Римский император Адриан (76—138 гг. н. э.), самый могущественный человек своего времени, весной 124 года посетил Клаудиополис, город в римской провинции Вифиния, ныне Болу в Турции. Сам Адриан был весьма представительным мужчиной, но, в отличие от традиции римлян гладко брить лицо, носил бороду, вероятно, чтобы скрыть какие-то изъяны своей кожи. Хотя император был женат, похоже, у него рано проявилась склонность к однополой любви. Будучи единственным дальним родственником императора Траяна, его двоюродным племянником, он все силы положил на то, чтобы добиться его милости: Адриан поставил себе целью быть удочеренным императором. «Распространенная молва утверждала, что он подкупил вольноотпущенников Трояна, что ухаживал за его любимцами и часто вступал с ними в связь тогда, как стал своим человеком при дворе». Там он увидел пятнадцатилетнего юношу редкой красоты по имени Антиной, грека неизвестного происхождения. Некоторые историки утверждают, что тот пребывал в незавидном положении раба. Другие предполагают, что он был не греком, а смешанных кровей и сыном незначительных родителей, хотя, похоже, и получил некоторое образование. Невзирая на свой зрелый возраст, 39 лет, император воспылал страстью к юноше и сделал его своим фаворитом. О самом любимце Антиное известно мало. Он был горд, чувствителен, чрезвычайно предан своему повелителю, обожая его подобно богу.

Юноша вовсе не был женоподобным созданием – фаворит императора имел репутацию искусного и отважного охотника, разделяя страсть своего повелителя к этому опасному занятию. Адриан любил охотиться на львов и вепрей, что было сопряжено с огромным риском. Его охотничьи подвиги описывались поэтами, изображались на медалях и даже на арке Константина. Известно, что во время поездки в Египет Адриан и Антиной направились на охоту в Ливию, где объявился огромный лев, терроризировавший местные поселения. Адриан поразил устрашающее животное копьем, но острие орудия только ранило зверя. Обезумевший от боли лев бросился в сторону Антиноя – император предполагал, что именно юноша нанесет хищнику смертельный удар, – но зверь свалил Антиноя с коня. Тогда Адриан прикончил животного метким и мощным ударом своего орудия. Это копье император впоследствии отдал в храм, посвятив его соответствующему богу.

По приказу Адриана с его любимца изваяли множество статуй, больше, чем с любого другого прославленного римлянина. Часто его изображали в виде какого-то бога – Диониса, Осириса, Меркурия, Ганимеда. Но 5 октября 130 года Антиной утонул в Ниле при невыясненных обстоятельствах. Был ли то несчастный случай, самоубийство или умышленное убийство, так и осталось тайной за семью печатями. Некоторые историки утверждали, что молодой красавец принес себя в жертву, дабы жизнь императора длилась как можно дольше. Другие считают, что он боялся увядания своей красоты, что грозило потерей фавора. Не исключено предумышленное убийство, ибо Адриан якобы задумал усыновить юношу и сделать его своим наследником.

Император приказал забальзамировать тело юноши, которого египтяне тотчас же обожествили. Его уподобили Осирису, которого почитали так же, как покровителя утопленников. Неподалеку от места гибели любимца императора был основан город Антинополь, в котором располагался посвященный юноше храм. Культ Антиноя довольно надолго распространился по всей Римской империи, вызывая особое неудовольствие у ранних христиан. Ежегодно устраивались празднества и игры в честь Антиноя. Неизвестно, где был погребен фаворит – то ли в храме Антинополя, то ли на территории виллы Адриана в Тиволи, где было найдено самое большое количество статуй прекрасного юноши. Его изображения были нанесены на монеты, медали, геммы, им названо созвездие близ Млечного Пути.

Но если любовь Адриана к Антиною не имела скандального публичного оттенка, то похождения императора Гелиогабала, рожденного как Марк Аврелий Антонин (204–222 гг. н. э.) неизменно сопровождались громкими скандалами. Будучи по отцу отпрыском знатного сирийского рода, потомком верховных жрецов бога Элагабала, он ввел поклонение богу солнца, пытался отменить традиционные римские верования и преступил все границы приличного поведения. Ему было всего 14 лет, когда он стал императором в результате переворота, поддержанного военными, и на него огромное влияние оказывала мать Семиамира, поселившаяся вместе с ним во дворце. Женщина была чрезвычайно распутна, состояла в позорной связи с императором Каракаллой, и ходили слухи, что отнюдь не законный супруг матроны, а именно он был отцом Гелиогабала.

Гелиогабал внешне был весьма пригож, но его неудержимо тянуло в сторону женского пола. Он накладывал румяна и губную помаду, носил парики, только шелковую яркую одежду и роскошные драгоценности. В баню император ходил вместе с женщинами, причем сам мыл их. Тот факт, что за всю короткую жизнь он успел жениться пять раз, причем дважды на одной и той же женщине, совершенно ничего не значил. Его второй женой стала главная весталка, хотя, согласно обычаю, весталки должны были хранить девственность[4] и отслужить в храме богини Весты тридцать лет, после чего слагали с себя обет и могли жить, как им заблагорассудится. Впрочем, Гелиогабал быстро отделался от весталки и вступил в третий брак.

Настоящей страстью императора были мужественные, хорошо сложенные мужчины. Некоторые историки писали, что он выбирал своих приближенных по размерам пениса, с каковой целью его агенты постоянно рыскали по всем римским баням. В исторических хрониках упоминаются два любовника императора, с которыми он вступил в брак, – уроженец Малой Азии, сын служанки, возница колесницы Гиерокль и атлет из Смирны Зотик. Гиерокль попался Гелиогабалу на глаза случайно, во время соревнования колесниц. Он неловко упал перед ложей императора, и свалившийся с его головы шлем освободил роскошную шевелюру белокурых волос. Император немедленно забрал его в свой дворец на Палатине и осыпал всяческими милостями. Встречаясь с ним, он не гнушался целовать своего фаворита в пах. Но этой открытой демонстрации своей порочности ему было недостаточно. Вдобавок император практиковал занятия проституцией в римских тавернах и борделях. Это очень не нравилось его «мужу»; поймав Гелиогабала за этим малопочтенным делом, он бил его смертным боем, что, впрочем, тому очень нравилось. Император гордился тем, что «у него было больше любовников, чем у любой шлюхи», и не было ни одной части тела, которая не использовалась бы им для похоти. Ему нравилось, когда с ним обращались не как с мужчиной, а как с женщиной. Он будто бы даже предлагал лекарям огромные деньги за то, чтобы они снабдили его вагиной.

Все эти противоестественные наклонности Гелиогабала сопровождались чудовищным мотовством. Он закатывал пиры, переходившие в дикие оргии, прибывая на них в обнаженном виде на колеснице, влекомой нагими блудницами, которых погонял бичом. На стол подавали редкостные и очень дорогие блюда. Рис был перемешан с мелким жемчугом, бобы – с янтарем, рыбу и трюфели вместо перца посыпали все тем же жемчугом. К столу император шествовал по серебряному и золотому песку, с потолка на пирующих сыпались фиалки и лепестки роз в таких количествах, что погребали под собой некоторых гостей, задыхавшихся под их весом и запахом. Пиры устраивались в различных цветах радуги: на столы подавалась пища то голубого цвета, то зеленого, то розового, рыбу готовили в голубом желе, как будто она плавает в морской воде. Эти лукулловы празднества обходились в бешеные деньги, до ста тысяч сестерциев, что равнялось примерно тридцати фунтам серебра. Подобное мотовство и распутство быстро вывело из себя приведшую императора к власти солдатню, и он был быстро свергнут и убит. Причем с его трупом обошлись самым непочтительным образом, утопив его вместе с прихлебателями императора в Тибре.

Что принесли с собой римляне в Европу

Римляне с помощью жесткой организации своих легионов завоевали огромные пространства в Европе и вместе со своей культурой и техническим прогрессом принесли варварским племенам заодно и свои пороки. Обширная часть этой территории в Западной и Центральной Европе была заселена кельтскими племенами, которые со временем просто растворились в массе покоривших их римлян и германцев. Впрочем, зачастую семена порока падали на благодатную почву, ибо племена язычников в определенном отношении не были безгрешными дитятями природы. Размах римских завоеваний охватил не только континентальную Европу, но добрался и до огромного острова, на котором проживали племена бриттов. В чистых водах его рек, по слухам, добывалось много жемчуга, который очень любил великий Юлий Цезарь. Историки отмечали, что вожди доримских племен в Англии нередко носили одежды, которые другие племена считали «женскими». Во время ритуальных церемоний эти язычники, столь близкие к природе, частью которой считали себя, имитировали женский оргазм и родовые схватки. Еще Аристотель отмечал, что кельты «весьма ценили и не скрывали пламенную дружбу между мужчинами».

Греческий философ и географ Страбон заявлял, что молодые кельты «не скупятся на свои юношеские прелести». Историк Диодор Сицилийский отмечал, что кельты обращают мало внимания на своих женщин, но выказывают вкус к мужским объятиям. Он также утверждал, что для мужчины быть отвергнутым молодым кельтом приравнивалось к позору и даже бесчестию. Этот автор описывает воинов, растянувшихся на звериных шкурах, причем на каждой руке нежился пригожий юнец.

Евсевий Кесарийский, греческий церковный историк IV века, епископ Кесарии Палестинской, автор «Хроник всемирной истории от сотворения мира до 20-го года царствования императора Константина», сообщает, что в кельтских племенах молодые люди, следуя хорошо укоренившемуся обычаю, готовы были вступить в брак с одним из своих друзей, в соответствии с хорошо установившимся обычаем. Секст Эмпирик, древнегреческий врач и философ, пишет, что «среди германских племен содомия не считалась позорной, но обычным делом». Сирийский философ Бардесан Эдесский сообщал, что «в немецких племенах красивые юноши выступают в роли супруг при других мужчинах, с которыми соединяются во время свадеб». Из этих источников также становится ясно, что какая-то часть мужчин, не стремившаяся покрыть себя славой отважных воинов, принимала на себя в этих отношениях пассивную роль. В их число обычно входили подростки, в особенности сироты, рабы, священнослужители.

История римского Лондона очень хорошо документирована. Завоеватели принесли с собой не только свою передовую строительную культуру, – собственно говоря, римские центурии были стройбатами, которые не только убивали врагов и разрушали их поселения и города, но и строили первоклассные дороги, мосты, крепости, водопроводы, порты и укрепленные военные лагеря, – но и свои обычаи. На территории современного Лондона, в его северо-западной части, был создан военный лагерь. Он тотчас же оброс тавернами и публичными домами. Проституция поощрялась, ибо представительниц этой древнейшей профессии практичные римляне скорехонько обложили налогом. Благодаря выгодному месторасположению Лондиниум быстро вырос в город, наполненный вездесущими купцами, что способствовало его дальнейшему быстрому и неограниченному развитию. И женские, и мужские тела покупались и продавались, подобно любому другому товару. Впрочем, не все собирались выкладывать деньги за подобное удовольствие. Римляне насиловали как побежденных аборигенов-воинов, так и превращенных в рабов местных жителей.

Как педофилия, сношения с ребенком, так и педерастия, с подростком или юношей, не считались чем-то предосудительным. В то же время любовь между двумя свободными мужчинами считалась нежелательной, что совершенно не мешало ее существованию. Положение пассивного партнера в обществе, жившем по римским правилам, было синонимом невозможности играть политическую роль. Тацит в своей «Жизни Агриколы» упоминает Британию, заявляя, что «варвары также учатся переносить пороки разврата». Он поясняет, что они «перенимают прихоти и развращенность своих хозяев, по невежеству называя это цивилизацией, тогда как в действительности это характеризует их раболепие». Античные авторы также сообщают об особенностях одежды мужчин, практиковавших сексуальные сношения с себе подобными, отмечая их подобие женским – вполне в духе поговорки «я милого узнаю по походке». Сапожки из белой кожи, доходящие до икры или колена, длинные и свободные одежды, спускающиеся до щиколоток и неподпоясанные туники, ткани, окрашенные шафраном, головные уборы, несколько смахивавшие на тюрбан, – все это свидетельствовало о низкой степени мужественности человека. Тогда же вошли в моду украшения для мужчин. Именно с легкой руки сторонников этих противоестественных отношений у мужчин был внедрен обычай носить серьги, перстни, торквес[5], который много позднее под предлогом освященной временем традиции перешел в Средневековье уже на законном основании.

С приходом христианской веры возникли первые законы против практикования подобных нездоровых склонностей, но только в VI веке гомосексуализм как таковой был запрещен. В правление византийского императора Юстиниана наказанием за содомию была кастрация обоих соучастников. С начала V века римские воины уже больше не защищали Лондон, и его последовательно захватывали волны англо-саксонских нашествий племен ютов, англов, фризов и саксов. Их обычаи в обсуждаемой нами области не отличались от нравов кельтских и германских племен. Сохранилось предание об одном из полулегендарных королей Британии Мемрике, который после рождения единственного сына оставил свою королеву и предался пороку содомии, за что его постигла кара небесная: на охоте он был разорван в клочки стаей волков.

Тщетные усилия отцов христианской церкви

В Англии христианство было официально введено в конце VI века, вместе с ним появились наказания за содомию в виде наложения церковного покаяния, т. е. поста и молитвы, сроком до семи лет. Например, Теодор, епископ Кентерберийский, определил в кодексе, связанном с его именем, следующую кару: «Если мальчики вместе занимаются любовью, их должно подвергнуть избиению». Он же писал: «Буде кто извергнет свое семя в уста другого, семь лет покаяния, ибо сие есть наихудшее из зол». Тем не менее и викинги, вторгшиеся на Британские острова в IХ веке, и завоевавшие острова норманны не гнушались проявлений любви между мужчинами. Скандинавские саги полны намеков на любовь между представителями сильного пола. Несомненно, эти суровые люди проводили столько времени в длительных плаваниях, что, по их собственным откровениям, в их крови образовалась изрядная доля морской воды. Отсюда вполне обоснованным звучит горделивое утверждение варяжского гостя из известной арии оперы «Садко» «от той волны морской в нас кровь-руда пошла». Длительное пребывание в море породило в викингах снисходительное отношение к влечению к любви к себе подобному.

Обычно в подтверждение этого явления приводят медицинский трактат начала ХI века. В нем описывается «хворь, которая охватывает того, кто позволяет другим мужчинам ложиться на него. У него великое сексуальное желание и большие количества спермы, которая никуда не выходит». Далее следуют советы лекарям, пытающимся вылечить сих людей. «Их хворь обитает в их воображении. Она не исходит от природы. Единственным средством является сокрушить их желание изнеможением, голодом, недосыпанием, тюремным заключением или бичеванием».

В ХII веке гомосексуальная любовь считалась характерным пороком в основном норманнской знати, герцогов и королей. Не могло и быть по-иному в среде военных, где все основывалось на мужской преданности и дружбе. Вообще, согласно исследованиям, примерно 17 % английских королей замечены в проявлении нездоровых наклонностей, хотя в столь высокий процент внесла свой вклад и одна женщина, королева Анна Стюарт. Невзирая на счастливый брак и 17 беременностей, она проявляла подозрительно сильную привязанность к своей гофмейстерине, герцогине Саре Мальборо, а после размолвки с нею – к камеристке Абигайль Мэшем[6].

Нездоровых наклонностей был чужд Вильгельм I Завоеватель, но они наблюдались весьма выраженно у его сына Вильгельма II Рыжего (1056–1100), которому отец завещал корону Англии. Король так и не вступил в брак, не обзавелся ни любовницами, ни побочными детьми. Его двор был полон молодых людей, облаченных в одеяния с ярко выраженным женственным оттенком. К тому времени содомия получила широкое распространение также в монастырях. Архиепископ Кентерберийский Ансельм дю Бек признавал: «Сей грех стал настолько распространенным, что он смущает лишь немногих, большинству же, предающихся ему, неведома его тяжесть». Архиепископ хотел потребовать от Вильгельма II созвать совет по бедствиям его королевства, а именно «постыдном преступлении содомии».

«Помни о гибели Содома и воздерживайся от запретных поступков, в противном случае постигнет тебя кара Божия!» – стращал его святой отец, но то было подобно гласу вопиющего в пустыне. Король приказал ему больше не затрагивать эту тему. Особенно возмущала архиепископа распространенная при дворе мода у мужчин завивать длинные волосы железными щипцами, украшать их лентами и носить чрезвычайно роскошную одежду.

Кара Божия оказалась тяжелой и не замедлила себя ждать. Вильгельм II погиб на охоте при загадочных обстоятельствах: его будто бы ошибочно поразила стрела одного из придворных, искусного стрелка. Королю наследовал его брат Генрих I Боклерк. У него был единственный наследник, принц Вильгельм Аделин. Молодой человек погиб при намерении пересечь Ла-Манш на самом быстром корабле королевского флота под названием «Белый», потерпевшем жестокое крушение. Управляемое пьяной командой судно напоролось на скалу, погибли все 300 человек, которых оно несло на себе. Людская молва обвинила в катастрофе слишком большое число молодых придворных-содомитов, сопровождавших принца.

После смерти Вильгельма II архиепископ Ансельм Кентерберийский попытался нанести решающий удар по «постыдному греху содомии», но подготовленный им указ так и остался на бумаге. Священнослужитель признал: «Сей грех стал настолько открытым, что редко кто стыдится его, но многие ему предаются, не осознавая его тяжесть». Примерно тогда же сообщалось, что «восемь настоятелей, а также значительное число священников и братьев более низкого ранга были признаны виновными». Не был изжит порок и в среде правящих монархов. В этом, в частности, обвиняли знаменитого короля Англии Ричарда Львиное Сердце (1157–1199), любимого сына королевы Алиеноры Аквитанской, жены Генриха II. Временем его царствования официально считается период с 1188 по 1199 год, но правление Ричарда было чисто номинальным. Плохой правитель и дипломат, он чувствовал себя как рыба в воде только на поле битвы. Английское королевство интересовало его только как источник средств для оплаты его военных кампаний, весьма дорогостоящих, ибо он ввязался в крестовый поход.

Споры о гомосексуализме Ричарда ведутся историками по сей день. С одной стороны, хотя он и был женат на Беренгарии Наваррской, брак оказался бездетным. С другой стороны, неизвестно ни одной любовницы Ричарда, но у него от оставшейся неизвестной женщины был бастард Робер Коньякский, которого он признавал. Далее сообщают о многочисленных изнасилованиях, совершавшихся его воинами, в особенности в Палестине, в которых король не гнушался принимать участие. Знаменательным является покаяние Ричарда в постыдной греховности его жизни, которое было совершено им публично в Мессине на пути в крестовый поход то ли в конце 1190, то ли в начале 1191 года. Он призвал всех следовавших в его воинстве архиепископов и епископов, нагой простерся ниц к их стопам и признался Господу в непристойности жизни, которую вел. Это самоуничижение, однако же, не помогло очищению его образа жизни, ибо в 1195 и 1198 годах церковь выразила королю порицание за то, что он «стреножен путами похоти». Ричард будто бы открыто нередко походя сам упрекал себя за то, что называл «тем самым грехом».

Еще будучи наследником отца, носившим титул герцога Аквитанского, он сдружился с королем Франции Филиппом-Августом, что вызвало удивление отца Ричарда, короля Генриха II. Тот был «совершенно потрясен этой страстной любовью между двумя молодыми людьми и узрил в сем нечто необычное». Отца поразило, что они разделили ложе на целую ночь. В то же время некоторые историки считают этот факт всего лишь ярким символом публичного подтверждения заключенного между ними союза, направленного, между прочим, на мятеж против Генриха II. Ричард равным образом проявлял интерес к молодому рыцарю Райфу де Клермону, которого спас от мусульманского плена. Это был женоподобный юноша, красивый, но с запинающейся шепелявящей речью. Ричарду также приписывали связь с менестрелем Блонделем, долго безуспешно искавшим место заключения короля, когда тот был пленен в Европе на территории современной Австрии на обратном пути из Палестины.

Эдуард II и его царствие

Тем временем английское государство постепенно развивалось и укреплялось. Быстро росла его столица Лондон, что влекло за собой все последствия перенаселения, бедности обывателей, антисанитарии и крайне безнравственного поведения горожан. По выражению автора хроники, пассивные содомиты множились «подобно зернам ячменя, морским раковинам и песку на морском берегу». С развитием прогресса появились учебные заведения для мальчиков. В их неотапливаемых дортуарах ученики спали вместе, дабы согреться, что не обходилось без далеко идущих последствий. Самые пагубные последствия ожидали и путников во время пребывания на постоялых дворах, где постояльцы были вынуждены делить ложе с кем придется. Падение нравов вызывало праведный гнев отцов церкви, требовавших жесткого наказания содомитов. Впрочем, когда дело доходило до сильных мира сего, этот гнев становился гневом бессилия. Свидетельством тому является история фаворитов короля Эдуарда II.

Пьера Гавистона (1284–1312) можно смело считать первым в Англии официальным фаворитом короля. Происхождения он был невысокого – один из нескольких сыновей незначительного рыцаря из Гаскони Арно де Габастона. Однако этому человеку каким-то образом удалось жениться на Кларамонде де Марсан, дочери богатого землевладельца в Гаскони, владения которого она должна была унаследовать совместно со своим братом. Поскольку часть земель тестя Арно находилась во владениях английского короля, Арно автоматически стал его вассалом. Он принял участие во многих военных кампаниях Эдуарда I, завоевал хорошую репутацию и решил, что его сыновья также должны служить при английском дворе. К тому же жена его умерла еще в 1287 году, но получить доступ к ее доле в богатствах тестя не позволили родственники Кларамонды. Сутяжничество в судах затянулось до самой смерти Арно, а потому он стал полностью финансово зависим от английского короля.

Позднее, в 1300 году, Арно представил королю двух своих старших сыновей, из которых именно Пьер произвел чрезвычайно благоприятное впечатление своей внешностью, атлетизмом, умением достойно держаться и безупречным для столь молодого человека мастерством во владении всеми видами оружия. Эдуард I приставил его к наследнику, первому в истории английской монархии принцу Уэльскому[7], надеясь, что тот переймет все эти качества мужественного воина. Дело в том, что Эдуард был четырнадцатым ребенком своего отца, ему предшествовали три старших сына, которые все скончались, не дожив до 12 лет. По этой причине он не получил воспитания наследника престола и хотя был прекрасным наездником, его искусство владения различным оружием оставляло желать лучшего. Пьера определили ко двору принца Эдуарда, и вскоре молодые люди примерно одного возраста стали неразлучны. Как писал автор одной из хроник, «когда сын короля лицезрел его, он ощущал такую любовь к нему, что заключил с ним братский союз и твердо решил связаться со своим другом в глазах всех смертных узами нерасторжимой любви». В мае 1306 года Пьер был произведен в рыцари, через 4 дня после того, как таковым стал сам Эдуард.

Однако принц настолько привязался к Пьеру Гавистону, по выражению современников – «сверх всякой меры и разума», что эта слишком крепкая дружба начала возбуждать недовольство отца. Каплей, переполнившей чашу, стала просьба молодого наследника в феврале 1307 года разрешить ему подарить Гавистону принадлежавшее Эдуарду-младшему графство Понтье. Это вызвало ужасный гнев отца.

– Ты хочешь отдавать земли? Ты, который никогда не завоевал ни одной пяди?

По свидетельству автора хроник, король настолько вышел из себя, что вырвал несколько клоков из волос сына и вышвырнул юношу из помещения. В качестве наказания Эдуарду он приказал фавориту после 30 апреля 1307 года отправиться в изгнание во Францию. Одной из причин также было то, что во время шотландской кампании Гавистон в числе 22 рыцарей, невзирая на строжайший запрет, сбежал во Францию для участия в турнире. Сперва наказавший всех участников этой авантюры конфискацией земель, Эдуард II впоследствии сменил гнев на милость и простил всех, за исключением Гавистона. Однако он обеспечил изгнанника годовой пенсией в сто марок серебром, «дабы тот оставался в заморских странах, ожидая доброй воли короля и призыва вернуться ко двору». Короля чрезвычайно возмутило то, что при отъезде Гавистона принц Уэльский осыпал друга щедрыми подарками (два комплекта роскошной одежды, 5 скакунов и т. п.) и отправился провожать его в Дувр.

Опасаясь усиления этой привязанности, король начал форсировать переговоры по поводу заключения брака сына с принцессой Изабеллой Французской, считая, что женитьба остепенит его. Но невеста была на 10 лет моложе принца, так что были предприняты и другие меры приобщения юноши к нормальной сексуальной жизни, в результате чего где-то перед 1307 годом на свет появился его побочный сын Адам. Однако в июле 1307 года король, находившийся в Шотландии, захворал и вскоре умер, призывая на смертном одре лордов из ближайшего окружения не допустить возвращения Гавистона из ссылки.

Чуть ли не первым действием Эдуарда II после его восхождения на трон было возвращение милого друга из ссылки. Он не только незамедлительно призвал его к себе, но и осыпал неслыханными милостями, пожаловав титул графа Корнуэльского вместе с соответствующей огромной вотчиной. Знать пришла в чрезвычайное возмущение, ибо этого титула испокон веков удостаивались только члены монаршей семьи, а новоиспеченный король не погнушался ущемить интересы собственного младшего брата. К тому же Гавистон был слишком низкого происхождения и слишком надменно вел себя, поскольку Эдуард устроил его брак со своей племянницей Маргарет де Клэр, сестрой графа Глостера. Приобретенные родственные связи, титул и богатство делали этого выскочку самой значимой особой королевства. Эдуард II натуральным образом не отходил от своего любимчика и совершенно запустил государственные дела, буквально глядя в рот Гавистону. По этому поводу один из авторов исторической хроники высказался следующим образом: «Ионафан лелеял Давида, Ахилл любил Патрокла, но нам не сообщается, что они выходили за пределы общепринятого. Однако наш король был неспособен на умеренную привязанность и в отношении Пьера, как говорят, забывался».

Бароны не успокоились и продолжали настаивать на изгнании фаворита. Их несказанно задело, когда во время одной из своих поездок во Францию по поводу бракосочетания с Изабеллой Французской (1296–1358), единственной дочерью короля Филиппа IV, он назначил Гавистона «стражем королевства». По прибытии в Дувр с юной супругой Эдуард первым делом кинулся обнимать и целовать своего фаворита. Неприятным сюрпризом для юной королевы стало также то, что супруг подарил почти все ее драгоценности Гавистону и практически не выделил ей средств на личные расходы. Притом фаворит черпал деньги из казны буквально пригоршнями. Привыкнув играть первую роль и осознавая свое особое положение, он вовсю развернулся во время празднеств по поводу бракосочетания Эдуарда и Изабеллы. Через несколько дней после свадьбы супругов короновали, причем первую роль играл Гавистон, явившийся в пурпурных одеждах, расшитых жемчугом, «похожий более на бога Марса, нежели на простого смертного». Он вел себя настолько вызывающе, что дядья Изабеллы, Луи д’Эвре и Шарль Орлеанский, в возмущении покинули церемонию. Впрочем, надо сказать, что впоследствии в повседневном общении с королевой Гавистон был вполне учтив и предупредителен.

Тем не менее возмущенные сказочным возвышением незначительного дворянина бароны в 1308 году пригрозили гражданской войной, если Гавистон не будет изгнан. На сей раз король уступил, но подсластил горькую пилюлю, назначив фаворита своим наместником в Ирландии и даровав ему титул герцога Ирландского. Пьер сделал попытку вернуться в 1311 году, хотя архиепископ Кентерберийский посулил в случае возврата отлучить его от церкви. Тем не менее Гавистон вернулся, был изгнан из лона церкви и отправился в Скарборо, где занялся укреплением тамошнего замка. Бароны после отчаянного штурма укрепления все-таки схватили его, и в июне 1312 года граф Уорвик самолично отсек фавориту голову. Труп передали доминиканским монахам, которые пришили голову и забальзамировали тело. Эдуард долго оплакивал сердечного друга, отказываясь отдать усопшего для погребения, так что пришлось прибегнуть к силе. В Рим был отряжен особый посланник, сумевший добиться у папы отмены церковной анафемы, дабы можно было похоронить останки фаворита в освященной земле. На эту сложную операцию ушло два с половиной года, которые ничуть не умалили горечь утраты Эдуарда II. Король в 1315 году устроил Гавистону роскошные похороны, вновь прилюдно безутешно оплакав своего любимца.

Вполне возможно, что поначалу Изабелла влюбилась в своего мужа, высокого, атлетически сложенного блондина, весьма пригожего ликом. Французская принцесса была умна, рассудительна и, повзрослев, сильно укрепила свое положение, родив 13 ноября 1312 года принца-наследника Эдуарда. Впоследствии на свет появились еще один сын Джон (1316) и две дочери (1318 и 1321). Изабелла сумела устроить примирение короля с аристократами, непосредственно участвовавшими в пленении и убийстве Гавистона. Тем не менее король не отказался от привычки обзаводиться фаворитами. Ими стали Роже д’Эмори, состоявший в свите графа Глостера (летописец упоминал его как «бедного и нуждающегося рыцаря»), сэр Уильям Монтакьют и сэр Хью Одли. Эдуард II принялся награждать их должностями, подарками и деньгами, что опять-таки подогревало недовольство знати.

Путь к потере короны

Дела в королевстве шли неважно, была бездарно проиграна крупная битва при Беннокбери с Шотландией, восстановившей таким образом свою независимость (как раз во время этого сражения обратили на себя внимание короля будущие фавориты Роже д’Эмори и Хью Диспенсер-младший). Обострились отношения с Францией, вторгшейся в Нормандию, в ту пору собственность английской короны. Но самая главная опасность зрела внутри королевства: стремительно росло влияние нового любимчика короля, Хью Диспенсера-младшего (1287/89—1326), человека невиданной алчности и вероломства. Он был сыном Хью Диспенсера-старшего, графа Винчестерского, преданного слуги сначала короля Эдуарда I, а затем его сына. Диспенсеры были чрезвычайно благородного происхождения, недаром Эдуард I не счел зазорным избрать Хью-младшего в мужья своей старшей внучке Элеоноре. Поскольку женитьба на внучке монарха считалась высокой честью, умудренный опытом король не стал наделять ее приданым, да еще ухитрился употребить этот брак себе на пользу. Эдуард I был должен отцу жениха крупную сумму в 2000 марок и воспользовался замужеством Элеоноры как средством урегулирования задолженности. После битвы при Беннокбери отличившийся Хью-младший был возведен в ранг рыцаря-знаменосца и заключил с Эдуардом I договор на военную службу с дружиной из 30 человек и годовым жалованьем 400 марок, которое вскоре было повышено до 600.

Тут следует сделать небольшое отступление, чтобы просветить читателя о примерной стоимости денег той поры. Основной денежной единицей расчетов был фунт стерлингов, т. е. серебра. Самой мелкой монетой был пенс, 12 пенсов составляли шиллинг, 20 шиллингов – фунт, именно столько весили 240 серебряных пенсов. За день работы человеку платили от 1 до 3 пенсов. Для примера скажем, что выкуп в 1359 году за участника Столетней войны, плененного французами Джеффри Чосера, отца литературного английского языка, составил 16 фунтов, или 6,6 кг серебра, за 2 королевских лошадей – 50 и 70 фунтов соответственно. Жена короля Генриха II Плантагенета Алиенора Аквитанская уплатила за любимого сына Ричарда Львиное Сердце выкуп в 34 тонны серебра, обобрав до нитки всю Англию, не исключая церковные храмы. В обращении ходила также серебряная марка, которая равнялась 1,5 фунта стерлингов.

Еще одно отступление надо посвятить любопытной истории с наследством графа Глостера, внука короля Эдуарда I и второго по величине его поместий землевладельца Англии после графа Томаса Ланкастера. Он пал в битве при Беннокбери в возрасте всего 23 лет, оставив бездетную супругу Мод. Ввиду отсутствия прямого наследника имущество надлежало разделить между тремя его сестрами: Элеонорой, женой Хью Диспенсера-младшего, Маргарет, вдовой Пьера Гавистона, и Элизабет, вдовой графа де Берга. Процесс оформления раздела принял весьма курьезный вид, ибо вдова погибшего Мод объявила себя беременной. Дама три года водила за нос служителей английской Фемиды, уверяя, что пребывает в тягости и чувствует в своем чреве движения живого младенца, отсрочка же с его появлением на свет объясняется исключительно капризами природы. В конце концов, Мод отстранили от раздела, выплатив немалое приданое, принесенное ею при вступлении в брак, а земли поделили между тремя сестрами. Не обошлось и без скандала: желающих приобщиться к богатствам графа Глостера оказалось немало, в частности некий судейский чиновник, барон Теобольд Вердон, в феврале 1316 года похитил Элизабет де Берг из Бристольского замка и принудил вступить с ним в брак. К счастью для короля, не желавшего впускать в свой клан нежелательных особ, через полгода похититель умер, оставив овдовевшую во второй раз Элизабет в тягости. Дабы отбить у авантюристов желание следовать этому дурному примеру, Эдуард II решил передать вдов вместе с их обширными владениями в надежные руки своих фаворитов: он выдал Маргарет за сэра Хью Одли, а Элизабет – за Роджера д’Эмори.

Диспенсер-старший выполнял важные дипломатические поручения короля, выезжая на переговоры к европейским суверенным властителям и папе римскому. Он был довольно состоятельным человеком, отягощенным семьей из двух сыновей и нескольких дочерей. Согласно английским законам, его сын-первенец мог рассчитывать на вступление в наследство только после смерти отца. Поэтому Хью-младший был лишен доступа к отцовскому состоянию и вынужден ограничить расходы своей быстро увеличивавшейся семьи 200 фунтами в год, выдаваемыми отцом. Текущие издержки далеко превышали эту сумму, и сыну, принятому при дворе, пришлось жить не по средствам.

Возвышение Хью-младшего началось в 1318-м, когда он был назначен гофмейстером короля, т. е. получил свободный доступ к монарху. Эту привилегию он использовал исключительно во благо себе, ибо совершенно не интересовавшийся вопросами управления Эдуарда II с удовольствием препоручил ему ведение всех дел. С тех пор Хью называли не иначе как «правое око короля». Тут следует отметить, что Пьера Гавистона привлекало только привилегированное положение королевского фаворита с получением подарков и близостью к особе монарха. Диспенсеру же нужна была именно власть над королевством. Он тут же выказал «невиданные жадность, стяжательство, гордость и высокомерие». Личный доступ к королю теперь был открыт только через него, за что ему платили либо деньгами, либо дорогостоящими подарками. Современники таким образом описывали отношение к нему Эдуарда II: «король нежно любил его всем сердцем и разумом, превыше всех других». Уверенный в фаворе короля, Хью делал все по своему выбору, хапал все, не склонялся ни перед чьей властью. Уже в ноябре 1318 года от двора были удалены все три фаворита, несколько дольше всех продержался сэр Роджер д’Эмори, но гофмейстер отделался и от него, невзирая на то что их жены были родными сестрами. Сам он поспешил обзавестись знатной родней, выдав старшую восьмилетнюю дочь Изабеллу за 7-летнего сына влиятельного графа Эрендла[8].

Здесь уже упоминалось о том, что Гавистон был предельно учтив в отношении королевы Изабеллы и не пытался сеять раздор между нею и мужем ни политически, ни на основании личной неприязни, ни на сексуальной основе. Диспенсер же после рождения последней дочери королевской четы Джоанны в 1321 году стал настраивать Эдуарда против супруги именно в сфере сексуальной жизни. Помимо этого, он практически лишил ее денежного содержания, отобрал дарованные ей замки и, самое ужасное, детей.

Фаворит совершенно не старался прикрывать свои неблаговидные деяния хотя бы каким-то предлогом законности. По его приказу захватывали владельцев приглянувшихся ему поместий, сажали в тюрьму с отвратительными условиями и избиениями, заставляли признать существенный долг казне, для урегулирования которого жертве предлагали передать Диспенсеру-младшему свое поместье. Одну из своих дальних родственниц, некую леди Баррет, Хью упек в тюрьму на 18 месяцев, после чего она согласилась переписать на него свои владения.

Далее Диспенсер покусился на земли дворян Уэльса, и могущественный клан валлийских лордов Марчеров начал в мае 1321 года войну, которую так и назвали – Диспенсеровской – редкий случай использования имени собственного в истории. К валлийским смельчакам присоединились противники фаворита во главе с его заклятым врагом, графом Томасом Ланкастером (1278–1322). Действовали они на редкость несогласованно, что привело к их поражению в битве при Боробридже. Граф Ланкастер был схвачен, обвинен в государственной измене и обезглавлен. С ним казнили еще два десятка человек. Впоследствии Хью-младший принял следующую тактику действий: он обвинял человека в принадлежности к сторонникам Ланкастера, навешивал ему долг казне, и тот был вынужден передать свои земли Диспенсеру, дабы сохранить себе жизнь. Земли бывшего любимчика Хью Одли были конфискованы, а сторонники Роджера д’Эмори преследовались даже четыре года спустя после его смерти. Их жены, племянницы короля, по приказу фаворита были заключены в монастырь. Один из основных противников Диспенсеров, граф Роджер Мортимер, сбежал в Париж, где впоследствии присоединился к сторонникам королевы Изабеллы.

Но все это произошло позднее, а вначале возмущенным аристократам через парламент удалось добиться изгнания Диспенсеров. Старший проклял сына за то, что тот «отнял у него Англию» и уехал в Париж, где владел особняком. Хью-младший будто бы тоже уехал в Париж, но вскоре объявился на родине в городишке Сэндвич, который в ту пору обладал довольно существенны портом[9] и был членом немаловажной конфедерации под названием «Пять портов». Хью занялся пиратством и сделался настоящей грозой Ла-Манша, сделав совершенно невозможным плавание как английских, так и иностранных торговых судов. Известно, например, что в 1322 году папа Иоанн ХХII просил короля Эдуарда возместить купцам из Пизы ущерб за украденное судно вместе с товарами. В 1336 году уже король Эдуард III выплатил генуэзскому купцу Джанни Лучано возмещение в сумме 14 300 марок.

Но в ту пору, чувствуя себя в полной безопасности, Диспенсер грозился, что вернется и отомстит за свое поражение так, что в течение полугода «весь мир узнает об этом и содрогнется». В 1322 году король снова призвал к себе своего милого друга. В 1325 году Эдуард II даровал ему полное прощение за пиратство. Хью-младший вновь обрел невиданную силу, чем весьма гордился. Обычно приводят такой случай: отправка какого-то важного судна задерживалась из-за отсутствия ветра в нужном направлении. Когда ответственное лицо, выказывая глубокую досаду, в очередной раз доложило Диспенсеру об этом, тот с ухмылкой, не без скрытой гордости заявил:

– Даже я не могу заставить ветер подуть.

Весной 1325 года королева Изабелла под предлогом ведения дипломатических переговоров убыла в родную Францию, где правил ее брат Карл IV. Впоследствии она сумела выманить туда сына, принца Эдуарда Уэльского, и отказалась возвращаться в Англию. Изабелла деятельно готовила в Париже поход против Диспенсера. Видимо, именно по ее просьбе папа Иоанн ХХII сначала пытался призвать Хью-младшего уйти в отставку, чего тот, разумеется, не соизволил сделать. Несколько позднее папа просил короля Эдуарда отказаться от фаворита и вновь потерпел неудачу. Тем временем королеве Изабелле удалось вместе с графом Роджером Мортимером, ставшим ее любовником, набрать воинство в скромные полторы тысячи человек. В сентябре 1326 года королева отплыла в Англию, где ее ждали сторонники, заверявшие в своей помощи и успехе предприятия. Действительно, воинство Изабеллы не встретило сопротивления, по словам летописца, «король и его муж» бежали сначала в Уэльс, затем в Ирландию. Хью-младший объявил премию за поимку графа Мортимера размером в 1000 фунтов; в ответ Изабелла пообещала 2000 фунтов за поимку самого Хью.

Сначала в Бристоле был схвачен Диспенсер-отец, ему устроили нечто вроде поспешного судебного процесса, на котором он был лишен права говорить в свою защиту, и вынесли ему смертный приговор. Престарелого вельможу, верного слугу двух королей, повесили прямо в доспехах на виселице для уголовников[10]. Голову отсекли и выставили на пике на городской стене его вотчины Винчестера, а тело бросили на съедение бродячим псам.

Пленили, в конце концов, и Диспенсера-младшего. Его везли из Южного Уэльса на какой-то зануженной кляче, которой потребовалось 8 суток, чтобы покрыть расстояние до Херефорда в 65 миль. На голове фаворита красовался венец из крапивы, кожа была расписана изречением из Библии «Отчего упиваешься ты прегрешениями своими?». Народ забрасывал ненавистного любимца короля отбросами и вовсю потешался над ним. Всю дорогу Хью-младший не ел и не пил, надеясь уморить себя голодом во избежание позорной смерти на эшафоте. Ему даже не сочли нужным устроить судебный процесс, а просто зачитали список его преступлений и обвинили в государственной измене.

Далее осужденного казнили совершенно исключительной по жестокости смертью. Была установлена виселица высотой 50 футов, на которой преступника сначала придушили до полубессознательного состояния, затем отсекли у него половые органы (вообще, это не входило в ритуал данной казни, но было сделано по требованию королевы Изабеллы, назвавшей Диспенсера содомитом), бросив их в костер. Далее у него вырвали внутренности и отрубили голову. Как писали современники, Хью терпел все «с величайшим смирением», но, похоже, просто его силы были полностью исчерпаны. Мертвое тело четвертовали, разослав куски по 4 городам в разных концах страны, в Йорк, Бристоль, Карлайл, Дувр, а голову отправили для выставления на пике на Лондонском мосту. Дочери казненного были пострижены в монахини, невзирая на юный возраст, а владения конфискованы.

Был схвачен и король Эдуард II. Королева стала перед ним на колени, но супруг не только не пожелал разговаривать с ней, но даже не сподобился удостоить ее взглядом. Тогда соратники Изабеллы вынудили его отречься в пользу сына и заключили в замок. Там, впрочем, прожил царственный узник недолго, ибо вскоре был умерщвлен ужасным и позорным способом: ему вставили в анус рог, в который ввели раскаленную кочергу, так чтобы на теле не было никаких следов насилия. Труп без особого шума похоронили. До совершеннолетия наследника принца Эдуарда государством правили регенты в лице королевы Изабеллы и графа Мортимера, человека не менее властолюбивого и алчного, чем Хью Диспенсер-младший. Взошедший на престол в 1330 году Эдуард III, возмущенный поведением матери, открыто сожительствовавшей с Мортимером, обвинил графа в узурпации королевской власти и казнил его. Король приказал собрать то, что за четыре года сохранилось от останков Диспенсера-младшего, и захоронить в семейном склепе. Королева Изабелла умерла лишь в 1358 году. Сын приказал похоронить ее, повесив матери на шею сердце своего отца.

Самый красивый король Англии

Последующие правители королевства будто бы не страдали этим позорным пороком, но насчет правнука Эдуарда II, Ричарда II, такой твердой уверенности нет. Данный вопрос весьма активно обсуждается историками по сей день. В одноименной трагедии Шекспира Ричард предстает мстительным злодеем, да и в истории оценка его правлению дается весьма невысокая. Он был венчан на царство в возрасте 10 лет и целиком зависел от советников. Некоторой опорой для сторонников наличия у короля нездоровых наклонностей служат высказывания авторов хроник Томаса Уолсингема и Адама Аска, причем последний был непосредственным участником низложения Ричарда.

Ричард считался чуть ли не самым красивым королем Англии, «с белым красивым круглым женственным лицом», стремился к самодержавному правлению и явно наслаждался почитанием особы короля приближенными. Монарх придавал большое значение не только внешней стороне, роскоши королевского двора, но и культуре своего окружения. Он прослыл покровителем искусства, развития литературного английского языка, ибо знать продолжала разговаривать на французском, духовенство – на латыни, а народ – на ужасающей смеси местных диалектов. Не будем забывать, что при нем в качестве дипломата, чиновника таможенной службы и ведомства надзора за королевскими строениями служил Джеффри Чосер, заслуживший репутацию отца английского литературного языка.

Ричард II был женат дважды, и оба раза повел невесту под венец из политических соображений. В первый раз он вступил в брак с дочерью императора Священной Римской империи германской нации Карла IV Анной Богемской (1366–1394), с которой прожил в мире и согласии 12 лет до ее смерти от чумы. Царственная чета осталась бездетной. О втором браке серьезно говорить не приходится, ибо 29-летний Ричард женился на 6-летней Изабелле Французской, к которой относился как к собственной дочери.

Современники указывают, что придворные Ричарда были по большей части весьма женоподобными личностями. По свидетельству Аска, Ричард «по ночам пил с друзьями и вовлекался в крайности, которые не должно называть», Аск считает содомию одной из причин низложения короля. Ему вторит Уолсингем: «сии рыцари, каковые наслаждались фавором короля, выказывали более удали в опочивальне, нежели на поле битвы, защищая себя более своим языком, чем копьем, будучи проворными языком, но обмишуривались с проявлением военного мастерства, когда оное требовалось». Вряд ли под эту характеристику подпадают любимцы короля Джон Буши и Уильям ле Скроп, граф Уилтшир, которые как раз прекрасно владели оружием, в особенности граф Уилтшир, в молодости послуживший наемником в войсках Литвы, Италии и Франции.

Больше всего сильны обвинения в нездоровой привязанности Ричарда к Роберту де Веру (1362–1392), графу Оксфордскому, которого король осыпал подарками, землями, замками и титулами, учредив именно для него титул маркиза, доселе в Англии не принятый. Он назначил его правителем Ирландии и пожаловал ему титулы маркиза Дублинского и герцога Ирландского, хотя де Вер и не помышлял отправляться в эту страну. Такая щедрость совершенно вывела из себя английскую знать. Король женил фаворита на своей двоюродной сестре Филиппе де Куси, но брак оказался исключительно неудачным. Де Вер влюбился во фрейлину королевы Анны, некую Агнес де Лаунцекрона, по всей видимости чешку, низкого происхождения и не обладавшую богатством. Де Вер добился развода с Филиппой и женился на Агнес. Казалось бы, как можно говорить о нездоровых наклонностях человека, придававшего столь большое значение женской любви? Однако когда в 1580 году он обвинил двух придворных, Фрэнсиса Саутвелла и Генри Говарда, в государственной измене, те не смутились и пошли в контратаку, поставив ему в вину содомию: «Он практикует противоестественные отношения с юношей, своим поваром, и многими другими», – но граф де Вер выставил свой контрдовод: «Когда женщины не склонны выказывать любезность, приходит очередь молодых и красивых юношей».

Может быть, неприязнь баронов не была бы столь велика, если бы де Вер, подобно Гавистону, не хвастался в открытую своим положением королевского фаворита. Ненависть знати к нему обострилась так сильно, что дядя короля, герцог Глостерский, в открытую обвинил его в предательстве. Де Вер спасся бегством на север Англии, где собрал войско для своей защиты. После позорно проигранной битвы при Радкот-бридже он был вынужден искать убежища в Нидерландах. Беглеца заочно судили, приговорив к смертной казни и конфискации земель. Граф вскоре погиб во время охоты на кабана, изувеченный озверевшим животным. Ричард II затребовал возвращения тела в Англию, что стало возможным лишь три года спустя. Монарх закатил фавориту роскошные похороны, на уровне погребения покойной супруги Анны. При этом гроб был открытым, так что король, прощаясь, гладил руки покойника, украшенные золотыми перстнями. Как писал Уолсингем, де Вер состоял с Ричардом «в непотребной близости».

Аск же сообщает в своей хронике, что «Ричард был низложен за вероломство, святотатство, содомические действия, овладение имуществом подданных, доведением оных до рабства, недостаток разума и неспособность править». Любопытно, что Ричард начал собирать основания для канонизации своего прадеда Эдуарда II, считая, что на могиле его предка совершалось достаточно чудес для возведения его в ранг чудотворца. Правда, возможно, это делалось в противовес канонизации графа Томаса Ланкастера, который после казни по приказу Хью Диспенсера-младшего в Англии был окружен ореолом мученика. После низложения Ричарда II его родственником Генрихом Болинброком, будущим Генрихом IV, он был заключен в один из замков из опасения, что сторонники попытаются восстановить его на троне. Вскоре узник как-то подозрительно быстро умер, как полагают некоторые историки, его уморили голодом.

Тяжкий грех по ту сторону Ла-Манша

Что касается соседей Англии по другую сторону Ла-Манша, французских королей из династии Капетингов, они также внесли свой вклад в вереницу монархов, которые не любили женщин. Некоторые историки возводят начало этой тенденции аж к ХI веку, к Филиппу I (1052–1108), внуку Гуго Капета и сыну Анны Киевской. Авторы ряда исторических хроник уверяют, что он выказывал некоторые женоподобные черты в своем поведении. Однако, изучив его биографию, слабо верится, что король, который изгнал навязанную ему жену и вступил в брак с любимой женщиной, красавицей Бертрадой де Монфор, женой графа Анжуйского, культивировал какие-то противоестественные наклонности. За этот вызывающий, граничащий с безумием поступок супружеская чета была на 10 лет отлучена от церкви, а Филипп утратил наследственный дар Капетингов излечивать золотуху наложением рук на недужного подданного. Более того, папа римский лишил его права участвовать в Первом крестовом походе, что нанесло репутации короля франков весьма ощутимый ущерб.

Молодые годы будущего короля

Более серьезные обвинения выдвигались в адрес короля Генриха III (1551–1589), в правление которого пошло в ход прозвище миньон – милашка, любимчик, фаворит, прочно закрепившееся во французском языке и перешедшее в некоторые другие. Воспоминания об этом последнем короле из династии Валуа в основном и касаются его экстравагантных вкусов и нетрадиционной сексуальной ориентации. Он был четвертым сыном короля Франции Генриха II и его супруги Катарины Медичи. Генрих II вошел в историю своей пожизненной легендарной привязанностью к любовнице Диане де Пуатье, на 20 лет старше него, не угаснувшей вплоть до его преждевременной трагической кончины.

В законном браке десять лет не было детей, что чрезвычайно волновало не только супружескую чету, но и все королевство – отсутствие наследника престола попахивало потенциальной смутой, грозившей перерасти в гражданскую войну с непредсказуемыми последствиями. По этой причине любовница регулярно заставляла короля разделять ложе с законной женой, которая прилежно глотала омерзительные снадобья на основе порошка из дождевых червей, золы сожженной лягушки и мочи мула. Наконец, примитивные зелья сработали, и венценосные супруги стали родителями пятерых сыновей и пятерых дочерей. Трое умерли во младенчестве, а прочим звезды обещали самую блестящую судьбу. Призванный в королевский замок лекарь Мишель де Нострадам, или Нострадамус, составил гороскоп четырех выживших сыновей, Франциска, Карла, Генриха, Эркюля, и трех дочерей. По его мнению, каждый из них должен был получить корону. Но Господь не благословил королевских отпрысков железным здоровьем. Однажды мать, с особой тревогой следившая, как день ото дня все больше хилеет ее первенец, призвала в помощники магическое зеркало. В нем она увидела большой зал, в который по очереди заходили ее сыновья. Франциск обошел помещение всего один раз, Карл – четырнадцать, Генрих – пятнадцать. Затем появился зять, муж дочери Маргариты, – будущий Генрих IV сделал двадцать два круга и внезапно исчез.

Но это примечательное событие случилось значительно позже, а пока Катарина Медичи, рожая своих наследников, деятельно занималась организацией их достойного воспитания. Воздух Парижа был нездоров для младенцев, а потому их отправляли в замок Блуа. Там каждый ребенок имел свой собственный двор, а также штат прислуги, обеспечивавший повседневные потребности монарших детей. Наряду с детьми Генриха II и Катарины там воспитывались также юная королева Шотландии Мария Стюарт, невеста Франциска, выделявшаяся в отрочестве не столько красотой, сколько большой ученостью, и Анри Ангулемский, ровесник будущего Генриха III, плод кратковременного увлечения Генриха II гувернанткой Марии леди Флеминг. Королева была слишком занята, чтобы часто навещать детей, и следила за их физическим развитием любопытным образом, обязав художника регулярно доставлять ей писанные карандашом портреты своих чад.

Мальчика по имени Генрих, подобно всем благородным отпрыскам, обучили верховой езде, фехтованию, танцам, но принца еще надлежало вышколить изящно изъясняться устно и на письме, усвоить латынь, игравшую тогда роль некого международного языка, и хорошо знать историю. Ребенок проявил себя старательным и любознательным учеником и в результате, по всеобщему мнению, стал впоследствии самым красноречивым монархом. Его таланты отмечали как многие придворные, так и иностранцы. Вскоре окружающие стали замечать, что именно Генрих является любимым сыном Катарины Медичи. Та совершенно не скрывала своей привязанности, с восторгом ловя каждое слово, вылетавшее изо рта подростка, а затем юного принца. Это не ускользнуло от внимания ее второго сына Карла, что сызмала положило начало сложных отношений зависти и соперничества между братьями. Впрочем, некоторые наиболее разумные личности уже тогда видели в чрезмерной любви царственной матери к сыну зерно будущих распрей. «Дай Бог, чтобы она обернулась к лучшему», – писал в своем донесении королю Филиппу испанский посол дон Франсиско де Алава.

У Генриха с детства проявился вкус к участию в торжественных празднествах, которые в течение нескольких дней проходили при королевском дворе, по случаю, например, таких событий, как бракосочетание брата Франциска с Марией Стюарт или сестры Элизабет с королем Испании Филиппом II. В июле 1559 года во время празднования помолвки сестры Генриха II Маргариты с герцогом Эммануэлем-Филибером Савойским король был ранен на турнире в глаз отколовшейся от копья соперника щепкой и через два дня скончался в самом расцвете сил.

Корона перешла к его старшему сыну Франциску II, который по слабости здоровья (Катарина Медичи открыто намекала, что причиной тому были чрезмерные сексуальные аппетиты его супруги Марии Стюарт) смог вынести ее тяжесть всего-навсего один год и отошел в мир иной. Регентом при трех малолетних сыновьях была назначена Катарина Медичи. Именно после смерти Франциска II, когда Генрих получил официальный титул «Месье»[11], подросток, невзирая на свой детский возраст, осознал, что является вторым в порядке престолонаследия. Он ощутимо почувствовал тяжесть ответственности, которую новое положение наложило на его неокрепшие плечи.

Дабы показать народу будущих королей и ознакомить своих сыновей с родными землями, Катарина устроила путешествие по Франции, длившееся более двух лет. Это было неудивительно, ибо общее число участников, т. е. королевская семья с царедворцами, охраной и прислугой, составляло около десяти тысяч. Принцы не только увидели обширные земли с различными климатическими условиями, настоящим открытием стали море и растущие в открытой почве апельсиновые деревья, недавно привезенные из Китая. Настоящим отрезвлением стало как сильное распространение протестантской веры, так и растущее противостояние между католиками и гугенотами. Путешествие, разумеется, сопровождалось многочисленными празднествами, причем в театрализованных представлениях с удовольствием принимал участие Генрих, изображая героев античных мифов.

Он вызывал восхищение подданных своей внешностью и умением держаться, его называли «в совершенстве красивым принцем» и «самым идеальным принцем». Уже тогда для всех стало очевидным предпочтение, которое отдавала этому сыну Катарина. Когда ему стукнуло 14 лет, мать ввела его в Государственный совет, причем подросток отнесся к участию в заседаниях с исключительной серьезностью. Одновременно Катарина принялась подыскивать выгодную невесту для Генриха, желая наверняка обеспечить его хоть какой-то короной либо на Иберийском полуострове, либо на Апеннинском, либо даже на Британских островах, когда на тамошнем троне воцарилась королева-девственница Елизавета. Регентша долго вела переговоры о браке сына со вдовой королевой Португалии, которая была вдвое старше Генриха, но подобные мелочи ничуть не смущали амбициозную мамашу. Претворению этого плана в жизнь помешало отчаянное противодействие ее собственного зятя, короля Испании Филиппа II, который сам лелеял мечту без особых усилий присоединить Португалию к своим владениям.

Отношения между католиками и протестантами все более обострялись, дело вылилось в череду религиозных войн, и в 16 лет Генрих был назначен главнокомандующим армией. Он очень ловко и обдуманно пользовался рекомендациями главнокомандующего войсками Бургундии, будущего маршала Гаспара де Таванна, который мудро старался держаться на заднем плане. Поэтому именно юный принц с большой помпой был объявлен победителем в значимой битве при Жарнаке. Правда, современники справедливо отмечали, что в ходе сражения он на самом деле проявил высокую личную храбрость. Именно тогда вокруг него сложилось окружение молодых и преданных ему сподвижников, чью преданность королю некоторые рассматривали с точки зрения нездоровых отношений. Слава отважного юного военачальника быстро распространилась по Европе, да настолько, что возбудила неприкрытую зависть старшего брата, короля Карла IХ, а несколько позднее и младшего, принца Алансонского. Это также немало способствовало успеху Генриха у женщин. Иностранные послы в своих донесениях называли его «пристрастившимся к женщинам», кое-кто даже называл следствием этого якобы перенесенное им венерическое заболевание.

К тому были все предпосылки, ибо многолюдный двор обширного семейства Катарины Медичи изобиловал красавицами весьма вольных нравов. В бытность Катарины королевой ее штат состоял из 24 фрейлин; когда она перешла в статус регентши, их число возросло, как уверяют некоторые современники, до ста. Особое положение среди них занимал так называемый «летучий эскадрон» правительницы. О нем ходили легенды, со временем, как обычно и бывает, сильно преувеличившие и число, и сферу действия этих удалых девиц. Это были особо доверенные чаровницы регентши, использовавшиеся для обольщения царедворцев, послов, влиятельных священнослужителей и всех более или менее значительных врагов. Современники с восторгом описывали их, «одетых как богини, но доступных как простые смертные».

Катарина отбирала их из числа красивых дворянских дочек, и попасть в этот узкий круг считалось за честь. В больших дворянских семьях дочери, как правило, были бесприданницами, по большей части их старались как можно раньше сбыть в монастырь. Близость к королеве-матери означала, что она непременно поможет девушкам со временем найти выгодных мужей. Тот факт, что они быстро предавали забвению тщательно воспитанные в них добродетели и преступали библейские заветы, не должен удивлять. При крайнем распутстве двора сохранить девичью чистоту там было невозможно. Девицы быстро осваивали все приемы обольщения мужчин, так что редко кто мог устоять перед ними и не раскрыть им все свои помыслы. Таким образом, Катарина Медичи была прекрасно информирована о всяческих противозаконных замыслах своих подданных.

Она не ограничивала своих прелестниц в средствах воздействия на мужчин, будь то самые порочные приемы, но ставила одно жесткое условие: девицы были «обязаны обладать сообразительностью, сноровкой и знаниями, дабы оградить себя от опухания живота». Забеременевшие безжалостно увольнялись. Хотя Генрих, будучи истинным рабом этикета, никогда не афишировал своих похождений, имена нескольких любовниц стали всеобщим достоянием. Иностранные послы отмечали, что в юности Анри весьма увлекался женским обществом, а посол республики Венеция даже считал, что на этих увлечениях принц подцепил венерическое заболевание.

Девственности его лишила Луиза дю Руэ де Лаберодьер (1538–1608), фрейлина Катарины Медичи и часть ее «летучего эскадрона». Поговаривали, что она также посвятила в радости чувственной любви и его брата Карла IХ. При дворе фрейлину называли не иначе как «прекрасная Руэ». В нее был безответно влюблен Брантом, оставивший в своей книге вдохновенное описание внешности девицы, сравнивая ее «с бликами утренней зари». Вообще, биография любовных завоеваний у нее была богатая. По заданию Катарины она соблазнила отца Генриха IV, Антуана де Бурбона Наваррского, протестанта, с целью склонить его к переходу в католичество. Эту задачу она выполнила блестяще, тем более что Антуан был красивым мужчиной в самом соку и она по уши влюбилась в него.

Антуан хранил ей верность всего один год, изменив с чрезвычайно богатой маршальшей де Сент-Андре, так что в 1562 году у Луизы дю Руэ на свет появился его бастард, окрещенный Шарлем. Впоследствии он стал архиепископом Руана и близким соратником своего брата по отцу Генриха IV. Это был единственный случай, когда Катарина Медичи не стала с позором изгонять от двора опростоволосившуюся девицу, а дважды обеспечила ее богатым мужем (та овдовела в возрасте всего 27 лет, и родственнички супруга оставили ее без гроша). Примечательно также, что Луиза дю Руэ была подругой знаменитого философа Мишеля де Монтеня, автора «Опытов», безумно влюбленного в нее, но прочно состоявшего в браке с весьма зловредной женщиной.

Одной из первых любовниц принца стала Жанна де Лаваль, дама де Лаферте-Нарбер (1549–1586). Выданная замуж в 14 лет, мать полдюжины детишек, она тем не менее блистала при дворе как своей красотой, так и незаурядным умом. Считается, что король не прерывал близких отношений с ней до самой смерти и даже посетил возлюбленную, когда она была при смерти.

Луиза де Ставей (1550 – после 1600) была принята ко двору именно по рекомендации Генриха. Ее родители были против. Не одобрявшие распутства придворного общества, они были вынуждены подчиниться настоянию короля, уверявшего их, что к девице «будет выказано чрезвычайно хорошее отношение». Она стала фрейлиной жены Генриха, королевы Луизы, и в 1582 году уступила домогательствам короля. Связь с Генрихом не была длительной, но в 1585 году девушка вскружила голову одному из главных фаворитов короля, герцогу д’Эпернону, и родила от него внебрачного сына. Разгневанная королева Луиза, придававшая большое значение моральному облику своих фрейлин, уволила ее. Но тут бедняжку подобрала, как полагают, по просьбе герцога д’Эпернона, и включила в штат своих фрейлин Катарина Медичи, где она и прослужила до смерти своей повелительницы. Любопытно, что такой же стала судьба ее сестры, Шарлотты де Ставей, фрейлины Катарины Медичи, которую соблазнил другой фаворит Генриха IV, герцог де Жуаёз, но после рождения ребенка ее уволили.

Генрих не миновал и цепких лап женских представителей семейства де Бурдазьер, первому поколению которых при дворе присвоили ядовитое прозвище «семь смертных грехов», по количеству крайне распутных дочерей. У него была связь с Франсуазой Бабу де Бурдазьер (1542–1593), матерью любовниц короля Генриха IV Габриэль д’Эстре и ее сестры Анжелики (1570–1634), в десятилетнем возрасте отданной в монастырь. Положение Христовой невесты не помешало ей вовсю предаваться любовным похождениям. Делала она это не совсем бескорыстно: Генрих III пожаловал ей доходное аббатство Бертакур, а Генрих IV, опять-таки отнюдь не за одни ее прекрасные глаза, – не менее доходное аббатство Мобюиссон. Вполне возможно, что амурные приключения прекрасной монашенки не оставались без последствий. По легенде, Анжелика родила от разных отцов 12 детей. Естественно, если даже часть этого предания является правдой, доказательств тому в исторических хрониках найти не удалось. В тиши монастырских келий подобные тайны научились прятать так, чтобы никаких следов обнаружить было невозможно.

Надо сказать, что Генриху III приписывали даже кровосмесительную связь с родной сестрой Маргаритой. В молодости их связывала крепкая дружба. Правда, некоторые историки считают, что сторонники этой теории в основном опираются на «Мемуары» королевы Марго, написанные ею уже на закате жизни и демонстрирующие сильное стремление очернить Генриха III.

Генрих IV не только пользовался услугами придворных дам, счастливых заполучить в свои объятия сначала принца, а затем короля, но и был способен на глубокое, всепоглощающее чувство. Он влюбился в прекрасную и умную принцессу Мари Клевскую (1553–1574). Она принадлежала к той среде самой родовитой знати, где вопросы о браках решаются не столько родителями, сколько монархами, стремящимися к сохранению этой драгоценной прослойки. Мари в шесть лет потеряла мать, в девять – отца, поэтому ее воспитала в протестантской вере Жанна д’Альбре, жена короля Наварры и мать короля Генриха IV. Когда девушка в 1572 году появилась при дворе, где уже присутствовали ее сестры, Катрин, герцогиня де Гиз, и Анриэтта, герцогиня Клевская, ее приняли фрейлиной в штат Елизаветы Австрийской, супруги короля Карла IХ. Поэты тут же принялись воспевать доброту и красоту Мари, призывая в сравнение Венеру и трех граций. В девушку тотчас же безумно влюбился Генрих III. Он хотел жениться на ней, но ее рука уже была обещана протестанту, принцу де Конде. Духовно Генрих и Мари были созданы друг для друга, что же касается плотских потребностей короля, их вполне удовлетворяла темпераментная Рене де Рьё де Шатонёф (1550 – после 1600). Она была одной из наиболее ярких участниц «летучего эскадрона» и отличалась неукротимым нравом, резко контрастирующим с ее мечтательными голубыми глазами и роскошными белокурыми локонами.

Любовь принца к Марии Клевской была возвышенной и всепоглощающей, но 10 августа 1573 года ее обвенчали по протестантскому обряду с принцем де Конде. 15 августа произошла трагедия Варфоломеевской ночи, после чего молодожены были вторично обвенчаны по католическому обряду. Однако принц де Конде не смог преодолеть своих протестантских убеждений и эмигрировал в Германию, причем жена отказалась последовать за ним. Уже тогда у Генриха возникла мысль добиться у папы римского расторжения брака принцессы и жениться на любимой женщине. Эта затея привела в бешенство его мать, которая как раз добивалась избрания любимого сына королем Польши. Надо сказать, что со временем отношения между двумя старшими сыновьями ухудшились настолько, что Карл IХ заявил брату: «Во Франции должно быть только одному королю, а вам, братец, надлежит приискать себе другую корону».

Легко сказать, но нелегко претворить в жизнь. Любые попытки покуситься на Португалию или одно из суверенных образований Италии означали неминуемое вступление в войну с Испанией, зорко охранявшей там свои владения. Елизавета Английская так ловко водила за нос с полдюжины европейских монархов-женихов, что Генрих сам отказался от ведения дальнейших переговоров о браке. Он выставил причиной те ограничения, которые королева-протестантка накладывала на исповедание своей веры будущим супругом-католиком. Однако придворные так и фонтанировали самыми невероятными идеями: либо военного похода в Африку для завоевания или Феса, или Алжира, если тому не воспротивится турецкий султан, либо попытки утвердиться в Швеции, раздираемой политическими противоречиями.

Катарина Медичи все-таки достигла своей цели: в мае 1573 года Генрих был избран королем Польши. Он до конца года тянул с отъездом, но в ноябре все-таки был вынужден отправиться в свои новые владения. Перед отъездом Генрих попрощался с больным братом Карлом, которого более никогда не увидит. Катарина Медичи отправилась сопровождать сына до границы. По пути мать и сын остановились на несколько дней в Нанси, столице Лотарингии, тогда суверенном герцогстве, где их с большим почетом принял герцог Карл III. Во время устроенных им празднеств внимание Анри привлекла девушка, отличавшаяся утонченной красотой: блондинка с ослепительно белой кожей, светло-карими глазами, всем своим существом излучавшая природную доброту и мягкость. Ее речь была разумна и изысканна, манеры безупречно отшлифованы. Ею оказалась Луиза де Водемон, двоюродная сестра герцога, принадлежавшая к младшей ветве рода герцогов Лотарингских. Как уверяли современники, Генрих расставался с Луизой «со слезами на глазах».

Принц обманул ожидания поляков и обманулся в своих – конституция Польши сильно ограничивала права короля, а внутренние проблемы этой страны совершенно не интересовали его. Он отказался жениться на сестре покойного короля Анне Ягеллонке, в два раза старше него, что сильно повредило его образу в глазах поляков. Его пребывание в Польше было отмечено тоской по Мари Клевской, сочинением длинных бесчисленных писем к ней, иногда писанных его кровью, и обдумыванием замысла добиться расторжения ее брака. 13 мая 1574 года в Париже скончался Карл IХ, и корона перешла к Генриху. Он узнал об этом лишь две недели спустя и тайно сбежал из Кракова в сопровождении наиболее преданных ему нескольких человек.

Венеция как образец возвышенной красоты

Возвращаться через враждебные католикам протестантские немецкие государства было чревато большими опасностями, и Генрих выбрал кружной путь через владения австрийских Габсбургов, Венецианскую республику и герцогство Савойское, где женой правителя была его тетка Маргарита. В Вене он встретился с императором Священной Римской империи германской нации Максимиллианом II Габсбургом, 10 дней ушло на пересечение Альп. В его распоряжение местный губернатор предоставил роскошную карету, запряженную четверкой лошадей, в которой Генрих покатил в направлении Венеции. По пути его встретил посол Франции в республике Дю Ферье. В своих донесениях он не переставал восторгаться молодым королем: «Каждый восхищается не только его прекрасной внешностью, но также монаршей добротой и человечностью, которые излучает его лик, и отличным умом и рассудительностью, которые выказывают его речи».

Венецианская республика дорожила союзом с Францией, а потому ее руководство выкладывалось по полной, чтобы заручиться поддержкой столь мощного королевства. Хотя в битве при Лепанто в 1571 году турецкий флот был полностью разгромлен коалиционными европейскими силами, побежденные быстро оправились. Уже в 1573 году Венеция была вынуждена уступить султану остров Кипр да еще выплатить солидную компенсацию. На прием французского короля из государственной казны было потрачено двадцать пять тысяч дукатов. Генрих провел в Венеции 10 дней непрерывного праздника, в котором восточная роскошь уникальным образом сочеталась с утонченными интеллектуальными развлечениями и новыми открытиями для ума, жадного к познаниям. Как только карета доехала до берега лагуны, короля с небольшой свитой посадили в гондолу, обитую золотой парчой. За ней следовали еще две тысячи других, сопровождавших его величество до острова Мурано, сердца изготовления венецианского стекла. Вечером был устроен ужин на 500 персон.

На другой день состоялся торжественный въезд в Венецию, когда Генрих приветствовал сам дож Луиджи Мочениго. Никакой въезд в Париж не мог сравняться с великолепием игры солнечных бликов на водах лагуны, блеском мрамора и позолоты, украшавших фасады дворцов на Большом канале, многоцветьем восточных ковров и тканей, свешивавшихся с балконов, яркими красками костюмов толпы и людей на сопровождавших гондолах. В скобках следует отметить, что к украшению города по сему случаю были привлечены местные знаменитости: архитектор Палладио, художники Сансовино и Тинторетто. Церкви звонили во все колокола. После благословения, полученного от патриарха в церкви Св. Николая на Лидо, Генрих в сопровождении дожа и папского нунция пересел на самое главное судно Венеции «Буцентавр» и отправился к самому большому палаццо Фоскари, выделенному для его проживания. На празднестве во Дворце дожей присутствовало три тысячи человек, там были представлены все патрицианские семьи, собственно говоря, и правившие республикой.

Последующие празднества не шли ни в какое сравнение с грубоватыми увеселениями, которые устраивала в Кракове польская шляхта. Помимо банкетов состоялись посещения передовых промышленных мастерских Венеции, Арсенала, муранских стеклодувов, приглашение на банкет. Там вся сервировка стола и самые различные с виду кушанья были изготовлены из сахара – фантазия французских кулинаров не простиралась далее засахаренного миндаля. Генрих посетил мастерские всех знаменитых художников того времени: Тициана, Веронезе, Тинторетто, согласившегося написать его портрет. Для высокого гостя было дано несколько представлений знаменитыми театральными труппами. Как только возникала малейшая возможность, Генрих сбегал с официальных мероприятий и погружался в интимное познание Венеции инкогнито, устроенное, опять-таки, его гостеприимными хозяевами. Сюда входило и посещение лавок, набитых самыми неожиданными товарами, сопровождавшееся безумным мотовством – одного только мускуса Генрих приобрел на 1125 экю! – и знакомство с такой прославленной особенностью Венеции, как ее куртизанки, превратившиеся в своеобразный миф.

Венецианская республика нажила свои несметные богатства посреднической торговлей между Востоком и Европой и мореходством. Венецианские купцы не только первыми завезли в Европу кофе, рис, сахар и прочие диковинки, но и вывезли в родной город из своих странствий по всему свету множество мощей христианских святых и реликвий. В первую очередь достойны упоминания мощи Св. Марка, которому, по легенде, было видение во сне, что он обретет вечный покой именно на островах Венецианской лагуны. По этим причинам в город, помимо оседлого населения, стекалось на временное проживание еще и большое количество путешественников, членов экипажей судов, купцов с помощниками и паломников, в основном мужского пола. Пребывая вдали от дома и семьи, они жаждали женского общества.

Естественно, высокий спрос порождал широкое и разнообразное предложение. Поскольку самыми выгодными клиентами были люди с Востока, быстро сложился типичный облик венецианской куртизанки: белокожая блондинка с пышными формами. Жительницы города еще в то время выучились обесцвечивать полосы с помощью состава на основе квасцов и меда с небольшим добавлением серы. Женщины победнее пользовались дешевым подручным материалом, в который входил даже птичий помет. В любом случае приходилось высиживать длительные часы на палящем солнце в шляпе с вырезанной тульей и разложенными по полям волосами, дабы смесь произвела желаемое действие. Мода на этот цвет продержалась примерно до тридцатых годов XVI века, когда актуальным стал огненно-рыжий цвет – явное влияние картины Тициана «Кающаяся Мария-Магдалина». Представить себе облик венецианской куртизанки ХVI века не составляет никакого труда, ознакомьтесь с картинами художников венецианской школы, таких как Тициан, Тинторетто, Пальма, Бордоне, Беллини, Лонги. Все эти аллегорические изображения Венеции и Адриатики, богини, нимфы, наяды и дриады суть подружки жизнерадостных художников эпохи Возрождения, женщины весьма нескромного поведения.

Наличие такого количества продажных женщин в государстве с католическим населением выглядело более чем неуместно, но власти Венеции терпели его, пытаясь лишь ввести явление в рамки некоторого порядка. В борьбе против гомосексуализма и лесбиянства, широко распространившихся в Венеции, отцы республики считали наличие проституции в городе более эффективным средством противодействия, нежели смертная казнь (замеченных в нетрадиционных склонностях сжигали заживо на костре, привязав к позорному столбу) или тюремное заключение. Для придания большего благообразия этому слою населения они старались не использовать вульгарное слово «проститутка», а использовать более благородное «куртизанка». К тому же власти не гнушались вовсю использовать этих женщин со шпионскими целями, подсылая их к иностранным дипломатам, купцам и чиновникам, вплоть до гаремов заклятого врага Венеции – турецкого султана.

Для наведения порядка в 1514 году венецианский сенат решил обложить куртизанок налогом, для чего учредил их перепись. В городе с населением примерно 150 тысяч человек представительниц древнейшей в мире профессии насчитали 11 654. Неизвестно, попали ли в их число обитательницы более полутора десятков женских монастырей, имевших репутацию публичных борделей. В этом нет ничего удивительного, ибо зачастую в эти обители попадали отнюдь не девушки, мечтавшие о чистой жизни Христовых невест и принявшие решение удалиться от мира по собственной воле. Обычно туда аристократические и состоятельные семьи насильно отправляли своих цветущих дочерей, не желая дробить семейное состояние путем выделения им приданого. Естественно, такие монахини поневоле не желали отказываться от радостей жизни и пускались во все тяжкие.

Венецианцы подошли к вопросу упорядочения деятельности жриц продажной любви со свойственной им основательностью: они были обязаны зарегистрироваться в специальном перечне «Каталог всех главных и самых уважаемых куртизанок Венеции» (изданный около 1565 года и включавший 210 женщин) с указанием адреса, своих тарифов и платить налоги. Интересно, что собранные с них налоги как-то были переданы Падуанскому университету, дабы он смог нанять двух известных преподавателей права. Куртизанки также были обязаны носить отличительный знак своего ремесла: либо желтый платочек, либо веретено. Постепенно, с потерей Венецией своего значения как крупнейшего центра торговли между Востоком и Западом вследствие новых географических открытий, армия проституток возросла до нескольких десятков тысяч и превратилась в один из основных финансовых ресурсов Венеции. По свидетельству одного из европейских путешественников, на налоги, уплачиваемые куртизанками, Венеция вполне могла содержать эскадру военных кораблей.

Среди куртизанок была своя аристократия, так называемые «честные» куртизанки, т. е. женщины, интеллектуально развитые и даже одаренные разносторонними талантами. Почему их называли «честными», существуют различные мнения. Согласно одному варианту, итальянское слово «onesta» в то время имело также значение «достойная»; оно отчасти сохранилось в современном разговорном языке, где также приобрело не менее подходящий для данного употребления оттенок «шикарная». Некоторые историки считают, что так классифицировались куртизанки, включенные в специальный каталог, взимающие тарифы, утвержденные сенатом, и регулярно уплачивающие налоги. Честные куртизанки были немногочисленны, обычно имели очень богатого покровителя, который сквозь пальцы смотрел на их преходящие увлечения.

История сохранила описание визита к такой даме великого императора Карла V. Она проживала во дворце – не сказано, собственном или арендуемом, поскольку куртизанок безуспешно пытались лишить доступа во дворцы. Роскошно одетая женщина появилась в сопровождении компаньонок (в оригинальном тексте их называли придворными дамами) и пажей, прочла императору приветственное стихотворение собственного сочинения, сыграла на музыкальном инструменте и исполнила песенку. К сожалению, в тексте не упоминается, каким образом куртизанка столь же блестящим образом подтвердила свои профессиональные качества.

Во все антологии итальянской поэзии включены стихотворения о несчастной любви, сочиненные куртизанками Вероникой Франко (1546–1591) и Гаспарой Стампа. Обе внесли весомый вклад в создание мифа о венецианской куртизанке. Веронику Франко приобщила к этому малопочтенному ремеслу ее мать, остепенившаяся в браке бывшая блудница. Веронику не заставило свернуть с пути греха даже раннее замужество с богатым врачом, который быстрехонько отделался от гулящей жены, отказавшись признать своим рожденного ею сына. Она же со временем обзавелась покровительством чрезвычайно богатого купца из Рагузы (ныне Дубровник), который весьма снисходительно смотрел как на ее похождения, так и на посещения ею обществ венецианских интеллектуалов. Талантам Вероники Франко отдал дань признательности выдающийся мыслитель Мишель Монтень. Одну ночь провел с ней и Генрих. На прощание она подарила ему свой миниатюрный портрет, писанный на эмали, и два сонета, посвященных ему. В них восхвалялись доблесть и прочие достоинства короля.

Венеция дала толчок тому, что Генрих проявил свою истинную сущность – чувствительную, пылкую, страстную, обострила его чувство восприятия всего прекрасного. Утонченная венецианская атмосфера пробудила в нем непреодолимое желание создать нечто подобное при своем дворе в окружении подобной же роскоши. Он уже не мог удержаться от своей склонности к расточительству, зачастую тратя деньги на вздорные вещи, но это перестало заботить его. Пусть добычей денег отныне занимаются финансисты.

Королевский брак

Ввиду обострения религиозной розни во Франции молодой король медленно продвигался в направлении Парижа, подолгу задерживаясь в крупных городах. Он продолжал лелеять мысль аннулирования брака Мари Клевской с принцем де Конде и писал ей письма. Но в конце октября молодая женщина скончалась от родов в Париже. Никто, даже мать Генриха, не осмелился сообщить ему о кончине любимой женщины, его идола. В конце концов, Катарина Медичи вложила известие о смерти молодой женщины в кипу бумаг, подаваемых королю для ознакомления и подписи – Генрих добросовестно выполнял бюрократическую работу, предпочитая ее бранному делу. Прочитав сообщение, он упал в обморок и три дня провел в полной прострации, сотрясаемый приступами жестокой лихорадки. После этого события его стали регулярно посещать приступы глубокой меланхолии.

Но тяжелое положение в стране требовало как можно скорее короноваться, вступить в брак и дать подданным наследника престола. До смерти Мари Клевской Генрих категорически отказывался жениться и рассматривать кандидатуры предлагаемых невест. Но теперь вопрос выбора невесты стоял как никогда более остро, и Катарина Медичи, великая мастерица в вопросах сватовства, быстро представила на рассмотрение кандидатуры нескольких принцесс. Ей-то, как никому, было прекрасно известно, что от будущей невестки требуется в первую очередь производить на свет наследников престола. Кандидатка должна быть мягкого нрава, добродетельна, набожна, т. е. совершенно бесцветной личностью.

Однако Генрих отверг с полдюжины принцесс. Он сделал свой выбор: никто на земле не мог сравниться с Мари Клевской, а потому любовь здесь не играла никакой роли, будущая супруга должна была лишь удовлетворять его эстетическим запросам. Поэтому он вспомнил Луизу де Водемон, чья красота поразила его два года назад. Катарина Медичи была недовольна выбором сына, поскольку Луиза не была королевской дочерью, происходила из младшей ветви суверенных правителей, не обладала завидным приданым. Но она не могла перечить выбору любимого сына, тем более что все прочие качества девушки обещали ей покорную и неамбициозную невестку. В Лотарингию был отправлен гонец просить руки Луизы у ее отца.

Надо сказать, что Луиза была кем-то вроде принцессы-золушки. Ее отец был женат трижды и от трех супруг имел полтора десятка детей. Луиза была старшей от первой жены, которая умерла, когда ребенку сравнялся всего один год. Вторая жена оказалась доброй душой и воспитывала девочку как родную дочь, стараясь дать ей приличествующее рангу принцессы образование. Но ей суждено было рано покинуть земную юдоль, и отец женился в третий раз на девице Катрин д’Омаль, всего несколькими годами старше Луизы. Та была весьма недовольна мужем в преклонных годах и своей судьбой, оторвавшей ее от радостей королевского двора и отправившей на прозябание в провинциальный Нанси. Она не только завидовала красоте Луизы, но и возненавидела падчерицу, считая, что та ущемляет права ее собственных детей. Естественно, злая мачеха всячески старалась отравить ей жизнь.

Велико же было ее потрясение, когда в Нанси явился гонец от короля и попросил у принца де Водемона руки его дочери. Польщенный отец был рад сверх всякой меры и отправил жену предупредить старшую дочь об оказанной ей чести, ибо дело было ранним утром и девушка еще не поднялась с постели. Луизу постигло крайнее удивление, когда мачеха три раза присела в самом низком реверансе, которые полагалось делать только перед королевскими особами. Девушка решила, что мачеха насмехается над ней, и принялась твердить, что просит прощения за то, что проспала и не присутствовала на церемонии торжественного пробуждения супруги отца.

Сомнения развеялись только тогда, когда в ее спальню вошел радостный отец и сообщил, что король Франции желает взять ее в жены. Что оставалось делать Луизе? Она тотчас же влюбилась в прекрасного принца и сохранила это чувство до последних дней своей жизни. Девушку торжественно отправили в Реймс, где предстояло коронование Генрих и затем их бракосочетание. По-видимому, за прошедшие два года девушка еще больше расцвела, ибо Генрих был вновь поражен ее красотой и испытал нечто вроде истинной любви.

Он тщательно лично подготавливал свое венчание на царство, стараясь сделать его идеальным во всех деталях, как некий торжественный спектакль. Имеется свидетельство, что в утро великого события, 13 февраля 1575 года, он лично нашивал жемчуг и драгоценные камни на свой костюм и занимался плойкой брыжей. Согласно церемониалу длительностью в пять часов, король должен был семь раз менять одежду, трижды давать клятву и с дюжину раз простираться ниц. Не обошлось без дурных примет: когда на его голову архиепископ возложил корону Карла Великого, Генрих, который усердно постился, чуть было не упал под ее тяжестью, а венец дважды чуть было не свалился с его головы.

15 февраля состоялось бракосочетание, которое должно было быть организовано не менее блестящим образом. Известно, что накануне сего события он лично принял участие в шитье платья для Луизы, а за два часа до венчания принял активное участие в оформлении прически новобрачной. Двумя неделями позднее состоялся торжественный въезд молодого короля в Париж. Началось новое царствование.

Свою щедрость в отношении любовницы Рене де Рьё де Шатонёф, ожидавшей занять первое место при короле и пожинать плоды своего влияния на него, он проявил в том, что назначил ее фрейлиной королевы Луизы. Просчитавшаяся в своих далеко идущих планах женщина затаила ревность, граничащую с откровенной злобой, которую она даже не пыталась скрывать. Дело доходило до того, что Рене по случаю некоторых праздников надевала такие же туалеты, как и королева. Луиза не стала переносить подобные выходки, и король прогнал отставную любовницу от двора. Предварительно он попытался выдать ее замуж за графа де Люксембурга, но тот с презрением отказался от этой чести. Катарина Медичи изъявила желание приискать ей супруга, но девица настояла на своем стремлении выйти замуж по сердечному выбору за некого флорентийца Антинотти, в которого безумно влюбилась. Неуемная жена терзала его бесконечными сценами ревности и в конце концов заколола кинжалом.

Ввиду близости ко двору Рене избежала наказания и обвенчалась с простым капитаном галеры Филиппом Альтовити, переехав с ним в его родной Марсель. Король пожаловал ее мужу титул графа де Кастеллане. Рене прожила с ним довольно долго, обзаведясь пятью детьми. Даже после его смерти она осталась в Марселе, ибо, обладая солидной пенсией в 18 000 экю и связями при дворе, стала одной из самых обеспеченных и уважаемых горожанок города. Что же касается совместной жизни Генриха и Луизы, это был гармоничный союз, омраченный лишь отсутствием детей. После замужества Луиза перенесла выкидыш, и в дальнейшем, невзирая на лечение и паломничества к святым местам, ей так и не удалось выносить беременность. Анри очень ценил свою супругу и если и изменял ей, то делал это настолько скрытно, что никаких свидетельств об этом не сохранилось. Больше толков вызвала его привязанность к молодым дворянам, практически своим ровесникам, которыми он окружил себя при дворе и осыпал невиданными милостями.

Тут следует вернуться несколько назад и вспомнить, что в январе 1573 года Генрих отправился на осаду Ла-Рошели. К тому времени у него сложились плохие отношения как со старшим, так и с младшим братом. Ему также немало отравляли жизнь разногласия между опытными военными из рядов старой знати, и он попытался окружить себя единомышленниками, людьми, готовыми пойти за него в огонь и воду. Таковые нашлись среди совсем молодых худородных дворян примерно его возраста. Так появились первые любимчики: девятнадцатилетние Сен-Люк, Кейлю, Жан-Луи де Лавалетт, двадцатилетние Жан-Эбрар де Сен-Сюльпис, Николя де Бовэ-Нанжи и Франсуа д’О. Лавалетту выстрелом из аркебузы снесло часть челюсти и семь зубов, Луи де Можирон потерял в боях глаз, но сохранил юношескую красоту лица, заработав репутацию «самого обольстительного одноглазого при дворе».

Сен-Мегрен, Кейлю, Сен-Поль и Можирон были убиты на дуэлях или в засадах противниками короля. Герцог де Жуаёз погиб от выстрела в ходе битвы при Кутра, где бросался в самую гущу сражения, перед гибелью под ним были убиты два коня. Каждая смерть преданного человека погружала Генриха в глубокое отчаяние, он устраивал им роскошные похороны и великолепные надгробия в церкви Св. Павла. Именно из их среды образовался костяк так называемого «моего отряда», или «моей дорогой шайки», сторонников Генриха, преданных ему душой и телом. Они сблизились с будущим королем в ходе военной кампании так, как это было бы невозможно при дворе. Можем представить себе, как кружилась голова у такого юноши, когда он писал жене:

«Месье оказывает мне большую честь и разговаривает со мной приватно и более, чем я когда-либо надеялся и помышлял!»

Они совершенно не щадили себя, что, впрочем, характерно для того времени. Задиристые молодые дворяне временами не только цеплялись за любой повод оказать свою храбрость, но и зачастую создавали его на пустом месте. Известен самый яркий пример тому: как-то во время вечера в Лувре молодой дворянин де Сен-Фаль сделал комплимент некой даме: «Сколь искусно вышита ваша муфта изображением буквы Х!»

Его весьма бестактно оборвал Бюсси д’Амбуаз, известный бретер, фаворит младшего брата Генриха, герцога Алансонского, которого писатель Дюма сделал героем своего романа «Графиня де Монсоро». Он возразил ему, что вышивальщица изобразила букву Y. Де Сен-Фаль стоял на своем, Бюсси д’Амбуаз и не думал уступать, голоса перешли на повышенные тона. Положение попыталась спасти Маргарита Наваррская, любовником которой состоял Бюсси, приказав обоим замолчать. На следующие дни ссора возобновилась, дело дошло до рукоприкладства. Бюсси обставил все таким образом, что де Сен-Фаль был вынужден вызвать его на дуэль. Пришлось вмешаться Генриху III, который установил слежку за драчунами и потребовал публичного примирения. Но Бюсси не смирился и явился в Лувр в сопровождении двух сотен дворян. Увидев это, король воскрикнул: «Но сие слишком много для какого-то там Бюсси!»

Сторонники Генриха восприняли это как указание к действию и устроили Бюсси засаду, в которой он лишь каким-то чудом избежал смерти. Тот понял, что при такой ненависти короля ему лучше покинуть двор.

Но вернемся к «моему отряду», который еще более сплотился после поездки Генриха в Польшу. Им было строжайше запрещено демонстрировать поддержку какой-либо другой особы – как известно, кое-кто из молодых людей настолько колебался, что перешел в стан младшего брата короля, герцога Франсуа Анжуйского. Самые преданные окружили трон непробиваемой стеной, готовые отдать жизнь за своего благодетеля. Придворные познатнее и постарше невзлюбили их и окрестили «миньонами».

Исходное значение этого слова не содержало в себе ничего дурного, а просто означало «слуга знатного человека», близкий друг, фаворит, компаньон короля или принца. Но в отношении любимчиков Генриха III это слово быстро приняло презрительный оттенок, навсегда закрепившийся за ним, и в таком значении перекочевало в разговорный язык французов. В представлении толпы миньоны были «пиявками, одурманившими короля своими красивыми речами и исполненными кривляния церемониями». Эти совершенно пустые женоподобные создания, по мнению критиков королевского двора, не имели иного занятия, кроме как нравиться королю, «играть, богохульствовать, скакать, танцевать, ссориться и распутничать». Их внешность также подвергалась порицанию: «волосы они носили длинными, искусственно завитыми, ниспадающими из-под их небольших бархатных шапочек, подобно шлюхам из борделя, брыжи накрахмаленные и шириной в полфута, так что голова на брыжах имела вид отсеченной главы святого Иоанна Крестителя на блюде».

Тут следует заметить, что в то время женоподобными считали мужчин, которые всего-навсего следили за чистотой своего тела, как это делал Генрих. От всех других за версту несло потом, кожей, лошадьми и прочими атрибутами сражений, дуэлей и подобных перипетий той беспокойной жизни. Для воплощения в жизнь своего идеала утонченного двора Генрих разработал и сделал обязательным этикет, подлежавший строгому соблюдению. Было покончено со столпотворением в покоях короля, куда отныне имели доступ только наиболее близкие лица, причем безупречно одетые. Эти лица к тому же ранжировались согласно строгой иерархии. К столу короля допускались только принцы, члены Госсовета и люди, приглашенные королем. Блюда ему подавали не слуги, а дворяне с непокрытой головой. Аудиенции были строго регламентированы и ограничивались только людьми, получившими на то высочайшее соизволение.

На самом деле этот этикет не нес в себе ничего нового, но воскрешал хорошо забытое старое из времен Франциска I и Генриха II. С тех пор придворные здорово распустились, читая важные бумаги через плечо короля, не снимая головного убора и садясь в его присутствии, иной раз на место, предназначенное для самого монарха. Естественно, окружающие принялись ворчать, что король уподобляется турецкому султану и отделяет себя от двора. Генрих учредил новый рыцарско-религиозный орден Святого Духа, первыми членами которого, вполне предсказуемо, стали миньоны. Они имели непосредственный доступ к королю, так что другим просителям приходилось действовать через них. Лавалетт и Жуаёз были удостоены герцогских титулов, они вступили в престижные браки, причем Жуаёз женился на сводной сестре королевы Луизы де Водемон. Все это раздражало прочих придворных, которые считали приближенных короля «атеистами, богохульниками, содомитами», оплачивавшими своим нечестивым поведением эти невиданные милости. Эти наветы с готовностью подхватили публицисты-гугеноты, обеспечивавшие обильную пищу для роста недовольства подданных своим королем.

Чем больше пожилые неряшливо одетые придворные протестовали против этих нововведений, тем больше любимчики короля вносили изысканности и элегантности в свои туалеты. Они изобиловали отделкой кружевами, лентами, шитьем жемчугом, разнообразием различных духов, которыми буквально пропахли улицы, площади и дома столицы. Тон задавал король, выходивший к подданным в костюме из серебряной парчи, расшитом жемчугом и отороченном мехом рыси. Тот факт, что Генрих возродил ношение серег мужчинами, в общем-то не является удивительным, ибо в Средние века мужчины носили и серьги, и ожерелья. Но серьги Генриха были такими же большими, «как кольца африканских мавров». На открытии первых Генеральных Штатов в Блуа он надел камзол и штаны, расшитые 4 тысячами локтей золотой тесьмы, а также короткий золотой плащ с серебряной подкладкой.

Все эти изыски Генрих переносил на костюмы участников балов, которые устраивал при своем дворе. Он постоянно тряс средства как с купцов и мещан, так и с дворян, вовсю торгуя должностями. Во дворе одно за другим устраивались роскошные празднества с имитацией рыцарских турниров, танцами, для которых он лично изобретал новые коленца. Без монаршего внимания не оставалось ничего, костюмы пажей, факельщиков, музыкантов характеризовались такой же роскошью, как и придворных: белый атлас для конюхов, отделанный золотым газом для музыкантов, для военных камзолы из серебряной ткани и плащи из муарового шелка с серебряными полосками. На головах – уборы, украшенные огромными перьями. Празднества по случаю свадеб миньонов растягивались на несколько недель.

Все это происходило в роскошных декорациях, ставились балеты, маскарады. Казалось, единственной задачей Генриха было вернуть блеск королевского двора. Но ему не давала покоя мысль о том, что он не может обеспечить рождение наследника престола и это является наказанием, ниспосланным Господом за его многочисленные грехи. Король перемежал празднества с периодами глубокого церковного покаяния, включая самобичевание. Тем временем во Франции бушевали религиозные войны между католиками и гугенотами, ставшие настолько обыденными событиями, что им теперь просто присваивали порядковые номера: первая, вторая, третья – всего на жизнь Генриха их пришлось восемь. Над королем, который предпочитал устраивать свои пиры во время чумы, издевались в своих памфлетах не только гугеноты, но и ультра-католики, изображая его существом неопределенного пола, которое не интересуется ничем, кроме собственного удовольствия:

Я не муж и не жена,

Дума ж тяжкая сильна:

А кого же мне избрать,

Чтобы чувства услаждать?

Важно ль, с кем ты больше схож?

Главное, что ты пригож.

Лучше двух в себе сберечь,

Чтоб плезир двойной извлечь.

Отсутствие наследника у королевской четы еще больше обострило ситуацию после смерти младшего брата Генриха, герцога Франсуа Алансонского. Трон должен был после кончины самого Генриха отойти к его двоюродному брату, Генриху Бурбону Наваррскому, протестанту. Видеть во главе королевства гугенота представлялось ярым сторонникам католической веры противоестественным явлением, и они сплотились в мощную Католическую лигу во главе с герцогом Гизом. Сила этого объединения была столь устрашающей, что Генрих пошел на преступление: по его приказу были убиты вождь Католической лиги герцог де Гиз, претендовавший на первую роль в государстве, и его брат, кардинал де Гиз. За это кровавое деяние папа римский Сикст V отлучил короля от церкви. Неизвестно, какая судьба постигла бы его в столь печальном положении, если бы 1 августа 1589 года ему не нанес смертельную ножевую рану монах-фанатик Жак Клеман. Так на троне Франции пресеклась королевская династия Валуа.

Многочисленные поколения историков в сотый раз перетряхивают свидетельства современников о миньонах и все-таки склоняются к мнению, что из-за скудости данных и богатого наличия женщин в биографии Генриха Третьего считать его человеком с нетрадиционными наклонностями не стоит. Да и его отчаянные драчуны-миньоны менее всего смахивают на таковых. Так что преобладающая тенденция в оценке личной жизни этого короля-эстета такова: ему не повезло с эпохой и современниками, не оценившими его устремлений к самодержавному правлению, но очернившими наиболее приближенных к нему особ как непотребных распутников, оплачивавших греховным поведением милости своего короля. Следует добавить, что королева Луиза провела остаток своих дней в глубоком трауре и молитвах, прилагая все усилия к тому, чтобы добиться отмены отлучения покойного мужа от церкви.

Итак, династия Валуа пресеклась, но тенденция некоторых монархов или их родственников увлекаться представителями своего пола отнюдь не угасла, а нашла своих ярких представителей в новой династии Бурбонов. Если Генрих IV, основатель династии, прославился своими легендарными амурными похождениями, то его внебрачный младший сын от Габриэль д’Эстре Александр, известный под именем шевалье де Вандом, был ярко выраженным гомосексуалом. Что же касается старшего законного сына Генриха IV, вошедшего в историю под именем короля Людовика ХIII Целомудренного, или Христианнейшего, его жизнь заслуживает более подробного изучения, тем более что его портрет в романе Дюма «Три мушкетера» представлен всего несколькими штрихами и совершенно не соответствует реальной личности.

Слабости и странности Людовика Целомудренного

Согласно роману, фаворит английского короля герцог Бекингем воспылал страстью к французской королеве Анне Австрийской, происхождением из испанской ветви династии Габсбургов, и поставил целью непременно добиться ее любви. Будучи на самом деле фаворитом двух королей, обладая неограниченными возможностями, он действительно в своей недолго жизни сумел заполучить все, на что клал свой глаз, и ни на минуту не сомневался в успехе этой невероятной авантюры. Несомненно, его подогревала мысль, что победу над этой женщиной будет одержать несложно при наличии такого незадачливого мужа, которым, с точки зрения интимных отношений, являлся король Людовик ХIII. Как и всегда, корни склонностей и комплексов человека следует искать в его детстве.

Уже с раннего детства престолонаследнику Людовику сильно докучали какие-то существенные проблемы с пищеварением, вызывавшие у него ночные кошмары и видения. В отрочестве он часто впадал в состояние подавленности и меланхолии, иногда сменявшееся взрывами необъяснимого гнева. Приставленный к нему лекарь Жан Эроар добросовестно следил за состоянием принца, но поскольку все лечение в то время сводилось к клизмам да кровопусканиям, устранить эти недомогания не удалось. Людовик был безумно привязан к своему отцу, почитая его как настоящего идола, но, потеряв его в возрасте 10 лет, остался поистине круглым сиротой. Мать Мария Медичи, женщина властная и высокомерная, став регентшей при малолетнем сыне, мечтала лишь о том, чтобы сохранить власть. При содействии своих фаворитов, супружеской пары Леоноры и Кончино Кончини, она старалась как можно дольше продлить свое регентство. Злонамеренная Троица совершенно умышленно практически отменила обучение короля и всячески поощряла его увлечение охотой. Согласно планам Кончини, со временем предстояло признать Людовика неспособным к правлению и заключить его в монастырь, а наследником сделать его младшего на семь лет брата Гастона, любимчика матери. Таким образом, регентство Марии было бы продлено, а супруги продолжали бы играть первые роли при дворе, что они использовали исключительно для собственного обогащения. Мария не стеснялась прилюдно унижать и наказывать сына, причем не гнушалась лично пороть его уже в достаточно взрослом возрасте. Испытывая страх перед матерью и ненависть к ее фаворитам, мальчик развил в себе молчаливость, подозрительность, скрытность, и порой трудно было угадать, какова будет его реакция на действия окружающих.

Людовик любил лошадей, собак и ловчих птиц, а потому к нему приставили сокольничего, Шарля д’Альбера де Люиня (1577–1621). Братья Шарль, Оноре и Леон были сыновьями капитана де Люиня, которого весьма ценил за верную службу покойный Генрих IV. Он происходил из Прованса, причем как современники, так и историки ставили под сомнение его дворянское происхождение. К великому горю капитана, убийство короля поставило крест на его надеждах пристроить сыновей при дворе. Место получить удалось лишь Шарлю, его приставили к королевскому вольеру, где он со временем сделался истинным знатоком псовой охоты, а также всех тонкостей обучения ловчих птиц. Людовик был настолько потрясен познаниями де Люиня в этой области, что добился назначения Шарля на должность «хранителя королевских соколов». Мария Медичи и чета Кончини сочли, что приверженность Людовика охоте лишь будет содействовать его опрощению и отуплению. Помимо этого, де Люинь обучал принца виртуозной верховой езде. Неудивительно, что между подростком и его наставником вскоре завязалась тесная дружба.

С ранних лет Людовик предпочитал мужское общество, прежде всего военных. При дворе Марии Медичи, благоухавшем всеми ароматами итальянской и французской парфюмерии, он обожал крепкие запахи лошадей, кожи, порохового нагара на оружии, так характерные для его отца. С пяти лет и до семнадцати он проявлял неизменную привязанность к капралу Деклюзо, стоявшему на часах на страже дофина. Увидев в первый раз Деклюзо, стоявшего на страже, он воскликнул: «Э! Вот мой голубчик[12]! Подойди, мой голубчик Деклюзо!»

Интерес Людовика к Деклюзо не угасал в течение 10 лет, хотя в детстве он не пожелал усадить его за один стол с собой, поскольку тот «не был дворянином». Однако нередко сын короля заставлял солдата, со временем произведенного в капралы, командовать собой. Деклюзо ставил дофина на караул, и тот добросовестно выполнял обязанности часового. В возрасте 10 лет, после кратковременного увлечения кучером Сент-Амуром, Людовик испытал неожиданный прилив любви к крестьянскому сыну-подростку Пьеро из Сен-Жермен-ан-Лэ, который нанялся ловить воробьев для натаскивания королевских ловчих птиц. Принц пожелал, чтобы мальчик остался подле него. По-видимому, родители Пьеро заподозрили нечто неладное и запретили ему ехать в Париж.

В 1614 году Людовик настолько привязался к своему псарю Арану, что подарил ему дом за 3500 экю. У него проявилась очень сильная склонность к брату по отцу герцогу Александру Вандомскому, с которым мать безжалостно разлучила его, невзирая на мольбы подростка. Но истинного друга принц обрел в Альбере де Люине, мягком, терпеливом, проявлявшем истинную любовь к печальному и одинокому подростку. Историки называют начальной датой их интимной связи 3 января 1615 года, когда Людовик отправился охотиться с де Люинем на Гренельскую равнину и через сокольничего передал приказ капитану гвардии де Бленвилю «не допускать никого приближаться к ним».

Но в возрасте 14 лет подросток уже был объявлен совершеннолетним, и ему приспела пора вступить в брак. Мария Медичи провела переговоры с королем Испании Филиппом III о заключении двойного брака: Людовику предстояло обвенчаться с инфантой Анной Австрийской, а его сестре Елизавете – стать супругой ее брата-инфанта, будущего короля Филиппа IV. Невзирая на печальное состояние финансов королевства, которыми без зазрения совести набивали свои карманы супруги Кончини, королева с большой помпой – три тысячи пехотинцев, тысяча всадников и нескончаемая вереница карет и повозок, имя которым было легион, – отбыла в Бордо, где состоялись две церемонии венчания августейших женихов и невест. Мария Медичи не озаботилась сексуальным просвещением сына, а потому молодожен представления не имел о том, каким образом вести себя с новобрачной. После бракосочетания Людовика и Анны двух перепуганных девственников уложили в постель, а на другое утро Мария Медичи официально объявила, что брак был заключен фактически.

Людовик вернулся в Лувр к обществу своего верного сокольничего. Люинь поведал ему о своих опасениях, как бы Кончини не попытался устранить его. Во избежание покушения ему надлежало переселиться в Лувр, поближе к Людовику. Но это мог сделать только обладатель придворной должности. Удалось уговорить некого де Фонтене уступить де Люиню свою должность капитана (явно не бесплатно). После этого сокольничему была выделена комната как раз над покоями Людовика. Теперь он мог спускаться в опочивальню без ведома посторонних по внутренней лестнице и часто ночевал там. С супругой Людовик общался чисто номинально, нанося ей визиты вежливости утром и вечером, тем их супружеская жизнь и ограничивалась.

Тем временем де Люиню исполнилось сорок лет. Он стал очень близок с дофином, но ему хотелось большего. К тому же сокольничий видел, что фаворит Кончини набирает все большую силу, и опасался, что может пасть жертвой его интриг. Де Люинь был не особенно умен, но понимал, что такому неопределенному и чреватому неприятными неожиданностями положению настоятельно необходимо положить конец. Конечно, не жалкий сокольничий был движущей пружиной составившегося заговора[13], но он сумел привлечь нужных людей, которые привели в исполнение дерзкий и опасный для его участников план. Всесильный Кончино Кончини, не участвовавший в жизни ни в одной битве, но добившийся пожалования ранга маршала д’Анкр, был убит, его жена Леонора арестована и впоследствии казнена по приговору суда, Мария Медичи низложена и отправлена в изгнание в королевский замок Блуа. Парижское имущество супругов Кончини было просто разграблено толпой, а драгоценности и деньги конфискованы государством. Людовик стал самостоятельным правителем Франции.

Он щедро вознаградил всех участников заговора. Низкородный сокольничий де Люинь обрел титул герцога, получил огромные поместья и красавицу-невесту из благороднейшего старинного рода де Роганов. Восемнадцатилетняя Мария быстро стала ближайшей подругой Анны Австрийской, поверявшей ей самые сокровенные думы. Влияние де Люиня на Людовика стало настолько велико, что Мария Медичи как-то в сердцах воскликнула: «Сие есть истинный демон, который сделал короля глухим, слепым и немым!»

Поскольку Людовик стал полноправным королем, пришло время задуматься о рождении наследника, но было ясно, что при таком сексуальном невежестве Людовика об этом и мечтать не приходится. Проблема отсутствия потомства у самого крупного королевства Европы волновала не только союзников и врагов Франции, но и самого папу римского. Послы осаждали де Люиня, который денно и нощно ломал голову над решением оного казуса с целью сохранить свое собственное привилегированное положение. Дошло до того, что Людовик в январе 1619 года присутствовал в течение первой брачной ночи своей сестры по отцу Катрин-Генриэтты Вандомской с герцогом д’Эльбёфом. Невзирая на неоднократное наглядное повторение процесса и воодушевляющие слова мадемуазель де Вандом: «Государь, проделайте то же самое с королевой, и вы поступите хорошо», – Людовик упорно отказывался вечером отправиться в спальню королевы. Дело кончилось тем, что вечером 25 января 1619 года де Люинь буквально насильно поднял Людовика с постели, затащил в спальню королевы и там, сняв с него ночную рубашку, уложил в постель к жене.

10 февраля Людовик вновь присутствовал на фактическом осуществлении брака своей родной сестры принцессы Кристины с герцогом Савойским и, воодушевившись, вновь отправился в опочивальню королевы. С января 1619 года по декабрь 1691 года (смерть де Люиня) интимные отношения между Людовиком и Анной все более укреплялись, одновременно промежутки между встречами Людовика с де Люинем становились все более длительными. Видимо, это не особо огорчало новоиспеченного герцога, ибо он с большой пользой тратил время на обогащение себя и своей многочисленной родни. Он не гнушался ничем, набирая должности, титулы, ордена, земли, деньги. Историки не поленились подсчитать, что всего за пять лет герцог сумел собрать состояние, в два раза превышавшее богатства супругов Кончини. Непомерная жадность бывшего сокольничего начала раздражать Людовика, к тому же со временем герцог проявил себя недальновидным политиком и в последующих гражданских войнах совершенно некомпетентным военачальником. 15 декабря 1621 года при осаде Монтобана, неудачу которой король относил исключительно на счет неумелых действий фаворита, де Люинь скончался от скарлатины, эпидемия которой свирепствовала в то время в войсках. Нельзя сказать, что Людовик был очень опечален этой кончиной, ибо не только не почтил своим присутствием похороны фаворита, но даже и не прислал своего представителя. Все родственники де Люиня были быстро удалены от двора, а его супруга родила девочку и через четыре месяца вышла замуж за своего любовника, герцога де Шеврез, став знаменитой неугомонной интриганткой, отравлявшей жизнь истинным правителям Франции, кардиналам Ришелье и Мазарини.

Между прочим, еще при жизни сокольничего внимание Людовика, случалось, привлекали красивые молодые люди. Однако фаворит бдительно следил за появлением возможных соперников и тут же старался отделаться от них. Так произошло с лейтенантом рейтаров Лакюре, которого заставили отказаться от должности в пользу одного из братьев фаворита. Красивый и умный Франсуа де Бассомпьер (1579–1646) [14] был вынужден дать согласие принять должность посла в Мадриде. В своих воспоминаниях он впоследствии писал, как де Люинь в беседе откровенно признался ему, что «подобен мужчине, который боится, как бы ему не наставили рога, и не желает видеть, как весьма порядочный человек ухаживает за его женой». Удалили от двора и юношу-красавца Монпуллена, сына герцога Лафорса, правда, под тем предлогом, что он был гугенотом, а его отец зашел настолько далеко, что поднял бунт против короля.

После смерти де Люиня Людовик во всеуслышание заявил, что у него больше не будет фаворитов и он не намерен отныне позволять кому бы то ни было управлять собой. Два года король воздерживался от греховных связей, но потом фавориты появились. Однако надо сказать, что если де Люинь объединял в себе функции как интимного, так и политического фаворита, то с 1624 года и до смерти короля политическая власть от имени Людовика фактически находилась в руках кардинала де Ришелье, фаворитов же в сфере интимной сменилось несколько.

Череда любимчиков

В октябре 1624 года посол Венецианской республики Морозини сообщает о фаворе графа де Туара, которого Людовик назначил командующим защитой крепости Луи на пути к оплоту гугенотов, городу Ла-Рошель. Хотя король чрезвычайно ценил де Туара, графу не удалось закрепиться подле короля, ибо его невзлюбил Ришелье. В начале 1625 года де Туара резко выступил против женитьбы брата Людовика, герцога Гастона Орлеанского, которой настоятельно желали Мария Медичи и кардинал де Ришелье. Могущественный кардинал без труда добился удаления де Туара от двора, но уже в марте прошел слух о внезапном восхождении звезды Франсуа де Баррад, возвышенного, по сообщению все того же венецианского посла, «не для государственных дел, а для особых наклонностей короля». Это был хорошо сложенный девятнадцатилетний юноша весьма примитивных вкусов, служивший пажом малой конюшни[15] у маршала де Шомберга. По его поводу де Ришелье весьма пренебрежительно изрек: «Сей молодой человек весьма ничтожных достоинств появился в одну ночь подобно грибу», – намекая таким образом, что тот исчезнет столь же быстро, сколь и возник при дворе. Тем не менее новичок сумел быстро подчинить Людовика своему влиянию: тот провел в его обществе 15 суток кряду в Лувре, не выезжая на охоту, без которой обычно не мыслил провести и дня. Дело в том, что Баррад предпочитал город и женское общество сельской местности и охоте на диких зверей.

Естественно, на него тут же пролился дождь весьма ощутимых милостей. Король даровал ему должность первого конюшего, которую выкупил за 14 тысяч экю у прежнего обладателя этого высокого поста, ибо его владелец имел непосредственный и постоянный доступ к особе монарха. 12 тысяч были уплачено герцогу де Монморенси за должность первого камергера (ее обязанности поочередно исполняли 4 человека), которая также отошла де Баррад. Брат-священнослужитель фаворита получил епископат Нойона. Далее молодой человек стал капитаном замка Сен-Жермен, лейтенантом короля в Шампани, Великим бальи Труа и губернатором Шалона. Недалекий юнец счел себя созревшим для исполнения важной политической роли и вместе с тремя другими, довольно значительными особами принялся интриговать против Ришелье. Как доносил посол Симоне Контарини, Баррад «хотел взлететь прежде, чем у него выросли крылья». Исследователи отмечают легкомысленность молоденького дурачка, не способного ни на что иное, кроме как ублажать плоть своего повелителя. Некоторые современники считали, что его фавор подорвало страстное желание жениться на фрейлине королевы Габриэль де Колиньи, в которую он по уши влюбился. Это очень не понравилось Людовику. Тот вообще не любил, когда его фавориты общались со «шлюхами».

По легенде, поводом для расставания послужил весьма смехотворный казус, произошедший на охоте в декабре 1626 года. С головы короля ветром сорвало шляпу, которая упала под ноги скакуну де Баррад. Лошадь немедленно помочилась на головной убор монарха, что вывело Людовика из себя. Де Ришелье оперативно воспользовался гневом монарха, дабы отделаться от фаворита. Его отлучили от двора и отправили в провинцию, где он успешно командовал полком, являя собой пример верного и образцового подданного. В октябре 1635 года Людовик посетил Шампань и переночевал в замке неподалеку от вотчины де Баррад. Тот добился аудиенции у короля, который разрешил ему следовать за собой в столицу. Но воспрявший духом фаворит совершил непростительную глупость, влюбившись в платоническую фаворитку короля Мари де Отфор, к тому же он очень понравился Анне Австрийской. Де Ришелье весьма к месту высказал мнение, что в отсутствие действующего фаворита – Клода де Сен-Симона, находившегося в отъезде с дипломатическим поручением, – было бы неразумно возобновлять старую связь. Обескураженный Баррад убыл прозябать в свою глухую провинцию.

Клод де Сен-Симон (1606–1693) продержался дольше всех из королевских фаворитов, с 1626 по 1636 год, хотя, казалось бы, обладал самыми неподходящими качествами для этой роли. Он был невысокого роста, из-за короткой шеи голова его была несколько наклонена вправо. Бассомпьер в своих мемуарах презрительно назвал его «клопиком», и неудивительно, ибо они крупно поссорились. С одной стороны, де Сен-Симон, юноша незначительного происхождения, попал в случай потому, что после изгнания де Баррад Людовик впал в сильную меланхолию. Историки относят это на счет того, что удаление зарвавшегося фаворита совпало с третьим выкидышем у Анны Австрийской. Тут весьма кстати и подвернулся этот паж из малой конюшни. Юноша прекрасно владел конским стременем и не имел дурного обыкновения напускать слюну в охотничий рог, когда дул в него. Король настолько увлекался охотой, что не терпел никаких промедлений, связанных с заменой коня. У Клода хватило наблюдательности и сообразительности, чтобы подгонять своему повелителю скакуна на замену в направлении, противоположном ходу уставшего животного. Людовику оставалось только вставить ногу в стремя новой лошади и резко развернуть ее.

Клод тотчас же заполучил все те должности, которых был лишен разжалованный де Баррад. Более того, в 1629 году де Сен-Симона назначили главным ловчим Франции, на следующий год – государственным советником, в мае того же года – губернатором Мёлана. В декабре скончался герцог Люксембургский, брат покойного фаворита де Люиня, таким образом освободилась должность губернатора Блейе, и король передал ее де Сен-Симону. Правда, молодой человек просил короля назначить на этот пост «более достойного дворянина», но Людовик дал ему 24 часа на размышление, после чего тот поспешил дать свое согласие. В 1633 году Клода произвели в рыцари ордена Святого Духа, а в январе 1635 года даровали ему титулы герцога и пэра. Уместно упомянуть, что за грубость в выражениях при дворе его прозвали «похабником». С марта 1628 года по 1634 год де Сен-Симон выполнял также функции первого камергера. По поводу этого назначения, сделанного Людовиком без согласования с королевой-матерью, венецианский посол Дзордзи писал: «король не хочет, чтобы им управляли женщины».

Сообразительность де Сен-Симона проявилась также в том, что он не стал интриговать против всесильного де Ришелье, а предпочел оказывать ему услуги, выполняя некоторые его дипломатические поручения и во всем проявляя исключительную преданность как кардиналу, так и королю. Во время осады Ла-Рошели он ни на шаг не отходил от короля и получил ранение в ляжку, когда ходил в разведку при форте Тадон. После завершения кампании при Ла-Рошели фаворит получил земли, оцененные в 80 тысяч ливров. Тем не менее, невзирая на верную службу, король жаловался, что Клод пререкается с ним и «шляется по шлюхам». Неизвестно, сколько бы еще продержался де Сен-Симон, если бы судьба не внезапно подставила ему неожиданную подножку, обусловившую его стремительное падение. У Клода был дядя, барон де Сен-Леже, глава небольшого местечка Кателе на пикардийской границе. В июле 1636 года он за два дня сдал этот городишко испанцам. Де Ришелье получил у Государственного совета полномочия на арест барона и предание его суду. Присутствовавший на этом заседании Совета де Сен-Симон поспешил предупредить дядю о грозящем аресте до прибытия правительственного гонца. Барон своевременно подался в бега. Кардинал учредил расследование, которое выявило предательство де Сен-Симона, разгласившего государственную тайну. Дядю судили заочно и чучело его сожгли на Гревской площади, а фаворит попросил у короля разрешение выйти в отставку.

Он удалился в Блейе, губернаторство которого ему сохранили, и провел там практически все время до своей смерти, не принимая участия в политике. После смерти де Ришелье он попробовал было вернуться ко двору, но Людовик ХIII встретил его очень холодно. В браке с первой женой у четы родились три дочери. Овдовев в 1670 году и будучи озабочен перспективой пресечения своего рода, герцог женился вторично. Ему было уже под семьдесят, когда у него появился на свет единственный сын, будущий автор знаменитых мемуаров об эпохе Людовика ХIV. Клод воспитал его в духе поклонения памяти своего бывшего повелителя, которому их захудалый род обязан своим возвышением и благосостоянием. Каждый год, до самой своей кончины, в день смерти Людовика ХIII Сен-Симон-старший ездил в королевскую усыпальницу в Сен-Дени и в одиночестве выстаивал поминальную службу, дивясь неблагодарности бывших приближенных короля. Эта преданность настолько передалась его сыну, что тот пятьдесят лет носил на пальце перстень с крупным рубином, на котором было выгравировано изображение Людовика ХIII. Перед смертью он завещал его своей дочери.

Платонические фаворитки

Тут необходимо сделать некоторое отступление, упомянув, что в народе король был известен как Людовик Целомудренный. Следует также поведать о том, что король совершенно отстранился от своей супруги Анны Австрийской и вступал с ней в интимные отношения чрезвычайно редко, да и то, как писали современники, «из соображений долга, а не чувства». В 1630 году у королевы случился четвертый выкидыш. Кардинал Ришелье постоянно подогревал подозрительность и ревность короля, которая особенно усилилась после неприкрытого проявления бурной страсти со стороны герцога Бекингема и его попыток любой ценой вернуться в Париж в ранге чрезвычайного посла. Ко всему прочему было раскрыто несколько заговоров, в которых королева то ли принимала участие, то ли знала о них, но предпочла промолчать.

Ничего конкретного доказать не удалось, но тень сомнения не переставала терзать болезненно подозрительного Людовика. При этом совершенно точно выяснилось, что во всех этих комплотах непременно участвовал родной брат короля Гастон Орлеанский, за каковые преступления Людовик в течение своей недолгой жизни был вынужден прощать его шесть раз. Целью всех заговоров будто бы ставилось устранение Людовика, заключение брака между Анной и Гастоном и возведение последнего на престол. Ситуация в королевской семье еще больше обострилась после начала войны с Испанией, где правил брат Анны Австрийской, Филипп IV. Королеву стали подозревать в шпионаже, опять-таки с целью завладеть троном Франции.

Но опала Анны Австрийской не ограничивалась одной ею, ненавистной нелюбимой женой. Людовик всячески стремился избегать женское общество. Ни для кого при дворе не было секретом, что король буквально не переносил вида женской груди, отсюда мода, принудительно введенная в то время, и указ от 1633 года, направленный на искоренение роскоши в одежде. Запрещались глубокие декольте и всячески рекомендовались различные виды воротников и закрытых платьев. Надо сказать, тут внесла свой вклад и Анна Австрийская, выросшая при испанском дворе, где никаких вольностей в одежде не допускалось.

Но предприимчивые француженки по-прежнему пытались покорить короля демонстрацией своих прелестей и не оставляли подобных смелых попыток. Как-то король навестил Дижон, где в честь августейшего визита устроили торжественный обед. Напротив высокого гостя за столом уселась молодая особа в платье с откровенным декольте. Но ее надежды очаровать монарха потерпели крах. Людовик в продолжение трапезы старался не глядеть в сторону очаровательной дамы и даже опустил поля своей шляпы. По-видимому, терпения у него оказалось недостаточно, ибо он, в конце концов, набрал в рот вина и с силой выплюнул его на грудь дамы. Рассказывали также, что в том же городе некая женщина пыталась уговорить гвардейца из охраны монарха допустить ее к особе короля. Ей почти что удалось уломать его, но тот заявил ей: «Либо прикройтесь, либо уходите, мадам. Королю вы не понравитесь. Вам следует знать, что такое оголение ему не по вкусу».

Невзирая на подобные истории, при дворе различные соперничавшие партии традиционно старались подорвать влияние кардинала на короля, подсунув тому настоящую любовницу, способную продвигать интересы ее сторонников. Ни одной не удалось преуспеть в осуществлении своих планов, ибо Людовик с 1630 года самостоятельно обзавелся платоническими фаворитками. Сначала блондинкой Мари д’Отфор (1616–1691), а затем брюнеткой Анжеликой де Лафайет (1618–1691).

Мари д’Отфор состояла фрейлиной в штате королевы-матери Марии Медичи, куда ее пристроила бабка, воспитательница детей королевы. Девушка рано стала выделяться своей красотой, которая привлекла внимание и Людовика. Он, согласно старым куртуазным традициям, попросил у матери разрешение служить этой даме и беседовать с ней, тут же оговорившись, что не питает никаких дурных замыслов на сей счет. После этого король часто беседовал с ней об охоте, тонкостях натаскивания собак и соколов, причем затем записывал как свои слова, так и ответы девицы на листки бумаги, каковые хранил в особом ящике, обнаруженном после его кончины. Подобные беседы утомляли молоденькую девушку, только что вышедшую из подросткового возраста, и она со смехом рассказывала о них горничной Анны Австрийской. Показательна история, произошедшая осенью 1631 года.

Король появился в дамском обществе, когда Мари читала только что поданную ей записку – поклонники буквально осаждали красавицу-фрейлину. Людовика это неприятно удивило, и он потребовал показать письмо ему. Мари проворно спрятала бумажку в корсаж. Присутствовавшая при этой сцене Анна Австрийская схватила девушку за руки, чтобы та не могла воспрепятствовать обыску, и со смехом предложила супругу добыть письмецо. После некоторого колебания король взял серебряный пинцет и погрузил его между грудями Мари, пытаясь ухватить бумагу. Поняв, что представляет собой настоящее посмешище, он убрал пинцет, так и не выудив записку.

Ума девушка была невеликого, но горда чрезмерно и не стеснялась досаждать королю своими насмешками. Видимо, поэтому он интуитивно стал искать собеседницу с более зрелым умом и здравыми суждениями. Таковой в 1635 году оказалась фрейлина Анны Австрийской Луиза-Анжелика де Лафайет, обладавшая к тому же склонностью к служению Господу. Короля привлекли не только свежесть и привлекательность девицы де Лафайет, но и мудрый склад ее ума и искренность. Луиза защищала Анну Австрийскую (оставаясь в полном неведении о ее участии в различных интригах отнюдь не невинного характера), говорила о нищете, в которой прозябало население, и возмущалась роскошью жизни кардинала. Это не понравилось Ришелье, тем более что Мари согласилась работать в его пользу, тогда как гордая Анжелика отказалась. Он решил сыграть на религиозных чувствах девушки, твердо пожелавшей удалиться от мирской жизни, и через духовника Анжелики ускорил ее пострижение в монахини, хотя родственники были против – наверняка рассчитывали воспользоваться ее фавором с корыстными целями.

Король также был против. Как писал один из современников, «все последние дни, когда она пребывала при дворе, прежде чем решилась посвятить себя религии, сей великий король, столь мудрый и столь постоянный в своей добродетели, испытал тем не менее моменты слабости, в которые он уговаривал ее поселиться в Версале[16], чтобы жить там под его покровительством, и сие предложение, столь противоречивое его обычным чувствам, настолько испугало ее, что она решила еще быстрее удалиться от двора». В мае 1637 года девица де Лафайет покинула двор. Король был столь потрясен пустотой, открывшейся в его жизни, что в начале июня 1637 года написал кардиналу в письме:

«Я принял решение более не связывать себя ни с одной персоной, кто бы сие ни был. Я постараюсь жить наилучшим образом, как смогу на этом свете, чтобы в конце суметь попасть в рай».

Вскоре мадемуазель Лафайет приняла монашеский постриг, и король еще долго навещал ее в монастыре, беседуя через забранное решеткой окно. Казалось бы, он мог снова найти утешение в обществе Мари, но после бесед с Анжеликой общество более приземленной и легкомысленной девушки не было для него столь притягательным. Это оказалось на руку де Ришелье, уже подготовившему кандидатуру нового фаворита, который, по его замыслу, был бы всецело предан ему и полностью служил его целям влияния на короля. Мари по легкомыслию нелестно отозвалась об этой особе, и в 1639 году ей было приказано удалиться от двора. Венецианский посол восхитился могуществом кардинала, которому удалось «за несколько месяцев заставить короля забыть десятилетнюю привязанность». Ришелье попытался навязать королю новую платоническую возлюбленную, красавицу-фрейлину Франсуазу де Шемро, но из этого ничего не вышло. Мари же смогла вернуться ко двору только после смерти короля в 1643 году в качестве фрейлины Анны Австрийской. Однако она не смогла отказаться от своих высокомерных замашек бывшей фаворитки, к тому же по возрасту давно перешла в статус старой девы. В 30 лет девушка удачно вышла замуж за вдового маршала де Шомберга, с которым прожила десять лет. Брак оказался бездетным, а после кончины мужа она вернулась в Париж и стала одним из самых близких доверенных лиц Анны Австрийской.

Последний фаворит

Если и де Люинь, и де Баррад, и де Сен-Симон были людьми незначительного происхождения, которых приблизил к себе из своего обширного штата король и всячески облагодетельствовал, то новый фаворит короля Генриха д’Эффиа, маркиз де Сен-Мар (1620–1642), был птицей совсем другого полета. Кардинал прекрасно осознавал ничтожность жалких личностей бывших любимчиков, от которых ему ничего не стоило отделаться. Сен-Мар же был сыном маршала, главного суперинтенданта финансов, прекрасен как античный герой, амбициозен, нацелен на блестящую военную карьеру, уснащенную битвами и победами. Юноша с младых ногтей также был исполнен намерения брать от жизни все, что только удастся.

Отец маркиза состоял в дружеских отношениях с де Ришелье, но в 1632 году преждевременно ушел из жизни, заручившись обещанием кардинала оказывать помощь его семье. Уже в 1635 году де Ришелье назначил юношу командиром одного из новых подразделений, которые король добавил к своему гвардейскому полку. В качестве такового он принял в 1638 году участие в снятии осады с уже известного нам городка Кателе. Кардинал полагал, что оказываемое им покровительство сделает молодого человека слепым орудием в его руках, всецело преданным ему. Далее освободилось место одного из двух гардеробмейстеров короля, и Ришелье порекомендовал королю назначить на эту должность юного де Сен-Мара.

Сначала король встретил юношу холодно и разговаривал с ним чрезвычайно сухо. Новый гардеробмейстер был щеголем и часто менял один роскошный костюм на еще более модный и дорогой. Сам же король был скуповат и скромен в одежде, достаточно сказать, что его любимым цветом был черный, а одежду монарх имел обыкновение занашивать до дыр. Людовик безуспешно пытался внедрить свои вкусы при дворе, запрещая аппликации и вышивки с золотой и серебряной нитью, кружева, ленты, слишком дорогие перчатки. Особо строго запрещал подобные излишества его вышеупомянутый указ от 1633 года. Надо сказать, что Анна Австрийская, воспитанная среди мрачных одеяний испанского двора, хоть и расшитых золотом, всячески поддерживала устремления супруга в этом вопросе и активно выступала в пользу различных вариантов воротников и косынок, лишь бы побороть пристрастие француженок ко всякого рода декольте.

Описание имущества Сен-Мара после его смерти стало впечатляющей иллюстрацией его стремления к комфорту и последнему крику моды. Будучи гардеробмейстером короля, он имел возможность без чрезмерных затрат, но роскошно одеваться, меняя костюмы порой до четырех раз в день. Его буквально осаждали торговцы, желавшие стать поставщиками одежды и прочих предметов туалета для короля и старавшиеся всячески ублажать эту влиятельную особу. В личный гардероб молодого человека входили 62 костюма и будто бы 300 пар сапог. Де Сен-Мара не прельщало положение королевского фаворита, ибо ему были известны сплетни, циркулировавшие при дворе по поводу де Баррад и Сен-Симона. К тому же у него не было опыта придворной жизни, навыка угождать и пресмыкаться. Понадобился год, чтобы наставляемый кардиналом юноша занял место фаворита. К тому же де Ришелье использовал своих приспешников в прислуге Людовика, чтобы они ненавязчиво нашептывали королю хвалебные мнения о выдающихся качествах де Сен-Мара.

Масла в огонь подливала и мать молодого человека, мечтавшая об исключительной карьере для своего сына. Постепенно король смягчился и произвел его в фавориты. Действуя по наущению Ришелье, Сен-Мар приложил все силы к тому, чтобы бесповоротно погубить репутацию Мари д’Отфор в глазах Людовика. Это стоило ему некоторых душевных мук, ибо заодно в немилость попала и подруга девушки мадемуазель де Шемро, в которую де Сен-Мар был влюблен. Надо сказать, что неожиданную победу отпраздновала мать фаворита, желавшая, чтобы сын вступил в брак с девицей более высокого происхождения.

Гордой и самолюбивой душе де Сен-Мара было нелегко подчиняться прихотям набожного, немолодого и в общем-то недалекого короля. Мало того, что его интересы не выходили за рамки охоты, лошадей, гончих псов и ловчих птиц. С возрастом в нем проснулась менторская жилка, Людовик пристрастился потчевать окружающих нравоучительными нотациями, наставляя слушателей следовать путем истинных детей церкви. В конце концов, де Сен-Мар сдался, но впредь требовал от короля, чтобы тот оплачивал его покорность по самой высокой ставке. Сохранились два свидетельства о характере отношений между королем и гардеробмейстером. Первое исходит от виконта де Фонтрайя, главной движущей силы будущего заговора де Сен-Мара. Как-то в Сен-Жерменском дворце он зашел без предупреждения в комнату фаворита и застал его за тем, что молодой человек с головы до пят растирался жасминовым маслом. Закончив, он растянулся на ложе и изрек: «Вот так будет лучше».

У Фонтрайя создалось впечатление, будто де Сен-Мар готовился к сражению. Тут же в дверь постучали, и вошел король.

Рассказ о втором случае исходит будто бы от де Ньера, камердинера короля. Во время одной из своих поездок король лег в постель в семь часов вечера. Одет он был весьма легко. Тотчас же на кровать вскочили два огромных пса и все изгадили, принявшись ластиться к его величеству. Он послал за де Сен-Маром, который явился разнаряженным как невеста.

«Ложись, ложись», – с нетерпением промолвил Людовик. Он ограничился тем, что прогнал собак, но не привел в порядок постель, и фаворит еще не успел улечься туда, как король принялся целовать ему руки. В пылу страсти, видя, что фаворит не отвечает ему тем же, поскольку мысли его витают где-то далеко, он стал допытываться у него: «Но, дорогой друг, что с тобой? Чего ты хочешь? Ты печален. Де Ньер, спроси, что сердит его; скажи мне, ты когда-нибудь видел подобный фавор?»

Действительно, поначалу король ничего не жалел для молодого красавца. Обычно все должности разжалованного фаворита переходили новому любимцу. Как де Баррад, так и Сен-Симону принадлежал пост старшего шталмейстера, отсюда их официальный титул «месье ле Премьер»[17]. Но сын маршала Сен-Мар счел такое положение ниже своего достоинства, тем более что его красота и молодость явно заслуживали большего. По-видимому, Людовик не нашел поводов для возражения и выкупил за крупную сумму у герцога де Беллегарда должность главного конюшего. 15 ноября 1639 года маркиз де Сен-Мар торжественно принес присягу, и с тех пор к нему обращались не иначе как «месье Ле Гран»[18]. Этот титул сохранился за ним вплоть до его казни в сентябре 1642 года.

Заполучив эту должность, Сен-Мар счел себя неуязвимым и отказался выполнять роль шпиона при короле для Ришелье. Он считал, что для истинного дворянина такая низкая роль неприглядна. В то же время зарвавшийся молодой человек требовал от Людовика выполнения всех его капризов, даже если они шли вразрез с желаниями и планами кардинала. Во время распределения церковных приходов Ришелье выделил младшему брату фаворита какое-то незначительное и малоприбыльное аббатство. Сен-Мар нажаловался королю, и тот приказал Ришелье определить обиженного в наилучший приход. Тогда кардинал понял, что все его труды по взращиванию своего агента влияния при короле пошли прахом, и принялся пристально следить за молодым человеком, понимая, что гордыня не доведет его до добра.

Отношения между королем и фаворитом в некотором роде были отражением конфликта поколений. Людовик ХIII не признавал тех изменений, которые время наложило на окружающий его мир. Он был воспитан среди сподвижников своего отца Генриха IV, мужчин грубоватых, малообразованных, готовых пойти за королем в огонь и воду, но совершенно нечувствительных к наступательному воздействию Ренессанса на страны Европы. Мария Медичи приложила немало усилий, дабы «окультурить» этих людей, привить им чувство любви к искусству и сделать двор более утонченным. Прогресс не обошел стороной ее окружение и действительно поднял его на более высокую ступень. Отсюда выросшее новое поколение предъявляло более требований к комфорту, к, так сказать, внешнему оформлению отношений, красивой вывеске, за которой, собственно говоря, по-прежнему скрывались низменные инстинкты человеческой сущности. Фавориту, моднику, которому льстил шумный успех в парижском обществе, необходимость подлаживаться к настроению Людовика быстро стала в тягость.

Как сообщал один из современников, «было замечено, что король любил все, что ненавидел месье Ле Гран, а месье Ле Гран ненавидел все то, что любил король». Людовика терзали болезни, делая его все более раздражительным и нетерпимым, единственной отдушиной для него была охота, да разве что небольшое удовольствие от слушания музыки. Такой образ жизни сводил к минимуму его потребности – одежда Людовика была непритязательна и некрасива, стол примитивен и даже, по отзывам современников, иногда натурально скверен. Де Сен-Мар был красив, молоден, элегантен, неотразим для окружающих. Он любил поэзию итальянцев Ариосто и Тассо, которой зачитывалась вся просвещенная Европа, блистал в парижских салонах и был баловнем женщин. Король, по словам де Ришелье, хотел, чтобы фаворит «удовлетворялся его ласками и не отягощал его кошелек… Он же [фаворит] желал, чтобы король открыл ему как свой кошелек, так и секреты его дел…» Де Ришелье заключает, что этого зарвавшегося честолюбца, всего-навсего двадцати лет от роду, желающего пожать плоды, соответствующие его фавору, т. е. заполучить все вместе, и суетное, и существенное», следует наделить только суетным. «Ведь невозможно быть одновременно молодым и мудрым», – приходит к выводу кардинал.

Де Сен-Мар не желал отказываться ни от малейших радостей жизни и стал любовником первой куртизанки Парижа, вошедшей в легенду Марион Делорм (1611–1650). Красавица-дочь барона из Шампани, получившая неплохое домашнее образование, сбежала из отчего замка с любовником-аристократом в Париж. По отзывам современников, у нее было тело исключительного совершенства и «грудь белее лилии». Пристрастившись к широкому образу жизни, Марион выяснила, что вполне может обеспечить его, торгуя своими прелестями. Клиентура у нее была исключительно аристократическая и хорошо платившая, ходили слухи, что ее спальню несколько раз посетил сам кардинал. Де Сен-Мар рано взял ее на содержание, ему приписывали отцовство трех ее детей, рожденных в 1638, 1639 и 1641 годах. Месье Ле Грана раздражало то, что он неотступно должен находиться при особе короля во дворце Сен-Жермен. Поэтому он был вынужден поздним вечером во весь опор скакать в столицу, чтобы всю ночь развлекаться там. С петухами фаворит мчался обратно, без сил падал в постель и вставал с нее только в полдень.

Король, имевший обыкновение пробуждаться ни свет ни заря, безуспешно требовал его к себе и был чрезвычайно раздосадован, когда выяснил причину такого странного поведения молодого человека. Как отметил секретарь брата монарха, принца Гастона Орлеанского, «он поступал со своими фаворитами подобно собаке на сене, которая сама его не ест и других к нему не подпускает». Помимо этого, Людовика оскорбляло столь непочтительное отношение к своей особе как к помазаннику Божию, требовавшему безусловного повиновения и верности монарху. Король и фаворит регулярно пререкались и жаловались, каждый по отдельности, де Ришелье, нередко вынужденному выступать в роли миротворца. Кардинал не поленился составить перечень жалоб короля на фаворита: ленив, дерзок в речах, слишком уверен в своих способностях, критикует всех и вся, распространяет ложные слухи и не брезгует с вызовом отказываться от собственных слов, высказанных перед королем, а потому стал совершенно непереносим.

Ришелье употребил самые крайние средства, чтобы ставить препоны на пути всех прихотей фаворита. Де Сен-Мару не удалось стать ни губернатором Вердена, ни получить должность командующего войсками при осаде Арраса, столицы графства Артуа, принадлежавшего в ту пору Испании. Ему лишь выделили под начало незначительные вооруженные силы. Невзирая на ограниченные возможности, фаворит сражался отважно, но кардинал употребил все доступные ему средства, чтобы принизить его роль в кампании по завоеванию графства Артуа. Де Сен-Мар горел желанием стать членом Государственного совета, но Ришелье прилюдно унизил его, бесцеремонно выставив из зала, где предстояло заседание Совета.

Не добившись признания и громкой славы ни в участии в государственных делах, ни на поле битвы, фаворит решился взлететь на самый верх посредством женитьбы. Хотя Сен-Мар выдавал Марион Делорм за жену, но все это было чистым маскарадом. Он собирался дорого продать свою свободу, поведя к алтарю невесту из числа самых завидных в королевстве. Вообще-то, вопросы престижных браков также входили в сферу компетенции кардинала. Для иллюстрации скажем, что самая знатная и богатая невеста Франции герцогиня Мари де Монпансье была в свое время выдана замуж за Гастона Орлеанского, невзирая на тот факт, что сам принц всеми силами сопротивлялся этому браку. После замужества этой высокородной девицы самой завидной невестой стала принцесса Мари де Гонзаг-Невер (1611–1667), дочь герцога Неверского и внучка герцога Мантуанского. Она была сказочно родовита, прекрасно образована и в высшей степени честолюбива. В семье имелись еще две младшие сестры, но родители планировали для старшей какой-то необыкновенно престижный брак. В связи с этим они решили отдать двух других дочерей в монастырь, дабы обеспечить старшей достойное приданое. Обладая такими широкими возможностями, принцесса Мари лелеяла самые амбициозные планы.

В частности, в 17 лет она решила завлечь в свои сети брата короля Гастона Орлеанского, овдовевшего после года семейной жизни вследствие смерти жены в родах. Против этого брака выступили как Мария Медичи, так и Людовик, поэтому весьма авантюрный план принцессы, направленный на тайное заключение брака с Гастоном, потерпел полное фиаско. После этого принцесса сочла Ришелье своим злейшим врагом и весьма благосклонно отнеслась к ухаживаниям Сен-Мара. Тот действовал напролом, невзирая на тот факт, что девица была на 8 лет старше него. Принцесса же считала, что, став женой главного конюшего, она будет в состоянии оказывать сильнейшее влияние на короля и добьется смещения ненавистного кардинала. Но Ришелье поспешил разрушить ее прожекты, заявив во всеуслышание: «Я не верю, что принцесса Мари настолько забыла высокое происхождение, чтобы уронить свое достоинство и опуститься до столь низкого спутника жизни».

Это несколько охладило рвение принцессы, и она заявила, что не согласится на брак с Сен-Маром, если претендент на ее руку не получит титул герцога или пэра, а еще лучше – должность коннетабля, нечто вроде главнокомандующего военными силами. Этот пост непродолжительное время перед своей смертью занимал фаворит Людовика ХIII герцог де Люинь. После кончины его преемника на этом посту, герцога де Ледигьера, Ришелье настоял на отмене вышеупомянутой должности. Однако Мари считала, что Сен-Мар способен вынудить короля возродить ее для своего любимца. Ни того, ни другого, ни третьего фаворит не получил. Людовик также отказался пожаловать ему поместье Шантильи, конфискованное у казненного за участие в заговоре герцога де Монморанси. Король передал ему лишь менее значительное имение Даммартен, но оставил за собой право пользоваться им.

Сен-Мар же превратился в настоящего раба Мари де Гонзаг-Невер, неудачи лишь подхлестывали его самолюбие. Постоянное крушение намеченных им планов настолько озлобило его, что он решился на крайнее средство – организацию заговора. Целью было низложение кардинала Ришелье, причем это должно было быть достигнуто путем гражданской войны, поддержанной иностранным союзником, в данном случае Испанией. Таким образом, речь шла о самой настоящей государственной измене. Возглавить заговор, в который был вовлечен ряд французских аристократов, согласился брат короля Гастон Орлеанский. Как известно, мечтой всей его жизни было сменить на троне родного брата. На сей раз он дал Сен-Мару обещание в случае успеха заговора разделить с ним регентство при малолетнем сыне Людовика.

Заговорщики тайно подписали договор с Испанией, гарантировавшей предоставление значительной военной помощи. Но шпионы Ришелье не только прознали об этом, но сумели и раздобыть копию договора. Когда кардинал предъявил его королю, чувство долга, присущее Людовику, пересилило сентиментальную привязанность. Он немедленно отдал приказ об аресте Сен-Мара. Король принимал участие в очередной военной кампании, казнь же Сен-Мара и его друга Франсуа де Ту состоялась 12 сентября 1642 года в Лионе. Единственная почесть, которую король оказал своему фавориту, состояла в том, что его вместо позорной тележки отвезли на казнь в роскошной карете. Сен-Мар и в последний день своей жизни не изменил привычки играть роль законодателя мод и разоделся как на праздник. Его кафтан из коричневого сукна был отделан золотым кружевом, штаны из зеленого шелка перевязаны белыми лентами, алый плащ украшен серебряными пуговицами, широкие поля черной шляпы заломлены на каталонский манер. Примечательно равнодушие, с которым Людовик встретил смерть своего любимца. Окружающие давно заметили, что король постепенно пристрастился наблюдать за судорогами на лицах умирающих людей. В тот час, когда Сен-Мар должен был положить голову на плаху, Людовик сверил показания настенных часов с карманными и с полным безразличием изрек: «Сейчас Ле Гран, вероятно, делает скверную гримасу».

Оба приговоренных приняли ужасную казнь с достоинством, поскольку неопытный палач был вынужден сделать несколько ударов, прежде чем смог умертвить их. Якобы последними словами фаворита стало философское восклицание: «Ах, что есть сей свет!»

Брата Людовик, разумеется, простил (в шестой раз!) [19]; матери Сен-Мара приказал отправиться в изгнание в ее имение в Турени, доходное аббатство у младшего брата отобрали, а замок семьи сровняли с землей. И король, и его первый министр ненадолго пережили фаворита, в конце 1642 года скончался кардинал, в мае 1643 года – Людовик ХIII. На трон взошел пятилетний Людовик ХIV, открывший новую блестящую главу в истории Франции.

Некоторые историки все-таки ставят под сомнение гомосексуальность Людовика ХIII, указывая на рождение Анной Австрийской двух сыновей, будущего «короля-солнце» и его брата Филиппа, герцога Орлеанского. Но уже в те времена отцовство короля вызывало глубокие сомнения. Выглядело очень подозрительным, что после 22 лет весьма прохладных интимных отношений – а иногда при их полном отсутствии, – и четырех выкидышей немолодая королева родила двух здоровеньких детей, совершенно непохожих на отца. Нет ни малейшего сомнения относительно ее материнства, ибо королева рожала при открытых дверях и в присутствии высокопоставленных придворных. Обычно еще упоминают о том, что Людовик не проявил никакой радости при рождении старшего сына, напротив, разглядывая младенца, имел весьма печальный вид.

Подозрения современников только усилились, когда после смерти короля пошли слухи, что, согласно данным вскрытия, Людовик не был в состоянии иметь детей. Якобы это могло быть последствием того, что в 1630 году, находясь в Лионе, Людовик ХIII тяжело заболел вследствие «нарыва в низу живота». Естественно, подобное крамольное свидетельство в заключение о посмертном вскрытии включать не стали. Однако разительное несходство как внешности, так и характера Короля-Солнца с его родителем дало благодатную почву для всяческого рода как обоснованных, так и совершенно нелепых предположений.

Кого только не называли в качестве предполагаемых отцов, начиная с Бекингема, который на дату зачатия дофина уже десять лет покоился в могиле, брата короля Гастона Орлеанского, действительно пользовавшегося некоторой симпатией Анны Австрийской, и кончая кардиналами Ришелье и Мазарини. При этом никого не смущал тот факт, что последний на период судьбоносного зачатия преспокойно трудился в Риме при папе Урбане VIII. Круг подозреваемых резко сократился до пары человек после сенсационного результата исследования ДНК Генриха IV и Людовика ХVI. Оказалось, что вереница королей из династии Бурбонов, сменявших друг друга на престоле с 1589 по 1793 год, не прерывалась. Таким образом «король-солнце» с полным правом может называться внуком своего знаменитого деда. Тогда круг подозреваемых в отцовстве предельно сузился до двух человек, также потомков Генриха IV. Примечательно, что конец жизни обоих окружен тайной, что лишь усиливает подозрения в той роли, которую они могли сыграть в поддержании непрерывности династии Бурбонов.

Наиболее вероятной кандидатурой в отцы будущего Людовика ХIV считается Франсуа де Бурбон-Вандом (1616–1669), герцог де Бофор, внук короля Генриха IV и его блистательной любовницы Габриэль д’Эстре. Начав воевать с 12 лет, он проявил себя отважным бойцом, но ввиду скудости образования в прочих сферах себя особо не проявил, хотя часто принимал участие во всяких оппозиционных движениях. Любопытно, что сразу же после смерти Людовика ХIII Анна Австрийская, назначенная регентшей при малолетних детях, боясь столкновения различных интригующих придворных партий, призвала к себе герцога де Бофора, назвала его «самым честным человеком в королевстве» и поручила ему охрану дворца, в котором жили ее маленькие дети. Впрочем, герцог де Бофор быстро потерял фавор Анны Австрийской, ввязавшись в заговор против нее. После целого ряда приключений он возвратился на свою стезю военного и был убит в битве при Кандии (ныне Ираклион) на острове Крит, но тело его почему-то так и не было обнаружено.

Вторым кандидатом является сын Генриха IV и Жаклин де Бёу, графини де Море, Антуан де Бурбон (1607–1632), граф де Море. По воспоминаниям современников, он отличался совершенно необыкновенной безрассудной отвагой и большим сходством с отцом. Генрих любил его не менее собственных детей и пожаловал титул и несколько поместий. Антуан несколько лет был главой аббатства Сент-Этьен в Кане. Однако его связывала весьма тесная дружба с Гастоном Орлеанским, он имел глупость ввязаться в политические игры и принял участие в мятеже герцога де Монморенси в Лангедоке. В решающей битве при Кастельнодри силы бунтовщиков были разбиты, Антуан де Море будто бы скончался от мушкетной раны в плечо в карете герцога, но тело его после битвы не было обнаружено. Якобы примерно в 1670 году в районе Сомюра появился некий старик, разительно похожий на графа де Море и основавший там отшельнический скит. Говорили, что после битвы он длительное время скрывался за границей, так что его кандидатура также считается вероятной. В обоих случаях именно биологический отец будущего короля, по мнению некоторых источников, был впоследствии спрятан в тюремном заключении под именем Железная Маска.

Людовик ХIII посвятил большую часть своего правления яростным войнам с гугенотами, которых активно поддерживала протестантская Англия. Как известно, этому внес большой вклад герцог Бекингем, фаворит двух королей, порой вопреки воле парламента, призванного ограничить самодержавную власть короля. Нам не мешало бы более подробно ознакомиться с биографией как этого человека, так и его венценосных покровителей, не избежавших проявления нетрадиционных наклонностей.

Король, который объединил две короны

В конце марта 1625 года в скромном дворце Теобальдс-хаус в графстве Херфордшир умирал король, изнемогавший под тяжестью двух корон. Это был Иаков VI Шотландский (1566–1625), известный также как Иаков I Английский. Невзирая на некоторые чисто физические недостатки, он проявил себя неплохим правителем-миротворцем. Иаков старался держаться подальше от религиозных распрей, раздиравших Европу, объединил в свое правление две издавна враждовавшие короны, поддержал расцвет искусств и культуры блестящей елизаветинской эпохи, воспитал двух даровитых сыновей[20] и дочь, в замужестве курфюрстину Пфальцскую, чьи многочисленные потомки не дали пресечься династии на троне Великобритании. Невзирая на весьма болезненный и тяжелый характер его застарелых хворей – подагра, артрит, камни в почках и дизентерия, – надо полагать, конец его был благостен, ибо до последнего вздоха голову его держал в своих руках горячо любимый фаворит, герцог Джордж Бекингем.

Это было последнее и самое сильное увлечение короля. Проносились ли перед его взором лица прочих фаворитов и связанные с ними сладостные переживания? Ему приписывали с полтора десятка любимчиков, но здесь мы остановимся на самых заметных из этой вереницы. Иаков Стюарт стал королем в возрасте тринадцати месяцев, когда шотландские лорды, возмущенные безответственным поведением его матери, королевы Марии Стюарт, заставили ее отречься от престола в пользу несмышленого сына. Ребенок уже в возрасте 8 месяцев потерял отца и остался фактическим сиротой, поскольку мать то безуспешно боролась за восстановление своей власти в Шотландии, то с той же целью плела интриги по всей Европе, будучи заключенной в одном из замков своей родственницы, королевы Англии Елизаветы I.

Разумеется, править столь буйной ордой диких шотландских лордов ребенок не мог, и этот непосильный груз ответственности приняли на себя четыре регента, последовательно сменявшие друг друга за время его взросления. Непосредственно воспитанием занимались наставники, люди неглупые и привившие ему склонность к постижению глубоких знаний и любви к чтению, тем более что здоровье Иакова с первых дней жизни оставляло желать лучшего. То ли сказалось нервное потрясение, которое пережила беременная на восьмом месяце Мария Стюарт, когда у нее на глазах зверски убили ее секретаря Давида Риччо, то ли нездоровая атмосфера мрачных замков не способствовала укреплению его здоровья, но до пятилетнего возраста Иаков не был в состоянии самостоятельно передвигаться. Да и потом его походка так и не обрела устойчивости. Ему были неведомы материнская нежность и крепкая поддержка отцовской руки, похоже, в жизни его не присутствовала чистая отроческая любовь к какой-нибудь милой девушке, ибо он отдал свое первое чувство мужчине, старшему его практически на четверть века.

В 1580 году в Эдинбург приехал 37-летний французский дворянин Эсме Стюарт, сеньор д’Обиньи, обладавший, однако, глубокими шотландскими корнями. По отцу он принадлежал к младшей ветви графского рода Леннокс (в Шотландии, как и в Англии, титул и имущество семьи наследует старший сын). Несколько поколений мужчин из этой ветви поступили на службу при французском дворе и сделали там недурную карьеру, обретя титул сеньоров д’Обиньи с землями и замком. И титул, и поместье, когда этот род пресекся по мужской линии, в конце концов унаследовал отец Эсме, который служил офицером полка лейб-гвардии шотландских лучников и вполне прижился на новой родине, женившись на француженке. Эсме также успешно делал карьеру при французском дворе, женился и стал отцом пятерых отпрысков. Когда стало известно, что подобная же судьба пресечения рода графов Ленноксов угрожает шотландской ветви его родни, он отправился в подзабытое отечество, дабы заявить о своих правах. Отец Эсме приходился двоюродным братом отцу Иакова, графу Генри Дарнлею, мужу Марии Стюарт. Французский дворянин прибыл в Эдинбург и был принят при королевском дворе.

Вид элегантного, с изысканными манерами французского родственника, столь отличного от неотесанных шотландских придворных, потряс 13-летнего Иакова. Король-подросток не сводил с него глаз, всячески ублажал и осыпал милостями. Он пожаловал ему титулы лорда Дарнлея и графа Леннокса, ввел в Тайный совет, сделал гофмейстером и первым камергером. Надо сказать, что неглупый Эсме попытался соответствовать этим благодеяниям и перешел в пресвитерианскую веру. При этом получивший солидное образование Иаков лично посвятил его в основы доктрины кальвинизма. Истощив все возможности нематериальных видов награждения, юный король принялся осыпать его драгоценностями из ларцов своей матери. Его обуял такой приступ щедрости, что Иаков не пожалел и те, которые обладали исторической ценностью. В частности, помимо всего прочего, он подарил Эсме украшение, которое носило название «Большая Н Шотландии», – подвеску в форме этой буквы, инкрустированную крупным бриллиантом и рубином-кабошоном. В свое время эти камни входили в состав драгоценностей короны Франции, подвеска была изготовлена специально для Марии Стюарт, которая надела ее в день своего венчания с будущим королем Франциском II. После безвременной смерти супруга она убыла на родину, и ей позволили взять украшение с собой. Но для ее сына подобные сентиментальности бледнели по сравнению с его любовью к бесподобному родственнику из заморского края.

Иаков не стеснялся прилюдно часто восторженно обнимать Эсме и целовать его. Фаворит, насколько это было возможно, постарался ввести при шотландском дворе усовершенствования на манер и по образцу французского. Шотландские лорды относились к фавориту с подозрением, не веря в искренность его перехода в протестантскую веру, но до поры до времени терпели капризы юного монарха. Их терпение лопнуло, когда Иаков пожаловал ему титул герцога Леннокса (единственного герцога в Шотландии!), а Эсме настоял на удалении и казни лорда Мортона, последнего регента при Иакове. Его весьма запоздало обвинили в участии в убийстве лорда Дарнлея, отца короля.

Среди противников француза пошли толки, что Леннокс склоняет короля к «плотской похоти». В результате составился заговор, и юного короля во время охоты заманили на отдых в замок Рутвен. Там его насильно удерживали в течение десяти месяцев, требуя изгнания фаворита. Заодно его как следует обрабатывали священники, так что однажды юный Иаков горько разрыдался, выслушивая филиппики, исторгаемые на его голову с церковной кафедры королевским капелланом Джоном Крэгом. Тем не менее он нашел способ тайно вести переписку с Эсме, который утверждал, что оставил семью, дабы всецело посвятить себя королю, «что бы ни случилось со мной, я всегда буду вашим верным слугой».

Герцогу Эсме Ленноксу не удалось собрать значительное количество сторонников для поддержки короля, и он был вынужден отказаться от своих родовых земель и убыть во Францию. Перед отъездом Эсме возвратил все драгоценности, подаренные Иаковом. Вернувшись на свои французские земли, он, вопреки ожиданиям шотландцев, не отказался от протестантской веры, но твердо придерживался ее. Французы сочли его вероотступником и стали относиться соответствующим образом. Эсме активно поддерживал тайную переписку с Иаковом. Довольно внезапно (ему было немногим более 40 лет) он тяжело заболел и направил королю Шотландии письмо с просьбой позаботиться о жене и своем старшем сыне Людовике. Он также поручил одному из своих друзей, тайно от жены, отвезти Иакову свое забальзамированное сердце, как бы в подтверждение высказывания, что «верность, запечатленная в моем сердце, будет жить вечно». Друг в точности исполнил его пожелание. После преждевременной смерти отца Людовик был восстановлен в правах на его шотландские титулы и земли. Иаков и впоследствии чрезвычайно заботился о семье Леннокс, завещав своему сыну, королю Карлу I, не оставлять ее в беде, каковой завет отца тот неукоснительно исполнял.

Иаков попросил вернуть ему любимую шкатулку Эсме, ибо знал, что тот хранил в ней его письма. К вящему удивлению короля, он обнаружил в ней только пепел – фаворит перед кончиной сжег его послания. Иаков отреагировал на смерть любимого человека в необычной для Шотландии того времени манере, а именно сочинил стихотворение «Трагедия Феникса». Надо сказать, что выражение чувств подобным образом было совершенно несвойственно не искушенному в искусстве стихосложения дворянству этой дикой страны, а привлекать ко двору тружеников пера, подобно правителям эпохи Ренессанса, было как-то не принято.

Это творение написано в форме акростиха[21], да не простого, а двойного, т. е. и первые, и последние буквы строк складываются в имя «Эсме Стюарт». В нем автор повествует о прекрасной птице, которую отогнали от него вероломные пернатые, и она была погублена по причине их зависти. Так печально кончилась первая сердечная привязанность Иакова, но само стихотворение стало некоторым образом как исходной вехой в литературных опытах пера короля, так и своеобразным толчком в развитии подобного вида литературы в Шотландии.

Надо сказать, что Эсме все-таки был не первым фаворитом Иакова. Как физически слабого и духовно робкого человека, его влекли к себе люди бесстрашные, смелые, готовые, не моргнув глазом, решиться на бесшабашный поступок. Подобной лихой личностью был Джеймс Стюарт (1545–1595), младший сын лорда Окилтри, которому, пребывая в таком безнадежном статусе, не оставалось ничего другого, кроме как искать счастья подальше от родных пенатов. Молодой человек отправился в Голландию, где поступил на службу в армию, оказывавшую сопротивление испанскому королю. Там он дослужился до капитана и приобрел репутацию бесстрашного храбреца, по словам современника, «в отваге ему не было равных». В 1578 году Джеймс вернулся на родину и совершенно покорил юного короля. Монарх в течение нескольких дней произвел его в рыцари, назначил камергером, членом Государственного совета и опекуном душевнобольного графа Аррана. Возвышенный и приближенный таким образом капитан стал одним из основных лиц, подготовивших гибель последнего регента Мортона. Он лично обвинил его 31 декабря 1580 года на заседании Совета в государственной измене и организации заговора с целью убийства лорда Дарнли. В 1584 году Джеймсу Стюарту был пожалован титул графа Аррана, ставший выморочным, но уже через год отчаянного вояку по неизвестным причинам постигла опала.

Иаков свято верил в свое божественное предназначение представителя Господа на земле и вытекающие из него обязанности перед своими подданными. Главной из них был долг обеспечить трон наследником, дабы более не создавать в Шотландии тех ситуаций разгула смуты, которые возникали в результате сумбурного правления его матери Марии Стюарт. Будучи человеком основательным и склонным к разъяснению своих поступков несведущим и недалеким обывателям, – Иаков действительно был очень образованным человеком, за что приобрел репутацию «мудрейшего дурака христианства», – он составил декларацию для народа Шотландии по поводу своей женитьбы.

«Что же касается причин, я не сомневаюсь, что всем совершенно очевидно известно, насколько глубоко меня винили все люди за столь долгое откладывание своей женитьбы. Причиной было то, что я являлся единственным, в отсутствие отца или матери, брата или сестры, королем этого царства и несомненным наследником в Англии. Сия моя беззащитность делала меня слабым, а моих врагов сильными. Одинокий мужчина не есть мужчина, и отсутствие надежды на наследование порождала презрение. Да, мое длительное промедление породило в груди многих беспокойство о моей неспособности, будто бы я являюсь бесплодной смоковницей. Сии причины и множество других, ежечасно обсуждаемых, подвигли меня ускорить труды по моему брачному договору; касательно же моего собственного естества, Господь свидетель тому, что я мог бы воздерживаться долее, чем могло бы позволить благоденствие моей страны. Хваление Богу, я, как известно, не являюсь ни невоздержанно неосмотрительным, ни легкомысленным в своих наиважнейших делах и не имею привычки быть настолько увлеченным страстью, что отказываюсь прислушаться к голосу разума».

Естественно, голос разума в этом браке звучал громче всех прочих соображений. Иакову надлежало заручиться прочными связями с протестантскими дворами Европы. Выбор пал на дочь датского короля Анну (1574–1619). Дания в ту пору была процветающей морской державой, ибо в подчинении датской короны полностью пребывала Норвегия, а флот королевства играл главенствующую роль в Балтийском море. За невестой давали солидную сумму в датских далерах, к тому же над обеспечением достойного приданого неустанно трудились три сотни портних и белошвеек. Руки Анны домогались несколько европейских монархов, трудно сказать, почему родители невесты сделали выбор в пользу Иакова. Вообще-то, он сватался к старшей дочери короля Элизабет, но король Фредерик II по каким-то своим соображениям предпочел выдать ее за герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Разумеется, никто не осмелился даже заикнуться принцессе о специфических наклонностях ее жениха. Шотландец-современник высказался по этому поводу следующим образом:

«Молодая особа так влюблена в его королевское величество, что было бы подобно смерти поставить ее лицом к лицу с реальными обстоятельствами и просветить насчет истинного положения дел».

Но сама природа взбунтовалась после подписания брачного контракта с шотландским претендентом. 20 августа 1589 года в замке Кроненбург состоялось венчание Анны по доверенности с графом Кейтом, послом шотландского короля. 1 сентября молодая королева отплыла на флагманском корабле «Гидеон» в сопровождении еще 13 судов в направлении Шотландии. Однако ураганные ветры не позволили «Гидеону» достичь цели путешествия, корабль был поврежден, несколько матросов утонуло на глазах Анны. Пришлось бросить якорь у норвежского берега. Только 10 октября томившийся в неведении Иаков получил весточку от Анны с описанием всех постигших ее невзгод. Его первым порывом было немедленно отправиться на спасение суженой, но в распоряжении Иакова не оказалось ни малейшей возможности по причине вульгарного отсутствия денежных средств. Положение спас дворянин Александр Линдсей, четвертый сын лорда Кроуфорда, который ссудил монарху десять тысяч золотых крон под обещание пожаловать ему титул лорда Стайни[22], что и было исполнено. Заочный молодожен тотчас же пустился в плавание, но на пятый день сильнейшие ветры вынудили и его причалить к норвежскому берегу. Иаков по суше отправился во дворец епископа Осло, где его ожидала 15-летняя жена. Невзирая на столь юный возраст, она имела вид вполне созревшей молодой женщины, длинные густые златые волосы и очаровательные манеры.

23-летний же король имел весьма неказистый облик: выпученные глаза, жидкая бороденка, неуверенная походка тонких ножек, слишком длинный язык приводил к постоянному истечению слюны изо рта. К тому же Иаков редко мылся, и от него несло как из сточной канавы. Когда он попытался поцеловать свою суженую, та в испуге отшатнулась. Во исполнение подписанного договора 23 ноября состоялось повторное венчание с настоящим женихом. Иаков порывался немедленно убыть в Шотландию, но молодожены были вынуждены отправиться в Копенгаген, где по настоянию Иакова был совершен третий обряд венчания, за которым последовала длительная вереница празднеств, так что супруги отплыли в Шотландию лишь 21 апреля 1590 года, а торжественный въезд Анны в Эдинбург произошел лишь 6 мая 1590 года.

Король Иаков как-то весьма мудро написал: «Женитьба суть величайшее земное счастье или несчастье, каковое может постичь человека». К сожалению, счастье предпочитало держаться подальше от королевской четы. Невероятная словоохотливость Иакова стала настоящим проклятием их семейной жизни. Его рассуждения на теологические и философские темы до смерти утомляли молодую женщину. Воспитанная при дворе отца и бабки, герцогини Мекленбургской, в духе последних достижений европейской культуры, Анна была потрясена убожеством и отсталостью шотландского придворного общества. К тому же Иаков, не жалевший денег на содержание своих лошадей, охотничьих собак и соколов, был вынужден брать у своих царедворцев взаймы серебряную посуду и даже шелковые чулки, чтобы достойно принять в своем замке иностранных послов.

Вскоре у молодой королевы случился выкидыш, после которого она три года не могла забеременеть, что вызывало глубокое неудовольствие окружающих. Когда же, наконец, в 1593 году произошло долгожданное зачатие, во время беременности жены Иаков влюбился в ее придворную даму, некую Анну Мюррей. Впрочем, свидетельством тому служат всего-навсего два стихотворения короля, причем даже имя Анны Мюррей является предположением, поскольку там говорится о некой леди Глэмис. Однако женой лорда Глэмиса была именно Анна Мюррей, к тому же, по некоторым сведениям, ее звали не Анна, а Агнес.

Примечательно, что в 1593 году Иаков сочинил «Сатиру против женщин», где изобразил «прекрасный пол как тщеславный, неспособный хранить секреты и вовлеченный в болтовню и злословие». После рождения в 1594 году первенца, сына Генри-Фредерика, королеве удалось восстановить свой авторитет. Расходы на крещение наследника престола в 800 раз превысили затраты на крещение самого Иакова. За скромным протестантским обрядом последовала вереница пиров, представлений-маскарадов и турниров. Таким образом монаршая чета проявила свою совместную склонность к дорогостоящим увеселениям. Но тотчас же отношения Анны с мужем испортились, поскольку он отобрал у нее ребенка и поручил его заботам своих воспитателей, графа и графини Мар. Пропасть между супругами постепенно становилась все шире и шире, невзирая на рождение семерых детей, из которых выжило только трое.

Иаков же возродил свою приверженность к молодым отважным людям. В 1600 году его сердце покорил Джон Рамзей (1580–1631), человек недюжинной храбрости. В 1600 году, когда в результате заговора была предпринята попытка то ли похитить, то ли убить короля, молодой человек бесстрашно напал на главу этого предприятия, графа Гаури, и прикончил его. За это король пожаловал ему титул виконта Хэддингтона и высокие придворные должности, а в 1603 году забрал с собой в Англию, где тот получил землю с годовым доходом тысяча фунтов в год. В 1608 году король нашел ему выгодную невесту в лице дочери графа Сассекского, уплатил его долги в размере 10 тысяч фунтов и одарил богатыми свадебными подарками. К сожалению, Рамзея вскоре сместил новый любимец короля Роберт Карр, и уязвленный фаворит уехал попытать счастья во Франции. Но уже через год Иаков сумел вернуть его, пожаловав титулы барона Кингстона и графа Холдернесса.

Впоследствии, когда Иаков после смерти королевы Елизаветы стал королем также Англии и Ирландии, он сначала отправился туда один. Королева Анна выехала годом позже. В Англии супруги обычно проживали в различных дворцах, полагают, что после 1607 года интимная близость между ними совершенно прекратилась. Королева являлась лишь на исполнение протокольных мероприятий, но активно занималась подготовкой всяческих празднеств, в особенности так называемых «масок», роскошно обставленных представлений с музыкой, танцами, пением и драматической игрой. Она обожала драгоценности и набрала большое количество долгов для приобретения оных. Здоровье у нее было неважное, что и привело к ее ранней смерти в возрасте всего 46 лет.

Никаких сердечных увлечений за Анной не было замечено, но в народе создалось твердое убеждение, что она была влюблена в красавца Джеймса Стюарта, графа Морея (1565–1591), подтверждением чему служит довольно известная баллада. В балладе говорится о том, что эта склонность королевы возбудила ревность Иакова и он приказал убить молодого графа. Вся эта история не имеет под собой ровно никакого основания, ибо, во-первых, относится, так сказать, к «медовому» первому году совместной жизни королевской четы, когда отношения между ними еще не были испорчены, а во-вторых, причина зверского убийства графа Морея была иной.

Король Иаков призвал его к себе по поводу какой-то жалобы, но не придумал ничего лучшего, как послать за ним лютого врага Морея, графа Хантли. Будучи человеком большой гордости и неукротимой храбрости, Морей пришел в возмущение и заперся в своем замке, выстроив оборону против незваных пришельцев. Во время попыток прорваться в замок был убит один из людей Хантли, после чего тот вознамерился взять замок приступом и поджег его. Морей попытался спастись бегством, но на нем загорелись длинные волосы, и поэтому в ночном мраке преследователи смогли нагнать его на морском берегу, где и убили. Народное творчество предпочло превратить это убийство в месть за покушение на честь королевы.

По мере того как отношения между супругами становились все менее сердечными, Иаков все более и более склонялся к обретению фаворитов-мужчин. Эта склонность монарха быстро стала всеобщим достоянием, и в высшем свете Лондона незамедлительно получило широкое хождение следующее изречение весьма ехидного свойства: «Rex fuit Elizabeth, nunc est regina Jacobus»[23].

Естественно, в переведенном виде это высказывание быстро распространилось в низах общества, где подданные его величества не без удовольствия чесали языками по поводу любимчиков монарха. Похотливые поцелуи короля, которыми он награждал своих любимчиков на людях и в театре, давали повод богатому воображению людей представлять себе то, что происходило в интимной обстановке. Благо мужская любовь в Лондоне того времени процветала, что было непосредственно связано с расцветом театров в конце ХVI – начале ХVII века. Богачи, сидевшие за повышенную плату в креслах прямо на театральной сцене, без помех выбирали себе любого юношу или отрока, исполнявшего женскую роль, или же отправлялись на их поиски в многочисленные притоны столицы, окружавшие театральные здания. Иаков настолько не скрывал физического влечения к своим фаворитам, что его поцелуи, объятия и прочие проявления нездоровых поползновений смущали даже весьма распущенный английский двор. Ни для кого не было секретом, что любимчики имели прямой доступ в его опочивальню, где спали на монаршем ложе. В личной переписке король превозносил физические достоинства своих фаворитов и, как нам известно, предпочитал их компанию обществу своей супруги. Он постоянно носил у сердца их портреты, а взамен дарил им свои собственные.

Одним из первых фаворитов Иакова считается Джеймс Хэй (1580–1636). Он происходил из незначительных шотландских дворян, был отпрыском младшего сына младшей ветви, т. е. перспектив, казалось бы, не имел никаких. Почти ничего неизвестно о полученном им образовании, но Хэй хорошо владел французским, латинским и итальянским языками. Предполагается, что в молодости он какое-то время служил во Франции в шотландской лейб-гвардии короля Генриха IV. Впрочем, две его тетки удачно вышли замуж и пристроили племянника ко двору, где он обратил на себя внимание Иакова. Молодой человек был быстренько произведен в рыцари, включен в свиту короля при его переезде в Англию и получил должность камер-юнкера, далее быстро был произведен в гардеробмейстеры и получил титул барона. Хэй мгновенно воспринял культуру и обычаи английского двора, а его опыт службы во Франции сделал его несравненным устроителем торжественных обедов и ужинов, а также различного рода придворных увеселений.

Хэй, в отличие от подавляющего числа своих современников, не испытывал тяготения к военной службе, он предпочел ей дипломатическую. В этой сфере барон верно служил монарху, выполняя поручения оного с большим или меньшим успехом и не ввязываясь ни в какие политические группировки и интриги. На этой стезе большое значение сыграла его высокая культура, безупречный вкус, изысканные манеры и неотразимое обаяние. Кстати, удивительно, что Иаков, любивший пригожих молодых людей, отличил этого юношу, которого никак нельзя было назвать красавцем. Более того, дочь короля, принцесса Элизабет, которую он просватал за немецкого курфюрста Пфальцского, в своих письмах называла его не иначе как «верблюжья морда».

Современники утверждают, что Хэй являл собой законченный образец придворного, донельзя учтивого, культурного и способного обаять своим шармом кого угодно. Его заслуги были отмечены произведением его в кавалеры ордена Бани, одно из высочайших отличий, титулами лорда Соли и графа Карлайла, а также великим множеством финансовых поощрений. Хэй обладал редкостным талантом мотать деньги. Например, во время его пребывания на посту гардеробмейстера короля он постоянно превышал бюджет, в некоторые годы это превышение достигало 75 %. На расходы по одной из дипломатических поездок ему было выделено 300 фунтов – он потратил 6 тысяч. Устраиваемые им званые обеды во дворце Уайтхолл вошли в легенду. Для одного из них 100 поваров (из них 40 были в ранге шеф-поваров) 8 дней готовили 1500 блюд, включая такую экзотику, как сервированные целиком лебеди, поросята, а также лососи и осетры длиной более шести футов. Недаром его иногда называли «английским Гелиогабалом».

Хэй должен был выехать во Францию для переговоров о браке принцессы Кристины с сыном Иакова Карлом. Перед отъездом дипломатов из Парижа пришла весть о внезапно нагрянувших изменениях в моде, и убытие отложили для подгонки одежды сватов к новым веяниям. Современник сообщал о плаще и шляпе главы делегации из белого бобра, расшитых золотой и серебряной нитями, золотом камзоле, покрытом столь густой и сложной вышивкой, что требовалось как следует присмотреться, дабы оценить вкус носителя и мастерство ее создателей. Вопреки обычаю, Хэй не стал въезжать в Париж в карете, а проделал этот путь верхом на скакуне, подкованном серебряными подковами. Конь гарцевал особым образом, по команде наездника сбрасывая подковы, а специальный слуга доставал из мешочка новые и тут же подбивал их. Впрочем, подобное пускание пыли в глаза французам нисколько не содействовало успеху предприятия, ибо невесту увели из-под носа более прыткие сваты герцога Савойского. Неудивительно, что за свою жизнь Хэй промотал фантастические 400 000 тысяч фунтов, не оставив своему сыну-наследнику ничего, кроме долгов.

В первый раз он женился в 1607 году на богатой наследнице Гоноре Денни, фаворитке королевы Анны. Дабы отец невесты дал согласие на брак с шотландцем, Иаков I пожаловал ему титул барона. Она родила Хэю сына и дочь, но погибла довольно трагическим образом: при выходе с одного из придворных увеселений, где Гонора принимала участие в представлении, на нее напал грабитель, сорвавший с ее головы бутафорское украшение. Мужчину схватили и, невзирая на мольбы Гоноры, повесили. Дама была беременна, пережитое потрясение спровоцировало преждевременные роды, от которых она скончалась вместе с младенцем.

В 1614 году Хэй снова женился, на сей раз по сердечной склонности, на очаровательной юной леди Люси Перси, дочери графа Нортумберленда, принадлежавшего к одному из знатнейших семейств Англии. Отец красавицы пребывал в заключении в Тауэре, его имущество было конфисковано, ибо владелец оказался замешан в деле о Пороховом заговоре. Невзирая на столь унизительные условия своего состояния, он так и не дал согласия на замужество дочери «с безродным попрошайкой из Шотландии», каковыми английские аристократы клеймили всех придворных Иакова, привезенных оттуда. Брак все-таки состоялся, и Хэю пришлось немало попотеть, чтобы вызволить неблагодарного тестя из тюрьмы. Вся эта история не имеет особого отношения к нашему повествованию, но все дело в том, что графиня Карлайл, одна из самых блестящих дам английского двора, неоднократно изменявшая пожилому мужу, со временем увлеклась политикой. Овдовев, эта женщина играла довольно существенную роль в политических интригах времен низложения Карла I Стюарта и гражданских войн 1642–1660 годов в Англии. У нее было много любовников, к числу которых относят и знаменитого герцога Бэкингема. Историки почти единогласно считают ее прототипом злодейки леди Винтер из романа Дюма «Три мушкетера», срезавшей у герцога на балу пресловутые алмазные подвески.

Так с Джеймса Хэя началась эра мужского фаворитизма, хотя официально король включал содомию в перечень «тех ужасных преступлений, которые вы обязаны по совести никогда не прощать».

Следующим фаворитом стал англичанин Джордж Герберт, граф Монтгомери. Посол Франции описывал его как «красивого ликом, плохо сложенного, чрезвычайно властного». Впрочем, продержался он при короле не особо долго из-за своего вспыльчивого задиристого характера. К тому же его интересы ограничивались исключительно охотой и натаскиванием соколов. Ему пришлось уступить свое положение юноше с глубокими шотландскими корнями. Рыжеволосый красавец атлетического сложения Роберт Карр (1587–1645) был отпрыском провинциального дворянского семейства и начал свою карьеру пажом шотландского лорда Данбара. Судьба постучалась к нему в дверь, когда в 1601 году в Эдинбург приехал на отдых Томас Оувербери (1581–1613), человек большого ума и дарований, которые он выказывал в сочинении поэзии и эссе по самым различным проблемам. Оувербери рассмотрел в малообразованном и недалеком юнце большой потенциал и уговорил отправиться попытать счастья в Лондон, огромный город с неисчерпаемыми возможностями. Как подозревают исследователи, все тот же гость из столицы посвятил юношу в тонкости однополой любви. Можно оспаривать это предположение, но совершенно непоколебим тот факт, что молодые люди стали неразлучными друзьями. Репутация умного человека позволила Оувербери обзавестись кое-какими связями в среде английской аристократии, в результате чего ему удалось получить незначительную должность при дворе и вслед за собой пристроить туда Карра.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло – в 1607 году Карр сломал ногу, участвуя в придворном турнире, на котором присутствовал король. Иаков I принял самое горячее участие в судьбе пострадавшего, вплоть до того, что лично ухаживал за ним, а узнав, что образование красавца оставляет желать лучшего, принялся обучать его латыни. Карр был немедленно произведен в рыцари и получил от короля в подарок особняк Шерборн в Дорсете, конфискованную летнюю резиденцию авантюриста сэра Уолтера Рэли (1554–1616), в пять этажей с четырьмя башенками по углам. Бывший владелец, придворный, государственный деятель, поэт, военный, моряк и исследователь в одном лице, был чуть ли не ярчайшей звездой в когорте выдающихся личностей, на которые была столь богата елизаветинская эпоха. Однако при Иакове он угодил в Тауэр по подозрению в участии в заговоре, целью которого было свержение короля и возведение на трон его двоюродной сестры Арабеллы Стюарт. Впоследствии Рэли предали казни, невзирая на многие заслуги и подвиги во славу Англии.

Далее на фаворита непрерывным потоком посыпались милости, ибо король, по выражению современника, считал его «другом, которого он любил превыше всех людей живущих». Влияние Карра было настолько велико, что, например, в 1610 году он смог убедить Иакова распустить парламент, который позволял себе слишком резкие выпады против шотландских клевретов монарха. Поток благодеяний достиг неимоверных размеров, когда в 1612 году отошел в мир иной лорд Роберт Сесил, граф Сейлсбери, государственный секретарь, который уверенной рукой вел королевство среди моря угрожавших ему невзгод. После его кончины Иаков вознамерился править самостоятельно и посадил на место покойного Роберта Карра, назначив его государственным секретарем, лордом-гофмейстером и лордом-хранителем печати, а также пожаловав титул графа Сомерсета. В ответ Карр проявил полнейшую неблагодарность: «…он грубо отвергал ласки короля, желая таким образом доказать всем, что заслужил сии милости другими средствами, более основательными и более достойными, нежели те, которые продвинули его».

Карр был совершенно непригоден для выполнения задач, возлагаемых на него вышеперечисленными должностями, хотя в роли секретаря при нем подвизался теперь Оувербери, человек далеко неглупый и дальновидный. Неизвестно, сколь далеко завела бы Англию эта парочка, если бы Карр не постигло несчастье по уши влюбиться в графиню Фрэнсис Эссекс (1590–1632), урожденную Говард. Семья Говард была невероятно родовитой и могущественной, вела свой род от короля Эдуарда I, из нее вышли две супруги короля Генриха VIII, Анна Болейн и Кэтрин Говард. Говарды мертвой хваткой вцепились в королевского фаворита, страстно желая вступить в союз с ним. Этому плану сильно мешал тот факт, что Фрэнсис была замужем за Робертом Девере, графом Эссексом, хотя уверяла всех, что осталась девственницей по причине полной импотенции мужа[24]. Томас Оувербери категорически выступал против этого брака, зная непомерную алчность Говардов, но Карра было не остановить. Он продолжал весьма грубо отталкивать короля, но тот был не в силах порвать с человеком, к которому испытывал столь сильную склонность. Это видно из его письма неблагодарному фавориту:

«Вы стремитесь лишь уклоняться и воздерживаться от того, чтобы прилечь на ложе в моем покое, невзирая на те сотни раз, когда я нижайше заклинал вас прийти туда».

Граф Сомерсет упорно игнорировал желания короля и молотил свою копну. Он добился аннулирования брака Фрэнсис, женился на ней, а от Томаса Оувербери отделался, с его точки зрения, очень ловко. По совету Говардов Сомерсет через короля предложил ему место посла при царе Михаиле Романове. Оувербери от такой сомнительной чести отказался и был заключен в Тауэр за государственную измену. Пребывание в Тауэре – отнюдь не сахар. Узник принялся оттуда бомбардировать Карра письмами, чтобы бывший друг посодействовал его освобождению. В противном случае он пригрозил раскрыть королю некоторые секреты, каковые сильно повредят высокому положению графа Сомерсета. Вскоре Оувербери скончался «от естественных причин», но почему-то в жестоких мучениях. Учиненное следствие выяснило, что его отравили, причем по наущению жены Карра. Шестеро человек, замешанных в преступлении, включая супругов Карр, были признаны виновными и приговорены к смертной казни. Король проявил величайшую милость, простив супругов Карр, но им пришлось оставить блестящую жизнь при дворе и вести уединенную жизнь в своем поместье.

Надо сказать, что фавориты Иакова обходились английской казне очень дорого, причем шотландцы в этом отношении сильно обгоняли англичан. Если граф Карлайл тратил огромные суммы на обеды и одежду, то Монтгомери и Карр были отчаянными картежниками. Король без малейших возражений оплачивал их расходы и делал дорогостоящие подарки, в среднем шотландские друзья обходились казне в 40 тысяч фунтов в год, а английские – в 10 тысяч. Например, в 1610 году на шотландцев ушло 90 тысяч, англичане же остались все при тех же 10. Это чрезвычайно возмущало парламент, всячески пытавшийся урезать средства, которые запрашивал король. В конце концов, в ответ на очередное возмущение парламента Иаков распустил этот строптивый орган.

Возмущение безудержным мотовством короля вылилось в организацию заговора, во главе которого встал сам Джордж Эббот, архиепископ Кентерберийский. Целью было найти и подсунуть королю такого фаворита, который плясал бы под дудку заговорщиков, защищая заодно интересы англиканской церкви, позиции которой постоянно подвергались угрозам со стороны католиков. Заговорщикам показалось, что они нашли подходящую кандидатуру. Красавец Джордж Вильерс (1592–1628) принадлежал к старинной норманнской семье, прибывшей в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Ее представители, однако, далее ничем себя в истории не проявили, прозябая в небольшом поместье в графстве Лестершир. Мать Джорджа, Мэри Бомон, равным образом из старинной, но обедневшей семьи, отличалась редкой красотой, которой наградила трех своих сыновей и дочь. К сожалению, когда Джорджу было всего три года, глава семьи скончался, оставив ее членов без средств к существованию.

Чтобы поднять детей на ноги, Мэри еще дважды выходила замуж, причем в последний раз опустилась настолько, что сочеталась браком с джентльменом-фермером, человеком неотесанным и крепко приверженным бутылке. Но она достигла своей цели, сумев обеспечить детям хорошее образование. Мэри быстро поняла, что Джордж неспособен достичь ощутимых академических успехов в Оксфорде, а потому решила воспитать из него идеального придворного. Для этого осенью 1610 года она отправила его во Францию, где тот три года учился верховой езде, псовой охоте, фехтованию, танцам, музыке, игре в мяч, натаскиванию собак и выучке охотничьих птиц, красноречию, учтивости, изысканным манерам. Когда по возвращении в Англию молодой человек попал в поле зрения заговорщиков, они сочли его самой подходящей кандидатурой для воплощения своего замысла в жизнь.

Двадцатидвухлетний Джордж Вильерс был чрезвычайно высоким худощавым юношей с длинными ногами и идеальным телосложением. Как уверяли современники, «каждый из его членов казался имеющим совершенные пропорции, и трудно было сказать, чем именно он берет, то ли своей силой, то ли изяществом». Вот что писал о нем епископ Гудмен:

«Когда заседавшие в Совете взирали на него, они видели лик ангела… Он обладал самым красивым мужским телом в Англии… Его разговор был чарующим, его манеры – отменными… Я слышал от нескольких важных особ, что он нравственно был так же великолепен, как и телесно…».

Ему буквально вторил епископ Хэкет:

«Невозможно было найти в его особе никаких изъянов от макушки головы до пят. Его взгляды, его движения, малейший изгиб его тела – все в нем было восхитительно».

Однако для продвижения этого чуда природы при дворе требовались немалые средства, но скуповатые члены комплота пошли и на эти затраты, справив ему полную экипировку и купив патент на должность королевского виночерпия, которая как раз оказалась вакантной. На этом посту Джордж сумел войти в фавор короля, выслушивая его бесконечные разглагольствования и сохраняя на лице свою очаровательную улыбку. Как писал современник, «Вильерс возвысился столь быстро, что не вырос, а взлетел, и фортуна настолько благоволила ему, что он достиг вершины, не будучи замечен у первой ступеньки лестницы».

Если участники заговора проявили сугубо практический подход, снабдив своего кандидата в фавориты необходимыми материальными средствами, то люди более проницательные и дальновидные сочли необходимым обеспечить не окончившего университеты молодого человека солидной теоретической базой. Сэр Фрэнсис Бэкон (1561–1626), в котором талант философа необъяснимым образом уживался с дарованиями успешного придворного карьериста (он в свое время побывал на должностях генерального прокурора, лорда-хранителя Большой печати, лорда-канцлера), имел большой опыт в наставничестве фаворита блаженной памяти королевы Елизаветы I, графа Эссекса. Правда, тот вышел из послушания и восстал против своей благодетельницы. Бэкон, дабы не скомпрометировать себя дружбой с государственным преступником, будучи членом комиссии по расследованию мятежа графа, приложил все усилия к тому, чтобы Эссекса казнили.

Теперь, пребывая в опале, он решил подладиться к новому фавориту и послал ему два трактата, один – по государственному праву, второй – по обычаям двора. В нем он описал положение фаворита, его роль и долг:

«Отныне вы фаворит короля, его тень… Если он совершает ошибку, вы также совершили ее или же позволили совершить и должны пострадать за сие, вами даже могут пожертвовать, чтобы понравиться большинству… Вы должны непрестанно постоянно находиться подле него, подобно постоянному стражу…»

Двигали ли Бэконом исключительно интересы подхалимажа? Современники отмечали нездоровую склонность Бэкона «к молодой, расточительной и дорогостоящей прислуге, что порождало позорящие сплетни». У его собственной матери имелись сомнения насчет склонностей сына (Фрэнсису в ту пору было 32 года), которые она выразила в письме к старшему сыну Энтони (1558–1601):

«Мне жаль вашего брата, но ему самому себя не жалко, и он сохраняет подле себя сего сатану Перси в качестве компаньона по путешествиям и постели, личность невежественную и дорогостоящую, чье присутствие бок о бок с ним, полагаю, не угодно ни Господу Богу, и не приносит вашему брату ни доверия, ни здоровья».

Энтони сам был не без греха. Он, в частности, написал философский и политический трактат, который завершался следующими словами: «Мой дорогой, дорогой мальчик…. отдай тебя мне, дабы я мог возвратить тебя к тебе самому и обеспечить тебе взлет над надеждами и мольбами заурядных браков». Буквально до последней четверти ХХ века были неизвестны чрезвычайно пикантные особенности биографии этого человека, всю жизнь прожившего в тени успешного и знаменитого брата. Невзирая на слабое здоровье – с молодых лет его терзало что-то вроде артрита или подагры, – Энтони успешно подвизался в роли шпиона, работая на европейском континенте на сбор сведений для ведомства сэра Уолсингема, главы тайной разведки Англии. С этой целью он провел время с 1579 по 1592 год во Франции, в основном в городе Монтобан, одном из оплотов мятежных гугенотов. Напоминаем, что Англия была чрезвычайно заинтересована в поддержке подрывного родственного протестантского движения на территории своего извечного соперника. Там летом 1586 года против Энтони было выдвинуто обвинение в содомии. Хотя всем было известно, что «месье Бэкон содомит», теперь это подкреплялось свидетельствами о поведении его любимого пажа и партнера Исаака Бургада. Тот в свою очередь насильно принуждал к противоестественным отношениям еще более юного пажа Давида Буассона. Мало того, он еще убеждал своего сослуживца Поля де Лафонтена, что в содомии нет ничего дурного. Один из лакеев Энтони Бэкона, Бартелеми Сор, даже уволился, поскольку хозяин имел обыкновение совращать всех мальчиков в прислуге, а затем задаривать их сладостями, чтобы они молчали.

В 1587 году это обвинение было признано обоснованным, но тут лично вмешался король Генрих Наваррский, будущий Генрих IV Бурбон. Во Франции содомия наказывалась смертной казнью, как это произошло, например, со священником Бенуа Грилу, заживо сожженным в 1563 году неподалеку в Муассаке. В данном же случае Генрих, по-видимому, не захотел осложнять отношения с могущественным союзником в лице Елизаветы I. В сентябре он направил письмо государственному советнику, потребовал осуществить право Энтони на апелляцию и как можно скорее оправдать его. Обвинение столь успешно замяли, что о нем стало известно лишь в 1975 году после выхода в свет биографической книги об обоих братьях «Золотые парни», сочиненной популярнейшей писательницей Дафной Дюморье. Ей пришлось провести огромную работу в архивах Франции, но нужные документы были обнаружены. После возвращения на родину Энтони служил в штате фаворита Елизаветы графа Эссекса и до самой смерти сожительствовал с одним из людей, поставлявших ему информацию, неким Томом Лоусоном.

Против Фрэнсиса также выдвигалось обвинение в содомии, в частности в 1619 году была прочитана проповедь с упоминанием его нездоровых наклонностей. Этой попытке обвинения не дали особого хода, но она внесла свой вклад в разрушение его карьеры. В опале, по свидетельствам современников, Бэкон не смог отказаться «от его ужасного и тайного греха содомии». Он всю жизнь питал пристрастие к молодым привлекательным слугам-валлийцам, составлявшим примерно треть его штата в 75 человек. Хотя в опале ему пришлось уволить большую часть своей прислуги, он сохранил при себе некого Годрика, отрока с девичьим лицом, «своего компаньона на ложе». Так что, сочиняя наставление новому фавориту короля, он, несомненно, опирался на глубокое знание предмета.

Стареющий король осыпал нового фаворита несказанным дождем милостей[25]. Для начала его произвели в рыцари, затем назначили постельничим короля, далее главным конюшим, лордом-лейтенантом графства Бекингем, камергером дворца Хэмптон-корт, пэром Англии, последовательно виконтом, графом, маркизом и герцогом Бекингемом, членом Тайного совета, наградили орденом Подвязки. По случаю пожалования ему титула маркиза Джордж устроил пир, на котором хорошо подвыпивший король произнес следующий тост: «Милорды, пью за вас. Я уверен, что все вы суть друзья моего Джорджа. Ежели есть хоть один, который не любит его от всего сердца, да заберет его дьявол!»

Бекингему были пожалованы земли стоимостью восемьдесят тысяч фунтов, он женился на одной из самых богатых невест королевства. Кстати, следует отметить интересную закономерность: король Иаков всегда чрезвычайно заботился о том, чтобы его фавориты вступали в выгодные браки. В начале 1617 года король произнес перед Тайным советом весьма странную речь для такого органа, предназначением которого было рассмотрение важнейших государственных дел: «Я, Иаков, не являюсь ни Богом, ни ангелом, но человеком, подобным всем прочим. Отсюда я поступаю как человек и оказываю свое предпочтение тем, кто мне дорог. Будьте уверены, что я люблю графа Бекингема более, чем кого-либо в мире, более, чем всех вас, присутствующих здесь… Меня не обвинят в сем, ибо Иисус Христос поступал так же. У Христа был его Иоанн[26], у меня есть мой Джордж».

Он настолько возвысил фаворита до недостигаемого состояния, что называл его не иначе как уменьшительным именем Стини – лицо Джорджа напоминало ему ангельский лик святого Стефана, одного из первых мучеников христианской церкви. По свидетельству сэра Джона Оглендера, «я никогда не видел, чтобы любящий муж окружал свою прекрасную супругу таким вниманием, как видел у короля Иакова по отношению к его фаворитам, в особенности герцогу Бекингему».

Во всем, что касалось его покровителя, Вильерс вел себя безупречно. Сохранилась их весьма обширная переписка, полностью подтверждающая чрезвычайно близкие отношения между ними – много позднее в замке Апторп был обнаружен потайной ход, который вел из комнаты Вильерса в покои короля. Примечательно, что в письмах он часто подчеркивал свое подчиненное состояние, подписываясь «Ваш ничтожнейший раб и пес его величества». Так, например, он спрашивает у Иакова, любит ли он его так же, как в тот день «в Фарнхэме, где волоску невозможно было проскользнуть между хозяином и его псом».

«Дорогой папенька и друг!

Хотя я и получил не то три, не то четыре письма с тех пор, как написал вам, я нисколько не медлю, мысленно отослав вам сотню ответов. Однако же никакой из них не смог удовлетворить меня, ибо никогда пишущий не получал столь нежных писем от своего наставника, никогда великий король не опускался столь низко до своего ничтожнейшего раба и слуги вплоть до того, чтобы написать ему в манере друга, употребляя выражения, выказывающие большую заботу, нежели та, которую слуги получают от своих хозяев, а больные – от своих лекарей…; более нежности, нежели родители являют к своим чадам; более дружбы, каковая существует между равными; более любви, что можно найти между любящими в наилучшем примере, то есть между мужем и женой.

Что могу я дать взамен? Только молчание, ибо, если я заговорю… я буду должен сказать: источник всех милостей, мой добрый друг, мой врачеватель, мой создатель, мой друг, мой отец, мое все, я смиренно благодарю вас из глубины моего сердца за все, что вы сотворили, и все, чем я обладаю. Посудите, насколько такой язык недостаточен для сего повода, если вы примите во внимание того, кто его употребляет, и того, для кого он предназначен. А теперь скажите, что у меня не было причины хранить сдержанное молчание до настоящего времени. Пришло время откликнуться под угрозой совершить оплошность утомить того, кто никогда не утомляется делать мне добро. На сем я заканчиваю.

Ничтожнейший раб и пес его величества Стини».

Письма короля свидетельствует о полном его подчинении чувству влечения к любимцу:

«Мое единственное нежное и дорогое дитя!

Я нынче так несчастен и вял, что не занимаюсь ничем, кроме как лью слезы и скорблю. Я взывал к небу, после полудня долго ездил верхом по парку, ни с кем не разговаривая. Слезы ручьями текли по моим щекам, как они и текут в настоящий момент, настолько обильно, что я с трудом могу писать. Увы! Что я буду делать, когда мы расстанемся? Единственное утешение, которое мне предназначено, – так это рассматривать твои недостатки глазом врага, превращать каждый пригорок в гору и, таким образом, закалять свое сердце против твоего отсутствия… Но эта небольшая зловредность смахивает на ревность… Ибо она порождена любовью, она не имеет иной цели, кроме любви».

Вершиной изъявления чувств к Стини является одно из последних писем короля, явно начинавшего выживать из ума:

«Мое единственное нежное и дорогое дитя!

Хотя вы пожелали, чтобы я ответил вам вчера, я написал бы вам еще тем вечером, если бы при выходе из парка на меня не нашла такая сонливость, что мне пришлось присесть и соснуть полчаса в моем кресле. Поскольку я не могу быть спокоен, не отправив вам сие письмо, моля Бога, чтобы я мог иметь радостную и мирную встречу с вами и чтобы мы в сие Рождество заключили бы новый брак, навеки нерасторжимый. Ибо я желаю оставаться на сем свете только ради вас. Я бы желал скорее быть изгнанным с вами в любой уголок земли, нежели вести без вас горестную жизнь вдовца. Итак, да благослови вас Господь, мое нежное дитя, моя супруга, и додаждь мне, чтобы вы всегда были утешением вашего дорогого отца и супруга.

Король Иаков».

Адресат отвечал в тон ему, не жалея нежных слов, которые ему ничего не стоили:

«… Я настолько люблю вашу особу, и у меня столько причин обожать ваши качества – самые многочисленные, каковые когда-либо были соединены в одном человеке, – что, ежели бы ваш народ совместно со всем миром находились бы на одной стороне, а вы, один единственный, – на другой, я бы без сомнения с целью нравиться и повиноваться вам, отринул бы их, пренебрег бы ими. И сие будет моей вечной гордостью».

Эти слова были недалеки от истины, ибо ни народ Англии, ни люди всего мира не имели никакого значения для Джорджа Вильерса. Его собственная особа и ее величие были единственной целью его жизни. Ему были нужны быстрые громкие победы, ослепляющие общество и прославляющие его гений несравненного политика и военачальника. Приведем краткий перечень бед, в которые он по своей прихоти вверг Англию: развязывание двух войн, тысячи загубленных жизней английских солдат и моряков, а также французских гугенотов, бездумная трата государственных денег, наведение смуты в европейской политике и возделывание плодородной почвы для будущей революции, посягнувшей на святое – жизнь монарха, помазанника Божия.

Фаворит, перешедший по наследству

Как было уже сказано выше, король Иаков, невзирая на тяжкую хворь, отошел в мир иной в состоянии полного блаженства, ибо Стини не покидал его до последней минуты. Его душа должна испытывать величайшее удовлетворение, поскольку по обе стороны его захоронения упокоились останки фаворита герцога Бекингема и Людовика, герцога Леннокса, сына его первой сильной привязанности, Эсме Стюарта. Но со смертью покровителя положение Бекингема не только не пошатнулось, но даже еще более упрочилось. В юности принц Уэльский, восемью годами моложе Бекингема, выказывал нескрываемую ненависть к фавориту отца. Однако никто не мог противостоять обаянию Джорджа Вильерса, сумевшего настолько подчинить юношу себе, что Карл молился на него как язычник на идола и почитал не только саму личность, но и все ее деяния верхом совершенства, не допускавшим никакой критики. Следует отметить, что молодые люди особенно сблизились во время совместного путешествия инкогнито под видом простых дворян в Испанию для сватовства к инфанте Марии, дочери короля Филиппа IV. И все это притом, что характером Карл совершенно не походил на своего косноязычного и неуклюжего отца, мало искушенного в тонкостях этикета и нередко публично демонстрировавшего свою приверженность поклонению Бахусу. Иакова сменил на троне молодой представительный монарх, одним жестом или словом способный поставить на место любого царедворца.

Насколько близкими были отношения между Карлом и Джорджем при жизни Иакова, остается только догадываться. Похоже, именно Бекингем ввел принца в мир плотских радостей, о чем свидетельствует сохранившаяся записка. Однако он открыл тайны сексуальной жизни перед юношей под покровом такой секретности, что об этом в придворную жизнь не просочилось ни малейших слухов. Впрочем, Вильерс обладал для этого достаточным опытом. Хотя, по заверениям современников, «ни его сдержанность, ни его умеренность отнюдь не заслуживают похвалы», тем не менее единственным именем, всплывшим в связи с его похождениями на стороне, было упоминание о жене графа Карлайла Люси в мемуарах Ларошфуко по поводу пресловутой истории с алмазными подвесками.

Строгая набожность молодого короля вызывала невольное уважение, в частности он предложил кое-кому из придворных, не проявлявших особого рвения к соблюдению истового благочестия, выбирать между ссылкой в провинцию и прилежным посещением церковных служб. Было бы естественно ожидать, что столь пуритански настроенный молодой король откажется от компрометирующей приверженности к фавориту. Вопреки всеобщим ожиданиям, герцог Бекингем в вечер восшествия Карла на престол лег почивать подле него в королевских покоях. Более того, ничто и никто в целом мире не могли заставить его отказаться от твердой уверенности в непоколебимой правоте и превеликом уме герцога.

Не стоит углубляться в подробности политических авантюр герцога, ввергнувших страну в очередную пучину бедствий исключительно с целью нанести поражение Франции, дабы выказать себя героем в глазах королевы Анны Австрийской. Стоит лишь упомянуть, насколько сильно повлияла близость Карла и герцога на семейную жизнь монарха. Известно, насколько сильное влияние оказывала на отношения между Англией и Францией разница в вероисповедании, католическом и протестантском. Римское и французское духовенство мечтало об обращении англичан в истинную веру. Отсюда в переговорах по поводу заключения брака между Карлом I и принцессой Генриэттой-Марией особый упор делался на обеспечении будущей королеве возможности безо всяких препятствий исповедовать свою веру, а также проявлении большей терпимости со стороны английских властей в отношении местных католиков. В результате будущая королева привезла с собой в Лондон духовника-епископа, три десятка священников и около ста персон своего штата.

Ей исполнилось всего шестнадцать лет с небольшим, она была очаровательной миниатюрной брюнеткой с живыми черными глазами, стремительными движениями и полным осознанием непогрешимости своих действий. Дочь великого французского короля Генриха IV, по матери, Марии Медичи, правнучка легендарного императора Карла V Габсбурга, взращенная амбициозной и жадной до власти родительницей, даже и не помышляла о том, что она обязана подчинять свои желания кому-то или чему-то. Образование принцесса получила минимальное: пение, рисование, танцы и верховая езда, зато огромное внимание уделялось религии. Хотя еще в колыбели покойный отец прочил ее в жены наследнику английского престола, Генриэтта оказалась совершенно не готова к роли королевы. Принцесса не знала ни слова по-английски, представления не имела о власти английского парламента, признавая лишь авторитарное правление, и больше всего обожала танцы и театральные представления. К тому же ее окружение возмущало англичан своим слишком вольным поведением и демонстративными проявлениями приверженности католицизму.

Герцог Бекингем решил сразу же показать юной королеве ее место, дабы она и пикнуть не могла против его власти. Молодая женщина, не привыкшая к подчинению, внимать указаниям фаворита не стала. Естественно, она обратилась за советом к своим французским дамам. Те самым действенным способом считали решение всех супружеских проблем исключительно в тени алькова. Генриэтта, привыкшая к галантному обращению кавалеров французского двора, была неприятно удивлена робким и неуклюжим обхождением мужа. Когда Бекингем принялся оказывать на нее давление, молодая королева первым делом отказала мужу в исполнении своих супружеских обязанностей. Она также стала чрезмерно выпячивать свой католицизм. В частности, монаршей чете надлежало короноваться. Но Генриэтта от этой высокой чести отказалась, ибо не могла принять корону из рук архиепископа-еретика, так что ее место в Вестминстерском аббатстве пустовало, и она наблюдала за обрядом с балкона.

Генриэтта бомбардировала брата, короля Людовика ХIII, письмами с просьбами разрешить ей вернуться домой, но Ришелье был категорически против. Бекингем не оставлял попыток подчинить молодую женщину себе, и дело дошло до прямых угроз с упоминанием судеб королев, окончивших свой жизненный путь на эшафоте. Поскольку Карл полностью доверял своему дорогому Стини, то по его наущению выслал обратно на родину весь французский персонал штата Генриэтты. Бекингем постарался окружить ее людьми, доносившими ему о каждом шаге непокорной королевы. Он включил в штат ее английских фрейлин свою жену и графиню Карлайл, а во главе поставил мать, графиню Мэри Бомон. Эти дамы тут же начали указывать несмышленой особе, как должно себя вести, отчего та немедленно взбунтовалась и отказалась видеть своего нового гофмейстера, «итальянского парфюмера».

Сражение между супругами продолжалось три года, и конец ему был положен неожиданной гибелью Бекингема от кинжала истового пуританина, офицера-инвалида Томаса Фелтона. После смерти фаворита Карл оказался в состоянии полной беспомощности, ибо во всем полагался на него. Надо сказать, что тут Генриэтта проявила бесконечное терпение и такт, утешая своего поистине осиротевшего супруга. Эти заботы оплатились сторицей. Со временем королева приобрела большое влияние на мужа, хотя, прямо скажем, вреда от ее советов было больше, чем толку. Касательно интимной жизни супругов красноречиво говорит сам за себя тот факт, что не давшая Англии наследника в течение первых трех лет брака королева забеременела через полтора месяца после гибели Бекингема и впоследствии родила девять детей.

Карл и Генриэтта Стюарт стали примером одной из немногих сплоченных монархических пар, разделивших все горести и испытания, которые судьба с лихвой отмерила на их долю. Что же касается общества, Генриетту не полюбили ни при дворе, ни в народе. Она так и не выучилась хорошо говорить и писать по-английски и раздражала всех своей католической набожностью и легкомыслием. Неудивительно, что английские короли более не засылали сватов к своим соседям по ту сторону Ла-Манша. Но мы на некоторое время вернемся туда, чтобы поближе ознакомиться с судьбой племянника Генриэтты-Марии, Филиппа, герцога Орлеанского, ее будущего зятя.

Филипп Орлеанский – далеко ли яблочко от яблони падает

Принц или принцесса?

Правление «короля-солнце» Людовика ХIV (1638–1715) продлилось невероятные 72 года и составило целую эпоху в истории страны. Но его младший брат Филипп (1640–1701), при рождении получивший титул герцога Анжуйского, до удивления незаметно прожил свою жизнь в тени блистательного старшего. Он не стремился к власти, полностью повиновался брату и даже не помышлял о том, чтобы ввязываться в какие-то интриги, ущемлявшие права Людовика. Уместно напомнить читателю, что его дядя Гастон Орлеанский всю жизнь вступал в заговоры по отстранению от власти короля Людовика ХIII, который был вынужден шесть раз прощать младшего брата за попытки свергнуть его.

Королева Анна Австрийская была прекрасной матерью, уделявшей много времени общению с детьми, что раздражало ее супруга Людовика ХIII, полагавшего, что подобное поведение не пристало жене монарха. Кстати сказать, мать самого Людовика, Мария Медичи, совершенно не занималась детьми, за исключением любимчика Гастона. Отсюда неудивительно, что она скончалась в изгнании в полном одиночестве, невзирая на наличие двух сыновей и трех коронованных дочерей. Между Анной Австрийской и ее детьми существовали крепкие семейные связи, умирала королева-мать в присутствии обоих сыновей, дежуривших у ее изголовья. Но она с самого детства подчеркивала различие между юным королем и его младшим братом, приучая его к полному подчинению старшему. Впрочем, это, похоже, никак не мешало крепкой привязанности, существовавшей между Людовиком и Филиппом. Надо отметить, что младшего сына чрезвычайно долго, до семи с половиной лет, воспитывали в одежде девочки в среде фрейлин Анны Австрийской. Даже современники полагали, что это было умышленной тактикой кардинала Мазарини, в доказательство чего обычно приводятся слова, якобы сказанные им воспитателю Филиппа: «К чему вы мыслите, г-н де Ламот, сделать из брата короля знающего человека? Ежели он станет более мудрым, чем король, ему более не будет ведомо, что значит слепо повиноваться».

Со временем у Филиппа развилось нечто вроде культа старшего брата, с некой примесью сыновнего подчинения отцу. Он ни разу в жизни не протестовал против решений Людовика относительно своей судьбы, никоим образом не пытался хоть как-то оспорить их. Филипп не проявлял ни малейших поползновений к приобретению большей политической власти, хотя обожал внешние атрибуты оной. Курфюрстина София Ганноверская, тетка его второй супруги, весьма тонко подметила:

«Месье чрезвычайно счастлив, что может вкусить от церемоний величия королевской власти, не обладая оной».

Братья внешне были не очень похожи друг на друга. Филипп был ростом меньше короля[27], правда, хорошо сложен; Людовик имел светло-карие глаза и русые волосы, Филипп – черные глаза и такого же цвета вьющиеся волосы. Нелишне напомнить, что большое влияние на формирование характера братьев в детстве и отрочестве оказали мытарства, перенесенные ими в течение пяти лет во время волнений Фронды. Бегство из Парижа и последующие странствия по Франции, военные действия, предательство ближайших родственников, невозможность получить достаточный объем знаний при обучении, которое велось спустя рукава, – все это так или иначе оставило свой отпечаток на их образе мышления и отношении к людям. Кое-кто из современников также считал, что тут не обошлось без умышленной политики Мазарини, который хотел править единолично и делал упор в первую очередь на воспитание царственных братьев хорошими католиками.

Венецианский посол писал в своих отчетах:

«Не стоит надеяться, что Месье причинит какой-то вред этой короне, ибо он любит только развлечения и спокойствие и даже не ездит на охоту».

Другой подтверждал эту мысль:

«В дарованиях и характере Месье нет недостатка в качествах, способных сделать его блестящим великим принцем, но ему неведом способ ими воспользоваться».

Как и всякий человек, которому все дозволено и все прощается, он был полнейшим эгоцентриком. Как говорил Сен-Симон, «Месье обладал самолюбием, которое, похоже, делало его способным на привязанность только к самому себе». Что же касается короля Людовика, тот, по убеждению мемуариста, «любил только самого себя и считался только с самим собой». Филипп обожал этикет и строгое соблюдение прав, соответствующих рангу. Он был прекрасным собеседником, хотя порой в присутствии брата проявлял, пожалуй, чрезмерную болтливость, был очень учтив и любезен в общении. Однако, как справедливо подмечали современники, Филипп никак не мог победить свою основную слабость: ту легкость, с которой позволял управлять собой людьми, которым он оказывал честь своей дружбой. Принц проявлял почти что детскую наивность, не умея делать различия между искренней привязанностью, дружбой верных соратников и чистой воды мошенничеством тех, что без зазрения совести пользовались присущей ему щедростью.

Филипп с детства увлекался женскими туалетами, прическами и украшениями. По свидетельству окружающих, он знал о них все и с удовольствием помогал наряжаться родственницам, в первую очередь своей двоюродной сестре Анне-Марии Орлеанской. Эта старшая дочь его дяди Гастона Орлеанского от первого брака была несметно богата и высокомерна, имела титул «Великая Мадемуазель», но и так и прожила весь свой век старой девой. Она считала, что может выйти замуж только либо за своего двоюродного брата, короля Франции Людовика ХIV, либо за императора Священной Римской империи. Ее не смущала одиннадцатилетняя разница в возрасте со своим кузеном и еще большая – с Филиппом, но с младшим братом отношения сложились вполне дружеские. Придворная дама Анны Австрийской мадам де Моттвиль, автор поистине бесценных мемуаров, писала:

«Ему нравилось быть с женщинами и девушками, наряжать их и причесывать: ему было ведомо все, что касается уборов, лучше, нежели самым дотошным из них. Ему доставляло самую большую радость убирать их и покупать ювелирные украшения, чтобы дарить их и ссужать взаймы тем, кому повезло быть его любимицами».

Месье приписывали несколько влюбленностей, но эти увлечения никогда не выходили за рамки приличий. Он якобы не остался равнодушным к яркой красоте Гортензии Манчини, в замужестве герцогини Мазарин, а еще более к Луизе-Элизабет, дочери графа де Гранси. По этому поводу его вторая супруга писала:

«Если бы у нее не было другого любовника, кроме Месье, она не потеряла бы свою репутацию. Между ними не произошло ничего, подлежащего осуждению: он всегда остерегался оставаться наедине с нею. Она рассказывала, что всякий раз, когда их оставляли вдвоем, он испытывал смертельный страх и выставлял предлогом либо зубную боль, либо головную».

Еще первый духовник Месье проявлял некоторое беспокойство по поводу его слишком сильных привязанностей к друзьям-юношам. По слухам, которые зафиксировал в своих записках савойский дипломат Прими Висконти, его приобщил к «итальянскому греху» Филипп-Жюль Манчини, герцог Неверский, племянник Мазарини. Его в 1657 году изгнали от двора, после того как стали известны его выходящие за грань всяких приличий развлечения с друзьями в замке Руасси.

В 1658 году Филипп познакомился с графом де Гишем, старшим его тремя годами и ставшим на некоторое время фаворитом принца. Анну Австрийскую и Мазарини чрезвычайно обеспокоила эта близость, и королева даже запретила сыну разговаривать с графом наедине. При его появлении в помещении тотчас же, откуда ни возьмись, возникали три помощника воспитателя Филиппа. Королева также высказывала свое неудовольствие, что мадам де Шуази несколько раз устраивала тайные свидания Месье с графом, «как с любовницей». Правда, некоторые историки объясняют страхи матери и кардинала тем, что де Гиш был очень близок с друзьями принца де Конде, заклятыми врагами кардинала. Сохранилось письмо кардинала маршалу де Грамону, отцу графа, в котором он прямо указывает на неудовольствие Людовика ХIV и королевы дружбой его сына с Месье и практически приказывает ему положить конец этой привязанности.

Филиппа совершенно не интересовали занятия, испокон веков присущие французским монархам. Он ненавидел охоту и даже не любил ездить верхом, будучи вынужден садиться на коня лишь во время военных кампаний. Месье любил накладывать на лицо румяна и белила, украшать себя ювелирными изделиями и был одержим страстью к женским туалетам. Его вторая супруга вспоминала, что «я никогда не одевалась без того, чтобы он лично не приводил в порядок мой туалет; он сам накладывал мне румяна».

Ни для кого не было секретом, что Филипп любил наряжаться женщиной. В молодости он делал это в одиночестве или в обществе наиболее близких друзей, а также для маскарадов во время карнавала. Например, на карнавал 1659 года Анна-Мария Орлеанская, две ее подруги и Месье нарядились пастушками:

«Мы оделись в белую ткань с серебряным отливом, обильно отделанную серебряными кружевами с розовой отделкой и передничками из черного бархата, покрытыми белыми и розовыми перьями, зашнурованные корсажи, расшитые жемчужинами, закрепленными бриллиантами».

Анна Австрийская, увидев сына в подобном наряде, испытала неодолимое желание рассмеяться. Опять-таки, многие современники уверяли, что и мать, и Мазарини поощряли подобные выходки, чтобы Филипп, подобно его дяде Гастону, не увлекся вещами более серьезными.

Семейная жизнь по королевской разнарядке

В 1660 году скончался Гастон Орлеанский, и Филипп унаследовал все его титулы и обширные земли. Встал вопрос о женитьбе, ибо Людовик из политических соображений вступил в брак с испанской принцессой Марией-Терезией, особой столь бесцветной и недалекой, что это огорчило Анну Австрийскую. Хотя союз с Англией по многим соображениям не был желателен для Франции, именно Анна Австрийская выбрала для сына в жены английскую принцессу Генриэтту-Анну, сестру короля Карла II и двоюродную сестру Филиппа.

Тут уместно упомянуть, что принцесса была дочерью низложенного короля Карла I и его супруги Генриэтты-Марии, сестры Людовика ХIII. В Англии королева была объектом всеобщей ненависти из-за своей католической веры, а потому в начале революции, которая сотрясла Англию, она была вынуждена бежать во Францию вместе с младшей дочерью. Разумеется, отказать несчастным беженкам было не по-христиански бесчеловечно, и их скрепя сердце приняли в Лувре. Однако содержание положили настолько скудное, что мать с дочерью зимой иной раз были вынуждены оставаться в постелях под одеялами за неимением средств на отопление. Когда во время смуты Фронды королевская семья бежала из столицы, бедных родственниц просто-напросто забыли в Париже. После казни Карла II их положение стало еще более отчаянным. Генриэтта-Мария была вынуждена распродавать свои драгоценности, которые ее родственники, бессовестно пользуясь безвыходным положением развенчанной королевы, покупали по бросовым ценам. Об этом свидетельствует сохранившееся письмо Филиппа, купившего у тетки изумрудные четки всего за сто пистолей. Когда Франция подписала договор с республиканской Англией, обоих сыновей королевы, Карла и Иакова, безо всяких обиняков вынудили покинуть страну.

Анна Австрийская, соблюдая приличия, все же время от времени приглашала мать с дочерью на праздники в королевском дворце и была вынуждена заставлять своих сыновей, согласно требованиям этикета, танцевать с маленькой и плохо одетой Генриэттой-Анной. Когда Великая Мадемуазель попыталась оспорить право девочки на старшинство по рангу[28], Филипп выступил перед Мазарини в защиту великовозрастной кузины, прямо заявив, что не стоит позволять «этим нахлебникам» располагаться выше на иерархической лестнице и вообще им лучше бы уехать куда-нибудь подальше.

Людовик любил временами подшучивать над братом, пугая его перспективой женитьбы на Генриэтте-Анне, которая никому не нужна, ибо от этой невесты отказались как герцог Савойский, так и Великий герцог Тосканский Фердинандо Медичи. Положение резко изменилось, когда в 1660 году ее брат Карл триумфально восстановился на троне Англии и замарашка из Лувра превратилась в сестру короля влиятельной державы.

В ту пору фаворитом Филиппа был граф де Гиш. Но герцог Орлеанский прекрасно осознавал, что обязан произвести на свет потомство, и не выставил никаких возражений против брака со своей английской кузиной. Современники характеризовали принцессу как болезненную, худую и сутуловатую, но в то же время отмечали ее ум, высокую культуру, неотразимое кокетство и умение элегантно одеваться. В конце марта 1661 года состоялось бракосочетание, и Генриэтта-Анна, получив официальный титул жены брата короля «Мадам», стала третьей дамой королевства после Анны Австрийской и королевы Марии-Терезии. Чета поселилась во дворце Палэ-Рояль, но новобрачная скоро стала центром придворного общества, своего рода магнитом, притягивавшим к себе все, что было наиболее веселого, элегантного и высококультурного. Современники вполне определенно говорят о романе между Людовиком ХIV и его невесткой, некоторые историки даже высказывают предположение, что первенец орлеанской четы, дочь Мари-Луиза, на самом деле являлась биологической дочерью Людовика.

Генриэтте-Анне очень понравилась ее роль фактической королевы, и она наивно полагала, что заняла это место навсегда. Но привязанности Людовика были весьма переменны. Вскоре он оставил молодую женщину ради ее же фрейлины, скромной и богобоязненной Луизы де Лавальер, которую вскоре сменила блестящая маркиза Атенаис де Монтеспан. При этом довольно продолжительное время эти две любовницы в жизни короля сосуществовали параллельно. Все это стало настоящим ударом для Мадам, которая принялась вымещать злость на муже Филиппе. Она совершенно не занималась управлением своего дома, переложив это хлопотное дело на плечи мужа. Но одновременно герцогиня не упускала ни единого случая принять участие в различных празднествах при дворе, невзирая на неважное состояние своего здоровья (за девять лет брака она перенесла восемь беременностей, от которых Филиппу остались две дочери).

Как признался сам герцог Орлеанский, он любил свою жену «всего пятнадцать дней». Это не стало тайной для насмешливых парижан, сочинявших ядовитые стишки по поводу женитьбы человека явно гомосексуальных склонностей.

Обрядили молодца

Против воли для венца!

Но Месье не убедить

Свои вкусы изменить.

Рок вдовство ему сулит,

Сие принца не страшит.

Он в Сен-Клу найдет покой,

Где пажей смазливых рой.

Даже общие интересы в области искусства и театра не сблизили супругов. Филипп единолично с большим рвением и знанием дела занимался перестройкой и оформлением как интерьера своего замка Сен-Клу, так и окружавшего его огромного парка. К этим масштабным преобразованиям были привлечены первейшие архитекторы, скульпторы, художники и садоводы Франции, в замке разместили коллекции ценнейших произведений искусства. Когда в 1678 году все работы были завершены, Месье закатил в своей резиденции роскошные трехдневные празднества. Сен-Клу привел в восторг не только придворных, но и самого Людовика, в особенности ему понравились галерея Аполлона и салон Марса. Не исключено, что это великолепное зрелище еще больше раззадорило короля, в то время достраивавшего свой Версальский дворец и стремившегося во всем превзойти своего брата.

Главный фаворит Месье

В вихре развлечений Мадам не успела осознать, что замена ей уже была наготове: в жизни ее супруга еще в конце 1658 года появился шевалье Филипп де Лоррен, второй сын графа д’Аркур-Арманьяка из младшей ветви древней династии герцогов Лотарингских. Помимо безупречной аристократической родословной, опираться ему было не на что, ибо в семье, кроме него, росли еще три брата и сестра, а жалкий личный доход составлял всего 1000 ливров в год. По единогласному мнению современников, Филипп де Лоррен был «красив подобно ангелу», прекрасно сложен, обладал скульптурными мускулами и вьющимися темными волосами, но являл собою совершенно безнравственную и бессовестную личность. Похоже, не существовало ничего, что могло бы остановить его в достижении своей цели. К сожалению, сколь бы громкой ни была его связь с герцогом Орлеанским, именно о личности шевалье де Лоррена и подробностях его отношений с Филиппом известно не так много. Обширная переписка герцога с обоими фаворитами, шевалье де Лорреном и маркизом Антуаном д’Эффиа, была сожжена второй женой Филиппа через несколько дней после его кончины. Вот что она написала по этому поводу:

«Если бы на том свете знали, что происходит на этом, полагаю, что покойный Месье был бы чрезвычайно доволен мною».

Эта фраза говорит о многом. Действительность, привязанность герцога к фавориту была велика: с 1668 года и до конца своей жизни шевалье де Лоррен проживал в его покоях, получая солидное содержание. У него параллельно было несколько романов с женщинами и даже побочный сын по имени то ли Алексис, то ли Александр. Пользуясь своей близостью к королевской семье, де Лоррен узаконил его. Это дало биологическому отцу возможность передать отпрыску небольшое поместье, по наименованию которого молодой человек получил титул шевалье де Бовернуа. Заодно фаворит также сумел обеспечить сына должностью в армии.

Наряду с шевалье де Лорреном одним из самых близких друзей Месье с начала 1660-х годов становится также Антуан д’Эффиа, дослужившийся до должностей первого конюшего и первого ловчего в штате герцога Орлеанского. Кроме его явной склонности к молодым людям, о нем неизвестно почти ничего. Воспоминания второй супруги Месье и Сен-Симона об этом любимчике слишком окрашены личной злопамятностью, чтобы считать их объективными. Тем не менее тот же Сен-Симон сообщает, что Антуан д’Эффиа был человеком незаурядным, большого остроумия, храбрым и гордым, с «видом отрешенности и одиночества». Мадам называла его «величайшим содомитом Франции» и именовала не иначе как «прихвостень Месье». Невзирая на свою ненависть в отношении фаворитов мужа, она признавала, что Антуан д’Эффиа «был единственным из его отряда немного менее плутоватым, нежели другие». К нему всегда с уважением относился король, а сын Месье, когда стал регентом при малолетнем Людовике ХV, ввел его в Государственный совет по финансам.

Так называемые «итальянские нравы» не были чем-то исключительным при французском дворе в самых высоких его слоях, включая принцев крови, таких как оба бастарда Генриха IV, герцоги Вандомские Сезар и Александр, Анри де Бурбон, принц де Конде, принц де Конти и герцог Луи-Жозеф Вандомский. К своему же брату Людовик проявил большую снисходительность, никогда не высказывая делая ему никаких упреков. Генриэтту-Анну же раздражал муж, раздражали выкидыши, смерть двух младенцев. Рождение первенца-дочери, а не ожидаемого сына настолько огорчило молодую женщину, что она в сердцах приказала выкинуть младенца в окно.

Во время кампании под Турнэ король разрешил шевалье де Лоррену, служившему под началом маршала д’Омона, перейти в окружение герцога Орлеанского. Месье принял его «с выказыванием до сей поры невиданных знаков дружбы и часами проводил время с ним в закрытой палатке». При осаде Лилля шевалье был ранен в ногу осколком гранаты, и Филипп поселил его у себя. Не жалея никаких проявлений любви, герцог предоставил в его распоряжение свою карету и настоял на том, чтобы пострадавшего увезли в Лилль. Один из современников уверял, что Месье проводил больше времени с шевалье де Лорреном, нежели со своими офицерами и солдатами, хотя герцог проявлял большую заботу о подчиненных. По воспоминаниям современников, герцог Орлеанский любил танцевать менуэт со своим другом Филиппом де Лорреном. После завершения кампании во Фландрии и возвращения в Сен-Клу парочку часто встречали обнявшейся в коридорах, парках, зарослях, видели, как герцог и шевалье со счастливым выражением лиц ласкали друг другу лица, плечи или колени.

Примерно в это же время окружение Генриэтты-Анны затеяло яростную войну против фаворитов Филиппа, в первую очередь против шевалье де Лоррена, который ответил тем же, найдя подкрепление в лице первого конюшего Месье, маркиза д’Эффиа. Мадам постоянно жаловалась на дурное влияние, оказываемое шевалье де Лорреном на мужа. Король относился к этим жалобам полушутливо-полусерьезно, но когда герцог Орлеанский пожелал передать любимчику четыре доходных аббатства[29], когда утечка информации об истинной политической цели поездки Мадам к брату в Англию, выдаваемой за чисто семейное свидание, была прослежена к шевалье де Лоррену, Людовик серьезно заволновался и приказал арестовать фаворита. Арест был произведен ночью 30 января 1670 года. Это нанесло смертельную обиду Месье, который заявил, что покидает двор, и уехал с женой в замок в Вилле-Коттре.

Шевалье де Лоррена заключили в замок Пьер-Сиз в Лионе, где, между прочим, в 1642 году провели свои последние дни перед казнью фаворит Людовика ХIII маркиз де Сен-Мар и его друг де Ту. Пока Месье умолял брата вернуть ему любимца, тот имел глупость написать герцогу из заключения несколько писем, в которых попытался убедить его не подчиняться воле короля. Естественно, эти письма были перехвачены. Людовик вышел из себя, приказав перевести узника в замок Иф близ Марселя и лишить всяких возможностей связи с внешним миром.

Невзирая на все мольбы Месье, король в марте освободил шевалье де Лоррена из заключения, но его немедленно доставили на границу и приказали отправиться в ссылку в Рим вместе с младшим братом Шарлем, который дерзнул заступиться за старшего. Тем не менее милость короля простерлась настолько далеко, что он положил изгнаннику годовое содержание в 10 тысяч экю. В Риме братья стали завсегдатаями дворца князя Колонна, женатого на объекте первой любви короля Марии Манчини[30], племяннице Мазарини. Туда также сбежала от мужа-тирана ее сестра, прославившаяся своим распутством Гортензия.

Людовик пытался всячески умиротворить брата, ибо его обиды и выступления против короля тормозили отплытие на Британские острова Генриэтты-Анны. Речь шла о заключении очень важного секретного договора между Англией и Францией, посредником в осуществлении которого выступала Мадам. В конце концов, эта поездка состоялась, и договор был успешно подписан, после чего герцогиня возвратилась в объятия своего супруга, и чета вновь появилась при королевском дворе.

Но в жаркий день 30 июня 1670 года Генриэтта-Анна выпила стакан цикорной воды, после чего ее схватили ужасные боли в боку. 26-летняя женщина через некоторое время скончалась в муках и полной уверенности, что ее отравили. Король Карл II негодовал, требуя от зятя произвести тщательное расследование. Вскрытие покойной проходило совершенно открыто в присутствии чуть ли не сотни английских и французских лекарей, хирургов и дипломатов, причем вердикт был единогласным: легочный туберкулез и прободение желудка. Непревзойденный мастер французского эпистолярного жанра XVII века маркиза де Севинье написала в одном из писем:

«…Мадам захворала и умерла в течение восьми часов, и с ней ушли вся радость, вся приятность и все удовольствия двора».

Как это часто случается, официальное заключение столь авторитетной комиссии не смогло остановить распространение слухов о возможном отравлении английской принцессы. В глазах потомков она навсегда осталась безвинной жертвой, которую загубил жестокий муж с нетрадиционными наклонностями. Любопытно, однако, свидетельство того, что покойная не была столь уж невинной овечкой. В 1680 году много шума наделало расследование так называемого «Дела о ядах», в котором чуть ли не главную роль играла старая подруга Генриэтты-Анны и любовница Людовика в юности, племянница Мазарини, графиня Олимпия де Суассон. Речь шла о богохульстве, черных мессах, принесении в жертву младенцев, наведении сглаза, приворотных и смертоносных зельях.

Дело закрыли, и документы расследования собственноручно уничтожил король, ибо во всем была сильно замешана его многолетняя любовница и мать семерых побочных детей, маркиза Атенаис де Монтеспан. Она заказывала черные мессы и покупала приворотные зелья, чтобы сохранить любовь короля. Подмешивая эти снадобья Людовику ХIV, маркиза явно внесла вклад в ослабление его богатырского здоровья. Один из свидетелей, консьерж дворца Палэ-Рояль, где проживала чета герцогов Орлеанских, дал показания, что тайно была совершена черная месса, «заказанная Мадам против Месье». Трудно сказать, насколько можно верить данному свидетельству, но факт остается фактом.

Покойной герцогине устроили роскошные похороны по всем канонам члена королевской семьи, на которых, однако, Филипп не присутствовал. Он уединился в Пале-Рояле со своими детьми, там его позднее навестили король и королева, высказавшие свои соболезнования. У него осталось две дочери, старшая Мари-Луиза (будущая королева Испании) и младшая Мари-Аделаида (в отдаленной перспективе супруга герцога Виктора-Амедея II Савойского), которой исполнилось всего 11 месяцев. Невзирая на столь нежный возраст, Месье согласно требованиям этикета обрядил их, а также пятилетнюю принцессу Анну, племянницу короля Карла II, будущую королеву Англии, в траурные придворные платья, снабженные длинными пурпурными бархатными шлейфами.

Мнение общества о причастности Месье к смерти супруги от яда обрело статус бессмертного долгожителя. Причем те, кто считал мягкосердечного Филиппа неспособным на подобное злодейство, обвиняли в преступном деянии его фаворитов, шевалье де Лоррена, приславшего яд из Италии, и маркиза д’Эффиа, осуществившего это злодеяние. Пятьдесят лет спустя вторая жена Филиппа, принцесса Элизабет-Шарлотта Пфальцская, сохранила твердое убеждение в отравлении своей предшественницы. Якобы уже отошедший на тот свет лакей из штата Мадам рассказывал ей, что видел, как маркиз д’Эффиа производил какие-то манипуляции с графином цикорной воды и стаканом. Из этого кое-кто сделал вывод, что была отравлена не сама вода, а лишь стакан, дабы легче было замести следы. Историки все-таки считают эти сведения, равно как и упоминания некоторых мемуаристов, лишенными весомых доказательств и склонны скорее опираться на официальный протокол вскрытия несчастной Генриэтты-Анны.

Второй брак Месье

Не прошло буквально и нескольких часов со смерти его невестки, как Людовик ХIV немедленно занялся вопросом вступления своего брата во второй брак. Внезапно возникшая проблема оказалась более чем насущной: у Филиппа были только две дочери, не обеспечивавшие прочности престолонаследия династии Бурбонов, и ему надлежало как можно быстрее обзавестись отпрысками мужского пола. Помимо этого, существовали также другие важные причины как политического, так и финансового характера. В частности, в девицах продолжала маяться 43-летняя Великая Мадемуазель, самая богатая невеста королевства, обладавшая как обширными землями, так и большими деньгами. Обсуждая с ней подробности похорон покойной Мадам, Людовик как бы невзначай спросил: «Кузина, вот вакантное место: не хотите ли занять его?»

Старая дева была чрезвычайно смущена и не нашлась что ответить, ибо в более чем зрелом возрасте по уши влюбилась в отчаянной храбрости графа Антонена де Лозена. Это чувство настолько захватило ее, что Великая Мадемуазель решилась на отчаянный шаг сочетаться браком с человеком, неизмеримо ниже ее по социальному статусу[31]. Людовик же рассчитывал, что в ее почтенные 43 года кузина вряд ли будет в состоянии родить ребенка и откажет все свои богатства старшей дочери Филиппа Орлеанского. Надо отдать должное брату короля: он удалился в небольшой замок и строго соблюдал траур по усопшей. Когда речь зашла о повторном браке, герцог заявил, что не имеет никаких возражений повести к алтарю новую Мадам, но для него было бы верхом неприличия жениться столь поспешно после кончины жены. Траур завершился 1 января 1671 года, но в июне скончался второй сын Людовика, трехлетний герцог Анжуйский, что еще больше обострило вопрос обеспечения надежности престолонаследия.

Когда кандидатура Великой Мадемуазель вследствие тотального и чрезвычайно бурного возмущения знати ее желанием вступить в неравный брак отпала, в ход пошли политические соображения. Они вынудили Людовика решиться даже на то, чтобы избрать в жены брату невесту кальвинистского вероисповедания. Ею стала принцесса Элизабет-Шарлотта Пфальцская (1652–1722), дочь курфюрста немецкого княжества Пфальц-Зиммерн, к родословной которой трудно было придраться. Девица была праправнучкой шотландской королевы Марии Стюарт и правнучкой короля Англии Иакова I. Невеста оказалась бедна как церковная мышь, но довольно привлекательна, обладала крепким здоровьем, острым умом и прекрасно говорила по-французски. Поскольку семейная жизнь родителей не задалась, ее воспитывала тетка, курфюрстина ганноверская София, родоначальница королевской династии, потомки которой по сию пору сидят на троне Великобритании.

Нищая принцесса без малейших угрызений совести приняла католичество. В тот же самый день, 16 ноября 1671 года, ее обвенчали по доверенности в Меце. 20 ноября статная цветущая новобрачная встретилась со своим суженым, невысоким худощавым черноволосым и черноглазым человечком, разодетым в кружева и ленты, сверкающим драгоценностями, окруженным облаком изысканных ароматов. Вид высокой, пышущей здоровьем молодой женщины, уже демонстрировавшей признаки будущей полноты, настолько потряс его, что Филипп не удержался, чтобы не промолвить в растерянности: «О! Да как же я смогу спать с ней?»

Но все уладилось наилучшим образом. Молодая жена, все приданое которой состояло из шести сорочек и собольего палантина, была совершенной невеждой в области моды, украшений и кокетства, являя собой полную противоположность покойной Генриэтте-Анне. Месье принялся за любимое дело, занимаясь туалетами жены, подбором драгоценностей, как и для своих дочерей. Перед выездом на значимые мероприятия Филипп настаивал, чтобы жена накладывала на лицо румяна, чему пышущая здоровьем немка с чистейшей кожей всячески противилась. Что же касается прочих аспектов своего замужества, то тут практичная Элизабет-Шарлотта никаких иллюзий не питала:

«Браки подобны смерти, час и день обозначены, от них никак не убежать. Как пожелал Господь наш, так и должно совершать их».

Элизабет-Шарлотта прославилась в истории обширной корреспонденцией, которую вела в течение своей продолжительной жизни, за что заслужила прозвище «Океан чернил». Предполагают, что ее полное эпистолярное наследие составляло 60 000 писем, от которого до наших дней дошла едва ли его десятая часть. Но и ее достаточно, чтобы составить себе яркую картину о нравах двора «короля-солнца». Герцогиня не возражала против склонности супруга к обществу мужчин, при условии что он будет относиться к ней с уважением.

«Таковыми были все герои: Геркулес, Тезей, Александр, Цезарь, таковыми были все и имели своих любимчиков. Все те, которые, если верить Священному Писанию, были не меньше запятнаны сим пороком, не считали его грехом, поскольку столько земель тогда не были заселены. Они прячут его, чтобы не оскорблять простонародье, но среди знати о нем говорят открыто. Они считают это злословием и не преминут упомянуть, что со времен Содома и Гоморры Господь наш никого больше не наказал за сей грех».

На супружеском ложе Элизабет-Шарлотта и Филипп встречались лишь изредка с непосредственной целью зачатия наследников. Им удалось выполнить возложенную на них задачу – у супругов родились два сына и дочь. Месье брал с собой по такому случаю четки, к которым было прикреплено некоторое количество образков и священных реликвий. Сотворив положенную молитву перед сном, он перемещал образки по интимным частям своего тела. Когда супруга, поймав его за этим занятием, непроизвольно расхохоталась, он ответил ей:

– Вам, бывшей гугенотке, неведома сила священных реликвий и образа Святой Девы. Они гарантированно отгоняют все беды от тех частей, которых коснулись.

На что супруга ответила:

– Прошу прощения, Месье, но вы не убедите меня, что прикосновение образа Богородицы к частям тела, предназначенным для лишения девственности, является ее почитанием.

Месье не смог удержаться от смеха и промолвил:

– Прошу вас, не рассказывайте сие никому.

Супруги добросовестно выполнили предписанную им задачу укрепить линию престолонаследия династии Бурбонов. Уж чего нельзя было поставить в упрек второй герцогине Орлеанской, так это неверность столь специфическому мужу. Тут следует упомянуть историю королевы Изабеллы II Испанской (1830–1904), которая в 1846 году сочеталась браком со своим двоюродным братом, принцем крови Франсиско Азисским Бурбоном, герцогом Кадисским (1822–1902). О, мягко говоря, невоздержанном поведении этой коронованной дамы ходили самые невероятные легенды, но все объясняется откровенным признанием королевы одной из своих родственниц: «А как бы поступили вы, если бы в брачную ночь оказались в постели с мужем, на котором надето больше кружев, чем на тебе?»

Королева произвела на свет 11 детей, из которых выжила лишь половина. На торжественных крестинах принца Астурийского, будущего Альфонса ХIII, некий дипломат весьма неосторожно проронил: «Хоть один-то действительно от мужа?»

По слухам, счастливый супруг, человек высокообразованный и тонкий знаток искусства, при рождении очередного дитяти говорил секретарю: «Поздравьте ее величество, мою супругу, с наступлением беременности и удачным разрешением от бремени», – ни для кого не было секретом, что муж-консорт состоял в гомосексуальной связи с красавцем-аристократом Антонио Рамос Менесесом и так и норовил улучить момент, чтобы сбежать из королевского дворца на свидание с ним.

Но Элизабетта-Шарлотта не опустилась до измены навязанному ей спутнику жизни ни из чувства обиды, ни бессильной мести. В одном из писем герцогиня все-таки признается, что любила мужа:

«Месье был столь раздражен моей любовью и желанием быть подле него, что попросил меня Бога ради любить его немного поменьше. Я повиновалась ему и больше не докучала своими объятиями, но сосуществовала с ним с большим уважением и покорностью».

Такое поведение супруги вполне устраивало Филиппа. Когда весной 1675 года Элизабет-Шарлотта захворала так тяжело, что лекари потеряли всякую надежду и больную уже соборовали перед отходом в мир иной, Месье не отходил от постели жены. Он ухаживал за ней подобно сиделке и заказал службы за здравие во всех парижских церквях. Здоровый организм молодой немки победил тяжелый недуг, и Месье написал в письме своему тестю:

«Я был более мертв, нежели она, ибо считаю, что с сотворения мира не было брака счастливее нашего. Желаю, чтобы он продлился долго».

Хотя, отправляя шевалье де Лоррена в ссылку, король заверял Генриэтту-Анну, что не вернет проштрафившегося и через восемь лет, после свадьбы Месье его друзья начали ходатайствовать перед Людовиком за прощение изгнанника. Дело дошло до того, что даже новоиспеченную герцогиню Орлеанскую уломали просить за возвращение фаворита супруга. Для начала король разрешил разжалованному фавориту переписываться со своим благодетелем; весной он не только позволил шевалье возвратиться ко двору, но и пожаловал ему звание бригадного генерала.

Свято место пусто не бывает, и в отсутствие основного фаворита за его место развернулась жестокая борьба между любимчиками рангом пониже, графом Шарлем де Бёвроном и гвардии капитаном Алексисом-Анри, маркизом де Шатийон (1653–1737), первым камергером Месье. Любопытно, что у Шатийона был старший брат, служивший в лейб-гвардии короля. Как-то, воспользовавшись близостью к монарху, он пожаловался ему, что его продвижение по служебной лестнице идет весьма туго, в отличие от карьеры младшего брата у Месье. В ответ на это Людовик изрек: «На службе у моего брата карьера делается теми средствами, использование которых у меня привело бы к потере фавора».

С возвращением де Лоррена в феврале 1672 года борьба за первенство между фаворитами еще некоторое время продолжалась, но закончилась утверждением триумвирата де Лоррен, д’Эффиа и Бёврон. Де Лоррен получил покои во дворцах Сен-Клу, Пале-Рояль и Версаль, а также обзавелся особняком в Париже. Теперь он мог позволить себе такое приобретение, поскольку герцог Орлеанский вернул ему вожделенные четыре аббатства, обеспечившие ему годовой доход в 70 тысяч ливров.

После возвращения ко двору у де Лоррена возникла подозрительная близость с Людовиком. Историки обосновывают это использованием фаворита королем для присмотра за братом, дабы тот не пустился в рискованные предприятия. Это помогло фавориту получить милости не только для себя, но и для своей родни. Например, высшим Орденом Святого Духа был награжден не только он, но два его брата и племянник. Это был не просто знак принадлежности к сливкам высшей знати, ибо голубой ленте Ордена сопутствовала годовая пенсия в 3 тысячи ливров. Сам де Лоррен получил голубой кафтан, каковое отличие позволяло ему в любое время присоединяться к свите короля при перемещении того по Версальскому дворцу и его окрестностям, не дожидаясь милостивого кивка, которым монарх призовет его к себе, подобно рядовому дворянину. Пошли было толки о его женитьбе на знатной и богатой аристократке, но де Лоррен великодушно уступил сию честь племяннику. Он зарабатывал хорошие деньги на посредничестве между многочисленными просителями и царственными братьями, проталкивая у них различные либо щекотливые, либо доходные дела.

Когда де Лоррен начал стареть – а бурная сексуальная жизнь отнюдь не содействовала сохранению его красоты, – он принял методику, которой впоследствии воспользовалась незабвенной памяти маркиза де Помпадур: начал поставлять герцогу Орлеанскому и его фаворитам привлекательных юношей и отроков. Для этой цели он также привлек старшего метрдотеля Мадам Антуана Мореля де Валонна, которого не раз видели шнырявшим вокруг здания Оперы, где он вынюхивал привлекательных молодых людей. Когда эта практика получила всеобщую огласку, то дело приняло гротескный оборот: узнав, как в кругу Месье восхваляют достоинства кадетов королевской лейб-гвардии, Людовик моментально уволил их всех. Де Лоррен также пытался несколько прикрыть вопиющую привязанность Месье к молодым людям. Одной из его любовниц была мадемуазель де Гранси, фрейлина старшей дочери Месье, но он сделал попытку (весьма безуспешную) обставить все таким образом, чтобы окружающие принимали за любовницу герцога Орлеанского. Это несколько приглушало неуместные толки о нетрадиционных наклонностях Месье.

И Месье, и его фаворит принимали активное участие в некоторых войнах, затеянных неугомонным Людовиком, жаждущим громкой славы, и проявили себя отважными бойцами. В нескольких битвах и под Месье, и под шевалье де Лорреном были убиты лошади. Однако успехи младшего брата на бранном поле всячески замалчивались, с одной из кампаний Людовик даже отозвал брата. Современники утверждали, что это было сделано для того, чтобы проявленные братом доблесть и успехи не затмили славу короля.

В июне 1682 года разразился громкий скандал. Было раскрыто тайное братство молодых людей из знатных семей под названием «Священная конгрегация славных педерастов», предававшихся «итальянскому греху»[32] под руководством Филиппа де Лоррена и его брата графа де Марсана. Их схватили на месте преступления в садах Дианы дворца Фонтенбло. В их числе были отпрыски семей де Грамон, Латур д’Овернь, де Креки, будущий принц крови де Конти и другие. Все они при вступлении в братство подписывали декларацию о безусловном повиновении его правилам и полном отказе от женщин, причем перо обмакивалось не в чернила или кровь, а в семя. Посвященные в его ряды носили крест, на котором мужчина попирал ногой женщину, подобно Св. Михаилу, повергающему дракона. Члены братства ненавидели женщин и устраивали настоящие погромы в борделях, анально насилуя их обитательниц или подвергая их садистскому обращению. Самым ужасным было то, что среди греховодников оказался пятнадцатилетний Луи де Бурбон, граф де Вермандуа, адмирал Франции (1667–1683), узаконенный сын короля от связи с Луизой де Лавальер.

Ему было семь лет, когда его мать постриглась в монахини, замаливая свой грех преступной связи с королем. Мальчик был отдан на воспитание в семью главного финансиста короля Кольбера, жена которого пыталась привить ему строгие религиозные устои. Но эта достойная дама скончалась, и в возрасте 13 лет подросток был передан под опеку Элизабет-Шарлотты, герцогини Орлеанской. Герцогиня презирала бастардов короля, но привязалась к сироте при живых родителях и наверняка воспитала бы его достойным человеком, не попади он в цепкие лапы де Лоррена и графа де Марсана. Те живо приобщили этого хрупкого мальчика с лицом херувима к отвратительному «итальянскому греху». В ходе расследования дела король лично занимался допросом сына, которого в завершение выпороли на глазах отца. Среди членов общества оказались также многочисленные друзья дофина, наследника престола. Далее молодые люди были отлучены от двора, а де Лоррену и де Марсану приказано показываться там исключительно в свите Месье. Не помогло заступничество за Марсана его брата, графа де Арманьяка, великого конюшего. На его просьбу король ответил: «Я ценил и любил господина де Марсана, но теперь не могу без ужаса смотреть на него. Он суть монстр, который хотел совратить моего сына дофина».

Людовик также резко изменил свое отношение к любимцу, композитору Жан-Батисту Люлли, когда при дворе пошли упорные слухи о том, что композитор совратил пажа Брюне. Люлли (кстати, уроженец Флоренции) был бисексуален и, невзирая на наличие жены и шестерых детей, время от времени утешался с мальчиками. Только преждевременная трагическая смерть от гангрены уберегла композитора от полной опалы короля. Во всяком случае он не почтил своим посещением премьеру последней оперы Люлли.

Своего сына графа де Вермандуа король сначала сослал в отдаленный нормандский замок, назначив воспитателем аббата Флери, а затем поместил около себя на жительство в Версале. Когда юноше стукнуло шестнадцать, его отправили сражаться во Фландрию, где он героически проявил себя при осаде Куртре. Вскоре юноша подхватил какую-то болезнь, которая за трое суток отправила его на тот свет. Его не стали оплакивать ни король, ни даже собственная мать, теперь известная как сестра ордена кармелиток Луиза Милосердие. Монахиня заявила, что совершила большой грех, произведя его на свет, и посему должна оплакивать только самое себя.

Если король проявил в отношении сына большую строгость, то брату он все-таки потакал. Известно, что Людовик весьма ценил мнение своей морганатической супруги мадам де Ментенон и как-то задал ей вопрос, как же ему поступить с этими отвратительными пороками, столь прижившимися при дворе. Маркиза призвала короля навести порядок и наказать носителей этого преступного греха. Знаменателен ответ короля: «Мне что же, начать с собственного брата?»

Впрочем, прусский король Фридрих II Великий писал в «Истории моего времени», что Людовик ХIV отказался принять будущего прославленного полководца принца Евгения Савойского на военную службу, поскольку придворные дали ему презрительную кличку «Мадам Клод». В то же время король весьма благоволил талантливому полководцу герцогу Вандомскому, потомку Генриха IV, скончавшемуся от сифилиса, приобретенного им вследствие беспорядочных гомосексуальных связей на полях сражений. Так что никаких кардинальных решений этой проблемы принято не было, и все продолжало оставаться по-старому.

Еще в начале своей замужней жизни герцогиня Элизабет-Шарлотта совершенно ясно высказалась в том духе, что не имеет ничего против фаворитов мужа, если только они не будут интриговать против нее. Но шевалье де Лоррена волновали лишь собственные интересы, и он не упускал случая вставить палки в колеса Мадам. Фаворит и его соратники, например, старались удалить от двора герцогини людей, которым она доверяла. Элизабет-Шарлотта и любимчики ее супруга примирились лишь незадолго до смерти Месье.

Когда сыну герцогов Орлеанских исполнилось 17 лет, встал вопрос о его женитьбе. В отличие от отца, Филипп-младший, герцог Шартрский, был амбициозным юношей, имевшим далеко идущие планы и жаждущим проявить свои таланты на государственной службе, тем более что дофин был личностью весьма бесцветной. Поскольку все брачные вопросы находились в ведении Людовика ХIV, тот принял решение женить племянника на Франсуазе-Мари де Бурбон, своей побочной дочери от маркизы де Монтеспан. Надо сказать, что для племянника короля вступление в брак с незаконнорожденной дочерью, пусть даже и монарха, было настоящим унижением.

Элизабет-Шарлотта буквально восстала против этого проекта, но ее супруг под влиянием шевалье де Лоррена дал свое согласие и оказал сильнейшее давление на сына. Невесту в этой ситуации волновало лишь обретение статуса законной жены будущего герцога Орлеанского. Роскошная свадьба состоялась, но оскорбленный новобрачный не проявлял никакого желания вить семейное гнездышко с ленивой высокомерной женой и ударился в отчаянный разгул. Мстительная Элизабет-Шарлотта в письме родственнице выразилась более чем ядовито:

«Моя невестка как две капли воды похожа на задницу[33]. Вот какой прекрасный подарочек подсунула нам сия старая гадина[34]».

Забегая вперед, скажем, что, невзирая на рождение восьмерых детей, в основном дочерей, семейная жизнь четы так и не наладилась. К тому же молодого человека раздражало поведение дяди, упорно избегавшего поручать ему какие-либо важные посты. После смерти Людовика ХIV в 1715 году Филипп Орлеанский на другой же день взял власть в свои руки, аннулировал завещание покойного, отстранил узаконенных побочных сыновей короля и стал регентом при малолетнем Людовике ХV. Распутство королевского двора в период Регентства вошло в анналы истории Франции как нечто совершенно исключительное. Филипп Орлеанский даже скончался от апоплексического удара самым предосудительным образом на руках своей любовницы, герцогини де Фалари.

Но все это случится много позже, а пока еще был жив Месье, и если его монарший брат с возрастом повернулся лицом к вере и прекратил любовные похождения, сам он ничуть не изменился. В 1693 году Элизабет-Шарлотта писала:

«Каков он был в молодости, таков остался и ныне».

Он в своей резиденции закатывал роскошные приемы и фантастические праздники в Пале-Рояле и Сен-Клу, украшенные присутствием цветника прекрасных дам и армией не менее привлекательных молодых людей. Все это было связано со значительными расходами, ибо Месье заявил, что жить ему осталось недолго и он не намерен отказываться от радостей бытия. Его пылкая привязанность к шевалье де Лоррену несколько охладела. Финансовые дела шевалье к концу его жизни сильно осложнились вследствие его огромных проигрышей в карты и небрежного ведения собственных дел. В июне 1701 года Месье скончался от апоплексического удара, последовавшего после бурного разговора с братом-королем. Филипп принялся горячо упрекать его за то, что Людовик обещал его сыну золотые горы за женитьбу на своей незаконной дочери, но в итого молодой человек был совершенно отстранен от государственных дел. Кончина брата ввергла короля в глубокое горе, он рыдал, не стесняясь окружающих.

Сын Месье унаследовал титул и всю собственность отца. Он предложил шевалье де Лоррену сохранить за ним его покои во дворцах Пале-Рояль и Сен-Клу, а также продолжать выплачивать ему ежегодное содержание. Шевалье заявил, что останется жить в своих покоях, дабы иметь возможность регулярно засвидетельствовать новому герцогу свое почтение, но от денег отказался со словами, необычными для такого циника: «Я никогда не забуду все те милости, которые получил от Месье».

В декабре 1702 года шевалье де Лоррен неожиданно последовал за своим благодетелем в мир иной. Он скончался во время званого вечера, рассказывая даме о весело проведенной ночи. Есть сведения, будто бы друзьям пришлось хоронить вконец разорившегося фаворита в складчину за свой счет. Позднее местонахождение могилы было утеряно.

Голландский пришелец

Как читателю, надо полагать, уже стало известно из чтения этой книги, не стоит думать, что «итальянский грех» был присущ только представителям королевских династий крупных государств. Подобные личности присутствовали и в других правящих семьях Европы. В качестве очередного примера можно рассмотреть особу штатгальтера Соединенных провинций Нидерландов, принца Вильгельма Оранского, женатого на своей двоюродной сестре, английской принцессе Марии Стюарт, дочери Иакова II[35]. Этот правитель Нидерландов был ярым защитником протестантской веры. Когда его тесть, король Англии Иаков II, стал проявлять явные признаки перехода в католичество и укрепления сей религии в старой доброй Англии, он бросил все силы на подавление этой нездоровой тенденции. Вместе с мощным флотом, транспортировавшим на Британские острова 40 тысяч пехотинцев и 5 тысяч кавалеристов, принц Оранский высадился на побережье и без особого сопротивления захватил власть.

Спаситель веры воцарился на троне Англии, совершив так называемую «Славную революцию». Правда, английский парламент, чьей задачей испокон веков было как можно более ограничивать власть короля, пытался навязать ему титул принца-консорта при жене-королеве, но из этого ничего не вышло. Оранский категорически отказался принять статус «джентльмена-привратника» при своей супруге, так что Вильгельм III и Мария II были объявлены совместными правителями, причем лишь венценосный супруг обладал правом на «единственное и полное осуществление королевской власти».

Вильгельм Оранский сделал много полезного для Англии, наголову разбил восстания католиков-сторонников Иакова II в Шотландии и Ирландии, провел нужные реформы, сильно укрепил армию и флот. Заодно провел он в парламенте «Билль о правах», согласно которому королем государства мог стать только протестант. Но всякой королевской власти неизбежно сопутствует фаворитизм, от которого не уберегся и суровый голландец. Современники не особо придавали значение тому, что, по слухам, его любовницей в течение полутора десятков лет состояла Элизабет Вильерс, графиня Оркни, фрейлина его жены, что выглядело делом совершенно естественным. Зато большие пересуды вызывала его подозрительно сильная привязанность к голландским сподвижникам: сначала к Хансу-Уильяму Бентинку (1649–1709), а затем к Арнольду Йосту ван Кеппелю (1670–1718).

Оба были представителями старых нидерландских дворянских родов. Бентинк начал свою службу при дворе принцев Оранских в детстве пажом и составил себе репутацию тем, что содействовал выздоровлению хилого дитяти Вильгельма от оспы. Голландские эскулапы придерживались весьма оригинального мнения, что присутствие в постели принца крепкого, здорового мальчика отгонит пагубные воздействия сего тяжкого недомогания. Принц выздоровел и очень надолго сохранил привязанность к Бентинку, который к тому же проявил себя отважным и верным соратником. Это впоследствии было вознаграждено титулом графа Портлендского и поместьем площадью 546 км^2 в Ирландии. Однако когда король пожелал отвалить любимцу еще и обширные земли в Уэльсе, парламент заартачился, и Вильгельму пришлось отступить. Вскоре все-таки его отношения с Бентинком охладели, ибо в свите короля появился прибывший из Голландии красавец-паж Арнольд ван Кеппель. Король объяснил такой поворот в их отношениях тем, что Бентинк слишком обременен государственными делами.

Тем временем карьера ван Кеппеля в Англии была стремительной: камер-юнкер, гардеробмейстер, генерал-майор, командир первой лейб-гвардии, командир нескольких полков. Он неотлучно сопровождал короля и вскоре стал его настоящей правой рукой. Титулы сыпались на него, как из рога изобилия: виконт Бери, барон Эшфорд, граф Элбимарль, вершиной стало пожалование высшей награды королевства – ордена Подвязки. Однако когда дело дошло до более ощутимых знаков августейшей милости, парламентская воля вновь стала непреодолимой преградой на пути королевской и не утвердила дарование обширных земель в Ирландии – голландцев в Англии не жаловали. Рассерженный Вильгельм компенсировал фавориту эту потерю огромной суммой в 50 тысяч фунтов.

Естественно, Бентинк был чрезвычайно недоволен потерей фавора и направил королю письмо, в котором без обиняков высказывал свое возмущение:

«Щедрость, которую ваше величество проявляет по отношению к молодому человеку, и то, каким образом вы позволяете ему вольности и дерзкие выходки, заставляют людей говорить такие вещи, каковые я устыжаюсь слышать».

Если он высказывался весьма завуалированно, то более ясный намек высказал Джилберт Бернет, епископ Солсберийский:

«У короля был один изъян, слишком деликатный, чтобы назвать его письменно».

В своей книге «История моего времени» он повторил эту мысль, что Вильгельм «не обладал никакими пороками, разве что одного рода, в практиковании которого выказывал себя чрезвычайно благоразумным и осмотрительным». На полях этой страницы выдающийся английский сатирик Джонатан Свифт оставил письменное примечание: «Он был двух родов – мужского и женского, – однако в первом случае он не был ни благоразумным, ни осмотрительным».

Постепенно гомосексуальные наклонности Вильгельма III стали предметом многочисленных памфлетов. Они появлялись на свет в основном в типографиях его родных Нидерландов, где книгопечатание было развито на очень высоком уровне, и далее успешно расползались по всей Европе. Простой и по большей степени неграмотный народ также не остался в стороне и сочинял незамысловатые стишки типа нижеприведенных:

Чужой король Вильгельм Оранский

На троне Англии сидит.

Он нами правит по-голландски,

Но итальянский блуд его манит.

Уже известная нам Лизелотта, герцогиня Орлеанская, писала, что новый король Англии не испытывает никакой любви к женщинам, а имеет «совершенно другие наклонности, ибо принадлежит «к известному братству». Примерно за год до его смерти она называла имена мужчин, «которые разделяли наклонности короля Вильгельма». Когда ее как-то спросили, действительно ли английский двор стал «дворцом задницы», герцогиня согласилась и добавила: «Нет ничего более обыденного в Англии, нежели этот противоестественный грех».

Вильгельм скончался в относительно не старых летах вследствие падения с лошади, осложнившегося воспалением легких. Король завещал ван Кеппелю все свои бумаги и 200 000 гульденов. Ван Кеппель уехал было на континент принимать участие в Войне за испанское наследство, но вернулся при воцарении на троне Англии Ганноверской династии. Его сын женился на внучке короля Карла II и его фаворитки Луизы де Керуаль, герцогини Портсмутской. К числу его потомков относятся Джордж Кеппель, супруг красавицы леди Элис (1868–1947), любовницы короля Эдуарда VII в течение последних 12 лет его жизни, и его правнучка, урожденная Камилла Шэнд, в браке миссис Паркер-Боулз, долголетняя фаворитка принца Уэльского, а ныне королева-консорт Великобритании.

С тех пор историки неустанно обсуждали одну и ту же затертую тему: являлись обе вышеуказанные персоны любовниками Вильгельма III или же нет? Его переписка с обоими фаворитами полна уважения и изъявления дружеских чувств, но не носит ни малейшего оттенка интимности. Были ли памфлеты результатами происков папистов, сторонников сбежавшего во Францию Иакова II? Вполне возможно. Во всяком случае, честь покойного короля старались оградить от обвинений в содомии, прямых подтверждений которым найти не удалось.

Но меняются как времена и нравы, так и оценка явлений и личностей. В среде ирландских протестантов активизировались борцы за права ЛГБТ. В 2008 году появилось заявление, призывающее покончить с лицемерием и напрямую заявить: «Король Билли был голубым!» Мнения историков, отрицавших подобную возможность, были сочтены грубой попыткой подвергнуть историческую истину жестокой цензуре. Будут ли теперь утверждения историков выглядеть убедительными против напора активистов со стороны ЛГБТ?

Просвещенный деспот – король Густав III Шведский

Свой вклад в историю монархов с подозрением на гомосексуальные склонности внес и шведский король Густав III, личность далеко незаурядная. В свое время авантюрная политика воинственного короля Карла ХII привела к тому, что Швеция из великой державы превратилась во второразрядную страну с совершенно разоренным хозяйством. Возмущенная аристократия решила положить конец дальнейшему сползанию королевства в пропасть обнищания и взять власть в свои руки. Карл ХII погиб при загадочных обстоятельствах, а Северная война была проиграна. Права монарха были существенно урезаны, а вот парламента – столь же существенно расширены.

Дело дошло до того, что парламент назначал воспитателей короля и определял кандидатуру жены монарха. Супруга короля Луиза-Ульрика, прусачка и сестра Фридриха Великого, была страстной поборницей самодержавия и заклятым врагом парламентаризма, но ничего поделать не могла. Ее супруг Адольф-Фредерик проявил себя человеком слабохарактерным и бездеятельным, так что его энергичная жена весь свой срок в роли королевы боролась с парламентом, подкупая его членов, подготавливая государственные перевороты и поощряя заговоры, но так и не смогла добиться свой цели.

Ее мечты воплотил в жизнь старший сын Густав, человек недюжинных способностей и неуёмной энергии. В 1772 году он совершил бескровный государственный переворот и распустил парламент, а также все политические партии. Впрочем, молодой монарх согласился на проведение нескольких насущно назревших экономических реформ, что и было претворено в жизнь. Далее Густав правил в стиле просвещенного абсолютизма, опираясь на созданный им кабинет министров, но его не столько интересовали экономические вопросы, сколько политика и культура. В этой области Швеция, можно сказать, пережила золотой век своего развития. Густав испытывал настоящую страсть к театру, из-под его бойкого пера вышли несколько пьес на сюжеты из шведской истории. Именно при нем в королевстве были созданы основные культурные институты: Королевская опера, драматический театр, королевский балет, Академия изящных искусств, Академия музыки, Шведская академия наук и т. п.

Для быстрейшего воплощения своих замыслов король пригласил в страну зарубежных (в основном французских, ибо был ярым франкофилом, оправдывая поговорку, что «Шведы суть северные французы») архитекторов, актеров, танцоров, художников, скульпторов и декораторов. Они коренным образом оживили культурную жизнь королевства, ранее подобную ее пустынным скалам. Густав также изо всех сил подражал двору «короля-солнце» Людовика ХIV и в политике ориентировался на союз с Францией, пренебрегая близкими родственными узами с императрицей Екатериной Второй, которой приходился двоюродным братом. Стремясь обрести такое же величие, он устраивал при дворе рыцарские турниры и состязания, отчего придворные были вынуждены не только рядиться в настоящие доспехи, но порой проводить в них большую часть дня. Вот что писал в письме сестре граф Аксель фон Ферзен, приближенная к королю особа:

«Мы не спешиваемся с коня утром и вечером от 4 до 5 часов… Наш турнир назначен на 27 августа, мы все будем облачены в броню, мои доспехи весят 17 кг, я должен носить их в течение трех дней с двух часов дня до отхода ко сну; мы должны ужинать в латах, отягощающих мою спину и плечи…»

Невзирая на такую рыцарскую направленность придворной жизни, король не проявлял ни малейшей склонности воздвигнуть в ее центре образ прекрасной дамы. Как отмечал один из европейских дипломатов, Густав «не приносил жертвы на алтарь Венеры, но окружал себя чувственными и развратными паразитами, подобными тем, каковых можно было бы ожидать при азиатских дворах». Недостатка в привлекательных девицах и дамах двор не испытывал, оба брата Густава не успевали менять одну романтическую привязанность на другую. Сам же король не только не обращал внимания на эти обольстительные создания, но совершенно бесцеремонно именовал их не иначе как «фазанихами, цесарками и бесплодными курами». Они же не принимали подобные оскорбления близко к сердцу, а платили монарху той же монетой, во всеуслышание заявляя, что не стоит всерьез обижаться на оскорбления, исходящие от каплуна.

Вообще, страсть Густава к театру была настолько велика, что он перенес ее на реальную жизнь и разыгрывал свою жизнь подобно театральному спектаклю. Он изобрел для придворных национальные костюмы. Мужчинам надлежало облачаться в черный камзол, отделанный красным сутажем, и черный плащ-накидку на испанский манер с красной подкладкой, после чего кузина-императрица Екатерина II насмешливо называла его не иначе как «дон Густаво» или «король пик». Ко всему прочему Густав III, по свидетельству его окружения, очень любил одежду из атласа, туфли на красных каблуках и всяческие украшения, в особенности драгоценности, бриллианты, массивные цепочки для часов.

Даже ближайшие родственники короля, его мать и жена брата, принца Карла, признавали гомосексуальность Густава. Невестка считала, что «посредством своего собственного возбуждающего примера он способствовал распространению в Швеции сего порока спать с мужчинами, до сей поры почти неизвестного здесь». Всеобщий интерес возбуждал павильон Хага в парке королевского дворца – кстати, именно под именем графа Хага Густав впоследствии инкогнито путешествовал по Европе. Любопытно, что павильон был создан в тесном сотрудничестве самого короля с художником по интерьерам Луи Масрелицем и архитектором Олофом Толпельманом. Сохранилась так называемая кровать пажей. Согласно обычаю, паж в отсутствие супруги короля должен был спать на полу опочивальни, но в павильоне Хага для него имелась особая кровать с латинской буквой G в середине узора маркетри. Это говорит о том, что ранее она принадлежала Густаву в бытность его принцем.

Женщины, включая супругу короля, могли посещать павильон только по приглашению хозяина. Ходили слухи о подземных ходах, ведущих в опочивальню короля, по которым незаметно приходили туда юные пажи. Сколько их было – неизвестно никому, но имена официальных фаворитов, графов Густава-Морица фон Армфельта и Акселя фон Ферзена, или «длинного Акселя», как любовно называл его король, знали все. Фавориты люто ненавидели друг друга, скрывая это под маской изысканной любезности. Правда, в отношении фон Ферзена сплетен ходило поменьше, потому что он проводил основное время на службе при французском дворе, командуя собственным шведским полком. К тому же эти слухи несколько опровергал его образ идеального рыцаря французской королевы Марии-Антуанетты, любовником которой он состоял[36].

Как уже упоминалось выше, король в 1771 году вступил в брак с датской принцессой Софией-Магдаленой по велению парламента, ибо союз с Данией был сочтен предпочтительным. Королева Луиза-Ульрика, планировавшая женить старшего сына на своей немецкой племяннице, принцессе Бранденбург-Шведтской, на всю жизнь возненавидела кроткую, замкнутую и глубоко религиозную невестку. Густав же заявил, что новобрачная «холодна как лед», и тотчас же отдалился от нее. Каждый из венценосных супругов имел свой двор, и общались они исключительно на протокольных мероприятиях. Брак так и оставался фактически не осуществленным, но по прошествии десяти лет королю пришлось серьезно задуматься об обеспечении престолонаследия.

Дело в том, что оба брата короля, и Карл, герцог Зюдермандландский (1748–1818), и Фредерик-Адольф, герцог Эстёртландский (1750–1803), были отъявленными гуляками и имели в активе множество романов с придворными дамами. Карл был женат на немецкой принцессе, красивой, получившей отличное образование и блиставшей изысканным остроумием, но так и не родившей потомства. Герцог переходил от одной прелестницы к другой, в их число вошли две кузины графа фон Ферзена, Августа и Улла. Августа даже родила от него сына, графа Карла фон Левенсхольма, будущего представителя королевства на Венском конгрессе. Эти галантные приключения настолько подорвали его здоровье, что в 60 лет, когда пришло его время взойти на трон, он стал совершенной развалиной как физически, так и умственно.

Самому младшему брату вообще удалось избежать цепей Гименея. Этому вечному жениху в течение жизни последовательно сватали различных принцесс, но до венчания дело так и не дошло. Так что Густаву III предстояло решение ответственной задачи – срочно обзавестись наследником. Осталось неизвестным, почему история затянулась столь надолго. Кто-то из историков выставлял доводом строгое религиозное воспитание королевской четы и их дремучую невежественность, другие видели корень зла в гомосексуальных наклонностях Густава, третьи – изъяны в физиологии супругов. Как бы то ни было, срочно требовалось произвести на свет наследника, для чего просвещенному деспоту пришлось пойти на весьма рискованный шаг.

В наши времена весьма популярны консультанты по вопросам секса, но тогда в университетах подобным вещам не обучали, а доходили до всего своим умом на практике. При дворе Густава служил в качестве шталмейстера худородный дворянин Адольф-Фредерик Мунк (1749–1831) шведско-финских кровей. Среди придворных Мунк приобрел репутацию человека с исключительными мужскими качествами и неутомимого искателя любовных приключений. В описываемое время он состоял любовником Анны-Софии Рамштрём, камер-фрау королевы Марии-Магдалены. Хотя официально она числилась девицей, Анна-София родила от Мунка троих детей. После сложных переговоров – в частности, король предлагал супруге обзавестись любовником и родить ребенка от него, от какового предложения благочестивая женщина с возмущением отказалась, – королевская чета все-таки решилась на самостоятельные действия, но с консультантами в лице Мунка и его любовницы, расположившимися в комнате по соседству с королевской опочивальней. Им пришлось помогать не только устно, но и наглядно, а также, как описал Мунк в своих воспоминаниях, «трогать и направлять». Напоминаем, что в те времена касаться тела помазанника Божия, да еще в интимных областях, было поступком совершенно неслыханным и уголовно наказуемым.

Но рискованное предприятие завершилось вполне успешно, ибо в 1778 году на свет появился будущий король Густав-Адольф IV. Его родители не удержались от благородного порыва щедро отблагодарить Мунка за оказанную помощь. Король пожаловал ему сначала титул барона, затем графа, произвел в рыцари и сделал членом ордена Серафимов. Королева подарила ему свой миниатюрный портрет в рамке, усыпанной алмазами, а позднее отблагодарила 50 тысячами риксдалеров.

Такой поток милостей не мог остаться незамеченным, и по столице поползли слухи, что наследник – на самом деле сын шталмейстера Мунка. Дальше – больше, нашлись смельчаки, утверждавшие, что король тайно развелся с женой и София-Магдалина в глубочайшем секрете обвенчалась с Мунком. Подтверждением тому послужило сенсационно внезапное производство совсем молодого священника Йохана Вингарда в епископы Готенбурга. Дело не ограничилось обывательскими сплетнями, по городу были расклеены похабные карикатуры о «непорочном зачатии» наследника, и из-под полы распространялись столь же неприличные памфлеты.

Сплетни дошли до обитателей королевского дворца. Больше всего негодовала королева-мать, отказывавшаяся признать ребенка своим внуком и уверявшая всех, что дитя – всего-навсего «отпрыск незначительного дворянчика». Ее поддержал сын Карл, вопрос подняла на щит оппозиция королевской власти. Тогда Густав III собрал все семейство и предложил им подписать декларацию о законности наследника престола, что они все послушно и исполнили. Правда, королева-мать Луиза-Ульрика тут же была изгнана от двора в замок Свартсё. Густав помирился с ней только на ее смертном одре. В 1782 году королева София-Магдалена родила второго сына, которого Густав III безумно любил. Но ребенок скончался, не дожив до года, что нанесло глубокую травму отцу, заметно отразившуюся на его психическом состоянии.

Мунк тем временем продолжал кружить головы женщинам, в частности завел роман с итальянской балериной Джованной Басси. Она родила сына, лицом разительно схожего с сыном короля Густава III, что воскресило старые слухи о сомнительном отцовстве монарха. На редкость жадный до денег Мунк во время шведско-русской войны по приказу короля пустился в дурно пахнущую авантюру по изготовлению фальшивых русских червонцев, но погорел на этот сомнительном дельце и был вынужден отправиться в изгнание. От него потребовали сдать в архив все документы, связанные с его службой при дворе. В их число входило также описание пресловутого «непорочного зачатия»[37]. Похоронить эту на удивление живучую историю так и не удалось. Впоследствии она вышла боком королю Густаву-Адольфу IV, когда его вынудили отречься от шведского престола, да заодно еще и лишили потомство наследственных прав.

Убереглись ли князья Священной Римской империи от «недостойного греха»?

До сих пор мы рассматривали гомосексуальные наклонности монархов таких крупных королевств, как Англия и Франция, но они по рангу котировались ниже, нежели император Священной Римской империи германской нации, объединявшей в себе порой до 300 мелких суверенных образований. При таком количестве центров индивидуального осуществления правления дело не могло обойтись без старых, как мир, историй конфликта между государственными интересами и сердечными склонностями правителей, появления всесильных фавориток и фаворитов[38]. Документальных свидетельств о нездоровых наклонностях ряда немецких правителей сохранилось немного. Историки со временем пришли к общему мнению, что таковые несомненно существовали, но общество смотрело на них сквозь пальцы. Если князь выполнял одну из своих основных задач: поддерживал непрерывность династической линии, вступая в законный брак с равной ему по статусу принцессой и обеспечивая рождение законного наследника княжеского престола, – подобные слабости ему прощались. Тем не менее были два случая, когда гомосексуальность немецких правителей скрыть не удалось.

Наиболее известными являются истории герцога Августа-Вильгельма Брауншвейг-Вольфенбюттельского (1661–1731) и короля Фридриха I Вюртембергского (1754–1816). Склонность герцога Августа-Вильгельма к мужчинам в свое время ни для кого не составляла секрета. Он был третьим сыном в семье и стал правителем герцогства лишь в возрасте 52 лет после смерти двух старших братьев. Поскольку его шансы на унаследование престола герцогства были минимальны, он посвятил свою молодость путешествиям по Швейцарии, Франции, Нидерландам, Швеции и Дании, выполняя иногда дипломатические поручения отца и дяди. Подозревают, что именно в Венеции он приобщился к мужской любви и проявлял в этой сфере свою совершенную неукротимость, но, к сожалению, объекты его страсти нередко отвергали его. Так случилось с графом Карлом-Людвигом Пфальцским (1658–1688), братом уже известной нам герцогини Орлеанской Элизабет-Шарлотты по отцу[39], отказавшим ему в притязаниях, а также с кронпринцем Фридрихом-Августом Саксен-Айзенахским (1663–1684) [40]. Ангелоподобная внешность принца Айзенахского была настолько влекущей, что Август-Вильгельм даже попытался изнасиловать его, но юный красавец проявил недюжинную храбрость и сноровку, оказав яростное сопротивление. Он чуть не убил насильника, которого спас от смерти Карл-Людвиг Пфальцской, рассказав об этом в письме Элизабет-Шарлотте Орлеанской. Та имела возможность наблюдать Августа-Вильгельма в Версале и составить себе четкое представление о его характере и наклонностях, назвав его распутным и заметив, что при таких свойствах он никогда не сможет исправиться.

Август-Вильгельм был женат трижды, и все браки оставались бездетными. В двадцатилетнем возрасте его женили на двоюродной сестре, старше его на 8 лет, с которой он прожил полтора десятка лет. После смерти опостылевшей супруги его из политических соображений заставили посвататься к принцессе Софии-Амалии Голштейн-Готторпской, сильно засидевшейся в девицах и весьма неприятной внешности. Видимо, на сей раз горькая пилюля была проглочена Августом-Вильгельмом с меньшим отвращением, ибо он влюбился в брата невесты, принца Кристиана-Августа Голштейн-Готторпского (1673–1726) [41]. По слухам, на сей раз эта любовь не осталась безответной[42].

Впоследствии Элизабет-Шарлотта Орлеанская при получении известия о смерти второй жены Августа-Вильгельма написала в письме, что «при его наклонностях он быстро утешится с пажами». Но одними пажами Август-Вильгельм не ограничился. Он стал полноправным правителем герцогства Брауншвейг-Вольфенбюттельского только в возрасте 52 лет. К тому времени принц уже обзавелся постоянным фаворитом-красавцем, которого взрастил сам согласно своим стремлениям создать роскошный и культурный двор.

Конрад-Детлев фон Ден (1688–1753) был сыном датского офицера, которого отец пристроил в пажи при Брауншвейг-Вольфенбюттельском дворе. Август-Вильгельм дал ему образование и профинансировал поездки за границу. После восшествия на трон в 1714 году он обеспечил юноше головокружительную карьеру, сделав камер-юнкером, государственным советником, тайным советником и членом Высшей правительственной коллегии. Фон Ден был отнюдь не глуп и зарекомендовал себя способным дипломатом. Его направляли с дипломатическими поручениями в ранге чрезвычайного посла ко дворам Франции, Лондона, Нидерландов и Вены. Фон Ден тщательно изучал нравы этих дворов, искусство, культурную и светскую жизнь, о чем писал подробнейшие отчеты. Таким образом он способствовал желанию Августа-Вильгельма поднять уровень его двора до самых лучших европейских. Неслыханная вещь – фон Дену было пожаловано право первой подписи, уравнивавшее его с герцогом. Это нанесло прямое оскорбление членам Тайного совета. В 1726 году император Священной Римской империи Карл VI возвел фон Дена в графское достоинство.

Фон Ден обожал роскошь, а потому применял все средства для обеспечения себе соответствующей жизни. Он дважды вступал в браки с очень богатыми женщинами. Это позволило ему построить несколько роскошных резиденций, в которых разместилась его коллекция из 500 картин и библиотека из более чем трех тысяч томов. Видимо, собственных средств все-таки не хватало, и он вместе с камер-советником Ретцем и попечителем сиротского дома пустился в финансовые махинации, которые, однако, были выявлены. В 1731 году фон Дена лишили всех должностей, но герцог Август-Вильгельм пожаловал ему ежегодную пенсию в 1000 талеров и оставил за ним все поместья. Однако вскоре герцог скончался, а его преемник лишил бывшего фаворита пенсии и изгнал от двора. Фон Ден возвратился в родную Данию, где до своей кончины успешно подвизался в ранге посла на дипломатической службе.

Как герцог Вюртембергский стал королем

Жизнь короля Фридриха I Вюртембергского (1654–1816) была полна неожиданных крутых поворотов. Теоретически их не должно было случиться на жизненном пути одного из дюжины отпрысков принца из младшей ветви герцогов Вюртембергских, который в силу ряда обстоятельств был вынужден поступить на военную службу к прусскому королю. Ничто не предвещало того, что и его сыну, принцу Фридриху, когда-нибудь будет суждено унаследовать корону своих предков. Он стал бравым офицером с прекрасной выправкой, ростом более 2 метров[43] и жаждал развернуть свои таланты на военном поприще. Однако удачного случая при прусском дворе ему все никак не представлялось. Война за Баварское наследство, в которой Фридрих принял участие, оказалась столь вялой и невыразительной, что вошла в историю под неблаговидным названием «картофельная»: единственной целью голодных и оборванных солдат в неблагоприятных погодных условиях было урвать себе хоть какое-то пропитание. Расчет принца на громкие победы и славу не оправдался.

Перспективы Фридриха на более быстрое продвижение по карьерной лестнице явно улучшились, когда в 1776 году его сестра, принцесса София-Доротея, вышла замуж за наследника российского престола великого князя Павла. Это воодушевило ее брата, и в 1780 году он женился на шестнадцатилетрней принцессе Августе-Каролине Брауншвейг-Вольфенбюттельской (1764–1788), которая по матери приходилась племянницей королю Англии Георгу III. Супружеская жизнь наивной девушки со вспыльчивым, самоуверенным и деспотичным мужем не заладилась с самого начала. Августа чуть ли не сразу завела речь о разводе, но отец-герцог запретил ей даже помышлять об этом. Пошли дети, два сына и дочь. Фридрих тем временем впал в немилость у прусского короля и в 1782 году поступил на службу к российской императрице Екатерине II.

Тут в его жизни произошло знаменательное событие. В 1783 году он посетил двор герцога Мекленбург-Шверинского, где его буквально очаровал пятнадцатилетний паж Карл фон Цеппелин (1766–1891), один из многочисленных отпрысков старинного дворянского рода. Фридрих уговорил его отправиться с ним в Россию, посулив сказочные блага в будущем. Юноша не прогадал: вскоре по прибытии в Россию он получил звание лейтенанта. Фридрих же был назначен генерал-губернатором Финляндии (правда, в то время это была незначительная территория вокруг Выборга). Но административная работа была не по душе, и когда в том же году начались военные действия в Крыму под командованием князя Потемкина, он попросил направить его туда. Ему доверили командование корпусом в Херсоне, но это не принесло ему ни громкой славы, ни большего фавора со стороны императрицы.

Тем временем его дружба с Карлом фон Цеппелином становилась все более прочной, тот последовал за принцем в Крым в качестве флигель-адъютанта. Когда юноша в Херсоне тяжело заболел, Фридрих лично ухаживал за ним и полностью выходил его. У Карла развилась столь безоговорочная преданность своему повелителю, что он нередко приносил в жертву ему собственные интересы. Правда, принц всегда отплачивал ему щедрой компенсацией. В 1784 году фон Цеппелин был повышен в звании до капитана, в 1785-м – майора (в 18 лет!) тамбовского полка, куда он и глазу не казал, оставаясь в Санкт-Петербурге в качестве бригадного майора при Фридрихе.

Тут следует сделать небольшое отступление, связанное с семейной жизнью Фридриха. Она не только не наладилась, но становилась все хуже, причем принц теперь распустил руки и стал регулярно поколачивать жену. В Петербурге вюртембергская чета вела довольно уединенный образ жизни, но поддерживала весьма близкие отношения с великим князем Павлом и его супругой, проживавшими в Гатчине. Известно, что отношения Екатерины с собственным сыном были отвратительными, неудивительно, что она постаралась не допустить сближения Фридриха с Павлом. У нее была свежа память о том заговоре, который пыталась организовать ее первая невестка, урожденная принцесса Гессен-Дармштадская. Предлогом для опалы принца послужила его семейная жизнь. Екатерина еще в 1782 году писала Потемкину:

«Приехала принцесса Вюртембергская. В четверг в Эрмитаже на нее было жалко смотреть, такие заплаканные и распухшие были у нее глаза. Говорят, они живут как кошка с собакой».

В 1786 году Фридрих окончательно порвал все отношения с женой и составил завещание, в котором лишал ее наследства и запрещал заниматься воспитанием детей. Екатерина взяла Августу под личную защиту и поселила ее в Зимнем дворце, Фридриху же предоставила годовой отпуск и приказала вместе с детьми покинуть Россию, даже не удостоив его прощальной аудиенции. Было возбуждено дело о разводе супругов, а принцессу Августу отправили в поместье Лодэ в Эстляндии, под присмотр шестидесятилетнего генерала Польмана, бывшего коменданта Царского Села. В сентябре 1788 года Августа скончалась в Лодэ в родах. Кто был отцом ребенка, так и осталось неизвестным. Польман, дабы скрыть следы этой неблаговидной истории, отказал своей подопечной в медицинской помощи при родах, вследствие чего та и умерла.

Фридрих покинул Россию, но его не покинул преданный Карл фон Цеппелин, решившийся с этой целью на большую жертву. 2 января 1787 года он женился на Катарине-Урсуле, дочери генерал-лейтенанта на русской службе фон Дельвига, но сразу после венца оставил жену на попечение родителей и последовал за принцем в его поездках по европейским государствам, набираясь дипломатического опыта. Супруги смогли воссоединиться только через полтора года. В 1992 году император Священной Римской империи Франц II пожаловал фон Цеппелину графский титул.

В 1790 году Фридрих был признан наследником престола Вюртемберга и поселился в герцогстве. Герцогство Вюртембергское было весьма истощено мотовством его предков, и было настоятельно необходимо всеми силами восстанавливать его благосостояние и политический престиж. Карл фон Цеппелин был назначен обергофмейстером двора и продолжал успешно выполнять дипломатические миссии, в частности способствовал заключению брака Фридриха с дочерью короля Англии Георга III принцессой Шарлоттой-Августой (детей во втором браке не появилось). После восхождения Фридриха на трон в 1897 году граф занимал самые высокие должности в герцогстве, государственного министра и тайного советника, но никогда не злоупотреблял своими возможностями, отдавая все силы службе. Недаром современники называли его «добрым гением Фридриха I».

В ходе своей активной деятельности на благо Вюртемберга Карл фон Цеппелин в 1801 году заболел тифозной лихорадкой и скончался в возрасте всего 34 лет на руках своего друга-повелителя, вновь лично ухаживавшего за ним. Смерть фаворита повергла герцога в величайшее горе. Он закатил графу роскошные похороны и отдал приказ на сооружение в саду Людвигсбургского дворца[44] поражающего воображение мавзолея. Внутри установлен гроб с останками покойного, на который опирается статуя горюющей женщины, символизирующей скорбящую дружбу. Скульптура изваяна из каррарского мрамора, а на фризе портика располагаются две надписи: «Преждевременно ушедшему другу» и «Тех, кого разлучает смерть, соединяет могила». Кстати, жена фон Цеппелина ненадолго пережила мужа, так что герцогская чета взяла под свою опеку их осиротевших сына и дочь.

Но место фон Цеппелина как в сердце, так и подле Фридриха пустовало недолго. Его занял Карл-Людвиг Диллениус (1777–1841), миловидный отпрыск незначительного вюртембергского чиновника. Отец пристроил юношу в штат герцогской конюшни, где его и заприметил герцог Фридрих. В 1799 году он произвел его в лейтенанта конного лейб-егерского полка, а через два года молодой человек был принят в дворянское сословие и стал именоваться фон Диллен. По военной линии он был награжден многими орденами, повышен в звании до генерал-лейтенанта и назначен командиром конногвардейского полка. Далее ему был пожалован графский титул, он стал обер-интендантом всех королевских замков и вице-обершталмейстером. Фридрих подарил своему любимчику также замки Детцинг и Рюбгартен с прилегающими поместьями, которые новый владелец постоянно расширял, прикупая к ним новые участки земель.

Тут будет уместно сказать несколько слов о судьбе самого Фридриха, в которой случилось много неожиданных поворотов, но он вполне смог использовать их к своей выгоде, чего нельзя сказать о его государстве. Вюртемберг был завоеван французами, сильно обескровлен экономически, а эксклав на территории Франции, графство Мёмпельгард, возвращен победителю. Фридрих поначалу было присоединился к антинаполеоновской коалиции, но потом передумал и переметнулся на сторону Наполеона. В результате площадь государства увеличилась чуть ли не вдвое, а население возросло до 1,4 миллиона человек (против жалких 350 тысяч в 1700 году) – кто бы стал сожалеть о тех 25 тысячах новобранцев, которые были отправлены в качестве оброка в наполеоновские войска и из которых на родину вернулось всего несколько сотен? Герцогство было преобразовано в королевство, Фридрих коронован королем, а его дочь Катарина вступила в брак с братом императора Наполеона I, принцем Жеромом.

Но в 1813 году Фридрих мудро вернулся в лоно антинаполеоновской коалиции, теперь эксплуатируя свое родство со вдовствующей императрицей Марией Федоровной. В результате ему удалось сохранить и сомнительной законности приобретенные земли при Наполеоне, и королевскую корону. Он также укрепил свои родственные связи с династией Романовых, ибо его сын Вильгельм женился на сестре императора Александра I, вдовой принцессе Екатерине Павловне Гольштейн-Ольденбургской, женщине политически очень активной и влиятельной. Так что Фридрих I скончался в 1816 году с сознанием полного достижения своих самых дерзновенных устремлений, но многие в разоренном войнами и безобразным поведением последнего фаворита королевстве придерживались совершенно иного мнения.

Фаворит фон Диллен, по свидетельству современников, приобрел совершенно необъяснимую власть над королем, всячески потакавшим ему. Необразованный и не получивший никакого светского воспитания фон Диллен окружил Фридриха приятной внешности недорослями из семейств низкого происхождения и пажами. Отсюда в весьма расслабленной атмосфере при дворе процветали самые вольные нравы, низкопробное зубоскальство и развлечения. Современники дивились тому плохо объяснимому влиянию на Фридриха, которое исходило от фон Диллена, и называли его «злым гением короля». В народе все это видели и называли окружение монарха «дурным обществом». Фон Диллен полностью использовал положение фаворита к своей выгоде, в открытую торгуя придворными должностями. В то тревожное время приобретение даже ничтожной должности при дворе обеспечивало покупателю дополнительный выигрыш, поскольку получивший ее юноша освобождался от несения воинской повинности.

Подобное бесстыдное поведение фаворита сделало его персону настоящей притчей во языцех. Неудивительно, что после смерти Фридриха I его сын Вильгельм, не менее решительный и авторитарный, немедленно лишил его всех должностей, изгнал от двора и даже запретил появляться в столичном Штутгарте. Тем не менее разжалованный фон Диллен сохранил все свои поместья, а вдовствующая королева Шарлотта-Матильда пригрела его, назначив обергофмейстером своего двора в Людвигсбурге. Король Вильгельм I не пошел по стопам отца и был известен как любитель многочисленных любовных интрижек. По мнению некоторых историков, эта склонность сильно поспособствовала ухудшению болезненного состояния и преждевременной смерти его супруги Екатерины Павловны.

В принципе, как раз тут нет ничего удивительного, ибо все члены династии герцогов Вюртембергских отличались ярко выраженным сладострастием. Например, дядя Фридриха I, герцог Карл-Евгений (1728–1793), имел обыкновение содержать по нескольку любовниц одновременно, в результате чего за свое длительное правление[45] официально признал своими законными 77 детей. Он женился на племяннице прусского короля Фридриха II Великого, но та после восьми лет супружеской жизни сбежала от мужа, не вынеся столь пренебрежительного и унизительного отношения. Откуда у Фридриха Вюртембергского взялись столь противоестественные склонности к молоденьким смазливым пажам и егерям? Все станет понятно, если напомнить, что Фридрих с детства воспитывался при дворе прусского короля Фридриха II Великого, где не то что поощрялись, но, прямо скажем, насаждались совершенно другие нравы.

Солдат с душой артиста

Как известно, династические бракосочетания сплошь и рядом совершались отнюдь не на небесах, а согласно трезвому политическому расчету. Вопреки ожиданиям, нередко результаты оказывались печальными. Браки с близкими родственниками, повторявшееся из поколения в поколение кровосмешение приводили к быстрому вырождению, закреплению в правящей семье редких тяжелых заболеваний. В первую очередь они наглядно сказывались на психическом состоянии помазанников Божьих, которых Господь благословлял на царство с исключительной целью всесторонне заботиться о благоденствии своих подданных. Этого проклятия не избежала и династия Гогенцоллернов, правившая в королевстве Пруссия.

Король Фридрих I (годы правления 1688–1713) имел слабость жениться по велению сердца на принцессе Генриэтте Гессен-Кассельской, но наслаждался семейным счастьем недолго – молоденькая беременная супруга скончалась от оспы. Второй раз Фридрих вступил в брак уже из политических соображений со своей троюродной сестрой Софией-Шарлоттой Ганноверской, прямым потомком Марии Стюарт и короля Англии Иакова I. В браке родился сын, будущий Фридрих-Вильгельм I (годы правления 1713–1740). Именно под влиянием высококультурной супруги Фридрих I превратил Берлин из унылого провинциального города в достойную королевства столицу. В этом явно ощущалось свойственное всем европейским монархам стремление подражать придворной культуре Версаля. Были построены два огромных королевских дворца, один в Берлине и роскошная летняя резиденция за городом, получившая название Шарлоттенбург, основаны Академия искусств по образу и подобию таких заведений в Париже и Риме, а также Академия наук, первым президентом которой стал знаменитый ученый Лейбниц (приятель матери королевы, курфюрстины Ганноверской).

Однако София-Шарлотта принесла с собой в семью не только высокую культуру, но и редкое наследственное заболевание порфирия. Оно ярко проявилось у представителя английской ветви Ганноверской династии, помешавшегося короля Георга III, а также было не менее наглядно выражено у сына Софии-Шарлотты, короля Пруссии Фридриха-Вильгельма I. Хотя этот недуг описал еще Гиппократ, его причины были впервые выявлены лишь в 1871 году, а название порфирия придано ему только в 1889-м. У короля Фридриха-Вильгельма I наблюдались все признаки заболевания: частые обмороки, состояние возбужденности, возникновение беспочвенных фантазий, помутнение ума, находившая на него невероятная блажь, частые вспышки гнева и ужасающие головные боли. Монарха донимали бессонница и ночные кошмары, мания преследования и всяческого рода телесные недуги. Он воспринимал их как ниспосланные Господом испытания, о чем имеются частые упоминания в его переписке:

«Я не могу ничего поделать против воли Господа и должен терпеливо выносить все».

У него в течение жизни случились четыре сильнейших приступа, последний из которых и доконал его в возрасте всего 51 года. Женился он на племяннице матери, т. е. на своей двоюродной сестре Софии-Доротее Ганноверской. Надо полагать, этот брак еще больше повысил концентрацию порфирии в генах Гогенцоллернов. Она наглядно проявилась, например, у короля Фридриха-Вильгельма IV (годы правления 1840–1858), так называемого «последнего романтика в династии Гогенцоллернов», чью повышенную «неврозную восприимчивость» некоторые историки считали душевным заболеванием. Прусская принцесса Мария[46] принесла в приданое этот недуг, поразивший ее сына, короля Баварии Людвига II и его брата Отто, в династию Виттельсбахов. Сама София-Доротея, высококультурная и жизнерадостная женщина, с бесконечным терпением сносила вспышки гнева своего муженька, ухаживала за ним во время обострения его многочисленных заболеваний и к тому же родила 14 детей. Правда, при всем своем ярко выраженном отвращении к культуре и образованию Фридрих-Вильгельм был весьма терпим к устремлениям супруги в этой сфере и позволил ей иметь свой двор в ее дворце Монбижу на берегу Шпрее. Их старший сын Фридрих очень любил мать, но отношения с отцом у него не сложились с самого начала.

Молодость «Старого Фрица»

До семилетнего возраста Фридрих воспитывался в женском франкофильском мирке матери и старших сестер, под попечением гувернантки-гугенотки и ее дочери, говоривших исключительно по-французски. В возрасте семи лет принца передали под опеку генерал-лейтенанта графа фон Финкенштайна и полковника фон Калькштайна, которым была поставлена задача сделать из него рачительного правителя государства (Гогенцоллерны обладали в своем королевстве огромной земельной собственностью), набожного христианина и воина, всей душой преданного ратному делу. Уже тогда сформировался образ Пруссии как столпа милитаризма. С точки зрения Фридриха-Вильгельма I, подданные существовали как некий строительный материал для нужд государства, государство – для содержания армии, а армия – для удовлетворения потребностей династии Гогенцоллернов.

Для воспитания воинского духа для сына уже в шестилетнем возрасте создали воинское подразделение из 130 кадетов, которыми он должен был командовать. Король-отец презирал науку и ее служителей, чтение в его глазах было бесполезной тратой времени, все виды культурных мероприятий, как то: театр, опера, концерты, балы и тому подобные развлечения, подпадали под понятие «храм сатаны». После смерти отца Фридрих-Вильгельм навел такую жестокую экономию, что блестящий двор Пруссии превратился в натуральную пустошь. Жалованье придворного художника Антуана Панье урезали наполовину, оркестр распустили, королевской библиотеке на закупку книг положили смехотворную сумму 4 талера в год, должность придворного библиотекаря стала чисто почетной, без выплаты жалованья. Декоративные парки при замках уничтожили, превратив эти площади в плацы для муштровки солдат.

Окружив своего сына исключительно мужским обществом, Фридрих-Вильгельм невольно способствовал формированию нездоровой сексуальной ориентации сына. Во всяком случае это стало довольно рано ясно старшей сестре принца Вильгельмине:

«Один из пажей короля по имени Кейт служил ему наперсником в удовольствиях. Этот молодой человек сумел так подольститься к нему, что брат страстно полюбил его и оказывал ему полное доверие. Мне ничего не было ведомо об этой стороне его жизни, однако же я заметила, сколь доверительно он обращается с пажом, и нередко упрекала его, что подобная манера поведения не подобает принцу».

Суровость военного воспитания несколько сглаживалась занятиями историей и прочими науками с французом-гугенотом Жаком Дюаном, с помощью которого принц Фридрих составил себе тайную библиотеку из 3775 книг, размещенных в 15 шкафах в книжной лавке торговца Амброзиуса Хауде. Поскольку никаких денег на карманные расходы ему не полагалось, пришлось просить о ссуде в 7000 талеров у берлинского банкира. Отец никогда не проявлял в отношении наследника престола родственных чувств, ибо поставил целью сломать волю сына и превратить его в послушный инструмент в своих руках. Фридрих-Вильгельм никогда не хвалил принца, постоянно бранил на людях за малейшую оплошность и обращался с ним хуже, чем с последним слугой из дворцовой челяди. Юный Фридрих спасался путем притворного послушания, стараясь находить убежище в своем собственном внутреннем мирке. Помимо чтения, отдушиной служила также игра на флейте, в которой он проявлял незаурядные способности. Эти уловки удавались принцу, пока перед ним не открылся мир, разительным образом отличный от затхлости и убожества прусского двора. В начале 1728 года отец взял его с собой в поездку в княжество Саксония.

Фридрих-Вильгельм затеял этот визит с совершенно прозаическими целями для ведения переговоров по улаживанию таможенных, торговых и прочих разногласий между королевством Пруссия и княжеством Саксония. Саксонией правил вошедший в легенду курфюрст саксонский Август II Сильный, по совместительству избранный король Речи Посполитой, т. е. Польши, территория которой в ту пору простиралась от Балтийского практически до Черного моря, если не считать небольшой полоски земель, принадлежавших грандиозной Османской империи. Фридрих-Вильгельм даже и не помышлял брать с собой сына, но на этом настоял сам Август, отправив в Берлин специального гонца с особым приглашением для кронпринца. Дальнейшее бессмысленное упорствование было чревато нанесением тяжкого оскорбления могучему соседу.

Как в экономическом (месторождения серебра и прочих полезных ископаемых в Рудных горах еще не иссякли), так и в культурном отношении Саксония, несомненно, была самым передовым государством в Центральной Европе, а двор Августа – самым блестящим в Священной Римской империи германской нации после Вены. Дерзкий замысел Августа превратить Дрезден в «Венецию на Эльбе» был близок к завершению. Город стал предпочтительным местом развлечения дворянства и в некотором роде экономическим перевалочным пунктом между Западом и Востоком. Для более быстрого продвижения к своей цели Август пригласил ко двору известного итальянского художника Бернардо Белотто, так называемого ведутиста по прозвищу «Каналетто», специализировавшегося на городских видах, заработавшего свою европейскую славу в родной Венеции и закрепившего ее в Лондоне. Ему была поставлена задача увековечить наиболее примечательные места столицы Саксонии. Далее с картин изготовили большое количество гравюр и пустили их в широкую продажу. Так слава о красотах Дрездена быстро распространилась даже за пределы Европы, ускоренным шагом, в отличие от неспешного черепашьего, которым тогда распространялись новости.

В Дрездене юному Фридриху было суждено перенести свое первое крупное психологическое потрясение. Двор Августа Сильного с его свободными нравами и нескрываемым стремлением к безудержному наслаждению радостями жизни представлял собою совершенный антипод аскетичному бытию высшего общества Берлина. Напомним, что мелочная экономия Фридриха-Вильгельма на всем, что только возможно, приобретала порой гротескные формы. Как Август Сильный, так и его сын кронпринц Август приложили все усилия к тому, чтобы не только ослепить гостей великолепием саксонского двора, но и всячески усладить их пребывание в Дрездене. Четыре недели визита превратились в нескончаемую череду балов, приемов, театральных представлений, выездов на охоту, катаний на санях. Частично эти развлечения служили прикрытием для ведения серьезных переговоров, которые шли на заседаниях так называемого «Общества антитрезвенников» под видом самых низкопробных пьянок. Всему миру было известно, что еще не родился тот человек, который способен перепить как Августа Сильного, так и Фридриха-Вильгельма I. Тем не менее ни единой утечки с этих переговоров не было допущено.

Пока родители утопали в парах крепкого алкоголя и клубах табачного дыма, кронпринц Август знакомил своего прусского гостя с культурной жизнью Дрездена. Фридрих впервые в жизни посетил оперный спектакль в роскошном огромном театре на 2000 мест. Давали «Клеофиду», авторства одного из самых популярных и плодовитых немецких композиторов ХVIII века Йоханна-Адольфа Хассе (1699–1783), ныне совершенно забытого. Как водится, героями были коронованные властители, великий полководец Александр Македонский успешно покорял Индию, невзирая на отчаянное сопротивление местного царя Пора и царицы Клеофиды. Постановка была выполнена со свойственным дрезденскому театру размахом. Общее понятие о масштабе зрелищ на его сцене может дать сохранившееся описание представления оперы Н. Порпоры «Энцио». К участию в ней привлекли два батальона гренадеров и два эскадрона легкой кавалерии, облаченных в одежды римских воинов, 20 верблюдов, четыре мула и карету, запряженную четверкой белых лошадей. Страсти, бушевавшие под музыку, глубоко потрясли юного Фридриха, но не менее сильное впечатление произвела на него виртуозная игра на флейте знаменитого музыканта Йохана-Йоахима Кванца.

Посещение Саксонии было также связано с его первым увлечением женщиной, побудившим юношу к сочинению стихов. Этой музой стала Анна-Каролина Оржельская (1707–1769), любимая побочная дочь Августа Сильного, королева всех празднеств саксонского двора. Август, имевший только одного законного отпрыска, славился своими любовными похождениями[47] не меньше, чем сказочной физической силой, но из трехсот приписываемых ему побочных детей признал только восьмерых. Матерью Анны-Каролины была Анриэтта Дюваль, дочь французского торговца вином в Варшаве. Увлечение монарха продлилось недолго. Постоянная любовница короля на тот период, знаменитая графиня фон Козель, зорко следила за появлением возможных соперниц, дабы своевременно отделаться от них.

Невзирая на наличие незаконнорожденной дочери, Анриэтта Дюваль все-таки вышла замуж и воспитала дочь в полном неведении относительно своего высокого происхождения. Когда девушке исполнилось шестнадцать, ее каким-то образом обнаружил равным образом побочный сын Августа от турчанки Фатимы и представил отцу. Август почему-то воспылал к ней запоздалой отеческой любовью и баловал дочь как только возможно. Вот как описал ее граф фон Мантёффель: «брюнетка с исключительно тонкой талией, она обладала особенно белой и гладкой кожей, глаза черные прекрасны и выразительны, волосы густые и красивого каштанового оттенка… Облик ее просто на загляденье, одним словом, из нее выйдет то, что называют королевской штучкой…».

Юная девушка сумела пробудить в сердце стареющего короля сильнейшую привязанность. Август не оставлял заботой своих признанных побочных детей, но именно Анна стала наиболее близка ему. Он пожаловал ей титул графини Оржельской, как бы подчеркивая ее родственную связь с Польшей и ее королем (по-польски orzel – орел). Белый орел украшал герб Польши, и в 1705 году Август учредил в этом государстве рыцарский орден Белого орла. Разумеется, на членство в нем могли претендовать лишь наиболее знатные и наиболее выдающиеся подданные Речи Посполитой.

Анна была весела, остра на язык и жаждала вкусить как можно более полно от радостей жизни, буквально не отходя от отца. Законная супруга короля Кристиана-Эберхардина (1671–1727), стойкая защитница лютеранской веры, не простила ветреному супругу переход в католичество, совершенный с чисто меркантильными целями для приобретения короны Польши. С тех пор она вела уединенный образ жизни в отдаленном саксонском замке Преч, а обязанности первой дамы общества исполняли часто менявшиеся любовницы монарха. Теперь, после опалы графини фон Козель, эта роль перешла к Анне-Каролине. Графиня Оржельская с нескрываемой радостью принимала участие практически во всех развлечениях, будь то военные маневры, охота, пирушки с министрами, катание на санях, празднества и балы.

Она демонстративно презирала всякие условности, и ее поведение часто носило вызывающий характер. Анна была не прочь отведать горячительных напитков, курила, была великолепной наездницей и мастерски стреляла. Всячески стараясь подчеркнуть свою идеальную фигуру, она любила появляться либо в белом, либо в красном мундире. Для придания себе пущей статусност, графиня надевала похожий на елочное украшение орден Белого орла, щедро инкрустированный бриллиантами и изумрудами, испускавшими сноп ослепительных искр. Август всячески потакал дочери, подарил ей, единственной изо всех детей, так называемый Голубой дворец[48] в Варшаве, причем за этим простеньким названием скрывался целый комплекс зданий с парком, расположенным неподалеку от королевского замка. Привязанность короля к дочери была столь велика, что она породила слухи о кровосмесительной любовной связи между ними, но никаких существенных доказательств тому обнаружить не удалось.

Естественно, эта великолепная девица совершенно ослепила неопытного и неловкого Фридриха, да и сама вроде бы поначалу проявила к нему некоторую благосклонность. Вероятнее всего, ее прельстили именно свежесть и непосредственность вчерашнего подростка, ведь он был на шесть лет моложе ее. Историки считают это увлечение первым гетеросексуальным приключением Фридриха. Во всяком случае именно оно побудило его слагать стихи. Двор Августа славился в Европе своими вольными нравами, но король до поры до времени сквозь пальцы смотрел на флирт Анны с молодыми людьми. Однако новость о возникшей симпатии между ней и принцем разгневала его, ибо планы Августа для любимицы были совершенно иными. Он срочно отправил дочь в Варшаву, но сделал попытку как-то компенсировать сыну своего соседа эту потерю, причем сделал это весьма прямолинейно.

Однажды после обильного ужина король Август повел своих гостей в роскошно обставленную комнату, где внезапно откинул в сторону занавес. На кушетке лежала совершенно обнаженная молодая женщина ослепительной красоты – оперная певица по прозвищу Ла Формера. Вознегодовавший Фридрих-Вильгельм поспешно вытолкал сына из комнаты. Историки полагают, что таким образом хозяин пытался отвлечь внимание Фридриха от своей дочери. После возвращения из Дрездена к унылой и травмирующей повседневности Берлина Фридрих впал в глубокую депрессию, похудел, у него случались обмороки.

В конце мая Август Сильный прибыл в Берлин с ответным визитом в сопровождении кронпринца и четырех своих побочных детей, графа Морица Саксонского, будущего маршала Франции, детей турчанки Фатимы, графа и графини Рутовских, и Анны-Каролины Оржельской. Встреча со своим прежним увлечением вызвала у Фридриха тяжкое разочарование. Шутки Анны в области невинного флирта в Варшаве кончились беременностью, что сильно отразилось как на ее внешности, так и на поведении. Естественно, эта история вывела из себя короля Августа. Кто был отцом ребенка, так и осталось неизвестным. В начале следующего года Анна в обстановке глубокой секретности будто бы родила мальчика, которого немедленно отдали на воспитание куда-то в Германию, позднее следы его затерялись. Анна сильно поблекла, и будущее ее было связано исключительно с громкими скандалами[49].

Помимо печального завершения первой и, надо полагать, последней любви Фридриха, его также уязвило сравнение собственной затурканной личности с блестящей особой саксонского кронпринца. Тот был элегантен, полностью свободен в мыслях и поступках, совершил длительные поездки по Италии и Франции, повидал величайшие творения искусства, был принят «королем-солнце» в Версале, женат на австрийской эрцгерцогине. Фридрих почувствовал себя ничтожной личностью, тем более что о каждом его шаге тут же докладывали отцу. Как следствие выговоры и порицания лились на него потоком, что бы принц ни делал, включая такие простые действия, как верховая езда, прием пищи или хождение пешком.

Тем временем как старшая сестра принца Вильгельмина, так и он сам вступили в брачный возраст. Мать молодых людей, королева София-Доротея, приходилась дочерью королю Великобритании Георгу I Ганноверскому и сестрой Георгу II. Поэтому она была заинтересована в заключении двойного брака между двоюродными братьями и сестрами, принцем Уэльским Фредериком и Вильгельминой, а также Фридрихом и принцессой Амалией, годом старше принца. По достижении соответствующей договоренности нареченным разрешили переписываться, что привело Фридриха в полный восторг. Перспектива женитьбы открывала перед ним возможность обретения некоторой самостоятельности, поскольку женатому кронпринцу полагалось иметь собственный двор. Насколько предстоящая женитьба прельщала его, можно судить по следующему случаю. Когда кто-то из придворных высказал мнение, что, возможно, кронпринцу более подошла бы младшая сестра принцессы Амалии Каролина, «он выразил такой восторг, любовь и страсть по отношению к Амалии и выказал такое нетерпение относительно заключения сего брака, что сие вызвало большое удивление у короля Пруссии и столько же удовлетворения у королевы».

Но уже в конце 1728 года король Фридрих-Вильгельм решил окончательно отказаться от «британской затеи». Причиной стало некоторое ухудшение отношений с ганноверской родней и, не в последнюю очередь, вполне прозаическое соображение, что содержание отдельного двора для молодоженов обойдется слишком дорого. Фридрих не мог скрыть своего разочарования крушением своих планов. Отец презрительно поинтересовался, как можно быть влюбленным в девушку, которую тот никогда не видел, с нескрываемым гневом выкрикнул: «Дурак!» – и принялся еще больше третировать сына. Он не мог переносить близость принца и велел ему пересесть за дальний конец обеденного стола. Фридрих по возможности старался не присутствовать на семейных трапезах, мать же затем посылала ему еду в его комнату. В декабре 1729 года король повалил сына на землю и заставил целовать свои сапоги. Причиной стало необдуманное высказывание, вылетевшее у Фридриха: «Я уважаю англичан, потому что знаю, в этой стране меня любят!»

Будущее выглядело для Фридриха совершенно беспросветным. Отцу было всего 42 года, так что надеяться на скорое освобождение от его опеки не приходилось, а тот продолжал угнетать родного сына все более и более жестоко. Фридрих-Вильгельм третировал его совершенно сознательно и как-то высокомерно высказался, что если бы его собственный отец относился к нему таким образом, он бы застрелился. Король во всеуслышание пообещал обращаться с сыном еще более сурово и заявил: «Вы же знаете, что я свое слово держу».

В мае на плацу на виду у всех присутствующих Фридрих-Вильгельм ударил сына кулаком в лицо, схватил за волосы и в таком виде провел перед строем, чтобы все могли видеть унижение кронпринца. Доподлинно неизвестно, какие планы мщения зрели в мозгу юноши, но от отчаяния он решил бежать сначала во Франкфурт, а оттуда в Англию, где надеялся вступить в брак со своей кузиной. Летом 1730 года король и кронпринц выехали в Аугсбург для посещения свадьбы младшей сестры Фридриха Фредерики с маркграфом Ансбахским. Побег должен был состояться 5 августа 1730 года поблизости от Мангейма, но план провалился еще до того, как Фридрих попытался привести его в действие.

Поскольку отец окружил его сетью соглядатаев, предотвратить исполнение задуманного было нетрудно. Кронпринца арестовали и под строжайшим надзором срочно отправили в Берлин, причем в обход ганноверских земель – король боялся, что там у сына были соучастники его преступного замысла. Потрясение Фридриха от провала было столь велико, что он впал не в отчаяние, а в некую прострацию. Юноша едва нашел в себе силы заявить, что ему все равно, что произойдет с ним, но ему жаль людей, которые пострадают из-за него.

Так оно и вышло. Кронпринцу должны были помогать два его друга. Лейтенанту Петеру-Карлу фон Кейту удалось сбежать в Соединенные провинции Нидерландов, а оттуда в Англию, где он поступил на военную службу[50]. Лейтенант Ганс-Герман фон Катте был взят под стражу в Берлине. В планы побега также была посвящена сестра принца Вильгельмина. По ее воспоминаниям, по прибытии в Берлин отец встретился с ней следующим образом:

«Мы все поспешили поцеловать ему руку, но едва он увидел меня, как им овладели гнев и бешенство. Лицо его буквально почернело, глаза засверкали, изо рта пошла пена. “Гнусная каналья!» – заорал он. – Вы осмелились явиться предо мной? Прочь. Можешь составить компанию своему брату-подлецу”. С этими словами он схватил меня за руку и нанес мне кулаком несколько ударов в лицо, один из которых пришелся в висок так сильно, что я упала и ударилась бы головой о край стола, если бы фрейлейн фон Зонсфельд не подхватила бы меня и не вцепилась в мою прическу. Я без сознания лежала на полу. Король, который более не владел собой, хотел вновь наброситься на меня и топтать ногами. Подбежавшие королева, братья и сестры помешали ему».

Когда принцесса пришла в себя, Вильгельмина разразилась упреками в адрес своих спасителей: зачем ее уберегли от смерти, ибо она скорее предпочла бы умереть, нежели вести тот образ жизни, который предстоит ей. Это событие не было похоронено в рамках семейной жизни. Как английский, так и французский посол доносили, что топот короля и крики его жертв были слышны по всему дворцу. Тем временем Фридрих был подвергнут допросу в штабе во главе с генерал-фельдмаршалом фон Грумбковым согласно перечню из 185 вопросов, составленных лично королем. Многие из них неприкрыто указывали на то, что ему вменяется в вину государственная измена, наказуемая смертной казнью. Далее его заключили в одиночную камеру в Кюстрине, единственным источником света в которой была узкая щель в стене под потолком.

Тем временем король расправлялся с окружением своего сына. По приговору военного суда вместо бежавшего лейтенанта фон Кейта было повешено его чучело. Дочь потсдамского пастора, единственным преступлением которой было совместное музицирование с Фридрихом, высекли перед домом ее отца, на рыночной площади и в четырех концах города, а затем пожизненно заключили в тюрьму Шпандау. Обширная тайная библиотека принца была конфискована и продана. Наставника Дюана сослали в Мемель на границе с Польшей, что в Пруссии соответствовало «местам отдаленным».

Здесь уже упоминалось о допросе Фридриха военной коллегией на основании перечня из 185 вопросов, но когда отец впервые встретился с сыном в Берлине, он беспрестанно твердил один и тот же вопрос: «Ты совратил фон Катте или фон Катте совратил тебя?» – похоже, его больной воспаленный ум убеждал короля, что дружба между фон Катте и сыном была сексуальной связью. В этом не было ничего удивительного, ибо подобные случаи в прусской армии не представляли собой какую-то редкость. В Пруссии все дворянские отпрыски в возрасте от 12 до 16 лет подлежали обязательному учету, с тем чтобы быть зачисленными в кадетскую школу. Родители, как правило, ничего не имели против, ибо ввиду низкого плодородия земель прусские помещики, так называемые юнкеры, были бедны и не имели средств обеспечить достойное обучение своих многочисленных сыновей. Кадетская школа, невзирая на суровые условия пресловутой муштры, давала хорошее образование и гарантировала дальнейшую службу в армии с перспективой повышения в звании.

Но обучение в закрытом заведении зачастую приводило к формированию у подростков нетрадиционных наклонностей, о чем Фридриху-Вильгельму было прекрасно известно. Как и во всей Германии, в Пруссии действовало уголовное уложение от 1532 года, согласно которому содомия каралась смертной казнью через сожжение. Так, 17 октября 1730 года был сожжен на костре за содомию некий Андреас Лепш, хотя тот практиковал сношения с коровой, а не с мужчиной. Уместно заметить, что после восшествия Фридриха на престол смертная казнь за это преступление в Пруссии более не применялась.

Трудно сказать, действительно ли Фридрих-Вильгельм намеревался казнить собственного сына. И сам король, и его супруга позднее говорили, что лишь настоятельная просьба о помиловании императора Священной Римской империи Карла VI, к которой присоединился выдающийся военачальник, принц Евгений Савойский[51], заставила его изменить первоначальное решение. Но осенью того года Фридрих-Вильгельм находился в ужасном состоянии: напивался еще более обычного, бродил по замку, издавая страшные вопли, что его преследуют духи и привидения, среди ночи требовал карету для поездки в свой любимый охотничий замок Вустерхаузен.

Основной жертвой неудавшегося побега пал лейтенант фон Катте. Аристократическое происхождение и высокопоставленные родственники не помогли ему. Просьба о помиловании деда молодого человека, фельдмаршала фон Вартенслебена, была отклонена, ибо, с точки зрения короля, «лучше умрет один человек, нежели потерпит крах весь мир или королевство». По его мнению, молодой человек заслуживал быть разорванным на куски раскаленными щипцами, но милость короля простерлась настолько далеко, что фон Катте приговорили к смерти через обезглавливание. Его также отправили в Кюстрин, где он и был предан смерти 6 ноября, а принца Фридриха заставили наблюдать за казнью друга из окна. Потрясение принца было настолько велико, что когда топор палача отсек голову приговоренному, он упал без сознания на руки своих стражников. Отец предусмотрительно также прислал в камеру армейского капеллана. Ему надлежало использовать это нервное потрясение, дабы лишний раз убедить сына в целительном воздействии христианской веры. Капеллан Бессерер описал последние минуты жизни лейтенанта фон Катте и поведение Фридриха: «После длительного мучительного обозрения он увидел, наконец, своего возлюбленного Ионафана». Тут следует отметить, что тема однополой плотской любви была под запретом и имена библейских героев Давида и Ионафана были неким подобием литературно закодированного обозначения однополой мужской сексуальности.

9 ноября Фридрих получил извещение о помиловании при условии принесения королю клятвы в безусловном повиновении «как слуги, подданного и сына». Надлежало произнести эту клятву громко, отчетливо и без тайных умыслов. По заявлению отца, ссылка в Кюстрин была предназначена для того, чтобы вырвать принца «из когтей сатаны».

Фридрих пробыл год в Кюстрине под строжайшим надзором. Хотя охраняли его теперь менее строго, с ним проводили обучение по практическому управлению провинциями, в особенности финансовой его части, требовавшее большой нагрузки. Занятия прерывались лишь ради длительных часов религиозных наставлений, а по воскресеньям добавлялись четыре часа церковной службы и проповедей. Чтение было ограничено сборником псалмов, Библией и книгой «Об истинном христианстве». Главному надзирателю полковнику фон Волдену были даны указания «выбить Фридриху из головы всю набранную им французскую и английскую дурь и вместо оной наполнить ее прусским содержанием, внушить быть преданным своему отцу, обладать немецким сердцем, неустанно просить Господа в молитвах о милости Божией».

15 августа 1731 года Фридрих-Вильгельм со свитой прибыл в Кюстрин, и сын униженно пал к ногам отца. Далее ему было предъявлен перечень его многочисленных грехов, оплошностей и проступков. В заключение король объявил сыну, что если бы его побег в Англию удался, мать и сестры были бы заключены в такое место, где они «не видели бы ни солнечного, ни лунного света», а отец лично вторгся бы во главе своей армии в Ганновер и сжег и разграбил бы там абсолютно все». Фридрих вновь пал к ногам короля и облобызал его сапоги.

Но на этом унижения не кончились. Поскольку о заключении двойного брака с английской родней теперь не могло быть и речи – Фридрих-Вильгельм ставил английскому семейству в вину то, что его заранее не предупредили о готовящемся побеге, – король окончательно втоптал в грязь Вильгельмину и Фридриха, заставив их вступить в браки с лицами более низкого звания[52]. Вильгельмине предстояло замужество с маркграфом Байрейтским, а для сына он выбрал Элизабет-Кристину Бевернскую из младшей ветви рода герцогов Брауншвейгских-Вольфенбюттельских[53]. Основным достоинством невесты была ее богобоязненность, но ранг невесты не шел ни в какое сравнение с королевским Ганноверским домом.

Королева София-Доротея, потерявшая блестящую перспективу обрести в лице дочери Вильгельмины будущую английскую королеву, а невестки – английскую принцессу, приложила все усилия к тому, чтобы всячески очернить Элизабет-Кристину в глазах Фридриха. Она подключила к этому своих дочерей, и ее замысел удался настолько безукоризненно, что в феврале 1732 года Фридрих писал министру Грумбкову: «одна мысль о невесте вызывает у меня тошноту». В марте состоялась церемония помолвки, но присутствующие расценили слезы в глазах Фридриха как проявление радости. Отношение юноши к этому предстоящему браку и женщинам хорошо видно из письма, написанного им в сентябре 1732 года:

«Меня хотят заставить влюбиться палочными ударами, но, к сожалению, я по природе не осел и боюсь, что сие не удастся… Брак делает меня совершеннолетним, и, как только сделаюсь таковым, я стану хозяином в доме, а моя жена не будет ничем там командовать. Только никакого бабьего полка, нигде на свете! Мужчина, который позволяет управлять собой женщинами, по моему мнению, суть величайший мерзавец на свете и не заслуживает носить почетное звание мужчины. Потому, когда женюсь, я женюсь как порядочный человек, т. е. позволю мадам жить своей жизнью, а буду делать то, что мне заблагорассудится. И да здравствует свобода!.. Я сдержу свое слово, женюсь, и на том конец. Доброе утро, мадам, и счастливого пути!»

Свадьба состоялась в июне 1733 года. Неизвестно, с какими чувствами шел Фридрих под венец, но, похоже, они все-таки не были подобны ощущениям человека, стоящего на грани крушения всех собственных надежд. Брак давал ему множество преимуществ: собственный двор, резиденцию, отдельный цивильный лист (отметим, весьма скудный) и свободу. Он даже писал сестре, что его невеста не лишена некоторых достоинств: пригожее личико, белокурые волосы – несомненный идеал красоты той эпохи, – нежный цвет лица и стройная фигура. Правда, благоприятное впечатление сильно портили глубоко посаженные глаза, безобразный рот, плохие зубы, неприятный смех, походка вперевалку, как у утки. Плохое образование делало ее никудышной собеседницей. Элизабет-Кристина либо проявляла в разговоре нервозность, либо предпочитала вообще хранить молчание. Разумеется, жених выказывал придирчивость еще и потому, что невеста была выбрана не им самим, а отцом-тираном. Знаменательно, что после первой брачной ночи Фридрих написал сестре:

«Хвала Господу, что я сие перенес!»

Через месяц он получил звание полковника пехотного полка и переселился в небольшой городок Руппин неподалеку от Берлина, где была расквартирована эта часть. Жена оставалась в Берлине, и, похоже, это совершенно не волновало его. В Руппине он настолько добросовестно занялся муштрованием своего полка, что уже через год получил похвалу от отца после инспекции полка, а в следующем году Фридрих-Вильгельм расчувствовался даже до того, что соизволил заключить сына в объятия и произвести в генерал-майоры.

Формирование будущего короля

Тем временем Фридрих готовился к тому времени, когда сможет занять трон после отца. С этой целью принц постепенно создавал вокруг себя круг единомышленников, дабы в будущем намного превзойти ненавистного папеньку. Он теперь много читал по своему выбору. Следует отметить, что Фридрих разговаривал на немецком языке только с самыми нижестоящими подчиненными, со всеми остальными он общался исключительно на французском и на нем же читал, причем даже римских и греческих классиков в переводе. Так определились его любимые авторы Гораций и Вольтер. Фридрих также уделял много времени музыке и составил придворную капеллу из музыкантов и певцов. В 1736 году отец купил для него в живописной местности небольшой замок Райнсберг, и наследник престола приступил к его обустройству и созданию своего двора.

Здесь следует сделать небольшое отступление и поведать еще об одном человеке, ставшем чрезвычайно близким Фридриху. Это был Дитрих фон Кайзерлинг (1698–1745). По выражению самого Фридриха, представлявшего друга Вольтеру, «сей человек имел несчастье родиться курляндцем», т. е. появился на свет в лоне прибалтийской дворянской семьи. Фон Кайзерлинг обучался в гимназии в Кёнигсберге, где проявил такие исключительные способности в освоении латыни, греческого и французского, что считался вундеркиндом. Далее он прошел курсы философии и математики в тамошнем университете и четыре года путешествовал по дворам немецких владетельных суверенов, Нидерландам и закончил свой маршрут в Париже, где прожил два года.

В 1724 году фон Кайзерлинг поступил на службу лейтенантом кирасирского лейб-гвардии полка короля Фридриха-Вильгельма. Как уже говорилось выше, по мере взросления сына король стал выказывать опасения, как бы «женоподобные» нотки в поведении сына не превратили его в «кисейную барышню», что станет крахом как для славной династии, так и для всей Пруссии. С этой целью он продолжал насыщать окружение сына новыми мужскими персонажами. В марте 1729 года Фридрих-Вильгельм заменил наставников сына фон Калькштайна и фон Финкенстайна «строгим» майором фон Роховым и «расторопным» лейтенантом фон Кайзерлингом. Им было вменено в обязанность неотступно следовать за принцем и подавать ему пример поведения, дабы сделать из него «порядочного человека». Шталмейстер фон Кайзерлинг с 31 января даже был обязан спать в опочивальне Фридриха. Светские манеры, знание языков, подноготной жизни европейских дворов и неотразимое обаяние произвели на принца глубокое впечатление. Между молодыми людьми завязались «узы нежной дружбы».

Учиненное королем расследование показало, что фон Кайзерлинг не был замешан в планируемом побеге, а потому его просто отправили на место постоянной службы в полку. После того как отец помиловал Фридриха, тот безуспешно просил отца вернуть фон Кайзерлинга в его окружение. В результате между ними завязалась оживленная переписка. Когда Фридрих переехал в замок Райнсберг, фон Кайзерлинг стал неотъемлемым членом его окружения, где имел репутацию «ближайшего друга» кронпринца.

Он был незаменим для оживления общества, ибо являл собой прекрасного собеседника, танцора, охотника, певца[54] и музыканта. Ему дали прозвище Цезарион, латинизированный переиначенный вариант его фамилии. Фон Кайзерлинг редактировал и копировал письма и сочинения Фридриха, желавшего создать себе репутацию французского автора. Кронпринц также использовал его для выполнения дипломатических поручений, но когда тот попытался протолкнуть мнение каких-то иностранных дипломатов, Фридрих напрямую высказался, что ценит друга, но «твои советы суть советы дурака».

После восхождения на трон Фридрих пожаловал ему графский титул и проявлял в его отношении «нежнейшую дружбу». «Ни один любовник не мог обращаться со своей возлюбленной приятнее и предупредительнее, чем король с фон Кайзерлингом», – сообщал военный советник фон Швихельдт. Когда Фридрих собирался в 1741 году участвовать в своей первой битве, он послал брату Августу-Вильгельму завещание, где перечислил шесть человек, «каковых я более всего любил в моей жизни», причем фон Кайзерлинг занял среди них первое место. Граф, к несчастью, страдал от жестокой подагры и в 1745 году преждевременно скончался. Сообщение о его смерти застало Фридриха в военном лагере в Богемии. По этому поводу он так выразил свои чувства в частном письме:

«Менее чем за три месяца я потерял двух моих лучших друзей [Кайзерлинга и Дюана], с которыми я всегда жил и чье приятное обхождение и добродетельная жизнь часто помогали мне преодолевать горести и переносить болезни. Вы можете представить себе, сколь тяжело для сердца, сотворенного столь чувствительным, как мое, подавить глубокую боль, причиненную сей потерей».

В том же месяце он сочинил элегию «Душе Цезариона».

Однако этому фавориту быстро нашлась замена в лице графа Фридриха-Рудольфа фон Ротенбурга (1710–1751). Восхищенный молодым королем, он в 1740 году ушел со службы во французской армии и поступил на прусскую. Ему удалось подозрительно быстро втереться в доверие к Фридриху, уже через несколько месяцев граф получил под командование полк, далее последовало стремительное повышение и допуск к важным дипломатическим поручениям. Английский посол Лоуренс сообщал в 1745 году, что фон Ротенбурга люто ненавидели из-за попыток продвигать в первую очередь своих клевретов и поощрять католическую общину в Берлине. После смерти фон Кайзерлинга Фридрих называл его не иначе как «второй Цезарион» и восхвалял в своих одах. Но и фон Ротенбургу было суждено скончаться молодым, о чем Фридрих писал сестре:

«Вчера Ротенбург испустил дух у меня на руках. Я не в состоянии ответить на твое письмо; я не вижу ничего, кроме моей боли. Все мои мысли заняты потерей соратника, с которым я прожил 12 лет в теснейшей дружбе».

После смерти фон Ротенбурга Фридрих на несколько дней удалился от общества. Многое болтали также о графе Леопольде-Александре фон Вартенслебене, которого некогда ввел в окружение сына сам Фридрих-Вильгельм I. Вот что писал о нем граф фон Лендорф:

«Сие есть человек без особых духовных дарований, привлекающий, однако же, всеобщее внимание; хотя он и был в большом фаворе, но сохранил столь редкую у фаворитов скромность и даже в пору опалы не потерял друзей. Злые языки утверждали, что фавором он был обязан скорее красоте своего тела, нежели блеску его духа».

В августе 1736 года в замок переехала супруга Фридриха. Она привезла с собой роскошное супружеское ложе, подарок свекра, который безумно жаждал рождения внуков и даже пообещал Фридриху заграничное путешествие, если тот зачнет ребенка. К сожалению, его мечте не суждено было исполниться. Тут во весь рост встает вопрос о сексуальной ориентации Фридриха, по поводу которой до сей поры историками ведутся ожесточенные споры.

Переписка между Фридрихом и его женой в бытность его кронпринцем практически не сохранилась, да и вряд ли из нее можно было бы почерпнуть нечто стоящее. По свидетельствам окружающих, передававших в своих письмах высказывания третьих лиц, Фридрих будто бы «страстно влюблен в кронпринцессу» и «трахает жену после обеда и говорит, что у нее красивое тело и хорошенький задик». С другой стороны, злые языки утверждали, что Фридрих отделается от жены, как только сядет на трон. В то же время летом 1736 года Фридрих пожаловался графу фон Мантёффелю на стесненность в средствах, которая не позволяет ему быстро обустроить замок по своему вкусу. Тот посоветовал ему как можно скорее зачать наследника, на что Фридрих ответил: «Я не могу спать со своей женой по страстному влечению, и если мне все-таки приходится делить с ней ложе, я делаю сие скорее по долгу, а не и из-за сердечной склонности».

Некоторые историки объясняли отсутствие детей тем, что Фридрих в молодости подцепил венерическое заболевание. Для излечения от позорного недуга ему пришлось подвергнуть себя хирургической операции, оставившей, впрочем, незначительный след, которого он стыдился. Этому противоречит свидетельство медиков, осматривавших труп короля после смерти и отметивших, что его половые органы были в таком же состоянии, как и у любого нормального человека. Многие склонны полагать, что Фридрих прилагал все усилия к тому, чтобы в глазах родителей его брак выглядел гармоничным и счастливым. Тем не менее известно, что в 1738 году он направил князя Леопольда фон Ангальт-Дессау с тайным поручением к вице-канцлеру Священной Римской империи, дабы обеспечить поддержку императора для аннулирования своего брака. Сохранились письма того же фон Мантёффеля и самого Фридриха к некому лейтенанту фон Грёбену, из которых можно вывести заключение, что он поддерживал интимные связи с офицерами своего полка.

Восхождение на трон

В мае 1740 года скончался король Фридрих-Вильгельм, и сын унаследовал его корону. Можно приводить много примеров его ровного отношения к жене ранее, но теперь оно резко изменилось. Фридрих всегда был очень привязан к своей матери и в первую очередь настоял на том, чтобы ей был придан титул не «вдовствующей королевы», а «матери короля». Он также совершенно недвусмысленно заявил, что первой дамой королевства является именно София-Доротея и всем официальным лицам, желающим засвидетельствовать ей свое почтение как таковой, надлежит наносить визит к ее двору в замке Монбижу. Все современники, которым доводилось лицезреть Фридриха во время его посещений матери, отмечали «ту великую и уважительную нежность», которую он выказывал по отношению к ней. Что же касается жены, отныне Элизабет-Кристина получала резкие, написанные в форме приказа указания, диктовавшие, что ей должно делать. Стало ясно, что королевой Пруссии она числится лишь номинально.

«Мадам, когда вы приедете [в Берлин], прежде всего нанесите визит королеве-[матери] и потрудитесь на сей раз проделать сие лучше, нежели обыкновенно; далее оставайтесь здесь, поскольку ваше присутствие необходимо, пока я не напишу, что вам надлежит делать. Вам подобает встречаться с немногими людьми или вообще ни с кем. Утром я приму решение, какие траурные формальности предстоит выполнить женщинам, и сообщу вам о сем. За сим до свидания, надеюсь, я буду иметь удовольствие встретить вас в добром здравии».

Подобное лишение Элизабет-Кристины статуса первой дамы было не последним ее унижением. Фридрих определил ей местом жительства скромный замок Шёнхаузен, скорее, особняк к северу от Берлина, в который даже не помещалась положенная ей свита. Число придворных пришлось сократить, и покинутая всеми женщина влачила там унылое существование, заполняя время чтением, рукоделием и занятиями музыкой. Жаловаться она могла только в письмах к брату, герцогу Карлу Брауншвейгскому:

«Вы не представляете, как мне приходится страдать. Получение письма от вас становится для меня праздником на целый день, а составление ответа – часами отдохновения».

Поскольку в Шёнхаузене было всего несколько отапливаемых помещений, зимой королеве приходилось переезжать в Берлинский замок, но там ее даже не приглашали на праздники. Когда в 1748 году было завершено строительство нового крыла дворца Шарлоттенбург, названного так в честь бабки Фридриха, королевы Софии-Шарлотты Ганноверской, ее даже не пригласили на состоявшиеся по сему случаю празднества, хотя, согласно протоколу, ей полагалось иметь там собственные покои. Фридрих так изложил причину для отказа в письме к брату Августу-Вильгельму:

«Если моя жеманная плакса [Элизабет-Кристина] примет участие в поездке в Шарлоттенбург, боюсь, она испортит весь праздник. И вообще, что делать с отрядом горничных, придворных дам и тому подобных, если моя нежная супружеская половина поселится в Шарлоттенбурге? Как кормить сих вечно недовольных особей женского пола и как сладить со всем сим сбродом, каковой находится на службе разных дворцовых прихвостней? Мы хотим развлечь нашу мать поездкой и наслаждением сельской местностью. Сохраним сие намерение и не будем насаждать крапиву и сорняки меж розами и жасмином».

Впрочем, Фридрих следил, чтобы супруга жила в приличествующих ее положению условиях, занималась благотворительностью, оплачивал ее долги, на день рождения посылал подарки и время от времени справлялся о ее здоровье. Дата золотой свадьбы не была отмечена даже намеком на какое-либо празднество. Супруги стали чужими людьми – какими, собственно, и были ранее. Элизабет-Кристина переносила это пренебрежение с большим достоинством, при случае заявляла, что для нее Фридрих является «самым великим монархом своего времени» и раз уж Господь не дал им потомства, так на то была его высочайшая воля.

Та молниеносная скорость, с которой Фридрих после смерти отца изгнал жену из своей жизни, полностью подрывает веру в свидетельства о счастливой супружеской жизни этой четы. На первый план немедленно, хотя не совсем неожиданно, вышел фаворит молодого короля Михель-Габриэль Фредерсдорф. Фридрих купил для него поместье Церников неподалеку от замка Райнсберг. Михель-Габриэль (1708–1758) родился в маленьком городишке Гарц на Одере в семье городского музыканта. Ремесло отца мальчик освоил с детских лет. Судьба забросила его в Кюстрин, где он служил гобоистом в мушкетерском полку. В 1730 году командир полка граф Шверин представил его сосланному туда принцу Фридриху. По-видимому, Фредерсдорф сильно усладил заточение принца тайным совместным музицированием, ибо хорошо играл также и на флейте. Вольтер описывал его так: «Сей солдат, молодой, красивый, хорошего телосложения, игравший на флейте, служил для развлечения узника более чем одним способом».

Во всяком случае по окончании своего заточения Фридрих добился освобождения музыканта от военной службы и взял его в свой штат вначале на место лакея, а затем камердинера. Один из современников, посетивший замок Райнсберг, дал ему следующую, весьма проницательную характеристику:

«Первый камердинер кронпринца Фредерсдорф, рослый мужчина приятной наружности, умный и пронырливый, учтивый, тактичный, ловкий и легко приноравливающийся человек, который не упустит своей выгоды, но в то же время обладает широкой натурой. Полагаю, что в один прекрасный день он будет играть главенствующую роль».

Автор этой оценки оказался прав, хотя во многом Фредерсдорф и остается темной личностью. В том же 1740 году Фридрих пожаловал ему должность тайного камергера и обер-казначея, каковую тот занимал до своей отставки в 1757 году. Хотя его основной задачей было управление личными денежными средствами короля, на самом же деле, как сообщает Вольтер, он стал настоящей правой рукой Фридриха. Король выказывал к нему неограниченное доверие, поэтому Фредерсдорф лично занимался приобретением драгоценных табакерок для нюхательного табака, неуклонно пополняя обширную коллекцию монарха[55], закупкой предметов искусства и музыкальных инструментов, обеспечением Фридриха во время походов личным провиантом и лошадьми, руководил украшением замков и садов, строительством грандиозного оперного театра и сооружением фонтанов Сан-Суси, организацией празднеств.

Некий француз, посетивший двор Фридриха, весьма остроумно заметил, что «там был канцлер, который никогда не раскрывал рта, егерь, у которого не хватало духа стрелять в перепелов, управляющий, не ведавший, каков запас вина в погребе, шталмейстер, не умевший взнуздать коня, камердинер, ни разу не выложивший сорочку к надеванию, гардеробмейстер, не знавший имени придворного портного, ибо все эти обязанности взял на себя Фредерсдорф». Его всегда окружала толпа просителей, лебезивших перед ним: если человек хотел добиться чего-то при дворе короля, ему было не обойти Фредерсдорфа. Примечательно, что один из историков назвал его «прусская Помпадур».

Граф фон Лендорф[56], камергер отринутой супругом королевы Элизабет-Кристины, в своем дневнике задался риторическим вопросом: чему был обязан своим возвышением человек столь низкого звания с задворок королевства – и сам же дал на него ответ: «Своему красивому лику». Фредерсдорф принадлежал к числу тех шести человек, которых Фридрих в 1741 году назвал в числе особ, кого он в своей жизни «любил больше всех». Фаворит пользовался не только любовью, но и полным доверием короля. Мало сказать, что Фредерсдорф был в курсе всех дел секретной службы, ибо именно этот человек координировал ее деятельность. Он лично вербовал шпионов для короля, поскольку главная задача состояла в том, чтобы как можно сильнее ослабить противника в лице Австрии. Так, в 1746–1748 гг. на него работал агент в австрийском посольстве в Берлине, возглавляемом графом фон Бернсом, а в 1754 году ему удалось внедрить своего лазутчика в ратушу Праги. Во дворце Сансусси комната этой вездесущей личности располагалась рядом с опочивальней короля.

Фавор Фредерсдорфа лишь однажды оказался под угрозой, когда во время какого-то военного похода король выгнал его из своей палатки ради некого пригожего гусара. Однако фортуна вновь повернулась к нему лицом после загадочного самоубийства неожиданного соперника. Примечательно, что поместье, подаренное ему Фридрихом, было дворянским леном, и король вообще-то придерживался мнения, что такое имение не должно принадлежать человеку низкого происхождения. Но Фредерсдорф проявил себя предприимчивым хозяином, скупил земли вокруг Церникова, засадил их шелковичными деревьями и занялся разведением шелковичных червей.

Он также приобрел плантацию в Нидерландской Гайане и торговое судно «Ганс», регулярно курсировавшее между портами Балтийского моря. Кирпичный заводик имения работал на полную мощность, а пиво из его пивоварен в Шпандау и Копёнике пользовалось в Берлине хорошей репутацией. Фредерсдорф интересовался даже алхимией, вследствие чего оборудовал лабораторию и убедил чрезвычайно скептически настроенного Фридриха заключить договор с некой мадам Нотнагель. Та утверждала, что может обращать «поганые материи» в золото. Имеются данные, что Фридрих в 1743 году будто бы уговорил какого-то незначительного дворянина фон Трахтенберга усыновить Фредерсдорфа, дабы тот получил личное дворянство, но сведения о достоверности этого события не внушают доверия.

Переписка Фридриха с фаворитом носила весьма интимный характер как по содержанию, так и по тону, будто она велась между любящими супругами. Король, весьма придирчивый в соблюдении этикета, обращался к адресату на «ты», хотя в обхождении с челядью было принято употреблять безличное третье лицо единственного числа. В письмах речь шла в основном о здоровье, поскольку у обоих были проблемы с анусом и они лечились на курорте Спа. Сохранились многочисленные счета, оплаченные из личных средств короля на покупку клистирных наконечников. Неудивительно, что Вольтер дал Фредерсдорфу кличку «Luc», если прочесть это слово наоборот, получается французское «cul» – «задница».

В 1753 году Фредерсдорф женился на дочери видного богатого берлинского банкира и владельца оружейной мануфактуры Даума, который тайно ссужал Фридриха деньгами еще в бытность его кронпринцем. Вероятно, именно поэтому он впоследствии получал выгодные заказы на ружья во время военных кампаний короля. Фридрих долго не давал согласия на брак своего фаворита, но Фредерсдорф уломал его жалобами на плохое состояние здоровья, требовавшее постоянного ухода любящего человека. В конце концов, король сдался, написав ему:

«Пусть твоя женитьба состоится скорее сегодня, нежели завтра».

Супруги поселились в Берлине в роскошном дворце. Современники впоследствии отмечали, что его супруга Каролина-Мария «жила девственницей среди тысячи забот», детей в браке не появилось. За год до смерти Фредерсдорф попросил разрешения уйти в отставку под предлогом плохого здоровья. Поползли слухи о некоторой сумме казенных денег, прилипших к его проворным рукам. Современники же считали истинной причиной ревность к новому предмету привязанности Фридриха – молоденькому вестовому Кристиану-Фридриху Глазову. Некоторые воздали должное Фредерсдорфу за его мудрое решение уйти со сцены вовремя – «подобно хорошенькой женщине, своевременно заметившей, что ее краса блекнет». В скобках скажем, что Фредерсдорф вскоре отошел в мир иной, завещав положить на его гроб портупею, в которой его в бытность солдатом представили Фридриху. Его вдова вышла замуж за гофмейстера двора фон Арнима, обзавелась детьми и воспитала внука Людвига фон Арнима, известного немецкого писателя-романтика.

«Случай», как было принято именовать в те времена неожиданно свалившийся на человека фавор, нового любимчика продлился недолго. Пехотинец Кристиан-Фридрих Глазов привлек внимание короля в 1755 году, когда служил в одном из полков, расквартированных в завоеванной Силезии. По отзыву одного из современников, Глазов был «камердинером, пользовавшимся у короля такой великой милостью, что получил право спать в его опочивальне». Будто бы двадцатилетнего вестового подкупили с целью отравить Фридриха, но в последний момент готовившееся злодеяние чисто случайно было раскрыто, несостоявшийся убийца арестован и заключен в Шпандау, где вскоре скончался. Имеет хождение и другая версия, согласно которой Глазов весьма вольно пользовался королевской печатью в личных целях. На прошении о помиловании отца Глазова, артиллерийского лейтенанта с 46-летним стажем службы, король наложил резолюцию: «преступление его сына велико, будет пожаловано некоторое смягчение наказания».

Сплетни, бродившие по Европе, уверяли, что этот рядовой не был единственным предметом противоестественных склонностей Фридриха. Казанова, посетивший прусского короля в надежде подрядиться там на устройство лотереи, в своих мемуарах написал, что «солдаты Первого потсдамского батальона все носили в карманах золотые часы. Так вознаграждал их король за мужество, с которым они подчинялись ему, подобно Цезарю, подчинявшемуся Никомеду в Вифинии». Это свидетельство достойно доверия, ибо Казанова, которому также не были чужды и гомосексуальные склонности, прекрасно разбирался в подобных вещах.

Фаворит – аристократ духа

Похоже, временами Фридрих действительно не чурался потребления блюд незамысловатой, тяжелой для желудка немецкой кухни, но как человек, претендовавший на исключительность своей личности, стремился проявлять утонченность и стремление к духовному обогащению и в этой области. Вскоре судьба послала ему в партнеры человека большой образованности и утонченных вкусов. В 1739 году кронпринца в его замке Райнсберг посетил английский пэр лорд Балтимор в сопровождении венецианского литератора, человека энциклопедических познаний по имени Франческо Альгаротти (1712–1764).

Он был сыном богатого венецианского купца, а потому занимался сочинительством не для заработка, но исключительно по велению души. Альгаротти получил образование в университетах Болоньи, Падуи и Рима, совершил длительное путешествие по странам Европы. В 1736 году он стяжал себе широкую известность, написав научно-популярный труд «Учение Ньютона для дам, или Диалоги о свете и цветах». Объемистое творение включало в себя базовые сведения по различным наукам, было переведено на несколько языков и даже удостоилось благосклонного отзыва Вольтера. Альгаротти воспользовался таким благоприятным поводом, чтобы посетить этого властителя дум Европы и обзавестись его рекомендательными письмами для поездки в Лондон.

Там он немедленно очаровал, пожалуй, две наиболее примечательные особы высшего света: вице-гофмейстера королевского двора лорда Джона Харви (1696–1743) и леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1772), дочь герцога Кингстона. За обоими тянулся длинный шлейф чрезвычайно скандальной репутации, необычной даже для крайне распутного лондонского общества, где бок о бок с привычным доморощенным развратом все больше поклонников завоевывала содомия. Но эти два человека возвели подобные отношения на уровень высокого искусства и даже философского подхода к жизни.

Лорд Джон Харви в молодости вел жизнь типичного английского аристократа: пьянствовал и хулиганил со своими однокашниками в Кембриджском университете, спал со своей прачкой и весьма успешно сдал экзамены на степень магистра гуманитарных наук. Он отличался хрупкой женственной красотой и вовсю злоупотреблял белилами для придания коже лица модной бледности. Лорду Харви удалось получить назначение на должность вице-гофмейстера короля Георга II, отчего он попал в самые благоприятные условия, чтобы сдружиться с наследником престола, принцем Уэльским Фредериком. Он быстро приобщил принца к пьянке, карточной игре, разгульной жизни и, как подозревают, к иному виду любви. Истинную близость Харви с его друзьями мужского пола установить трудно, ибо наследники приложили немалые усилия к обработке его рукописного архива. Некоторые страницы в его мемуарах просто-напросто вырвали, часть писем бесследно пропала, хотя с кое-каких успели снять копии.

Период близких отношений Харви и принца Уэльского длился около двух лет, причем они не скрывали своей близости на людях. По просьбе Фредерика Харви регулярно направлял ему письма, где сравнивал связь между ними с отношениями между Александром Македонским и Гефестионом. Золотая табакерка принца была украшена портретом Харви. Но эта подозрительная дружба закончилась размолвкой, когда оба стали добиваться благосклонности очень красивой фрейлины Анны Вейн. Та сначала стала любовницей принца, затем перешла к Харви. Неизвестно, кто был отцом ее ребенка, причем якобы существовал еще третий кандидат на эту ответственную должность, лорд Хэррингтон. Тайной покрыты также обстоятельства скоропостижной смерти красавицы в возрасте всего 26 лет от жестоких конвульсий.

В возрасте 23 лет Харви соблазнил самую красивую и неглупую фрейлину королевы, мисс Мэри Лепелл (1700–1768), благосклонности которой безуспешно добивался сам король Георг I. Ходили упорные слухи, что официальная любовница монарха Мелюзина фон дер Шуленбург, обеспокоенная этим увлечением, предложила девушке отступные в размере 4000 фунтов, лишь бы та удалилась от двора. Вкупе с 3000 фунтов, полагавшихся фрейлинам двора при замужестве, такие значительные средства превращали Мэри в богатую невесту, что было весьма на руку Харви, младшему сыну лорда Бристля, у которого в карманах было хоть шаром покати. Харви тайно вступил с красавицей в брак и отправил ее в свое поместье, где Мэри в глубокой тоске влачила свое существование вплоть до кончины мужа. Тот изредка навещал ее, дабы проверить ведение хозяйства и зачать очередное чадо. Всего на свет появилось восемь отпрысков, причем большая часть их унаследовала наклонности отца. Это дало повод известной интеллектуалке леди Монтегю констатировать очевидный факт: «сей мир состоит из мужчин, женщин и Харвеев».

Наличие жены ничуть не препятствовало увлечениям Харви лицами того же пола. В 1726 году 30-летний лорд отправился на лечение в курортный город Бат, повстречал там 21-летнего помещика Генри Фокса и начал склонять его к близким отношениям. После завершения курса лечения друзья расстались и завязали оживленную переписку в духе горячо влюбленной пары. На следующий год они вновь встретились в Бате, но Генри имел неосторожность привезти с собой 23-летнего брата Стивена. Харви немедленно дал Генри отставку и излил все свое обаяние на Стивена. В конце мая, по окончании лечения, Стивен возвратился в свое поместье. Сам Харви был вынужден вести чрезвычайно активную жизнь в Лондоне, связанную с выполнением своих обязанностей при дворе и в парламенте, но не упускал случая напомнить молодому приятелю о своем страстном влечении к нему. Нижеприведенное письмо, написанное в июне и полное упреков Фоксу за то, что он не приезжает в Лондон, свидетельствует об их интимных отношениях, причем возникает недвусмысленное предположение, что в постели молодой партнер давал полную волю своим чувствам:

«…свидетельства благосклонности, каковые я получил в руках вашей чести, суть такого свойства, что, хотя сие впечатление может изгладиться из моего ума, они нанесены столь долговременными знаками на каждом члене, что мне невозможно бросить взгляд на ногу или на руку, чтобы не освежить мою память. У меня возникла мысль выставить напоказ следы вашего озорства для возбуждения сострадания. Так поступают нищие, которые были рабами в Иерусалиме, с выжжеными крестами на их руках; мои следы сохраняются столь долго, что я начал думать – они равным образом являются неизгладимыми».

Осенью 1727 года Харви тяжело заболел, и Фокс взялся ухаживать за ним сначала в его доме, затем перевез в свое поместье и далее в Бат для окончательного выздоровления. После курса лечения в Бате парочка отправилась в полуторагодовое путешествие по Европе. После возвращения в отечество в ноябре 1729 года Харви не мог перенести разлуку:

«Я должен вскоре увидеть вас; я не могу жить без вас».

В течение всей этой связи жена лорда Мэри и сердечный приятель сблизились настолько, что даже после преждевременной смерти Харви оставались друзьями до конца своих дней. В 1736 году Харви устроил женитьбу Стивена на богатой наследнице. До 1739 года этот брак был чисто номинальным, но после смерти лорда Фокс зажил счастливой семейной жизнью, став отцом многочисленных отпрысков. Если английский дворянин не афишировал свои гомосексуальные наклонности и способствовал продолжению рода, на подобные отклонения в его поведении общество смотрело сквозь пальцы.

Скорее по традиции, нежели по склонности, лорд Харви избрался в парламент, где его ярко выраженные специфические наклонности давали пищу политическим противникам для яростных нападок на него. Один из них, сэр Уильям Палтни, назвал его в памфлете «пикантным господином» и, развивая эту мысль далее, писал: «он был гермафродитом столь деликатного свойства, известно было, что он суть леди; или по крайней мере столь тонкое переплетение двух полов, что было затруднительно определить, каковой преобладает». Харви не счел нужным спускать обидчику подобное оскорбление и вызвал его на дуэль. Впрочем, оба отделались легкими царапинами, но честь джентльмена была защищена. Известный поэт Александр Поуп, назвавший Харви «рептилией с ликом херувима», так описывал его в «Послании доктору Арбетноту» (1735 год):

То возвышенный, то низменный,

Тут – вьюнош, там – девица,

Сам по себе суть порок антиноев.

Далее лорд Харви изображался в образе Спора, прекрасного юноши, вольноотпущенника римского императора Нерона, которого тот приказал кастрировать, а затем вступил в брак с ним как с невестой. Способность бисексуального лорда Харви с легкостью покорять сердца не только женщин, но и мужчин ни для кого не была секретом. За ним закрепилась кличка «господин “Всегда готов”». Во время появления Альгаротти в Лондоне его широко известная десятилетняя страсть к дворянину Стивену Фоксу начала остывать, и он с удовольствием проявил интерес к Альгаротти, «красивому мужчине большого обаяния с андрогенными вкусами, способного на амурную связь с любым полом».

Приятельница лорда Харви леди Мэри Уортли Монтегю с юных лет проявляла строптивость и нежелание мириться с общепринятыми нормами поведения. Ее не устраивали каноны поведения благовоспитанной барышни-аристократки, которые вбивала ей в голову гувернантка. Для восполнения образования она тайком ознакомилась с большим количеством томов в богатейшей библиотеке отца. Для этого потребовалось самостоятельно выучить латынь, что тогда считалось прерогативой исключительно образования юношей. Своими глубокими познаниями отроковица настолько потрясла брата своей подруги, что тот влюбился в нее и попросил у родителей девицы руки Мэри. Претендент им не понравился, но это не охладило чувства молодых людей, которые после побега девушки из отчего дома тайно обвенчались. Далее муж ввел Мэри в высший свет столицы, где она стала одной из наиболее видных особ, привлекая всех своей красотой и остроумием. Даже после того, как ее красота поблекла вследствие перенесенного заболевания оспой, леди Монтэгю сохранила репутацию одной из львиц высшего света.

Мужа леди Мэри назначили послом в Константинополь. Его деятельная супруга не сидела там сложа руки, а на основе собранного ею богатейшего материала написала капитальный труд «Письма турецкого посольства», важнейший исторический документ, освещавший закрытый для путешественников-мужчин мирок восточных женщин. В этом труде совершенно отчетливо прослеживаются гомоэротические мотивы, что дало повод сплетникам утверждать, что леди Мэри содержит в своем доме женский сераль.

Стоит ли удивляться, что такие родственные души сошлись? Как выразился один из биографов лорда Харви, это было неизбежно: «они понимали друг друга как два несовершенных, но привлекательных человеческих существа, которых и являли собой, соответственно, леди Мэри, женщина, временами желавшая быть мужчиной, и лорд Харви как ее противоположность». Они сразу почувствовали, что Альгаротти – одного с ними поля ягода, и троица образовала союз, который у французов принято называть mйnage а trois[57], равносторонний треугольник, ибо все участники были бисексуальными. Дабы не усомниться в истинной привязанности партнеров друг к другу, следует ознакомиться с выдержками из их страстной переписки, например с письмом Харви Альгаротти:

«Я люблю вас всем сердцем и прошу никогда не забывать ту склонность, каковую питаю в отношении вас, и не ослаблять ту привязанность, каковую вы проявили по отношению ко мне».

В то время Альгаротти находился вместе со своим платоническим другом лордом Балтимором в качестве почетных гостей на празднествах по случаю бракосочетания племянницы императрицы Анны Иоанновны, царевны Анны Леопольдовны, с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Вольфенбюттельским в Санкт-Петербурге, но нашел время ответить на это послание в чрезвычайно изысканной манере. Однако итальянец закончил письмо фразой, намекавшей на маловероятность возобновления столь сложных отношений:

«Прощайте, милорд, продолжайте любить меня и думайте иногда обо мне».

Тем не менее, по-видимому, удовольствия пребывания в Лондоне не совсем стерлись из его памяти. На обратном пути из Санкт-Петербурга он сошел на берег в Гамбурге, выехал в столицу Пруссии и из Берлина отправил лорду Харви письмо со следующими строками:

«…надеюсь, что вскоре мы поужинаем в Лондоне, где вы определенно будете наивкуснейшим блюдом для меня».

Но образы и леди Мэри, и лорда Харви моментально поблекли в памяти Альгаротти, когда он посетил замок Райнсберг, где познакомился с Фридрихом. С обеих сторон это была моментально вспыхнувшая и полностью захватившая обоих любовь с первого взгляда. Именно такие чувства Альгаротти описал в письме к Вольтеру:

«Я, благословенный, познакомился с сим восхитительным принцем. Не могу выразить в словах, сколько радости я испытал!»

Фридрих равным образом был переполнен бурными чувствами, которые буквально переливались через край. Альгаротти провел в гостях всего восемь дней. Но еще не улеглась пыль за экипажем, уносившим гостя, как Фридрих схватился за перо и принялся строчить одно за другим письма своему «дорогому Падуанскому лебедю»[58]:

«Счастлив тот, кто наслаждается обществом умных людей! Еще более счастливы те принцы, которые могут обладать ими!»

В конце октября Фридрих заверил итальянца, что никогда не забудет неделю, проведенную ими вместе, и разразился прочувствованным стихотворением. Далее он живописал, сколь счастлив, что у Альгаротти остались приятные воспоминания о пребывании в Райнсберге, «где память о нем будет сохранена навеки. У нас вы бессмертны». В письме Вольтеру принц рассыпался в похвалах Альгаротти, которого нашел «пылким, вдохновенным и чувствительным».

В мае скончался король Фридрих-Вильгельм, и Фридрих тотчас же известил Альгаротти:

«Судьба моя изменилась. Ожидаю вас с нетерпением, прошу, не томите меня».

Далее следовали его стихи, призывающие нового друга покинуть берега Темзы, и переиначенная латинская цитата из эпиграммы римского поэта Марциала:

«Не замедляй наше ликование. Принеси, утренняя звезда, день, когда Альгаротти вернется».

Под утренней звездой подразумевалась Венера. Для ускорения приезда дорогого гостя лондонский еврей Мендез выдал Альгаротти пятнадцать гиней, а также аккредитив на амстердамский банк. Уже 28 июня желанный гость прибыл в Берлин и практически через неделю сопроводил Фридриха в Кёнигсберг на коронование королем Пруссии. В 1701 году для организации такого путешествия деду Фридриха, королю Фридриху I, потребовалось 30 000 лошадей и 1800 карет для перевозки монаршей семьи, двора и челяди, а сама коронация обошлась в 6 миллионов талеров, что равнялось двойной сумме государственного дохода. На сей раз приученный к жестокой экономии наследник трона проявил себя натуральным скрягой. Рачительный папаша оставил ему в наследство 8 700 000 полновесных талеров в подвалах казначейства, но у сынка в голове уже роились иные планы для их использования. Королевский кортеж состоял из трех карет, а все расходы по торжеству были сведены к минимуму, тем более что участие королевы не было предусмотрено. В королевской карете подле Фридриха, по свидетельству современника, «подобно королевской метрессе восседал Альгаротти».

Месяц спустя итальянец написал брату письмо, в котором с восторгом повествовал, как король «выказал мне бесчисленные ласки и осыпал тысячью почестей». Почести излились подобно обильному благодатному дождю: посвящение в рыцари только что основанного ордена «За заслуги»[59], пожалование звания камергера и графского титула, которого был удостоен также и брат нового фаворита Бономо. Эфемерные звания подкреплялись ощутимыми материальными подарками: драгоценным фарфором, часами и табакерками, инкрустированными бриллиантами. Как писал баловню судьбы лорд Балтимор, «поскольку вы сейчас пребываете в земле Ханаанской, нет недостатка ни в чем, чтобы сделать вас счастливейшим из людей». Альгаротти же развлекал Фридриха сонетами двусмысленного содержания и песенками венецианского патриция Джорджо Баффо, причем любимые вирши носили название «Похвала заднице». В Лондоне леди Мэри и лорд Харви были вынуждены признать свое поражение. Харви в конце июня написал Альгаротти:

«В мире так мало людей, которых Господь всемогущий сотворил достойными привязанности или которые сами сумели завоевать любовь, что вы не будете удивлены, если я скажу вам, сколь ежечасно я скорблю по одному из тех немногих, каковой для меня заслуживает и того, и другого. Прощайте».

Фридрих в конце июля сообщил Вольтеру о своем возвращении с коронации и приложил стихотворение под названием «Возвращение». Поводом для его создания явилось утверждение Альгаротти, что жители Северной Европы менее способны на проявление сильных чувств. Правда, ничто в этом стихотворении, адресованному «Г-ну Альгаротти, падуанскому лебедю», не указывает на то, что Фридрих был сексуальным партнером Альгаротти. Там указывается, что оно посвящено нимфе Хлорис[60], тело которой было более совершенно, нежели статуя Афродиты, изваянная Праксителем для храма этой богини на острове Книдос. Кстати, в одном из своих писем Фридрих довольно отчетливо указывал, что его связь с Альгаротти является чисто духовной. 20 ноября 1740 года он написал, что встреча с Альгаротти после его длительного отсутствия подобна воссоединению Медора с его возлюбленной Анжеликой[61]:

«…с той разницей, что единственно мой дух примет участие в сей радости и что он желает добиться расположения твоего, дабы согреться у огня твоего гения, исторгающего искры».

Возможное объяснение этому историки находят в другом письме от 24 сентября, где король называет своего друга «славным калекой на поприще любви», желая ему быстрого выздоровления «от ран Цитеры[62]». В послании он выражает надежду на то, что по крайней мере может извлечь удовольствие из духовного общения, когда они встретятся в Берлине. Стихотворение Вольтера, посланное им Фридриху после посещения Берлина осенью 1740 года, содержит указание на частые гомосексуальные контакты в окружении Фридриха.

Надо упомянуть, что в Пруссии Альгаротти стал объектом страсти не только Фридриха, но и атташе французского посольства маркиза де Люжака. Связь короля с Альгаротти продолжалась с перерывами, поскольку Фридрих пустился в свои военные авантюры. Некоторые историки считают, что отцу все-таки удалось заронить в душу сына сомнение в его способностях как монарха-воителя и он пытался доказать, что способен на выдающиеся достижения в ратном деле. Например, в 1742 году он писал из своего походного лагеря в Богемии, что вынужден следовать за Беллоной (богиней войны) и страшится гнева Эпикура (бога наслаждения) и Цитеры. Он просил Альгаротти как наивысшего представителя двух последних замолвить перед ними словечко за него, дабы отвратить молнии божественного гнева от того, кто «рожден для них». Альгаротти ответил с некоторым чрезмерным выражением благодарности за оказанные ему милости. Они сделают бессмертным и его, ибо, пояснил итальянец, когда говорят о героических деяниях Ахилла, потомки всегда вспоминают также и его ближайшего друга Патрокла. Это содержит прямое указание на характер отношений между Фридрихом II и его венецианским фаворитом.

Фридрих не переставал уговаривать «Падуанского лебедя» поступить на службу при своем дворе, но Альгаротти, у которого не было нужды зарабатывать себе на хлеб, под всяческими предлогами от этой высокой чести уклонялся. Он не привык выкладываться на рабочем посту до конца, подобно пруссакам, и беспрестанно ссылался на жестокость берлинской зимы, губительной для его слабого здоровья. Итальянца более привлекала перспектива службы при менее требовательном и роскошном саксонском дворе, где он провел пять лет. Это место не требовало никаких усилий и соответствовало его собственному увлечению искусством. В 1742 году Альгаротти составил для короля Августа III записку об улучшении его картинной галереи в Дрездене, которая заинтересовала монарха. Именно автору записки и была поручена закупка картин классических и современных художников в Италии. За четыре поездки Альгаротти приобрел 34 полотна, многие из которых входят в перечень творений, составляющих ныне всемирную славу Дрезденской картинной галереи. Помимо этого, итальянец также консультировал страстного коллекционера живописных работ князя Йозефа-Венцеля фон Лихтенштейна в Вене.

Пренебрежение его предложением обижало Фридриха, но привязанность его не ослабевала, что видно из письма британского дипломата Томаса Вильерса, служившего в Берлине:

«Король просит довести до вашего сведения, что он был бы чрезвычайно счастлив видеть вас. Он сравнивает ваш разлад – ибо я не могу назвать его ссорой, – с размолвкой любящих, чья страсть не угасает. Amoris reintegratio[63] суть осуществленное счастье».

Август III был настолько доволен трудами Альгаротти, что назначил его военным советником. Однако же на беду итальянца его невзлюбил всесильный премьер-министр граф фон Брюль, являвшийся практически наместником короля в Саксонии (напомним, что тот в основном пребывал в Польше), сам страстный коллекционер и поклонник искусств. Не склонный к интригам Альгаротти был вынужден в разочаровании покинуть Дрезден. По возвращении в Берлин в 1747 году Альгаротти стал влиятельной особой в области культуры, Фридрих положил ему солидное содержание, но прежняя близость между ними так и не была восстановлена. Король упорно преследовал поставленную себе цель превратить Берлин в новые Афины. Обладавший неисчерпаемыми познаниями и тонким вкусом итальянец дал ему немало ценных советов по превращению столицы в культурный центр, а Потсдам – в представительскую резиденцию, достойную звания великого короля. Альгаротти был избран иностранным членом прусской Академии наук и являлся видным участником знаменитых застолий Фридриха.

Хронические хвори Альгаротти с годами все более досаждали ему, и в 1752 году он все-таки был вынужден покинуть Берлин и возвратиться на родину. Отставной фаворит вел регулярную переписку с Фридрихом, присылал ему итальянские книги, семена арбузов и брокколи для его теплиц и переработанную особым образом икру лобана. Чахотка свела его в могилу в Пизе в 1764 году. Фридрих, за которым не было замечено привычки разбрасывать деньги даром, заказал полный перевод собрания сочинений своего друга и выделил значительную сумму на сооружение роскошного мраморного памятника на мемориальном кладбище в Пизе. Надпись на нем гласит: «Альгаротти, последователю Овидия, ученику Ньютона – Фридрих Великий».

Собиратель особого вкуса

Можно проследить, каким образом коллекция произведений искусства, собранная Фридрихом и размещенная в Новом потсдамском дворце и его любимом прибежище Сансуси, в некотором роде сложным и двусмысленным способом доносит до нас его эротические интересы и страхи, как сознательные, так и бессознательные. С одной стороны, это нежные краски гедонистического интимного мирка галантного века, воспетого мастерами рококо А. Ватто, Н. Ланкре и Ж.-Б. Патером. По приказу короля было приобретено несколько десятков холстов этих живописцев, в их числе чуть ли не самое знаменитое творение Ватто «Паломничество на остров Киферу». Примечательно, что в собрании Фридриха находилось больше работ французских художников первой половины ХVII века, нежели в собственности французского короля.

Позднее под влиянием Альгаротти, Вольтера и маркиза д’Аржана король отказался от фривольного рококо и переключился на коллекционирование старых мастеров, крупных итальянских и фламандских мастеров ХVI и ХVII веков, в чем достиг значительных успехов, таких как Корреджо, Гвидо Рени, Веронезе, Тинторетто, Рубенс и Ван Дейк. Не последнюю роль здесь сыграло его ревностное желание не отставать от короля Польши и Саксонии Августа III, чье собрание приобрело репутацию одного из лучших общедоступных в Европе.

Жеманных прелестниц рококо сменили героини античных мифов и истории, такие как Ариадна, спасенная героем Тезеем от принесения в жертву чудовищу, царица Клеопатра или Леда. В одно из писем к Альгаротти Фридрих включил стихотворение, которое демонстрирует его идентификацию с Ледой, а Альгаротти – с лебедем. В 1775 году король купил картину Корреджо «Леда с лебедем» для своего дворца Сансуси. На ней изображены три эпизода мифа о Леде: ее невинная игра с птицей, момент соития и женщина, провожающая улетающего лебедя печальным взглядом. Надо сказать, что, к сожалению, утрачено выражение лица героини, написанное самим художником. Картина некогда находилась в коллекции французского регента, герцога Орлеанского, невероятного распутника. Его отличавшийся глубокой набожностью сын в гневе исполосовал лик Леды ножом так, что его два или три раза переписывали другие художники, нам даже неведомо, какое именно лицо видел Фридрих.

Женским образам собрания противопоставлена жесткая гипертрофированная мужественность, насаждавшаяся милитаристским правлением Фридриха. Ярким примером этого является бюст шведского короля Карла ХII, изваянный Ж.-П. Бушардоном. Скульптор изобразил самодержавного правителя, выдающегося военачальника и женоненавистника с ярко выраженной гомосексуальной ориентацией, которым восторгался Фридрих. Подбор произведений искусства для Сансуси, места духовного прибежища Фридриха, дает вполне определенное представление о потаенных вкусах и интересах самого коллекционера. Любопытно, что король, столь гордившийся своими военными триумфами, в отличие от Людовика ХIV, не заказывал художникам монументальные полотна, изображающие его победоносные битвы. Он предпочитал античные темы, такие как, например, «Жертвоприношение Ифигении» кисти Ван Лоо.

В вестибюле замка Сансуси друг напротив друга расположены копии античных статуй богов Марса, вкладывающего меч в ножны, и Меркурия. Из библиотеки монарха его взор падал прямо на античную статую Антиноя, установленную в специальном павильоне из кованого железа. Статую относят к 300 году до н. э. и школе легендарного скульптора Лисиппа. Скульптура была найдена при строительстве городской стены на Родосе в 1400 году и сменила нескольких владельцев. Все они были страстными и сведущими ценителями искусства, такие как, например, казненный английский король Карл I Стюарт или сказочно богатый Николя Фуке, контролер финансов короля Людовика ХIV, закончивший свою жизнь в тюремном заключении. Из коллекции известного гомосексуала принца Евгения Савойского статуя под названием «Ганимед» попала в собрание князя фон Лихтенштейна, где ее заприметил Альгаротти и предложил Фридриху приобрести этот античный шедевр.

Князь заломил огромную цену, переговоры длились 4 года, но Фридрих все-таки приобрел бронзу за 5000 талеров, назвал ее «Антиной» и приказал установить поблизости от склепа, в котором завещал похоронить свои бренные останки. Некоторые историки усматривали в этом дань памяти лейтенанту Герману фон Катте, который в буквальном смысле пожертвовал жизнью ради друга. После кончины Фридриха статую, которую сочли «иконой педерастического мужского желания», поспешили убрать в музей и переименовали в «Молящегося юношу». Тут следует отметить, что статуя была обнаружена без правой ноги и обеих рук, которые были приделаны к ней по указанию одного из прошлых владельцев, Николя Фуке. Поэтому трудно предположить, каким именно образом были расположены руки по замыслу автора скульптуры.

Интересно также, что Храм дружбы, воздвигнутый в парке Сансуси в память любимой сестры короля Вильгельмины, украшен на колоннах четырьмя медальонами с изображением четырех знаменитых мужских любовных пар античности: Ореста и Пилада, Нисуса и Эвриалуса[64], Геракла и Филоктета, Тезея и Пирифоя[65]. Знаменателен также выбор сюжета для картины П. Баттониса «Семья Дария», на которой Александр Великий изображен вместе со своим военачальником Гефестионом, и фреска Шарля ван Лоо «Введение Ганимеда на Олимп» в Мраморном зале. Нелишне упомянуть, что фреска на эту же тему была написана еще раньше Антуаном Панье в Башенной комнате дворца Фридриха в Райнсберге.

Фридрих II и его семья

Какими людьми окружал себя король, обладавший столь противоречивыми вкусами? Известно, что он совершенно не переносил дамского общества и без малейшего стеснения неоднократно вслух высказывался: «Все женщины суть шлюхи».

Некоторые историки пытались частично объяснить его нелюбовь к слабому полу тем, что ему довелось жить в то время, когда в Европе во главе самых крупных государств стояли женщины[66], эти проклятые юбки, вовлекшие его в изматывающие военные кампании.

Фридрих не питал любви даже к ближайшим родственникам и командовал ими как последними солдатами, регулируя все их поведение, вплоть до личной жизни. Хотя Вильгельмина считалась его любимой сестрой, он не упускал случая, чтобы не поиздеваться над мизерностью владений ее мужа маркграфа Байрейтского и незначительностью его титула. При этом ему было прекрасно известно, что этот брак по принуждению был местью отца за его неудавшийся побег в Англию. Фридрих осознавал большую одаренность своего брата Генриха как в военной, так и в дипломатической сфере и даже не пытался скрывать свою зависть к нему. Генрих был неприкрытым гомосексуалом, что также давало повод брату для зависти – королю-то не подобало вести себя столь откровенным образом. Про принца же из уст в уста передавали эпиграмму, сочиненную саксонским послом Цинцендорфом и основанную на сходстве его имени с тезкой, французским королем Генрихом IV Бурбоном, прославленным донжуаном.

Анри Четвертый дам любил —

Король природе верен был.

Презрев заветы праотцов,

Наш Генрих любит молодцов.

Это чувство зависти Фридриха по отношению к брату легко просматривается в четырех письмах от 1746 года, когда оба добивались благосклонности красавчика камер-юнкера принца Генриха, Иоганна-Фридриха фон дер Марвиц. Король время от времени упрекал брата, что тот служит в армии не по склонности к военному делу, а лишь «в качестве предлога для преследования личных замыслов», имея ввиду сексуальные наклонности брата. Он также предостерегал его от связей с некоторыми придворными и офицерами, утверждая, что те больны гонореей.

Надо сказать, что большая часть архива принца была уничтожена по восхождении на трон его племянником, королем Фридрихом-Вильгельмом II, но осталось достаточно свидетельств современников относительно ярко выраженных противоестественных вкусов Генриха. Принц проводил большую часть своего времени во дворце Райнсберг, подаренном ему братом. Он значительно увеличил парк и построил придворный театр. Если Фридрих большее внимание уделял музицированию и сочинению музыки, то Генрих увлекался режиссурой постановок и непосредственно актерской игрой. Если по какой-либо причине не мог выступить на сцене актер или актриса, он охотно исполнял их роли – опять-таки к вопросу о страсти некоторых героев этой книги к переодеванию в женскую одежду.

По велению брата принц вступил в брак с принцессой Гессен-Касельской, но приложил величайшие усилия к тому, чтобы никоим образом не пересекаться с нею в берлинском дворце[67], подаренном ему братом, устроив там отдельные входы и лестничные клетки. Один из любовников принца раннего периода насчитал у Генриха более 50 увлечений. Некоторые связи длились довольно долго, тогда эти дворяне, такие как барон Иоганн-Георг фон Райзевиц или граф Богислав фон Тауэнтцин, полностью подчиняли своей воле весь двор замка Райнсберг. Но вскоре Генриха захватила настоящая страсть, которая длилась примерно с 1767 по 1785 год, хотя известный писатель Теодор Фонтане считает, что она прекратилась лишь в 1798 году.

Небольшого роста, с рябым лицом от перенесенной в юношестве оспы и длинным носом[68], принц безумно влюбился в своего адъютанта, «высокого, веселого, храброго и остроумного мужчину необыкновенной физической силы» Кристиана-Людвига фон Кафенгста[69] (1740–1800). Этот весельчак буквально вил веревки из невидного принца и доил его, в финансовом смысле, как хотел. Генрих подарил любимчику замок Мезеберг стоимостью 130 тысяч экю (ныне гостевой дом правительства ФРГ[70]) и три поместья. Это увлечение было очень бурным, с ревностью, ссорами и иной раз мучительными разрывами.

Офицер дослужился до майора, но в 1784 году обратился к Фридриху за присвоением звания полковника и получил грубый отказ, после чего покинул благодетеля. Причем Кафенгст не только напрямую тянул деньги со своего покровителя, но заодно и хорошо нажился, покрывая свои расходы за счет беспардонного использования конюшен, кухни и винных погребов принца. Примечательно, что наглец так никогда и не был наказан за эти злоупотребления. Тем не менее расточительный красавец погряз в долгах и заложил свои поместья с целью их погашения.

Для избавления своего любимца от этого бремени теперь уже принц Генрих обратился к французским банкирам за кредитом в 130 000 талеров, причем поручителем выступил король Людовик ХVI. Ему также пришлось продать 29 ценных полотен из своей коллекции императрице Екатерине II. Безответно страдавший по Генриху и состоявший с ним в дружеских отношениях, но не более, уже известный нам граф фон Лендорф оценил финансовые потери принца в 400 тысяч талеров. Подробности дружбы графа с принцем Генрихом известны нам по его дневнику, который придворный вел в течение почти 60 лет сознательной жизни. Невзирая на то что записи от небрежного хранения сильно истлели и были частично съедены мышами, картина создается чрезвычайно убедительная. При этом граф Лендорф мучительно страдал от того, что его искренная и преданная любовь не вознаграждается, тогда как блестящий интеллектуал принц Генрих буквально ослеплен страстью к грубому и малообразованному Кафенгсту:

«Никто на свете определенно не привязан к нему более и не любит его более искренно, нежели я».

«Перо выпадает из моих рук, стоит мне только помыслить, что я могу потерять дружбу этого единственного человека, которого я люблю. Порой у меня вырываются отчаянные крики, я не могу спать…»

Еще хуже, чем с Генрихом, Фридрих обращался с братом Августом-Вильгельмом, хотя тот, ввиду отсутствия детей у короля, имел статус наследника престола. Король настолько унижал и несправедливо подвергал критике, что когда принц Август скончался в возрасте всего 35 лет, по-видимому, от менингита, большинство современников были твердо убеждены, что причиной стало разбитое сердце. После смерти Августа наследником престола был объявлен его сын Фридрих-Вильгельм. Он был неглупым, разносторонне одаренным человеком со склонностью к меценатству, но при таком экстравагантном дяде его развитие пошло по неверному пути.

Фридрих дал племяннику хорошее образование, но слишком близко к посвящению в управление государством не допускал, опасаясь явной конкуренции в популярности со стороны молодого кронпринца. В результате Фридрих-Вильгельм от вынужденной праздности пустился в погоню за наслаждениями и, невзирая на наличие постоянной любовницы, прекрасной Вильгельмины Энке, менял женщин как перчатки[71]. Поскольку дядя держал его буквально в черном теле, принц к тому же вскоре набрал кучу долгов. В двадцать лет король женил его на двоюродной сестре, принцессе Брауншвейг-Вольфенбюттельской, но та вскоре самым скандальным образом изменила мужу с итальянским музыкантом. Музыканта скорехонько казнили, принцессу же, предварительно разведя с мужем, заключили в Штеттинский замок. Вину за эту семейную драму Фридрих II возложил на племянника, написав в своих мемуарах, что «молодой безнравственный супруг ежедневно нарушал верность ей». Примечательно, что в одном из своих писем король предостерегал наследника от анального сношения, ибо его собственный опыт «был не очень приятен».

Уже через три месяца после развода кронпринц по приказу дяди повел к алтарю очередную принцессу, к которой не испытывал ничего, кроме отвращения. Луиза-Фредерика Гессен-Дармштадская была, во-первых, дурна собой и неряшлива, во-вторых, унаследовала от отца явные психические отклонения, сильно осложнявшие совместное существование. Но делать нечего – трону Пруссии были нужны наследники, и племянник смирился.

Ближний круг короля

Не желая видеть опоры в своих родственниках, Фридрих окружал себя людьми, которые полностью зависели от него и были вынуждены подобострастно плясать под его дудку.

Непременным условием для них ставилось свободное владение французским языком. Без знания оного нечего было и думать продвинуться при прусском дворе, ибо немецкий язык считался уделом солдат и крестьян. Когда Фридрих нанял на службу нового секретаря Дьедонне Тибо, монарх поинтересовался, изъясняется ли тот на немецком. Секретарь рассыпался в извинениях и заверил монарха, что приложит все силы для исправления сего недостатка. «Нет, нет, – тут же успокоил его Фридрих, – я вовсе не настаиваю на том, чтобы вы учили немецкий. Если вы решитесь на сие, чистота вашего языка будет обезображена германизмами».

Дьедонне Тибо был одним из длинной череды так называемых чтецов, которые занимали в жизни Фридриха особое место. Его отношения с ними были чрезвычайно доверительными. Собственно говоря, они занимались не столько чтением вслух, сколько прослушиванием и обработкой прозаических и поэтических трудов короля, а также правкой переписки на французском языке. К тому же они становились невольными собеседниками Фридриха в разговорах на его любимые темы. Считается, что действительно выполнял обязанности чтеца лишь последний из них, Шарль Данталь, поступивший на службу, когда Фридриху стукнуло 73 года. Чтецы на самом деле были именно теми персонами, которые каждодневно проводили с ним длительное время наедине. Предполагается, что они играли ту роль, которую при прочих монарших дворах играли исповедники и любовницы.

Первым чтецом стал Шарль-Этьен Жордан, поступивший к Фридриху на службу еще в бытность его кронпринцем по рекомендации, между прочим, саксонского посланника. В последующие годы он стал неотлучным спутником Фридриха, воспевшим его в своих виршах как Гефестиона. Эта привязанность, длившаяся до смерти Жордана, нашла свое выражение в их переписке, в стихотворении «Похвала г-ну Жордану» и надгробном памятнике, воздвигнутом на средства короля и украшенном надписью: «Здесь покоится Жордан, друг муз и короля».

Секретарь и чтец Клод-Этьен Дарже ранее служил секретарем у французского посла маркиза де Валори, но в начале 1746 года перешел к Фридриху в качестве камергера и чтеца. Фридрих время от времени поддразнивал его, называя женским именем Люсина, весьма красноречиво их отношения характеризует фраза из письма короля секретарю:

«Мой геморой любовно приветствует ваш член».

Шуточки Фридриха над воспоминаниями Дарже о том, как тот подростком в отрочестве подвергался сексуальным домогательствам в иезуитском пансионе, вылились в длинную стихотворную сатиру «Палладион», носящую несомненный гомоэротический подтекст и написанную явно в подражание «Орлеанской деве» Вольтера. Дарже оскорбился, что его перед всем светом представили в таком виде, и покинул службу, невзирая на уверения своего покровителя, что изображенное в произведении лицо не имеет ничего общего с ним. Действительно, помимо конкретно личности Дарже, Фридрих затронул со свойственным ему ехидством свои любимые темы: христианство, католическая церковь, пороки голландцев, англичан, португальцев[72] и отсталость русских. Заодно он вкладывает в уста Дарже длинную защитную речь с перечислением уже всех известных нам выдающихся деятелей античности, склонных к мужской любви, упомянув также Иисуса с Ионафаном.

Кстати, когда Семилетняя война шла к завершению, Фридрих опубликовал злобную сатиру против маркизы де Помпадур, всесильной любовницы Людовика ХV, в которой весьма желчно прошелся и насчет всей французской нации в целом. Уязвленный министр королевства, выдающийся политик Франции и большой любитель галантных приключений герцог де Шуазель, сочинил ответ, смысл которого сводился к следующему: «Как можешь осуждать сердечную склонность французского монарха ты, познавший опьянение любви лишь в объятиях своих барабанщиков?»

Аббат Жан-Мартин де Прад был известен во Франции как ярый сторонник Просвещения и один из авторов «Энциклопедии». Поскольку его антирелигиозные воззрения плохо сочетались с духовным званием и службой в Сорбонне, в 1752 году ему пришлось покинуть Францию. Фридрих приютил изгнанника на должность чтеца по просьбе д’Аламбера, Вольтера и д’Аржана и сделал членом Академии наук. Де Прад был настолько горд своей близостью к монарху, что начинал каждое свое предложение словами: «Король мне сказал…»

Но эта близость, неизвестно, винно или безвинно, вышла ему боком. В начале Семилетней войны его обвинили в шпионаже в пользу Франции и заключили в Магдебургскую крепость. Потеряв фавор короля, де Прад кончил жизнь простым проповедником в Глогау.

В 1758 году Фридрих принял на службу чтецом Анри-Александра де Катта по рекомендации маркиза д’Аржана и английского посла. Они посоветовали ему не выказывать особого стремления к доверию, которое может проявить в его отношении король. Они считали этого истово верующего кальвиниста идеальным противником для направления мышления Фридриха. Но вскоре король уже заставил 33-летнего де Катта танцевать с ним менуэт, назвал его своей «нареченной» и даже посвятил ему любовное стихотворение. Милость короля в его отношении простерлась настолько далеко, что в 1762 году он разрешил ему жениться. Де Катта сменил молоденький итальянский маркиз Джироламо Луккезини, которого вскоре уволили из-за ночных хождений по женщинам.

Отношения с чтецом Карлом-Теофилем Гишаром несли на себе сильный отблеск увлечения античностью, которым в ХVIII веке часто прикрывали гомосексуальные отношения. Гишар был сыном сбежавшего из Франции в Магдебург гугенота, получил образование в Нидерландах и Пруссии. В университете Галле он сдружился с выдающимся немецким историком искусства Иоганном-Иоахимом Винкельманом. Труды Гишара об армиях Древних Греции и Рима принадлежат к классике военного дела. Гишара представил Фридриху герцог Брауншвейгский в военном лагере под Бреслау. Король присвоил Гишару звание капитана, назначил флигель-адъютантом и возвел его в дворянское сословие под именем Квинтус Ицилиус, ибо это должно было уподобить его сходство с римским центурионом времен Юлия Цезаря. Таким образом король подчеркивал свое сходство с этим великим военачальником, как он делал это, называя своего фаворита фон Кайзерлинга Цезарионом. Благорасположение Фридриха не испортила даже женитьба Гишара. В 1774 году французский посол маркиз де Пон сообщал в свое ведомство, что Гишар более всех остальных наслаждается «преимуществом доверительного обхождения» с королем и все вечера составляет ему общество вплоть до отхода ко сну.

Для общения, не сдобренного интеллектуальным привкусом, Фридрих использовал своих камердинеров и пажей, наряженных, невзирая на скупость короля, в дорогие костюмы из бархата. С ними он был более безжалостен, в случае немилости выбрасывал их, как грязную тряпку, что порой приводило к трагедиям. Некий Григорий покончил жизнь самоубийством, когда попал в опалу, причем современники уверяют, что это был далеко не единственный случай. При загадочных обстоятельствах погиб 17-летний паж Карл-Фридрих фон Пирш. Любимым развлечением короля было слушать визг юноши, которого он щекотал, связав ему руки за спиной. Смерть пажа списали на несчастный случай при неумелом обращении с ружьем.

Знаменитые интеллектуальные застолья в Сансуси

Король совершенно не переносил дворцовый этикет и переложил свои соответствующие обязанности на мать и супругу. После окончания постройки дворца Сансуси Фридрих обрел место, где находил отдохновение в узком кругу близких ему единомышленников, подобно тому обществу в сельском доме, который восхвалял его любимый поэт Гораций. В этот круг не допускался никто, кто был связан в Берлине с иными сферами, обладавшими либо влиянием, либо важной информацией. Разумеется, гости полностью зависели от хозяина и принадлежали к разряду либо гомосексуалов, либо бисексуалов. Уже в ХIХ веке такой обед увековечил на полотне «Застольное общество короля Фридриха II в Сансуси» художник Адольф фон Менцель. К сожалению, картина бесследно пропала в Берлине в 1945 году.

К гостям предъявлялись чрезвычайно высокие требования: они должны были быть умны, всесторонне образованны и остроумны, ибо основной целью застольных разговоров было вдоволь поиздеваться над глупостью современного общества – ведь присутствующие все были ярыми поклонниками Просвещения. Застольная беседа служила как бы пикантной приправой к тонким блюдам французской кухни, подаваемым на стол вместе с обильным количеством французского же вина. Фридрих держал только первоклассных поваров, а его роскошные теплицы снабжали во все времена года кухню как экзотическими, так и простыми, но редкими для холодных времен года Пруссии фруктами и овощами.

За столом обычно восседал десяток персон, в разное время к этому обществу относились француз Жан-Батист де Буайе, маркиз д’ Аржан, философ, литератор и критик католической церкви, уже упомянутый выше граф Франческо Альгаротти, француз Жюльен де Ламеттри, материалист, врач и писатель, изгнанный с родины за свои безбожные взгляды, швейцарец Анри де Катт, секретарь короля, и другой секретарь Клод-Этьен Дарже. Эти люди имели высокие придворные звания, обычно камергера, некоторые являлись членами Академии наук. На картине фон Менцеля изображены также маршал Георг фон Кейт и фельдмаршал Якоб фон Кейт, генералы фон Ротенбург и фон Штилле. Если говорить о людях с ярко выраженными гомосексуальными наклонностями, то к таковым относились, вне всякого сомнения, распутный аббат Бастиани и граф Филипп-Готтард фон Шаффготщ. Причем Фридрих не стеснялся продвигать их по карьерной лестнице. Он назначил графа Шаффготща коадъютором князя-епископа Бреслау, хотя граф Лендорф называл его «епископом Содома», а французский посланник именовал воплощением «безбожия и испорченности… Он выказывает сие в отталкивающей чрезмерности». Неудивительно, что подобные соратники короля в чопорном берлинском обществе имели скверную репутацию и их за глаза называли не иначе как «потсдамиты».

Появление женщин в Сансуси было чем-то совершенно немыслимым. Если кого-то из прислуги заставали с женщиной, ему предстояло испытать на себе всю мощь королевского гнева. Женитьба персоны из ближайшего окружения влекла за собой тяжкие последствия высочайшего неудовольствия, как это видно на примере женитьбы в 1749 году маркиза д’Аржана на французской танцовщице Бабетте Кошуа (1725–1780). Красавица виртуозно владела своим мастерством, местные поэты воспевали ее в стихах, а придворный живописец Панье написал несколько портретов балерины. Популярность мадемуазель Кошуа была столь велика, что ей даровали право поселиться в королевском дворце Шарлоттенбург. Брак с д’Аржаном оказался счастливым, но стоил супругу фавора короля, а Бабетте пришлось покинуть сцену. Правда, она не отчаялась, а под руководством мужа серьезно занялась сочинительством. Хотя маркизу удалось еще довольно долго продержаться в Берлине, он стал чувствовать себя чужеродной особой в этом привилегированном мирке не только без женщин, но и против женщин. Как отметил один из первых биографов Фридриха Великого Пройсс, «Сансуси являл собой монастырь с Фридрихом в роли оного во главе».

Здесь будет уместно кратко описать отношения Фридриха с самым знаменитым человеком из его окружения – Вольтером. Вольтер вообще был самой яркой звездой эпохи Просвещения, властителем умов всей Европы, для Фридриха же – настоящим идолом. Философ быстро смекнул, какие выгоды можно извлечь из такого могущественного и небедного поклонника, а потому не скупился на лесть, в проявлениях которой был великий мастак. Он сравнивал короля с Юлием Цезарем, Августом, Марком Аврелием, Траяном, Вергилием, Плинием, Горацием, Цицероном, Гомером, Прометеем, Аполлоном, Патроклом, Сократом, Алкивиадом, Александром Великим – и это лишь часть имен гениев человечества. Как откровенно писал Вольтер, «он называл меня божественным человеком, я его – Соломоном. Сие нам ничего не стоило». Фридрих всячески уламывал Вольтера поступить к нему на службу в Пруссию, дабы заняться корректировкой и отделкой прозы и стихотворений короля. Напоминаем, что Фридрих писал на французском языке, который родным для него все-таки не был.

Но настал момент, когда возможность уехать из Франции, причем на очень выгодных условиях, пришлась мыслителю очень кстати. Он попал в опалу в Версале, в Париже вышел из моды, и перед ним замаячила реальная опасность быть обвиненным в безбожии. Так что в 1750 году Вольтер поступил на службу к Фридриху с роскошным жалованьем в 5 тысяч талеров. Но король привык требовать, чтобы его чиновники выкладывались по полной, и временами относился к сей творческой личности как к ледащему ярыжке. Короче говоря, две сильные личности вполне могли ужиться на расстоянии, обмениваясь высокоинтеллектуальными посланиями, в пределах же одного дворца им стало тесно. К тому же философ, невзирая на прекрасное материальное положение – его ежегодный доход составлял около 75 тысяч ливров, – по жадности ввязался в сомнительные спекуляции с берлинским евреем по имени Абрахам Хиршель, которые были связаны с военными займами периода саксонской кампании. Сестра короля Вильгельмина писала, что это был тот случай, когда «мошенник пытался надуть плута». Разразился скандал, весьма неприятный для Фридриха.

Далее оба болезненно восприняли слухи, курсировавшие в Берлине. Будто бы Фридрих сказал о своем госте: «Он мне нужен, самое большее, еще год, не более. Апельсин выжимают, а шкурку выбрасывают».

Но и королю кто-то напел, что Вольтер считал его стихи ничего не стоящей ерундой и как-то в сердцах высказался: «Когда он перестанет отдавать мне в стирку свое грязное белье?»

Здесь не стоит описывать многочисленные разногласия, возникшие между двумя этими неординарными личностями, но все кончилось тем, что в марте 1753 года Вольтер покинул Пруссию. Хотя оба продолжали осыпать друг друга обвинениями, переписка между ними возобновилась и продолжалась практически до самой смерти философа. Но Вольтер продолжал мстить, сочинял ядовитые памфлеты и, например, в своих мемуарах описал некоторые обычаи повседневной жизни в Сансуси. Как правило, чаще всего приводится следующий отрывок:

«После того как его величество облачен в одежду и сапоги, стоик находит несколько моментов для приверженцев Эпикура: он призывает к себе двух-трех фаворитов, будь то лейтенанты из его полка, пажи или юные кадеты. Подается кофе, тот, которому будет брошен носовой платок, проводит четверть часа с глазу на глаз с королем. Дело не доходит до крайностей, ибо он, будучи принцем, был настолько жестоко наказан отцом за свои любовные дела, что понес неизлечимый ущерб. Так что он не в состоянии играть более активную роль и должен, как подсобным средством, удовлетворяться пассивной».

Этот ритуал повторялся ежедневно как утром, так и после полудня при распитии кофе. Если бы свидетельство Вольтера было единственным, описывавшим этот обычай при дворе Фридриха, его можно было бы счесть мстительной клеветой. Тем более что у Фридриха в Европе врагов было предостаточно. Но подобные сведения имеются в записках де Катта, кстати, представляющих собой ценный материал для историков, советника обер-консистории Антона-Фридриха Бюшинга. Бюшинг писал, что король не мог долго выносить присутствие женщин без того, чтобы не впасть в неучтивость. «Чувственное удовольствие, которого он лишался вследствие этого, король находил в общении с мужчинами, подобно Сократу и Алкивиаду». Небезынтересны также свидетельства генерала Эренфрида фон Дибича, который с 1765 года был адъютантом Фридриха II, а в 1792 году перешел на русскую службу. Как известно, император Павел I был большим поклонником прусского короля, и фон Дибич подробно рассказывал ему о привычках Фридриха.

Странная фаворитка

Со временем, когда постепенно вошло в привычку называть все своими истинными именами и ниспровергать кумиры с пьедестала, вопрос об истинной сексуальной ориентации «старика Фрица» вновь стал центром оживленного обсуждения. Однако серьезным аргументом в доводах сторонников нормальных склонностей короля стало наличие у этого женоненавистника женщины-фаворитки. Причем ей позволялось многое, и, похоже, ее обществом он наслаждался.

Надо отдать Фридриху должное – он использовал оставленные ему отцом почти 9 миллионов талеров не только на военные авантюры, но и на превращение Берлина в одну из культурных столиц Европы. Был построен огромный театр на 2000 мест, оборудованный по последнему слову театральной техники, приспособленный для превращения зрительного зала в бальный. Поскольку Фридрих был прекрасным флейтистом, он предъявлял жесточайшие требования к качеству театральных постановок, третируя музыкантов и певцов, подобно солдатам на плацу. Тем не менее оперные солисты получали хорошие оклады (вплоть до 6000 талеров в год), а композитор Карл-Хайнрих Граун неутомимо сочинял одну за другой оперы, которые ставились самым роскошным образом.

Балет в ту пору играл в музыкальном театре подчиненную роль, постановка сюжетных танцевальных спектаклей не практиковалась. Танцы назывались «дивертисимент» и всего лишь вставлялись в оперу или между ее действиями. Отсюда необходимости в большой балетной труппе не было, требовались только балетмейстер, три солиста и дюжина танцоров кордебалета, жалованье которым было положено самое скромное. Они были в основном французами, которые немилосердно грызлись между собой за положение первых солистов. Фридриху это надоело, и он потребовал, чтобы его полномочный посланник в Париже г-н де Шамбрье заключил контракт с итальянской балериной Барбариной Кампанини (1721–1799), неоспоримое техническое превосходство которой принесло ей в Европе славу непревзойденной виртуозки.

Барбарина родилась в Парме в семье бывшей балерины и столяра. Мать рано овдовела и осталась с тремя дочерями на руках. Олимпия, Марианна и Барбара Кампанини по примеру матери обучались танцам при придворном театре. Именно Барбара выделялась из этой троицы своей способностью подобно бабочке порхать по сцене, совершая стремительные прыжки, головокружительные пируэты и демонстрируя свой конек – антраша уит, т. е. в прыжке вверх восемь раз ударить нога об ногу. Прочие танцовщицы того времени выполняли только антраша сис, шесть ударов, а об антраша дуз Нижинского тогда, надо полагать, никто даже мечтать не смел.

После свадьбы наследника герцогского престола Пармы и Пьяченцы с дочерью великого герцога Тосканского Маргаритой театр закрыли, и юным танцовщицам пришлось серьезно задуматься о своем будущем. Олимпия вышла замуж за столяра, а на Барбару обратил внимание заезжий неаполитанский балетмейстер Антонио Ринальди[73], который увез ее вместе с матерью и сестрой сначала в столицу Савойского королевства Турин, а затем в Париж.

В Париже виртуозность Барбары произвела фурор, и многочисленные поклонники наперебой бросились слагать к ее ногам драгоценности, деньги и сердца. Мать балерины зорко отсеивала некредитоспособных обожателей, но всех в своей щедрости превзошел принц Виктор Амедей де Кариньян, взявший «Ла Барбарину» на полное содержание и обеспечивший ее роскошным особняком, выездом и штатом прислуги. Это, впрочем, не помешало танцовщице изменить благодетелю со сказочно богатым лордом Эренделом. Когда это вероломство прекрасной итальянки выплыло на свет Божий, принц было лишил ее своих милостей, но быстро раскаялся и приполз на коленях к виртуозным ножкам танцовщицы. Но она предпочла отправиться на гастроли в Лондон, где снискала невиданный успех. Поэтому когда в 1741 году принц скончался, это не очень опечалило звезду, которая в 1741–1743 годах перешла на выступления в Лондоне и Дублине.

В сентябре 1743 года она подписала контракт с доверенным лицом Фридриха II. В соответствии с этим документом, включавшим пункт, запрещавший танцовщице вступать в брак (что было делом вполне обычным), Ла Барбарина обязывалась прибыть в Берлин после окончания карнавала 1744 года. Подписавши эту бумагу, ветреная танцовщица тут же выбросила ее из головы. Она влюбилась в светловолосого голубоглазого великана лорда Джеймса Стюарта Макензи (1919–1800) и сбежала с ним в Венецию. После смерти богатых родителей Макензи приобрел статус подопечного своего родственника, влиятельного лорда Агайла, и вознамерился жениться на танцовщице. Поскольку он еще не достиг возраста совершеннолетия, то принялся засыпать опекуна письмами с просьбой разрешить ему вступить в брак с итальянской красавицей. Пока суд да дело, любовники сбежали в Венецию, где лорд снял себе часть венецианского палаццо. Барбару вместе с сестрой и матерью покровитель поместил в хорошую гостиницу, причем арендовал ей целый зал для ежедневных занятий с целью поддержания формы. Все прочее время парочка занималась любовью и развлечениями, ибо Венеция, в то время вторая после Парижа культурная столица Европы, предлагала в этом смысле самые широкие возможности.

Однако эта прекрасная сказка оборвалась самым неожиданным образом, когда из Берлина прибыл гонец с требованием к балерине немедленно приступить к исполнению своих обязанностей в Берлинском театре. Барбарина опрометчиво ответила, что подписывала контракт, будучи незамужной девицей, но теперь, будучи женой английского лорда, считает себя свободной от каких бы то ни было обязательств.

Такая неприкрытая наглость вывела из себя Фридриха, тотчас же приказавшего арестовать непокорную девицу и доставить ее в Берлин. Дипломатических отношений между Пруссией и Венецианской республикой не было, и из-за легкомысленной попрыгуньи разразился громкий дипломатический скандал, в который оказались вовлечены самые крупные державы Европы. Барбарина по документам числилась подданной Австрийской империи[74], с которой у Пруссии были самые недружественные отношения, поскольку в недавно завершившейся войне Фридрих отвоевал у нее обширную богатую область Силезия. Со своей стороны, лорд Макензи привлек влиятельных друзей и родственников в Англии с просьбой помешать выдаче возлюбленной Пруссии. Союзные Франция и Испания были склонны содействовать требованию Фридриха, чтобы лишний раз насолить ненавистному врагу – Австрии. Под таким напором даже хитрые и неуступчивые венецианцы оробели. Они принялись лихорадочно искать такой выход из этой тупиковой ситуации, который не испортил бы отношения со всеми столь могущественными державами. Послы Франции и Испании попытались миром уговорить Барбарину соблюсти свои контрактные обязательства, но она наотрез отказалась.

Подобное упорство жалкой танцорки еще более разгневало Фридриха, и он пошел напролом. Тут весьма кстати истек срок пребывания посла Венецианской республики в Лондоне, и дипломат вернулся в отечество, отправив вослед себе по суше объемистый громоздкий багаж. Когда груз въехал на территорию Пруссии, по приказу короля и невзирая на дипломатический иммунитет владельца, увесистые сундуки были конфискованы. Венецианцам волей-неволей пришлось вступить в переговоры, которые вел член одной из самых аристократических и старейших семей города Марко Контарини. По результатам переговоров сенат Венеции вынес решение о высылке балерины вместе с сестрой и матерью. Карету с женщинами передавали на границе под конвой сначала австрийских военных, затем саксонских и, наконец, прусских.

За каретой танцовщицы на некотором отдалении неотступно следовал экипаж лорда Макензи. По прибытии в Берлин он обратился к британскому посланнику лорду Бьюту с просьбой помочь в освобождении любимого создания. Лорд Бьют, который, подобно родне молодого человека, был против женитьбы аристократа на безвестной итальянке, даже и пальцем не пошевелил. Король же незамедлительно выслал Макензи из Пруссии как въехавшего в королевство незаконно. За танцовщицей установили полицейский надзор, а все письма от влюбленного лорда подлежали конфискации.

Барбарина с блеском прошла просмотр перед августейшим зрителем – Фридрих лично присутствовал на испытаниях, которым подвергали кандидатов на место исполнителей в его любимом детище, Берлинском театре. Король был в полном восторге и приказал заключить с ней новый договор все с тем же пунктом о запрете на замужество и роскошным годовым жалованием 5000 талеров (уже в следующем году оно было повышено до 7000 талеров). Воодушевленная танцовщица осмелела настолько, что дерзко спросила у Фридриха:

– Разве брак есть преступление?

– Нечто более дурное – глупость! – отрезал Фридрих.

Танцовщица вместе с сестрой и матерью поселилась в двухэтажном доме на Беренштрассе, который быстро стал одним из центров культурной и светской жизни Берлина. После спектаклей Барбарина быстро возвращалась домой, и тотчас же в гостиной собиралось весьма изысканное общество. Эта итальянка низкого происхождения быстро усвоила светские манеры, была приветлива, весела и обходительна. Король часто посещал танцовщицу как в специальной гостиной театра, так и в ее салоне. Придворному художнику было приказано написать с нее несколько портретов, причем на холсте такого формата, который надлежало употреблять только для дворян или министров. Один из них удостоился чести быть повешенным в кабинете короля.

Барбарина была выше низкорослого Фридриха, что совершенно не смущало его. Он писал ей нежные письма, в которых называл ее «моя очаровательная Барбарина» и восхвалял ее прекрасные глаза. Король часто приглашал танцовщицу на интимный ужин в узком кругу или же пил с ней чай в своем кабинете во время придворных балов-маскарадов. Однако же и для нее сохраняло силу неумолимое правило, по которому женщины в Сансуси не допускались. Приезжая в Потсдам для выступлений, Барбарина останавливалась в гостинице «Красный орел». Король никогда не приказывал ей, что надо танцевать, но только просил об этом.

Неизвестно, доставляло ли общество монарха удовольствие Барбарине. Король был ярым приверженцем употребления нюхательного табака, поэтому его мундир выглядел весьма неопрятно. К тому же от него исходил настоящий смрад из непереносимого сочетания тяжелого духа от испанского табака, пота (король-воитель по полгода не мылся), любимых собак и конюшни. Но Барбарине разрешались небольшие вольности: не приветствовать короля глубоким придворным реверансом и легкими движениями кончиков пальцев сбрасывать с жилета остатки испанского табака. Со временем она осмелела настолько, что позволила себе небольшие интрижки, например с генералом фон Ротембергом или балетмейстером Лани. Но король длительное время не высказывал никакого неудовольствия в отношении фаворитки. Публика была в восторге от танцовщицы, называла ее не иначе как «крылатой богиней», правда, чопорные блюстители нравов осуждали короткие юбки, открывавшие щиколотки. Особенно прославилось исполнение Барбариной роли Галатеи в дивертисменте «Пигмалион и Психея», который можно рассматривать как один из первых сюжетных балетов.

Помимо поклонников виртуозного мастерства балерины, вокруг Барбарины увивалась масса обожателей ее чисто женских чар. Самым пламенным был молодой дворянин Карл-Людвиг фон Кокцейи, сын Великого канцлера Пруссии Самуэля фон Кокцейи. Король высоко ценил его за реформы, проведенные в судопроизводстве. Карл-Людвиг был юношей богатырского телосложения и недюжинной силы. В силу служебного положения своего отца он имел право на кресло в первых рядах партера. В самом первом ряду восседал сам Фридрих, никогда не пользовавшийся роскошной королевской ложей и зорко следивший за работой оркестра. Сидевший рядом с юношей сосед также добивался благосклонности Барбарины. Как-то во время спектакля в 1748 году Карлу-Людвигу показалось, что танцовщица бросает на соседа доброжелательные взгляды. Ревнивец вскипел от гнева, подхватил соседа как малое дитя на руки и швырнул на сцену к ногам танцовщицы. К удивлению окружающих, король не выразил никакого неудовольствия этим из ряда вон выходящим поступком, и представление продолжилось.

Но реакция Фридриха оказалась совершенно иной, когда молодой Кокцейи во время спектакля выскочил на сцену, упал на колени перед Барбариной, объяснился в любви и предложил ей руку и сердце. Фридрих вышел из себя и приказал молодому человеку немедленно оставить «сие коварное создание, которое покроет бесчестьем его имя». Имеются также сведения о том, что примерно в то же время предложение руки и сердца балерине собирался сделать эстет Альгаротти, причем был готов заплатить 12 000 талеров неустойки за расторжение контракта. Короля также взбесило то, что «Падуанский лебедь» не испросил у него предварительного разрешения на совершение сего пагубного, с его точки зрения, шага.

Родители молодого Кокцейи обратились к Фридриху с просьбой воспрепятствовать браку сына с танцовщицей. Король упек Карла-Людвига на полтора года заключения в Альтландсберг, дабы тот имел там возможность одуматься и оставить «сие вероломное создание, которое покрыло его имя позором». Барбарина попала в опалу, после чего Фридрих сочинил стихотворение, в котором всячески восхвалял достоинства балерины Марианны Кошуа, уверяя, что ее «ослепительный облик возбудил в нем чувственность». Соперница сделала множество копий этих виршей и разбросала по всему театру. Барбарина в знак протеста перестала выступать, а Фридрих приказал ей покинуть Пруссию, заявив, что «во имя нравственности необходимо изгнать сию коварную, хоть и обольстительную, тварь».

Танцовщица уехала в Англию под предлогом упорядочения своих финансовых дел, ибо часть ее заработков была помещена в лондонский банк. Там Барбарина попыталась восстановить прежние отношения с лордом Макензи. Тот уже давно серьезно занялся политической деятельностью, предал забвению опрометчивые заблуждения молодости и в феврале 1749 года женился на своей двоюродной сестре, дочери влиятельного герцога Агайла. Барбарина возвратилась в Пруссию не солоно хлебавши и в 1750 году, как только молодой Кокцейи вышел из заключения, нашла католического священника, тайно обвенчавшего их. Естественно, тайна вскоре пошла гулять по Пруссии, и родители Кокцейи обратились к королю с просьбой запретить Барбарине носить имя их семейства.

Раздраженный Фридрих вынес поистине соломонов вердикт: «не объявлять необдуманную женитьбу, пока тайный советник Карл-Людвиг Кокцейи находится на королевской службе». Он также немедленно приказал учинить строжайший розыск с целью поимки духовного лица, совершившего обряд венчания, пожизненно заключить его в крепость Шпандау и держать там на хлебе и воде. Невзирая на все старания королевских шпиков, священника так и не нашли. Когда же Барбарина набралась такой смелости, что обратилась к монарху с прошением о прощении, Фридрих уже несколько поостыл и проявил милосердие. Тем не менее, чтобы убрать эту парочку с глаз долой, он дал Карлу-Людвигу назначение в Глогау, самую настоящую дыру в завоеванной Силезии, ставшей частью Пруссии.

Барбаре, вкусившей от жизни в европейских столицах, жизнь в силезской глубинке показалась настоящим изгнанием, тем более что муж выказал себя властолюбивым тираном и изменял ей направо и налево. Но Барбарина не пала духом и, ощутив в себе зов предков, итальянских крестьян, использовала создавшуюся ситуацию для извлечения из оной наибольшей выгоды. Она купила замок Баршау вместе с прилегающими землями и довольно толково занялась управлением этим имуществом, сильно приумножив свое состояние. Когда измены мужа стали уж слишком докучать ей, Барбарина в 1759 году добилась права на раздельное проживание. Брак был бездетным, и когда Кокцейи влюбился в молодую вдову, супруги в 1788 году получили развод. После развода Барбарина потеряла право носить фамилию Кокцейи и обратилась к королю с прошением возвести ее в дворянское достоинство.

Но мстительный и злобный Фридрих уже упокоился в могиле, а на трон взошел его племянник Фридрих-Вильгельм II, человек, исповедовавший истинную страсть к музыке, театру и красивым женщинам. Он не только произвел отставную балерину в дворянское звание, но и даровал ей титул графини Кампанини. Не последнюю роль в этом сыграла активная благотворительная деятельность Барбарины. В частности, она учредила женский приют «Прибежище добродетели» для девиц из обедневших силезских дворянских семей, в котором воспитывались 9 барышень католического вероисповедания и 9 – лютеранского. Когда графиня скончалась в своем поместье (ныне Баршув на территории Польши), имение вместе с ее состоянием в 100 000 талеров отошло государственной казне. Приют же просуществовал вплоть до начала Первой мировой войны в 1914 году.

Как объяснить феномен этой странной фаворитки женоненавистника Фридриха Великого? Несомненно, он пребывал под глубочайшим впечатлением от ее мастерства. Но ни с кем из служивших ему певиц или других деятелей искусства король не общался столь близко, частно и охотно, как с этой итальянкой. Была ли Барбара для него чем-то вроде ожившего произведения искусства, наслаждение от которого он не желал делить с другими, – отсюда и запрет на замужество? Или своими прекрасными очами, статью и свободной манерой держаться она напоминала ему несостоявшуюся любовь его молодости, графиню Анну-Каролину Оржельскую? Вольтер, который считал себя единственной особой, наделенной правом претендовать на положение центра общественного внимания, и остался равнодушным к мастерству танцовщицы, не без скрытой зависти написал в мемуарах: «В то время в его театре танцевала Барбарина… Король был немного влюблен в нее, потому что ноги у нее были как у мужчины… Непонятно было только, за что он платил ей жалованье в 52 тысячи ливров. Его поэт-итальянец получал всего 12 000; но тут должно помнить, что тот был дурен собою и не танцевал. Короче говоря, Барбарина получала больше, нежели три министра, вместе взятые».

После смерти Фридриха II Великого все признаки его не совсем обычной ориентации старались замалчивать или же по крайней мере не уделять им чрезмерного внимания, выдвигая на первый план военные и управленческие достижения монарха. Но по прошествии более двух веков, когда проблема ЛГБТ вышла на передний план, общественность выказала запрос на демонстрацию того, что и выдающимся личностям в истории Германии есть чем отметиться в этом плане. Особенному освещению подвергся вопрос в период празднования трехсотлетия со дня рождения Фридриха II Великого. В средствах массовой информации напрямую задавали вопрос: «Был ли старик Фриц голубым?» Осторожные мнения историков об отсутствии прямых, четко изложенных доказательств отошли на второй план и уступили место явно преобладающему мнению: «Да, был».

Неоспорим тот факт, что первостепенную роль в формировании нездоровых наклонностей Фридриха II сыграли душевные травмы, нанесенные ему в молодости жестоким отношением собственного отца. Но вот где таятся корни этих склонностей короля Людовика II Баварского – в его слишком строгом религиозном воспитании или тяжком душевном заболевании?

Загадочный Лоэнгрин ХIХ века

Сын кронпринца баварского Максимиллиана появился на свет 25 августа 1845 года во дворце баварских королей Нимфенбург. Его рождение вызвало неподдельную радость как у счастливых родителей, так и у деда, короля Людвига I. Немолодому отцу было уже под сорок, но первая беременность молодой матери закончилась выкидышем. Само собой подразумевалось, что малыша назовут Отто, как то было принято с первенцами в баварской династии Виттельсбахов. Но дед-король настоял, чтобы младенца окрестили Людвигом, поскольку дитя, как и он сам, родилось 25 августа в день Св. Людвига, покровителя Баварии. Впоследствии некоторые суеверные люди усматривали в этом причину той раздвоенности, которую этот человек ощущал в себе всю жизнь. Через три года у супругов родился второй сын Отто.

Король Людвиг I Баварский, большой поклонник искусств и всего прекрасного, был помешан на античности и итальянском искусстве. Это заставило его совершить 80 путешествий в Италию и украсить свою столицу Мюнхен многочисленными памятниками архитектуры, на которые он не жалел денег, экономя буквально на всем в повседневной жизни королевской семьи. В отличие от него, старший сын Максимилиан (1811–1864) был человеком сухим, с высоким осознанием чувства долга и строго рациональным подходом к делам государственным. Впрочем, он был не совсем чужд поэзии и во время пеших странствий по Баварии еще в бытность свою восемнадцатилетним юношей совершенно бесповоротно подпал под очарование развалинами средневекового замка Хоэншвангау на фоне великолепной природы.

Принц убил три года на переговоры о покупке руин (разумеется, за сущую безделицу) и затем поручил итальянскому художнику Куальо восстановить строение. Именно художник играл ведущую роль в возрождении замка, архитектор выполнял роль подручного. Надо сказать, что немецких монархов и аристократию в ту пору охватило настоящее поветрие восстанавливать разрушенные замки[75]. Моду на это воскрешение седой старины запустили поэты-романтики и король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV, женатый на тетке Максимилиана, Элизабет-Людовике Баварской. Как определяли позднее историки эту тенденцию, то был поиск идентичности единой германской нации, вылившейся позднее в объединение многочисленных разрозненных немецких государств в единую Германскую империю. Подданные оценили любовь кронпринца к старине и на свадьбу в качестве подарка преподнесли ему руины замка Хамбах, который он также восстановил.

Максимилиан и женитьбу рассматривал как дело государственное, а потому пренебрег неприкрытым пожеланием русского императора Николая I вступить в брак с его дочерью, великой княжной Ольгой. Максимилиан составил список всех принцесс на выданье и долго колесил по Европе, прежде чем не остановился на кандидатуре Марии Прусской, шестнадцатилетней красавицы из младшей ветви дома Гогенцоллернов. Его не смутило то, что она была лютеранкой и не пожелала перейти в католическую веру, в династии Виттельсбахов это был не первый случай королев-протестанок. Похоже, на сей раз в педантичном Максимилиане возобладали нежные чувства, но свадьбу пришлось отложить, поскольку невеста заболела корью. Впоследствии Максимилиан и Мария образовали дружную чету, проявлявшую тщательно рассчитанную заботу о своих детях. Они обязательно общались с ними не менее двух раз ежедневно и брали с собой во время поездок в провинцию.

Мария по сравнению с высокообразованным мужем была женщиной самых приземленных устремлений. Но высокородные родители намертво привили ей чувство долга, и она добросовестно выполняла все обязанности супруги сначала наследника престола, а затем короля. Впрочем, от нее особого ума и не требовалось. Еще в детстве родители взрастили в ней чувство сострадания и любви к ближнему, а потому она посвящала много времени благотворительности, заботясь о неимущих и больных. Мария собственноручно пряла, ткала и шила одежду для бедных, а также усиленно посещала всяческие богоугодные заведения, причем непременно брала с собой сыновей.

Как все немцы, она была сентиментальна и любила природу. Принцесса обожала прогулки, в частности в Баварии пристрастилась к восхождению на высокие горы, каковое занятие ее супруг, впрочем, считал неподобающим увлечением для коронованной особы. Невзирая на отсутствие подходящей одежды – то было время расцвета чрезвычайно неудобных кринолинов, – Мария поддевала под юбки нечто вроде спортивных брюк и увлекала за собой на восхождение на знаменитые вершины (например, Зёлиг высотой свыше 2000 м) старшего сына. Она так же, как и муж, не упускала случая пощеголять местным национальным костюмом.

В 1848 году, когда по Европе прокатилась волна революций, король Людвиг I был вынужден отречься в пользу сына. Причиной стало не озлобление против монарха, которому не были присущи какие-то особо самодурские замашки, но громкий скандал, порожденный его связью с дурной славы танцовщицей-авантюристкой Лолой Монтес. Взошедший на престол Максимилиан изо всех сил старался выступать в роли короля – заботливого отца своих подданных. Ничто ни в его поведении, ни в образе жизни его семьи не должно было раздражать легковозбудимых баварцев.

В младенчестве Людвиг перенес сильную психологическую травму. Его кормилица, когда малышу было всего 8 месяцев, заболела менингитной лихорадкой и скончалась. Срочно отнятый от груди заботливой кормилицы ребенок тяжко страдал, но обстоятельства сложились таким образом, что и родная мать не могла помочь ему – она находилась в Берлине у постели умирающей матери. Имеются подозрения, что какая-то инфекция передалась и ребенку – впоследствии Людвиг всю жизнь страдал от приступов сильной головной боли. По-видимому, эту травму несколько смогла загладить его последующая воспитательница Сибилла фон Майлхаус. Родители же держались от своих детей на некотором расстоянии, которое всегда неуклонно поддерживали. По требованию Максимилиана, детей воспитывали в строгости, как в свое время взращивали и его. Но параллельно в голову Людвига внедряли осознание его высокого рождения и особых привилегий. Как-то, гуляя со своей воспитательницей по городу, мальчик стащил в лавке кошелек и в ответ на выговор заявил: «Все, что принадлежит моим подданным, принадлежит и мне».

Королевское воспитание

До десяти лет воспитанием принца занималась вышеупомянутая гувернантка, женщина добрая и мягкая, привязанность к которой он сохранил на всю свою жизнь. В десять лет ее сменила орда преподавателей, задачей которых было вложить в его голову как можно больше знаний. Мальчика поднимали в пять утра и окатывали холодной водой. Классная комната не отапливалась в любое время года. Занятия длились с восьми утра до девяти вечера. Братьев-принцев очень скудно кормили, ибо король Макс полагал, что его сыновья никогда не должны есть досыта, чтобы закалиться и не поддаться плотским искушениям. Отсюда потрясающая худоба братьев при росте за метр девяносто, боли в суставах и очень плохие зубы, большую часть которых Людвиг потерял уже на третьем десятке лет своей жизни. Учебная программа лишь слегка облегчалась летом. Но не следует считать, что принцы воспитывались в совершенной изоляции от окружающего мира – они играли и общались с детьми многочисленных родственников королевской семьи и баварских аристократов.

Преподаватели рано заметили в Людвиге склонность к фантазии, желании жить в ином мире. Ничего удивительного в этом не было, он очень много читал и обожал книги по средневековой истории Германии и все виды старинных легенд, саг и поэм. К тому же возрожденный из руин замок родителей Хоэншвангау представлял собой настоящую антологию древней немецкой литературы. Его стены были украшены почти сотней фресок на темы из саги о Лоэнгрине, эпоса «Парсифаль», стихотворного творения Вольфрама фон Эшенбаха «Сага о Нибелунгах». С самого детства принц жил среди изображений отважных королей, благородных рыцарей-героев и добродетельных дев. В одном из частных собраний Баварии хранится игрушка, которую получил в подарок маленький Людвиг: челн, влекомый лебедем, на котором из неизвестности прибыл рыцарь Лоэнгрин. Подросток очень много читал, у него было огромное количество книг. Он не просто глотал том за томом, но потом очень хорошо помнил, на какой странице находится понравившаяся ему цитата. Принц считал себя потомком рыцарей, некогда населявших родные места, и рано избрал своим символом лебедя, птицу, олицетворяющую чистоту помыслов и деяний.

Естественно, значительную часть времени его образования занимали физические упражнения, верховая езда и летом плавание. В результате он был способен передвигаться как рыба в ледяной воде, переплывать озеро Альпзее и проводить по восемь часов кряду в седле, поддерживая такой темп в течение недели. В отличие от брата Отто и прочих членов монаршего семейства, обожавших охоту, Людвиг совершенно не переносил ее, но увлекался рыбной ловлей и хвастался крупной добычей, выуженной из горных рек.

Когда Людвиг по окончании обучения успешно сдал полагавшийся экзамен, отец предложил ему продолжить обучение в Геттингенском университете, но юноша отказался. Он был зачислен в университет Мюнхена, где изучал право, историю, физику, химию и проявлял особый интерес к философии. Людвиг потребовал, чтобы в аудитории он сидел в первом ряду в гордом одиночестве. Так началась его непохожесть на прочих людей. Как выразился один из историков, Людвиг уже тогда чувствовал себя лебедем в стае уток. Он увлекся оперой, и самое большое впечатление на него произвели творения Вагнера «Лоэнгрин» и «Тангейзер», либретто которых принц выучил наизусть.

В восемнадцать лет было отпраздновано совершеннолетие принца, в его распоряжение были предоставлены небольшие апартаменты во дворце родителей Резиденция и полная свобода. Наконец-то он мог есть досыта и ходить в театр, когда пожелает. Людвиг всегда заботился о своей внешности. Он появлялся в основном в военном мундире, прекрасно сидевшем на нем. Каждое утро – а иногда и днем – к нему являлся парикмахер. Людвигу приходилось завивать свои гладкие черные волосы, чтобы прикрыть несколько оттопыренные уши.

По достижении совершеннолетия наследнику престола полагалось иметь адъютантов. Одним из них стал его кузен, младший брат знаменитой императрицы Сисси, принц Карл-Теодор Баварский, другим, произведенным во флигель-адъютанты, – принц Пауль Турн-и-Таксис, отпрыск богатейшей и знатнейшей княжеской семьи. Историки считают принца Пауля первым увлечением Людвига. Впрочем, точно оценить глубину этой привязанности не представляется возможным, ибо семья Пауля уничтожила часть их переписки. Сохранившаяся же может свидетельствовать лишь о чисто платонических отношениях, хотя Людвиг временами проявлял совершенно неоправданно сильную ревность, например по поводу отъезда друга на празднование золотой свадьбы родителей, обвиняя его в «ведении праздной жизни». Принц находит повод для обиды во всем, хотя сам весной 1864 года испытывает внезапное увлечение тенором Альбертом Ниманом, исполнявшим главную партию в «Лоэнгрине». Вот что он писал своей кузине, принцессе Анне Гессенской:

«Вчера я приказал осыпать его дождем цветов и послал ему запонки, украшенные лебедями и бриллиантами, и крест, что доставило ему большое удовольствие. Храните молчание! Умоляю вас об этом».

Некоторые историки полагают, что именно тенор Ниман стал первым сексуальным опытом Людвига, другие считают, что принц, все еще находившийся под неусыпной опекой воспитателей, был тогда слишком чист и наивен. Вполне возможно, это было истинное увлечение мастерством певца. К тому же Ниман несколько лет состоял другом Вагнера, что также давало плодотворную пищу для бесед во время аудиенций, которыми Людвиг удостаивал певца. К тому же параллельно развивались отношения с принцем Паулем, насыщенные разрывами и примирениями, причем инициатива к разрывам исходила всегда от Людвига.

Обретение короны и наслаждение свободой

10 марта 1864 года скоропостижно скончался король Максимилиан, и на трон взошел Людвиг. Конечно, он не был готов взвалить на свои худые плечи тяжкий груз государственных забот, хотя и делал попытки полностью овладеть мастерством самодержавного управления королевством, подобно обожаемому им Людовику ХIV. Если его отец слепо доверял своим министрам, то сын стал беспокоить этих чинуш своими попытками вмешиваться в работу их давно отлаженной, безупречно функционирующей машины. Они быстро заняли позицию удовлетворения любых капризов короля, лишь бы тот не мешал им работать. Надо сказать, что в систему воспитания сыновей покойный король также включил укоренение в них привычки разумно и экономно тратить денежные средства. Мальчики были обязаны вести учет своих карманных денег и отчитываться в тратах. Например, если Людвиг отправлялся в театр, то должен был купить билет на свои средства. Неудивительно, что после смерти отца Людвиг во всеуслышание заявил: «Пора покончить с этой ненужной скаредностью!» – и очертя голову бросился транжирить деньги на вещи, по мнению окружающих, совершенно ненужные и бессмысленные.

Поэтому когда король увидел в списке лиц, прибывших в Мюнхен, имя композитора Вагнера, он немедленно отрядил первого секретаря кабинета, барона фон Пфистермайстер, с заданием найти путешественника и доставить во дворец. К тому времени Рихард Вагнер уже полтора десятка лет был вынужден вести бродячую жизнь. После активного участия в революционных событиях в Дрездене, когда он был приговорен к смертной казни, замененной каторгой, композитор постоянно переезжал с места на место по всей Европе, гонимый нуждой и отсутствием признания. Осознавая свою гениальность и снедаемый жаждой творчества, он не стеснялся откровенно попрошайничать у своих друзей, для пущей убедительности рисуя ужасный портрет умирающей от голода жены. Вот его письмо к плодовитому автору легких популярных песенок и балетов Роберту фон Хорнштайну:

«Я слышал, что вы разбогатели. Чтобы отделаться от неотложных обязательств, причин для переживаний и нужды, лишающих меня душевного спокойствия, мне требуется немедленный заем в десять тысяч франков».

Он заклинает своего школьного друга, ослепшего Гвидо-Теодора Апеля, спасти его:

«Я живу в отчаянной нищете, и вы должны оказать мне помощь! Возможно, вы возмутитесь, но, о бог мой, почему же я вынужден пренебречь вашим возмущением? Потому что я со своей женой целый год живу в глубочайшей бедности, не имея ни гроша за душой».

Эдуард Авенариус, основатель совместно с братьями Брокгаузами издательства «Брокгауз и Авенариус», не раз выручал подающего большие надежды композитора, а потому он безо всякого стеснения пишет ему:

«Моя жена нижайше умоляет вас выдать подателю этой записки 10 000 франков для нее».

Видимо, учитывая слабость Ференца Листа к женскому полу, он пытается разжалобить его, описывая свои страдания по поводу невозможности должным образом обеспечить свою Минну:

«Боже мой! Какие тяжкие усилия я всегда прилагаю, стараясь не рыдать из-за отсутствия необходимых денег. Моя бедная жена!»

Или же:

«Я могу побираться. Я мог бы украсть, чтобы сделать мою жену счастливой!»

Но Вагнер также досаждал Листу, требуя попрошайничать и для себя самого.

«Послушай, Франц! На меня снизошло божественное вдохновение! Ты должен раздобыть мне рояль фирмы “Эрхард”! Напиши вдове [Эрхарда] и расскажи ей, что навещаешь меня трижды в год и тебе определенно требуется лучший рояль, нежели мой никудышный… Действуй с неукротимой дерзостью. Я должен заполучить “Эрхарда”!»

Следует обратить внимание на крупные суммы, которые композитор требует взаймы. Ниже будет объяснено, куда шли эти деньги. Нужно пояснить, что в молодости ему приходилось довольствоваться малым. В 1842 году Вагнер приехал в Дрезден и был вынужден полгода проживать там с женой для участия в репетициях его оперы «Риенци». Средств у него практически не было, и семья дала ему заем в 600 марок. Зная способность Рихарда транжирить деньги, эту сумму родные выплачивали ему в течение полугода по 100 марок в месяц. При этом за съемную квартиру супружеская чета платила 21 марку в месяц, и композитор лицемерно сокрушался, что жене придется употребить все свои хозяйственные таланты, чтобы продержаться до премьеры оперы.

Аппетиты Вагнера, который уже приобрел определенную известность, но оперы его не принимали к постановке, тем не менее росли. Как мы видим, он брал в долг очень крупные суммы, а отдавать их было нечем. Дело дошло до того, что в марте 1864 года ему пришлось покинуть Вену, переодевшись женщиной. Добросердечные люди помогали нуждающемуся таланту, но Вагнеру ничего не стоило укусить погладившую его руку и завести шашни с женой приютившего его благодетеля. Так случилось с Женни Лоссо, женой богатого виноторговца из Бордо, который в гневе даже вызвал его на дуэль, с женой банкира Матильдой Везендонк и далее с его будущей супругой Козимой, когда та еще состояла в браке с Гансом фон Бюлов, выдающимся пианистом и прекрасным дирижером, лучшим учеником ее отца Листа.

На тот момент, когда посланник Людвига нашел его в Штутгарте, Вагнер был настолько напуган преследованием кредиторов, что принял его за одного из таковых и сделал попытку скрыться. Однако письмо от короля Баварии, приложенный портрет и массивный перстень с великолепным рубином убедили композитора в том, что фортуна наконец-то улыбнулась ему. Далее посланник сообщил, что король, исполненный восхищением от его творчества, желает сохранить его подле себя как друга и навсегда оградить от всяческих житейских неприятностей. Оправившись от первоначального шока, Вагнер 3 мая 1864 года направил Людвигу телеграмму:

«Дорогой всемилостивейший король, посылаю вам слезы самого возвышенного чувства, дабы сказать вам, что чудеса поэзии вошли в мою жизнь, страждущую любви, подобно божественной действительности. Последние поэтические и музыкальные гармонии сей жизни – и даже сама сия жизнь, – с той поры принадлежат вам, мой всемилостивейший король. Рихард Вагнер».

Композитор немедленно выехал в Мюнхен, и уже через два дня состоялась полуторачасовая аудиенция у Людвига. Тот без утайки рассказал ему, каким потрясением стал для него спектакль «Лоэнгрина» в возрасте 16 лет. Перед окончанием беседы король отдал распоряжение написать портрет и изваять бюст композитора, дабы поместить их в своем кабинете рядом с образами Шекспира и Бетховена. Несколькими днями позднее композитор получил письмо от короля:

«Я навсегда освобожу ваш ум от низменных житейских забот.

Я обеспечу вам тот мир, к которому вы устремляетесь, дабы вы могли расправить мощные крылья вашего гения в чистом эфире вашего опьянящего искусства. Не ведая того, вы были единственным источником моих радостей, моего отрочества, мой друг, тот, кто, как никто другой, сумел разговаривать с моим сердцем».

Можно себе представить одиночество, в котором существовал Людвиг, если смог считать своим другом человека, с которым доселе никогда не общался. Отныне для композитора началась совершенно сказочная жизнь с отсутствием каких бы то ни было забот, полной свободой творчества и исполнением самых фантастических желаний вроде постройки весьма специфического театрального здания для исполнения его произведений. Все это стало возможным благодаря бесконечной щедрости юного баварского короля. Мы знаем, сколь пагубным стало для Людвига это безусловное поклонение композитору, к тому же определенно сыгравшее роль в развитии зачатков его душевного заболевания. Будучи человеком сверхвпечатлительным, юноша не только впадал в транс при звуках вагнеровской музыки, но они постепенно способствовали его замыканию в совершенно фантастическом мире, не имеющем ничего общего с реальной действительностью. Его адъютант граф де Ляйнфельдер делился своими впечатлениями после премьеры «Тангейзера»:

«Не считаю, что музыка Вагнера благоприятно воздействует на душу молодого принца. Она оказывает на него демоническое воздействие и погружает в очень неблагоприятное состояние… Всякий раз, когда он слушал пассаж, где Тангейзер возвращается в грот Венеры, его тело сотрясали сильнейшие содрогания».

Философ Ницше, который сначала был другом и поклонником композитора, а затем порвал с ним, написал работу «Казус Вагнер». В ней он утверждал, что музыка Вагнера лишена гармонии, не отвечает требованиям прекрасного, подобно музыке Бизе. Она воздействует на психологическое состояние человека, а точнее на его больные нервы. «Вагнер – невротик. Его музыка – музыка больного. Она ошеломляюще воздействует на женщин, невротиков и юношей».

После знакомства с Вагнером Людвиг поселился в своем замке Берг, а Вагнеру снял поблизости виллу Пелле в духе швейцарского шале с садом, спускавшимся вниз к озеру. Король навещал композитора каждый день, иногда дважды, иногда даже ночью. Композитор характеризовал эти отношения следующим образом:

«Он любит меня, и я люблю его, наши отношения суть не что иное, как отношения любви. Он ненасытен в стремлении обучиться любви… Если я – его Вотан, он – мой Зигфрид».

Обычно комментаторы, цитируя это высказывание, поясняют, что Вотан – верховный бог, а Зигфрид – всего лишь игрушка в мощных руках его и судьбы, которой уготована трагическая смерть от удара в спину.

Уместно привести некоторые отрывки из переписки этих людей:

Людвиг:

«Мой святой обожаемый друг, вы доставляете мне радости, каковые может даровать лишь Бог.

Мой возвышенный божественный друг, вы были и будете всецело моим до моей смерти.

Всё в одном! Воплощение моего блаженства! Первостепенный источник света моей жизни!»

Вагнер вторит ему:

«Моя огромная, моя высшая радость!

Мой победоносный Зигфрид. О святой, я взываю к тебе!

Приветствую тебя, избранного Богом, средоточие всей красоты, всего добра, всего совершенства».

Письма Вагнера изобилуют подобными выражениями. Осознав искренность и идеализм короля, композитор самым бессовестным образом эксплуатировал его с неприкрыто вульгарной целью вытягивания денег из молодого монарха и чем больше, тем лучше. Вскоре к нему присоединилась Козима, сначала его любовница, а затем, после смерти первой жены Минны, супруга. Король не солгал, пообещав снять с плеч Вагнера все заботы о мерзостях повседневной жизни. Композитору немедленно было положено содержание в 4000 гульденов в месяц, через полгода повышенное до 5000, что соответствовало месячному окладу советника баварского министра. Дабы не возбуждать зависть и порицание друзей, которым Вагнер постоянно жаловался на свои лишения, была достигнута договоренность, что до общественного сведения будет доведена лишь треть этой суммы. Тем не менее композитора, похоже, не смущала значительная величина этой суммы, ибо в его понимании он получил лишь то, что причиталось ему по праву. Вот что он поведал фрау Вилль, которая приютила его во время последнего побега:

«У меня хрупкие нервы, мне требуется столько красоты, блеска и света. Мир должен мне то, в чем я нуждаюсь. Я не могу сидеть как привинченный на сиденье органиста, подобно вашему мэтру Баху! Неужели для меня действительно слишком самонадеянно думать, что немного роскоши, на которую я имею право, должно прийти ко мне? Ко мне, дарующему миру, тысячам людей такое наслаждение!»

Людвиг совершенно не осознавал ценность денег и с легкостью выдал Вагнеру 20 тысяч гульденов на расходы по переезду. Осенью был подписан контракт на 30 тысяч гульденов, подлежащих уплате за сочинение знаменитой тетралогии «Кольцо нибелунга», причем половина этой суммы тут же выплачивалась авансом. Король также положительно отнесся к идее композитора построить огромный театр для представления опер Вагнера. Правда, этот замысел стоимостью 5 миллионов гульденов насторожил кабинет министров Людвига, который не собирался предать забвению революционное прошлое Вагнера.

Вскоре в Мюнхене появилась чета фон Бюлов, причем глава получил место дирижера в Королевском театре Мюнхена, а его деятельная супруга без малейшего смущения вела два домашних хозяйства, своей семьи и Вагнера. При этом в доме композитора дама держалась хозяйкой, читала всю его корреспонденцию, сочиняла ответы, и доступ к Рихарду можно было получить только через нее. От бдительности благонравных мюнхенцев было невозможно скрыть, что фаворит короля сожительствует в грехе с законной женой дирижера, и в оппозиционных газетах начали появляться пакостные статейки.

Далее Вагнер потребовал себе пожизненное обеспечение в виде капитала в 200 000 гульденов, из которых 40 000 должны были быть выплачены ему немедленно, а оставшаяся сумма обеспечивала бы ежегодный доход в 5 %. Король не опускался до обсуждения таких низменных тем, а направленный для сей цели фон Пфистермайстер вел все переговоры с Козимой, которая вцепилась в него подобно пиявке. В конце концов, сошлись на том, что 40 000 будут выплачены наличными, а сумма годового дохода составит 8000 гульденов. То ли ввиду стечения обстоятельств, то ли умышленно, но банк выплатил 40 000 не банкнотами, а звонкой монетой, уложенной в два мешка. Козиме пришлось нанять пару фиакров и лично помогать загружать презренный металл в экипажи. В течение 4 месяцев мешки полностью опустели. Куда ушли эти деньги?

Вагнер тратил их на создание атмосферы, в которой мог свободно и спокойно творить. Он вырос за театральными кулисами и чувствовал себя в своей тарелке лишь в искусственном мирке, свободном от низменных хлопот, полном беззаботности и утонченного комфорта. Его должны были окружать красивые и удобные вещи, на стол подаваться изысканные кушанья и напитки. Как писал Вагнер:

«…чтобы существовать в воображаемом мире, мне требуется сильная поддержка, а мое воображение требует пищи… Я не могу жить как собака, когда работаю, равным образом я не в состоянии спать на соломе или поглощать дешевую выпивку».

Естественно, он был не единственным творцом, предъявлявшим особые требования к условиям работы. Марсель Пруст стремился к полному устранению шума и велел обить стены своей квартиры пробкой. Байрон, который вел чрезвычайно бурный и спортивный образ жизни, сочинял обычно ночью. То же самое время для сочинительства избрала и Жорж Санд. Поэт Уильям Кольридж искал вдохновение в парах опиумного тумана. Бальзак десятками чашек пил кофе, подстегивавший его творческую мысль. Диккенсу непременно требовались зеркала, перед которыми писатель строил гримасы, имитировавшие его героев. По-видимому, именно поэтому они так выпукло изображены в его романах. Норвежский драматург Генрик Ибсен повесил у себя в кабинете портрет своего самого злейшего соперника, шведа Августа Стриндберга, вероятно, чтобы сей ненавистный лик сильнее раздувал в его душе божественную искру творчества. Михаил Булгаков писал среди красивых старинных вещей и гравюр.

Вагнеру требовались, согласно выражению Бодлера, «роскошь, покой и нега». Пейзаж за окнами его жилища непременно должен был быть красивым, но когда композитор принимался за сочинение музыки, надлежало воцариться абсолютной тишине, а посторонние звуки и солнечный свет – отсекаться преградой в виде тяжелых занавесей неимоверной длины из самых дорогих и красивых тканей, закрывающихся «с приятным шелестом». Коврам надлежало иметь ворс по щиколотку, диванам – огромные размеры, воздух должен быть напоен особым ароматом, полировка на мебели – сиять. В доме поддерживалось тепло, а это стоило очень дорого, и композитор все равно зачастую зябнул, с чем боролся посредством утепленной одежды и постельного белья.

Вагнер заказывал одежду и предметы интерьера у модистки Берты Голдваг, да не простой, а одной из первейших в Вене, с которой познакомился в 1861 году. Оплачивал он ей счета с заминкой, по 500 гульденов, в 1865 году его долг составлял 3000 гульденов, потому что ему «не удается раздобыть больше». И это в то время, когда король взял его на полное содержание! Впрочем, по выполнении модисткой всех заказов композитор с ней полностью рассчитался. Потрясает дотошность, с которой Вагнер подходит с обсуждению своих пожеланий. Вот отрывок из письма модистке:

«1. Можете ли вы взять у Шонтага красивый плотный атлас прилагаемого светло-коричневого цвета?

Также и темно-розового?

Можно ли достать прилагаемый светло-розовый хорошего качества по цене от 4 до 5 гульденов?

То же самое насчет голубого, но еще светлее, а не темнее.

Имеется ли еще у Шонтага достаточный запас ярко-красного или малинового цвета плотного атласа, которым вы подбили мой белый шлафрок (с цветочным узором)?

Есть ли у вас еще тот темно-желтый, из которого мы сделали гардины около маленького столика?

…Надеюсь, у вас сохранились фасоны моей домашней одежды?

Приписка: не перепутайте в № 2 темно-розовый цвет с использовавшимся ранее лилово-розовым, я имею в виду не его, а настоящий розовый, но только очень темный и огненный».

Осведомленность Вагнера в тканях и приемах портняжного дела ошеломляет. Утепленное покрывало для постели композитор заказывает «очень мягкое – никакого густого узора простежки, чтобы оно не стало жестким». В 1867 году придирчивый клиент дает весьма сложные указания по домашнему халату:

«Из розового атласа. Подбитый гагачьим пухом и простеганный квадратами, как серое и красное покрывало, которые я получил от вас; как раз такой толщины, легкий, не тяжелый; подразумевается, что верхняя ткань и подкладка сшиваются вместе. Подкладка – легкий белый атлас. Ширина низа в шесть полотен, т. е. очень большая. Дополнительное к этому пришивается вокруг, не нашивается на простеганную ткань! – сборчатая рюшка из той же ткани; от талии вниз она должна становиться все более широкой сборчатой вставкой, закрывающей перед.

Точно рассмотрите рисунок здесь: внизу это приставка или сборка, которая должна быть особенно богато и красиво выполнена, с обеих сторон достичь ширины до полулоктя и затем, повышаясь к талии, перейти в обычную ширину обшитой кругом сборчатой рюши. Сбоку от рюши – от трех до четырех красивых петель из ткани. Рукава такие, как вы мне сделали в последний раз в Женеве, со сборчатой вставкой – богатой; спереди петля… К халату широкий шарф длиной пять локтей, на концах в полную ширину ткани, только в середине немного уже. Плечи поуже, чтобы рукава не спадали вниз: вам это известно».

Фрау Голдваг поставляла ему не только одеяла и халаты, но и прочие предметы домашней одежды вплоть до утепленной обуви, которую она изготовляла совместно с башмачником. Список потребностей композитора в одежде в период бедности выглядел следующим образом: четыре домашние куртки, «одна розовая, одна чрезвычайно бледно-желтая, одна светло-серая, одна темно-зеленая»; халаты: «розовый, точно такой же голубой, зеленый и стеганый темно-зеленый; панталоны «розовые, бледно-желтые, светло-серые и одни темно-зеленые, как стеганый халат». Шесть пар утепленных сапожек розового, голубого, серого, зеленого, желтого и белого цветов.

Мало того, Вагнер привлек модистку и к оформлению интерьера на своей швейцарской вилле Трибшен на берегу озера Люцерн. Кстати, ее аренда обходилась в полторы тысячи гульденов в год, платил, разумеется, король. Фрау Гольдваг для сей цели приходилось выезжать в Швейцарию. Там, конечно же, для выполнения не свойственных ей работ подключались мастеровые, развешивавшие в столовой по стенам гирлянды из искусственных роз. Так что Вагнер действительно творил в атмосфере «роскоши, покоя и неги», как провозглашала ставшая летучей цитата из Бодлера, чей сборник «Цветы зла» считают отправной точкой современной литературы, равно так же, как и творчество Вагнера – новым словом в развитии музыки.

Страсть к героям прошлых веков

Некоторые исследователи на основании характеристик одежды Вагнера усматривают в них сильное проявление какого-то женского начала и ставят под вопрос истинную подоплеку его отношений с королем Людвигом, несомненным гомосексуалом. Но приземистый, некрасивый 51-летний Вагнер вряд ли мог привлечь юного короля, в то время увлеченного романом с принцем Паулем Турн-и-Таксис. Похоже, в своих отношениях с молодым человеком Людвиг испытывал влечение не к человеку, а к образу, с которым тот соотносился в его больном воображении. Возможно, именно поэтому у Людвига всегда возникала потребность менять имена своих любовников. Таким образом, Пауль стал у него Фридрихом, ссылка на Фридриха Барбароссу. Любовь Пауля была искренней, глубокой, совершенно бескорыстной. Он с восторгом разделил увлечение короля Вагнером и без малейшего смущения принял участие в сюрпризе, который композитор сделал Людвигу в день празднования его двадцатилетия.

Театральное воображение Вагнера развернулось в полную мощь, ибо он перенес задумку на лоно прекрасной природы. Была изготовлена лодка в форме лебедя, освещенная электричеством, которую с помощью невидимой проволоки тащили по Альпийскому озеру в направлении замка Хоэншвангау. В лодке стоял принц Пауль в костюме Лоэнгрина. Спрятанный на берегу военный оркестр из 30 музыкантов, которым дирижировал лично Вагнер, создавал музыкальное сопровождение, под которое принц пел арии этого таинственного героя. До ноября необычное представление было повторено трижды, причем Людвиг просто изливался в комплиментах своему другу. Совершенно иным образом отреагировала баварская печать, издевательски расценив инсценировку как детские забавы, недостойные главы государства. Эта затея сильно повредила репутации принца Пауля в глазах его вельможного семейства и баварского дворянства.

Сверхчувствительность Людвига страшно осложняла отношения молодых людей. Дурно истолкованная улыбка, нахмуренные брови – все становилось причиной для внезапной резкой размолвки. Принц был виноват во всем: прошел впереди короля, а не последовал за ним, взял его за руку без разрешения или принял приглашение на светское мероприятие, в котором участвовали дамы. Ошеломленный Пауль не понимал, в чем дело, и слал королю письма такого содержания:

«Возлюбленный Людвиг!

Вырвите же вашего верного Фредерика из ужасной печали, в которую его бросила резкая перемена вашего настроения. О небо! Неужели надобно, чтобы одно лишь слово вновь разбило мою прекрасную мечту? Надобно ли, чтобы бедный Фредерик еще раз потерял все? Бога ради, смягчите мою боль. Выкажите вашему несчастному другу милость поговорить с ним о сем инциденте; только так я смогу обрести спокойствие».

Примирение моментально успокоило Пауля:

«Возлюбленный друг! Столь глубоко мой!

Прошу тебя, прости меня, что я сейчас же не ответил на твое дорогое письмо, но его содержание потрясло меня до такой степени, что понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Ангел благородства, о, сокровище моей души, вы знаете, насколько я ценю вашу искреннюю и горячую любовь. Вы знаете, что я отвечаю на нее и хотел бы разделить с вами все – как приятные вещи, так и неприятные.

Мужество и упорство, о великодушный ум… Как я спешил оказаться вновь подле вас. Мне так хорошо, когда я с вами.

Вы знаете, что я живу только для вас.

Я прижимаю вас с любовью к моему братскому сердцу.

Фредерик».

Такая страстная любовь не мешала Людвигу находить иные привязанности параллельно. Тут уже упоминалось увлечение певцом Альбертом Ниманом, точнее образом Лоэнгрина в его исполнении. Через полгода после Нимана, в октябре 1865 года, пришла очередь актера Эмиля Роде. Похоже, Людвиг явно смешивал человека с актером, а того – с воплощенным им образом. Эмилю Роде было 26 лет, он служил в придворном театре, где подвизался на ролях героев: Вильгельма Телля, Ромео и дона Карлоса. Людвиг пригласил молодого актера в замок Берг, а затем увлек его в путешествие в Швейцарию по следам Вильгельма Телля. Маршрут включал в себя часовню, посвященную герою, на берегу озера Ури, причем король обязался реставрировать фрески. Некоторые историки полагают, что именно Эмиль Роде приобщил короля к радостям другой любви и именно это событие дало толчок развитию его отношений с принцем Паулем.

В декабре 1865 года под давлением общественного мнения Вагнер был вынужден покинуть Мюнхен и убыть в Швейцарию, сначала в Женеву. Вскоре деловая Козима помогла ему найти виллу Трибшен, где и обосновались члены этого вызывающего menage а trois[76], поскольку Ганс фон Бюлов уволился из мюнхенского театра и поселился на вилле в комнате для гостей. Когда кто-то приезжал к Вагнеру по приглашению, его селили в это помещение, а фон Бюлов переезжал в гостиницу неподалеку. Увлечение Людвига актером Роде длилось недолго. В 1866 году король в обществе Пауля поехал в Швейцарию, чтобы отпраздновать день рождения своего идола. Через месяц Пауль вновь негласно посетил виллу Трибшен с тайным поручением от Людвига и послал королю письмо следующего содержания:

«Ганс любезно переселился в гостиницу, чтобы я мог занять комнату, которая так хорошо знакома вам. О, сие великолепное воспоминание!»

Поскольку это письмо свидетельствует, что молодые люди жили в именно этой комнате, становится совершенно ясна и истинная подоплека их отношений. Но нет ничего эфемернее любви королей, и в октябре 1866 года принцу Паулю было приказано вернуться к своим родителям. В ноябре того же года он был освобожден от обязанностей флигель-адъютанта, и Людвиг перестал отвечать на его письма. Пауль так и не понял, что стало причиной этой опалы:

«Дорогой и возлюбленный Людвиг, именем всех святых, что сделал вам ваш Фредерик? Что такого мог он сказать, что ему отказали в пожатии руки, приветствии, “до свидания”? Я неспособен описать то, что ощущаю, мой дрожащий почерк, возможно, откроет вам мое внутреннее потрясение. Простите меня, будьте вновь добры ко мне, я опасаюсь худшего, и эта мысль непереносима для меня. Простите вашего несчастного Фредерика».

Пауль попытался утопить свое горе в алкоголе. Его спасла от окончательного падения внезапно вспыхнувшая пламенная любовь к молодой актрисе и певице Элизе-Стефани Кройцер, пользовавшейся некоторым успехом. Хотя ее и окрестили в евангелистской церкви, каковую веру исповедовала мать, но отец был правоверным иудеем. В конце концов, принц женился на возлюбленной, в результате чего был изгнан из лона семьи и лишен всех прав и привилегий своего аристократического происхождения. Он следовал повсюду за своей женой из города в город, из театра в театр, сам пытался играть на сцене, потерпел полное фиаско, так что жизнь его была окончательно загублена. В 1879 году Пауль скончался в Каннах от скоротечной чахотки.

Неумолимая длань европейской политики

Но все это произойдет много позднее, а пока, 14 июня 1866 года, разразилась австро-прусская война. Если борьба за воссоединение Италии велась народом, населявшим различные государства Апеннинского полуострова, то объединение Германии проводилось по воле Пруссии, с которой жители далеко не всех суверенных немецких государств были согласны. Людвиг не любил войну и охотно остался бы нейтральным. Это было невозможно в реалиях того времени, следовало выбирать сторону, к которой надлежит примкнуть. Идеалом Людвига было самодержавное правление Людовика ХIV, ибо он свято верил в то, что король является помазанником Божьим, представляя его волю на земле. Но Бавария была конституционной монархией с парламентом и кабинетом министров, а потому монарх подчинился воле избранников народа, проголосовавших за участие в войне на стороне Австрийской империи. Армия Баварии была слаба и не сказать, чтобы играла существенную роль в этой войне. Тем не менее подданные ожидали увидеть своего молодого короля во главе войска. Но Людвиг стойко придерживался принципа, о котором написал Вагнеру:

«Я держу подальше от себя все то, что могло бы напомнить мне о жизни и действительности».

В день объявления войны посланцы парламента направились к королю, чтобы заполучить его подпись. Ворота замка Берг оказались заперты. Когда они все-таки силой заставили прислугу отворить их, то были ошеломлены, увидев короля в одеянии Фридриха Барбароссы, перед которым принц Пауль в костюме Лоэнгрина изъяснялся в любви. После краткого посещения главного штаба в Бамберге король исчез, а во главе армии встал брат его деда, принц Карл, которому перевалило за семьдесят. Дядя Людвига, низложенный король Греции Отто I, невзирая на плохое здоровье, возглавил кавалерийский полк, и все молодые кузены короля вступили в армию. Пруссаки захватили старинную область королевства, Франконию, сам же Людвиг исчез.

Он написал письмо Козиме, чтобы та уговорила Вагнера согласиться на его отречение от престола, дабы ему можно было поселиться подле обожаемого существа. Композитор смертельно перепугался, в его планы не входило превращение Людвига в рядового обывателя, ибо такой поворот дела рушил все его грандиозные проекты. Он отговорил короля от этого опрометчивого шага, и Людвиг в обществе принца Пауля и конюха Фёлька укрылся на Острове роз, наслаждаясь красотами природы и устраивая фейерверки по вечерам. Он не пожелал ни произвести смотр подразделений, отправлявшихся на фронт, ни посещать раненых в госпиталях – этим активно занималась королева-мать, – ни присутствовать на похоронах генерала, героически павшего на поле битвы. Людвиг же занимался изготовлением декораций для оперы «Вильгельм Телль», были сшиты костюмы, в которые он наряжался, дабы разгуливать в них по своим покоям.

Война завершилась полным разгромом Австрии, Бавария отделалась сравнительно легко, но была вынуждена заключить оборонительный союз с Пруссией, обязывавший в любом случае воевать на ее стороне. Для восстановления несколько подмоченного образа государя в глазах его подданных было решено организовать в декабре посещение пострадавшей области Франкония. Все было обставлено с поистине королевской пышностью, вперед заранее отправили сотню лошадей, семь карет, пару десятков поваров и толпу конюхов. Король в голубом мундире с серебряным позументом гарцевал на скакуне во главе строя из сотни офицеров.

В городках устраивались балы, где король танцевал с «персонами самого разного звания», шествия с факелами, банкеты, концерты и оперы. Подданные были в восторге от столь красивого и умного короля и начали поговаривать о том, что пришла пора ему жениться, да не просто на ком-нибудь, а на такой же красавице и умнице. Определенно, у такой четы родится столь же восхитительный наследник престола. Зачем искать счастья вдали от дома, когда в замке Поссенхофен на озере Штарнберг жила прекрасная принцесса Софи-Шарлотта, младшая дочь герцога Макса Баварского и сестра императрицы Австрии Елизаветы, известной под кратким именем Сисси? Их мать, герцогиня Людовика, приходилась сводной сестрой деду Людвига, королю Людвигу I, т. е. ее дети были двоюродными братьями и сестрами отца короля Людвига II.

Герцогиня, весьма несчастливая в браке с мужем-гулякой, прилагала все усилия к тому, чтобы выдать своих дочерей как можно более выгодно с точки зрения положения будущего мужа. Софи-Шарлотте исполнилось всего двадцать лет, она была красива, хорошо образованна, но наивна и мечтала о браке по любви. По этой причине принцесса уже отказала королю Луишу I Португальскому и принцу Филиппу Вюртембергскому просто потому, что эти претенденты на ее руку ей не понравились. В отрочестве она была отчаянно влюблена в своего преподавателя музыки Юлиуса Хея, заработавшего в Мюнхене большую популярность своими частными уроками, но не брезговавшего сочинением музыки. Это чувство причинило ей больше переживаний, чем радостей, ибо Хей, сын полировальщика камня, был на 15 лет старше ее, да к тому же еще и помолвлен. По-видимому, после множества тайно пролитых слез и бессонных ночей девичья любовь в конце концов сошла на нет.

Герцогиня Людовика тем временем затеяла новую операцию по выдаче замуж последней девицы, все еще проживавшей под сенью отчего замка: сговорившись с Сисси, она попыталась осуществить брак между Соферль и эрцгерцогом Людвигом-Виктором, младшим братом императора. В случае осуществления этого плана Соферль вошла бы в императорскую семью и переехала в Вену, где стала бы отдушиной в среде лиц, окружавших императрицу. Поскольку судьба Людвига-Виктора самым непосредственным образом связана с темой данной книги, будет нелишне рассказать о ней более подробно.

Маменькин сынок

Сестра герцогини Людовики, баварская принцесса Софи, выданная замуж за недалекого и бездеятельного австрийского эрцгерцога Франца-Карла, была невероятно тщеславна и всю свою жизнь положила на достижение сверхчестолюбивой цели утвердить на императорском троне Австрии своего старшего сына. Исторический ход событий благоприятствовал этому грандиозному замыслу, а эрцгерцогиню Софи недаром называли «единственным мужчиной венского двора». В результате в 1848 году на трон взошел ее старший отпрыск Франц-Иосиф. Помимо первенца родились еще два сына, Фердинанд-Максимилиан и Карл-Людвиг, и долгожданная дочь Мария-Анна. К сожалению, в пятилетнем возрасте прелестная живая Анхен, к великому горю родителей, скончалась от одного из эпилептических припадков, унаследованных, похоже, от своего неполноценного дяди. Новая беременность эрцгерцогини Софи, которой было уже под сорок, явно объяснялась ее желанием возместить тяжелую утрату. Но в 1842 году на свет появился еще один сын. Эрцгерцогиня Софи, никогда не терявшая свойства трезво оценивать людей, быстро поняла, что этот ребенок не предназначен для великих дел.

«Он производит впечатление маленького толстого крестьянского мальчишки. Когда придворный священник, напрягши все свое терпение, считает, что ему удалось донести что-то до его понятия, тот произносит одно-единственное слово, из которого становится ясно, что он совершенно ничего не понял».

Людвиг-Виктор воспитывался среди женского общества матери и ее фрейлин, старшие братья относились к младшенькому с пренебрежительным снисхождением, и в результате выросло странное создание, не скрывавшее своих гомосексуальных наклонностей. Он до преклонных лет так и сохранил свое детское прозвище «Луцивуци». В семье к его «особым свойствам» отнеслись даже будто бы с некоторым пониманием[77]. Император Франц-Иосиф, вообще-то смотревший на подобные отклонения косо (в Австро-Венгрии за них можно было заработать пять лет тюремного заключения), у родного брата их как будто бы не замечал. «Что поделаешь, – философски резюмировал он, – один человек рожден таким, другой – этаким…»

Зато в обществе Людвиг-Виктор получил прозвище «розовой овцы»[78] семейства Габсбургов. Он не проявлял никакой склонности к военной службе, но положенный эрцгерцогу чин генерала от инфантерии от августейшего брата получил, и соответствующему полку было присвоено его имя. Зато эрцгерцог с удовольствием часто наряжался в женские туалеты либо для исполнения ролей в любительских спектаклях, либо для карикатурного передразнивая своих многочисленных молоденьких родственниц, что поначалу весьма забавляло его мать и ее окружение. Луцивуци также любил танцевать, но держался при этом, как уверяли современники, «с преувеличенной грацией принца ХVIII века». Княгиня Нора Фуггер фон Бабенхаузен так описывала его в своих мемуарах: «Он в корне отличался от своих братьев, не был сведущ ни в военном деле, ни в искусстве, был хилым, трусоватым, манерным и безобразной внешности».

Людвиг-Виктор любил вести светский образ жизни, всегда был в курсе всех последних сплетен и сам охотно занимался распространением оных, привнося в них изрядную долю вымысла. Язык у него был как у ядовитой змеи, его боялись из-за мелочных придирок, пустой болтовни и всяческого рода наветов, которые он с удовольствием распускал. Но что можно было предпринять против младшего брата самого императора? Эрцгерцог вечно был занят плетением каких-то интриг, всегда был готов подставить подножку любому человеку, даже не своему врагу, просто из удовольствия сделать гадость. Его совершенно не переносила императрица Елизавета, ибо он с наслаждением передавал ей все сплетни, которые ходили в обществе о ней. Сам же с удовольствием распространял слухи о ее романе с англичанином, тренером по выездке, и подозрительном увлечении то ли провенгерской политикой, то ли венгерскими политиками. Но Луцивуци сумел стать любимцем великосветских пожилых дам, в отношении которых проявлял исключительные внимательность и любезность.

Только наличием строжайшей цензуры в Австро-Венгерской империи можно объяснить то, что скандалы, возникавшие в связи с невоздержанным поведением брата императора, не попадали в прессу, а их устное распространение пресекалось. Когда Людвиг-Виктор достиг определенного возраста, родня решила женить его. В то время существовало стойкое поверие, что женитьба излечивает мужчину от нездоровых наклонностей. Любопытно, что мать эрцгерцога не призвала для полового просвещения своего младшенького так называемых «гигиенических» дам. Эти женщины пользовались при дворе особым почетом и привлекались для полового просвещения вступающих в жизнь членов семейства Габсбургов и высшей австро-венгерской знати. Обычно это были вдовые графини или известные театральные актрисы, не запятнавшие себя беспутной жизнью.

Тем не менее родные начали предлагать Луцивуци выгодных невест. Высокое положение будущей спутницы жизни его совершенно не интересовало. Так, его старший брат Максимилиан, император Мексики, хотел сделать его своим наследником и устроить ему брак с дочерью императора Бразилии Педро. В дальнейшем это могло привести к объединению двух крупных государств на американском континенте. Луцивуци откровенно заявил, что ему плевать на эту блестящую партию, а ежели его к тому браку принудят, так он всю жизнь будет считать себя жертвой этой принцессы «с отталкивающе безобразной внешностью».

Эрцгерцог совершенно не скрывал своих явно выраженных гомосексуальных наклонностей: состоял в связи с кучером фиакра, совершенно не стеснялся, разъезжая по Вене, выходить из экипажа и делать непристойные предложения понравившимся ему молодым людям (за что один раз заработал пару весомых оплеух от возмущенного прохожего, не признавшего в нем брата императора), и ко всему прочему самым бесцеремонным образом приставать к посетителям общественных бань столицы. По строгому этикету династии Габсбургов ее членам надлежало воздерживаться от пользования общественными удобствами. Людвиг-Виктор дважды в неделю наносил визит в баню под тем предлогом, что его дворец на площади Шварценберга не был оборудован помещением для купания.

По какой-то причине герцогиня Людовика очень любила Луцивуци, и он платил ей тем же, всегда поздравляя ее и своих многочисленных кузенов и кузин по всем мыслимым поводам и посылая им подарки. Неизвестно, чем руководствовались она и ее старшая дочь Сисси, но венские дамы убедили молодого человека отправиться с визитом в резиденцию семьи герцогов Баварских Поссенхофен и сделать предложение принцессе Соферль. Девушка отвергла этого претендента ровно так же, как отказывала всем прочим. Надо полагать, Людвига-Виктора это ничуть не огорчило. Зато отказ несказанно опечалил герцогиню Людовику, что видно из письма, посланного ею родной сестре, матери Людвига-Виктора:

«Знала бы ты, скольких слез сие стоило мне… Я была бы счастлива иметь такого зятя, как дорогой Людвиг-Виктор…»

В конце концов, посещение общественных бань также кончилось оплеухой эрцгерцогу, пристававшему к посетителю с неприличными домогательствами, и это событие было донесено до императора в самых ярких красках. На сей раз Франц-Иосиф вышел из себя, запретил виновнику носить военный мундир, его лакеям – пурпурную ливрею с серебряным галуном, позолоченные колеса его экипажей было велено заменить на черные. Но этими косметическими наказаниями дело не ограничилось – виновнику было приказано поселиться в Зальцбурге, где у него имелся роскошный летний замок Клесхайм, и даже носу не казать в Вену.

Однако сосланный эрцгерцог в провинции вовсе не предался унынию. Как вспоминал генерал Эдмунд фон Хорстенау: «В замке Клесхайм с давних времен во время пребывания эрцгерцога кипела оживленная светская жизнь, в которой в первые два года его зальцбургского пребывания еще принимали участие также офицеры моего полка. На первом офицерском собрании полка, на котором я присутствовал, произошло странное, совершенно неожиданное событие. Полковник объявил, что приглашения в Клесхайм в будущем следует отклонять под предлогом учений или чего-то подобного. Этим подтверждалось то, о чем шептались давно: с некоторых пор брат императора проявлял противоестественные наклонности. В общественных банях дело даже дошло до непредвиденного столкновения. В Клесхайме также был плавательный бассейн, в который молодые офицеры приглашались, чтобы освежиться после игры в теннис. Но в кабинах для переодевания не было предусмотрено трусов для плавания, и они должны были появляться перед купающимся хозяином такими, как их сотворил Господь всемогущий!»

Поговаривали, что ссылки добился наследник престола эрцгерцог Франц-Фердинанд, ибо Людвиг-Виктор проявил себя чуть ли не самым ярым противником его женитьбы на чешской графине Софии Хотек, хотя, казалось бы, это никоим образом не касалось его самого. В Клесхайме Луцивуци часто фланировал по замку в женском туалете и принимал активное участие в культурной жизни города. По мнению современников, он сделал для Зальцбурга в сфере благотворительности больше, чем то можно было сказать о любом Габсбурге. Людвиг-Виктор жертвовал деньги на сиротские дома и столовые для бездомных, школы и стипендии, лечение для бедняков. Когда в 1877 году Зальцбург подвергся редкостному по силе разрушительному наводнению, он принимал участие во всех спасательных и восстановительных мероприятиях, вплоть до покупки лодок для вывоза пострадавших. В 1896 году император даже назначил его надзирателем отделения общества Красного Креста в этом городе.

Опять же по слухам, Франц-Фердинанд не оставил мысли довести свое мщение до конца, поскольку даже после его женитьбы на графине Хотек Людвиг-Виктор продолжал порицать этот брак. Наследник престола якобы подсунул ему красивого кучера, так что в конце концов пришлось признать эрцгерцога недееспособным и заключить его под надзор врачей в три комнаты замка с окнами, забранными решетками. Его состояние все ухудшалось, и в 1919 году он скончался, ничего не понимая в том, что его династия рухнула.

Людвиг-Виктор был не единственным эрцгерцогом, который тяготел к мужской любви. Бисексуал Людвиг-Сальватор (1847–1915) не менее прославился своими похождениями в этом направлении, тем более что он большую часть своей жизни прожил за границей, где подобные вещи скрыть от прессы было невозможно. К тому же он увлекался наукой, посещал конференции Географического общества и приобрел некоторую известность благодаря своим трудам по флоре, фауне и начаткам экологии средиземноморского региона. Эрцгерцог регулярно наезжал в Венецию, один из рассадников итальянского греха, где имел несколько постоянных любовников типа Винченцо Атаназио, сына гондольера. Эти темные личности вымогали с него большие деньги и не стеснялись время от времени шантажировать члена австрийской императорской семьи. В конце концов, Людвиг-Сальватор поселился на Майорке, приобрел там огромное поместье и жил в свое удовольствие, услаждая однообразные будни романами с представителями обоих полов[79]. К сожалению, подобная беспорядочная жизнь не могла пройти бесследно: эрцгерцог скончался от сифилиса.

Странная помолвка баварского короля

Потерпев поражение в своей попытке пристроить дочь при императорском венском дворе, герцогиня Людовика обратила взор радетельной матери в сторону королевского двора в Мюнхене и приступила к осаде этой крепости, вовсе не казавшейся ей неприступной. Король Людвиг с детства был знаком с семейством герцогов Баварских, со старшим сыном Карлом-Теодором его даже связывало нечто вроде дружбы. И после восшествия на трон он продолжал навещать гостеприимное гнездо семейства, замок Поссенхофен.

Обоюдная любовь к Вагнеру объединяла его с Софи, которая часто играла на рояле отрывки из опер композитора и, обладая хорошим голосом, пела арии Эльзы из «Лоэнгрина», Зенты из «Летучего голландца» и Елизаветы из «Тангейзера». Посещения Поссенхофена после отъезда Вагнера в Швейцарию становились все более частыми, переписка между Людвигом и Соферль – все более оживленной, и семейство девушки восприняло это как знак серьезных намерений. Как-то Людовика застала молодых людей за оживленной беседой в гостиной и, схватив руку дочери и руку короля, объединила их, сделав жест благословения. Людвиг вскочил и бросился вон, как будто ему привиделся ужасающий призрак. На следующий день король известил своего друга Карла-Теодора и герцогиню, что впечатление, произведенное на него этим поступком герцогини, было столь ужасным, что он не намерен более являться в замок все лето. Людвиг и раньше уже пожаловался в письме к Козиме фон Бюлов:

«Софи и я – мы оба живем в таком окружении, которое не понимает нас и неправильно оценивает».

Семья герцога Макса дружно принялась убеждать молодого родственника, что его поведение давало им полное право лелеять некоторые надежды, и взяла его в такой оборот, что в 21 января 1867 года Людвиг явился к своей матери с требованием просить у герцогов Баварских руки Софии-Шарлотты для своего сына. Королева-мать не любила Софи, считая ее фальшивой, но не стала отказывать сыну в просьбе – возможно, в ней сработала приверженность монаршему долгу, ибо государство нуждалось в наследнике престола. Баварская общественность приняла известие о помолвке 22 января с энтузиазмом: невеста была молода, красива (волосы, подобно сестре Сисси, у нее были буквально до пят), прекрасно воспитана, католичка и, самое главное, своя, баварка. На церемонии помолвки она появилась в восхитительном платье национальных цветов Баварии, белого и голубого.

Похоже, что в течение примерно полугода осады короля семьей герцогов Баварских им удалось внушить ему, что Соферль являет собой именно тот идеал женщины, который можно было теперь встретить только в операх Вагнера. Во всяком случае об этом свидетельствует поведение Людвига. Он изменил, как то было ему свойственно, имя невесты, поначалу окрестив ее Евой, героиней «Нюрнбергских мейстерзингеров», и даже отправил своему идолу телеграмму:

«Вальтер счастлив объявить дорогому Саксу, что он встретил свою верную Еву и что Зигфрид обрел свою Брунгильду».

Но вскоре он передумал, назвав нареченную Эльзой, добродетельной принцессой из «Лоэнгрина», а сам взял имя Генриха в честь императора Генриха Птицелова. В конце января премьер-министр Баварии, принц Хлодвиг фон Гогенлоэ, закатил роскошный бал на семьсот гостей в честь помолвленных, превратив бальный зал в экзотический зимний сад с гирляндами орхидей. Показательно, что, исполнив два танца, король покинул это изысканное общество и отправился в театр смотреть последний акт «Марии Стюарт» Шиллера, которым уже наслаждался не раз. С этого дня у Софи возникли подозрения, что с ее женихом что-то не так.

Тем временем приготовления к свадьбе, назначенной на 15 мая, шли полным ходом, ведь женитьба короля – дело большого государственного значения. Одновременно должны были сочетаться браком тысяча пар из беднейшего простонародья, которым выделялось некоторое приданое на обзаведение хозяйством. Людвиг заказал соткать две роскошные мантии и заново инкрустировать дивным первоклассным жемчугом – символом чистоты – и бриллиантами весьма непритязательную корону баварских королев, превратив ее в нечто сказочное. Однако чем ближе становился великий день, тем больший страх охватывал жениха. Вот его письмо невесте от 14 марта:

«Мне представили программу церемоний нашего бракосочетания. Она великолепна, но ужасна. Все это было бы более благолепно в небольшой церквушке близ Штарнбергского озера».

Людвига попеременно озаряли идеи то сопроводить в Рим брата невесты Карла-Теодора, дабы вывести его из состояния горя[80], то отправиться с матерью в паломничество в Иерусалим на поклонение святым местам, что выглядело весьма странно для влюбленного жениха:

«Я чувствую себя прямо как Годфруа Бульонский[81], полный энтузиазма, упоенный восторгом».

Но, познакомившись с невестой поближе, Людвиг нашел ее заурядной, поверхностной и банальной кокеткой, о чем часто жаловался Вагнеру. На самом деле невеста на пороге свадьбы также переживала нечто вроде драмы. Через три дня после объявления о помолвке принцесса Софи в ходе визита к придворному фотографу познакомилась с его сыном Эдгаром Ханфштенглем и с первого взгляда безумно влюбилась в него. Молодой человек, высокий красивый блондин, только что вернувшийся из-за границы, где завершил обучение на коммерсанта, был совершенно непохож на окружавших ее людей. Придворные дамы принцессы помогли несколько раз устроить им тайные свидания, так что Соферль шла под венец с тяжелым сердцем и поначалу не возражала, когда Людвиг перенес дату бракосочетания на 25 августа, день своего рождения. Ей было неведомо, что 11 мая Людвиг познакомился с новым конюшим королевского дома, к которому немедленно воспылал страстью.

Рихард Хорниг (1841–1911) вовсе не был обыкновенным конюхом, как принято думать. Он происходил из старинной дворянской прусской семьи, его отец был главным управляющим конюшен короля Максимилиана II. Рихард представлял собой красивого молодого человека, на 6 лет старше Людвига, серьезного и психологически устойчивого, в отличие от молодого короля с его сверхчувствительной психикой. В 1859 году он поступил на военную службу и начал там свою офицерскую карьеру. Его обязанности заключались в обеспечении Людвига и членов королевского семейства верховыми лошадьми и упряжью. Поскольку между замками и поместьями монаршего семейства, причем многие из них находились в горной местности, осуществлялось постоянное перемещение, на конюшнях содержались пятьсот лошадей.

Людвиг немедленно проявил интерес к молодому человеку, и их связь окончилась только за пару лет до смерти короля. Король немедленно подарил Хорнигу дорогой перстень и отправился с ним в странствия, сильно смахивавшие на свадебное путешествие. Сначала они посетили Вартбург, место турнира мейстерзингеров в вагнеровском «Тангейзере». Оттуда путешественники отправились в Париж, где император Наполеон III пригласил молодого короля посетить средневековый замок Пьерфон на окраине Компьенского леса. Там, по рекомендации писателя Проспера Мериме, близкого к супруге императора Евгении, развернулась в полном разгаре реставрация этого внушительного строения. Работы велись под руководством Виолле-ле-Дюка, великого энтузиаста восстановления старинных зданий. Хотя не все специалисты одобряли его подход к реставрации, Людвиг пришел в восторг, ибо почувствовал присутствие «духа Жанны д’Арк». Он не мог не посетить грандиозную Всемирную выставку в Париже и привез оттуда восхитительный мавританский павильон, который позднее установил в садах Линдерхофа.

К сожалению, ему пришлось прервать путешествие в связи со смертью 26 июля дяди, бывшего короля греческого Отто и вернуться в Баварию, но это послужило основанием для переноса бракосочетания на 12 октября. Со всех концов королевства в Мюнхен потоком шли свадебные подарки – драгоценности, столовое серебро, произведения искусства, денежные дары от городов и весей. Тем временем Соферль строчила отчаянные письма Эдгару Ханфштенглю. Не ведая ничего о связи жениха с Рихардом Хорнигом, она терзалась сознанием собственной неверности.

«Для нас не существует никакой надежды. Что нам остается? Отказаться. Я с трепетом гляжу в будущее: день моего замужества маячит перед моей душой подобно черной тени, я хотела бы бежать перед неумолимой судьбой! Отчего было суждено мне узнать тебя, когда моя свобода закована в цепи? Я так глубоко люблю тебя, мой Эдгар; когда ты подле меня, не могу выразить, насколько твой дорогой образ запечатлен в глубине моего сердца, столь глубоко, что я со стыдом забываю все свои обязательства в отношении моего бедного короля! Будь уверен, твои письма хранятся в надежном укрытии. Свет не должен подозревать то, что происходит между нами: никто не должен выносить тебе несправедливое осуждение. Прощай! Прощай, мой Эдгар».

Поток писем перемежался редкими свиданиями. 1 сентября было объявлено о новом переносе бракосочетания «на несколько недель» под тем предлогом, что не может быть закончена к сроку переделка знаменитой короны баварских королев. Принцессой, похоже, овладевало полное отчаяние:

«Я хотела бы умереть в твоих объятьях, чтобы имя мое исчезло, чтобы свет забыл, что невеста баварского короля жила. Обнимаю тебя тысячу раз. О, если бы ты знал!

Твоя Софи-Шарлотта. Не забывай меня».

10 сентября было написано последнее письмо.

«Прощай от всего сердца. У меня еще столько много сказать тебе, но лучше не стоит».

Разумеется, принцесса не могла обмануть ожидания своих родителей и отказаться от этого брака. В конце сентября в газете было объявлено, что королевская свадьба состоится 28 ноября. Людвиг тем временем писал бессвязные письма Вагнеру, композитор же, немало повидавший в жизни, пытался с излишней настойчивостью заставить его облегчить душу, признавшись в своей гомосексуальности:

«Разве не поселились в вашем сердце боль, неудовлетворенность, заботы, беспокойство, страх? Не побуждает ли вас внутренний голос открыть свое сердце Другу? Кому же еще открыть его? Кто тот Единственный, за кем вы признаете дар знать и понимать вас? Откройте мне своей сердце, я живу только ради вас. Откройте мне все, что угнетает вас».

Но король не решился на такой пагубный шаг. Отныне Людвиг будет всю жизнь снедаем страхом, что свету станут известны две его тайны: гомосексуальность и душевное заболевание. Молодого человека раздирало противоречие между противоестественными склонностями и стремлением к идеалу чистоты. В скобках следует отметить, что в Баварии гомосексуализм с 1813 года не являлся преступным деянием, а стал таковым лишь в 1870 году, когда королевство вошло в состав объединенной Германии.

После очередного переноса свадьбы благодушный герцог Макс, отец невесты, вышел из себя и написал августейшему жениху грозное письмо: мол, достоинство его семьи и честь дочери не могут более подвергаться подобным испытаниям, либо свадьба состоится в ноябре, либо полный разрыв. Так что Людвиг, должным образом разгневанный столь несдержанным поведением своего подданного, получил прекрасный предлог для разрыва, коим немедленно воспользовался, направив невесте краткое письмо:

«Твои родители хотят расторгнуть нашу помолвку, и я принимаю это предложение».

Дабы ликвидировать все следы колдовского наваждения, на время столь прискорбно помутившего его разум, Людвиг разбил во дворе замка бюст невесты, уничтожил эскизы медали, которую должны были отчеканить по поводу свадьбы, и подарил кому-то рояль, на котором играла невеста. Бедная Соферль[82] потом всю жизнь терзалась, что Людвиг порвал с ней, прослышав что-то о ее увлечении Эдгаром Ханфштенглем. Хотя и ходили слухи, что молодой человек где-то имел глупость похвастаться, что спал с будущей королевой Баварии, эта любовная история стала достоянием широкой общественности практически лишь более века спустя. По прошествии пятнадцати лет Эдгар женился, обзавелся пятью дочерьми, но хранил письма влюбленной принцессы в конверте с надписью «Сжечь после моей кончины». Однако его старшая дочь Эрна пренебрегла заветом отца и предала эту переписку гласности. Именно в пору расторжения помолвки об этом романе никто не узнал, Софи же впоследствии при известии о трагической смерти короля с горечью воскликнула: «Простил ли он меня?»

Несколько позднее Людвиг направил девушке спокойное и выдержанное письмо, в котором вполне разумно объяснял, что тот вид братской любви, который укоренился в его сердце, недостаточен для супружеской жизни. Тем не менее возмущение родни невесты и коронованных голов Европы было велико, монаршие особы даже не постарались прикрыть его надлежащей вежливостью. Высказалась по этому поводу в одном из писем даже кроткая жена российского императора Александра II Мария Александровна, которую Людвиг очень почитал, считал идеалом женщины и называл не иначе как своей матерью[83], считая ее существом благородным, чистым и возвышенным.

«Что же касается этой свадьбы, признаюсь, меня осенило, что король Баварии на самом деле не совсем в себе».

Надо полагать, теперь она уже не испытывала того глубокого разочарования, которое охватило императрицу, когда Людвиг довольно неуклюже разрушил надежды любящей матери на брак ее единственной дочери, великой княжны Марии с молодым королем. Во время знакомства с 13-летней девочкой Людвиг первым делом осведомился, как ей нравится музыка Вагнера, на что та смущенно пролепетала: «О, она слишком громкая!» – этого было достаточно, чтобы вычеркнуть великую княжну из списка невест.

Больше всех разрывом, невзирая на прекрасные отношения с Людвигом, возмущалась сестра Соферль, Сисси. Она вдосталь излила душу в письме к матери обманутой невесты:

«Мое негодование достигло высшей степени, как и у императора. Не существует никакого выражения, чтобы назвать подобное поведение. Я даже не понимаю, как после того, что произошло, Людвиг осмеливается показываться в Мюнхене! Но я довольна, что Софи восприняла все довольно хорошо. Видит Бог, она никогда не была бы счастлива с таким мужем».

Но именно Софи стыдилась теперь показываться в Мюнхене, и мать отправила ее к тетке, королеве Саксонии. Людвиг же уехал в замок Хоэншвангау, откуда писал Вагнеру:

«Я пишу эти строки в моей готической комнате, освещенной лишь небольшой лампой. Снаружи бушует снежная метель. Благодарение Богу, я, наконец, здесь один, вдали от матери, которая прошлым летом опять стала мне в тягость, которая своим обывательским отношением совершенно испортила мое пребывание здесь, вдали от бывшей невесты, которая сделала меня несказанно несчастным и жалким. Передо мной стоит бюст Единственного, друга, любимого до самой смерти, который сопровождает меня повсюду, который вселяет в меня мужество и настойчивость, за которого я готов умереть и перенести все страдания. О, если бы я только мог умереть за вас!»

Женщины рядом с королем Баварии

Естественно, всем историкам, связанным с изучением жизни Людвига, рано или поздно приходилось касаться темы, какое место занимали женщины в его жизни и допускались ли они туда вообще. Известно, что девицы и дамы были без ума от красавца-короля, всячески старались попасться ему на глаза и даже падали в обморок в надежде привлечь к себе монаршее внимание. Не только со всей Германии, но из нескольких стран Европы потоком шли письма с признаниями в любви. Это продолжалось вплоть до смерти короля, поскольку он мало показывался в обществе и отправительницы этих страстных посланий не знали, что Людвиг из прекрасного принца в отлично сидящем мундире превратился в тучного неуклюжего великана в мешковатой партикулярной одежде. Естественно, все эти излияния души отправлялись в корзины для использованных бумаг его секретарей.

Наиболее настырные женщины пытались проникнуть в парки королевских замков, так что охранникам приходилось зачастую прибегать к грубой силе. Очень уж романтически настроенные буквально посвящали этой любви всю жизнь. Некая Софья Лаврентьева, известная под прозвищем «Дама под вуалью», двадцать лет ежедневно объезжала вокруг замка Берг, а после смерти короля регулярно возлагала на его усыпальницу букет, на ленте которого красовалась надпись: «Незабываемому». Существовала еще «Дама с лилиями», которая каждый год в мае присылала ему корзину лилий. Этот символ, сочетавший два знака, символ чистоты и эмблемы французской королевской династии Бурбонов, настолько тронул Людвига, что он даже уполномочил своего секретаря узнать имя незнакомки. Секретарю это удалось, но, учитывая пожелание дамы сохранить инкогнито, король его не выдал.

Живым женщинам места в его жизни не было предусмотрено, ибо туда допускались только образы идеальной чистоты. Но эти образы могли создавать лишь певицы и актрисы, которые таким образом вроде бы могли претендовать на близость к королю. Иногда Людвиг приглашал их к себе в замок исключительно для того, чтобы лицедейки там разыгрывали своих героинь в гриме и костюме. Причем король настолько попадал под влияние образа, созданного драматургом, что порой забывал, насколько далека была подлинная жизнь указанного персонажа от идеала чистоты. Более всего он обожал казненных королев, причем его любимыми персонажами были Мария Стюарт и Мария-Антуанетта. Однако под эту категорию ни в коем случае не подпадали жены английского короля Генриха VIII, Анна Болейн и Катарина Говард, отправленные на эшафот за супружескую измену[84]. Идеалом Людвига была «женщина, чистая как ангел», так что любой намек на чувственные мотивы в ее жизни был способен этот образ безвозвратно замарать. Отсюда бурная интимная жизнь Марии Стюарт до периода, описанного в трагедии Шиллера, явно оставалась за рамками познаний короля, точно так же, как и способ, которым куртизанка Марион Делорм зарабатывала себе на более чем обеспеченную жизнь в Париже.

Но актрисы не понимали этого и надеялись обрести королевский фавор, для чего немедленно пускались на обычные женские уловки. Король немедленно пресекал все поползновения на сближение. Одна из служительниц Мельпомены настолько осмелела, что позволила себе усесться рядом с королем на диван. Людвиг тотчас же встал и указал ей на дверь. На другой день ее известили об увольнении из Королевского театра.

Певица Жозефина Шефски (1843–1912) обладала мощным голосом столь широкого диапазона, который позволял ей исполнять как сопрановые, так и меццо-сопрановые партии. Увы, женщина была некрасива, а король не переносил людей, оскорблявших его эстетическое чувство. Например, он заставил одного из слуг весьма безобразной внешности прислуживать ему, непременно не снимая маски. Людвиг очень ценил дарование Жозефины, позднее рекомендовал ее для исполнения партий в операх Вагнера в знаменитом театре в Байройте, чем та широко прославилась. Но слушал ее король обычно в зимнем саду Резиденции, укрывшись за стеной зеленых насаждений. Тем не менее певица решила попытать счастья и будто бы по неловкости упала в небольшое озерцо в саду, завопив во всю силу своего мощного голоса:

– Мой король, спасите меня!

Король ограничился тем, что позвонил и приказал вбежавшему лакею:

– Помогите даме выйти из воды и обсохнуть!

Наибольшей королевской милостью, похоже, пользовалась венгерская актриса Лилла фон Буловски (1834–1909). Легкий венгерский акцент придавал ее речи какую-то своеобразную прелесть, а не совсем уверенное владение немецким языком не мешало с успехом играть в классических трагедиях Гете, Шиллера, Лессинга и Шекспира. Жизнь у нее сложилась весьма пестрая: эта дочь актера рано начала играть на сцене, но в пятнадцать лет выскочила замуж за венгерского писателя Гюлу фон Буловски.

Похоже, жизнь добродетельной жены и матери четырех детей показалась ей малопривлекательной, ибо в возрасте 23 лет она сбежала в Париж, где явилась за советом к писателю Александру Дюма. Они вдвоем совершили путешествие по Бельгии до Рейна и потом до Мангейма, где Дюма пристроил Лиллу в ученицы к великой немецкой актрисе Шредер. Об этом приключении он написал небольшой роман под названием «Любовная история».

Лилла была привлекательна, грациозна, прекрасно танцевала и играла, а потому была принята в Королевский театр Саксонии. Там ее заметил король Максимилиан II и дал ей ангажемент в Мюнхене. Актриса в роли Марии Стюарт произвела совершенно ошеломляющее впечатление на Людвига, который после спектакля приказал открыть, невзирая на поздний час, церковь Всех Святых, дабы помолиться за упокой души казненной королевы. Далее он заказал придворному художнику портрет актрисы в костюме Марии Стюарт, упирая на то, чтобы живописец достиг максимального сходства.

История его отношений с Лиллой строилась по схеме обычных отношений с фаворитами-мужчинами. Король то начинал злиться на нее и приказывал ей в 24 часа покинуть Мюнхен – чего она и не помышляла делать, – то приглашал в замок Хоэншвангау – честь для женщины при Людвиге неслыханная. Он просил ее представлять шиллеровские роли, если актриса запиналась на каком-то слове, король тут же приходил на помощь со своей отличной памятью, которая никогда его не подводила. Один раз они вместе разыграли сцену из драмы Гете «Эгмонт», причем король почему-то счел нужным проделать это в своей спальне. Все шло как по маслу до поцелуя, от которого Людвиг стал всячески увиливать и буквально забился в угол помещения. Потом они будто сели на край королевского ложа, король признался, что никогда не знал женщин, что беспокоило его, но ночью, думая о своей приятельнице, покрывал подушку поцелуями. Лилла должна была удовлетвориться тем, что крепко прижала его голову к своей груди.

Как-то король прислал ей в подарок корзину великолепных фруктов, но актриса приказала выбросить их, боясь быть отравленной. Видимо, она глубоко сомневалась в душевном равновесии своего высокородного поклонника. Людвиг слал ей письма, подписанные либо Мортимер – имя доверенного лица Марии Стюарт, который в пьесе Шиллера кончает жизнь самоубийством после ее казни, – либо Ромео. Писательница Луиза фон Кобель, супруга секретаря кабинета министров Августа фон Айхенхарта, ознакомившаяся с этими письмами, погибшими во время Второй мировой войны, оценила их как самые настоящие любовные послания, обильно уснащенные цитатами из «Ромео и Джульетты» и «Марии Стюарт».

Людвиг приглашал Лиллу в замок Берг, когда там присутствовала невеста София-Шарлотта, а затем рассказывал ей о разрыве помолвки. Надо полагать, это породило у актрисы некоторые шальные надежды на морганатический брак. Король также несколько раз приглашал ее на Остров роз – неслыханная привилегия. Однако Лилла не только не оценила эту милость, но и еще проявила мещанскую мелочность. Шел дождь, а король потащил ее полюбоваться своим розарием и, как наивысшую степень благодеяния, предложил ей срезать себе цветов на букет. Актриса была раздражена – дождь грозил испортить ей дорогой туалет, а операция по срезанию цветов – равным образом загубить белые перчатки. Король с улыбкой пообещал возместить ей убытки, но прислал всего-навсего рамку со стеклом, под которым красовались искусно засушенные розы. Актриса от злости запустила рамкой в стену. Когда король во время следующего визита предложил ей срезать розы в подарок, она весьма вызывающе заявила: «Я бы предпочла в подарок бриллианты – по крайней мере они не запачкают моих перчаток».

Тем не менее эта связь затянулась, голоса сплетников звучали все настырнее. В конце концов, королева-мать призвала актрису к себе, прося ее уехать из Мюнхена, как только ее контракт закончится. Она напрямую заявила Лилле: «Пока я жива, он не женится!!

Людвиг якобы вышел из себя, когда актриса рассказала ему эту историю, и вскричал: «Во всем виновата эта индюшка!»

Впрочем, некоторые историки считают, что к тому времени Лилла, которая была на шесть лет старше короля, располнела и сильно утратила свою грациозность. Король же любил только все прекрасное, так что в 1872 году расставание прошло без печали. Впрочем, актриса не переставала пользоваться успехом, она была принята в Венгерский королевский театр, а также успешно занялась переводами пьес с венгерского языка на немецкий. У нее было поползновение опубликовать письма Людвига, но Лилла сжалилась над больным королем и отказалась от этой затеи.

Она, впрочем, объясняла свое изгнание из Мюнхена дворцовыми интригами, за которыми стоял граф Макс фон Хольнштайн. Этот циник до мозга костей, коррумпированный до предела политик пользовался полным доверием Людвига и имел в королевстве репутацию «серого кардинала». Он будто бы хотел использовать актрису для оказания влияния на Людвига, но та отказалась, за что и была, в конце концов, изгнана из столицы Баварии. Лилла всегда утверждала, что король не был гомосексуалом и, не зная ни мужчин, ни женщин, удовлетворялся, по ее выражению, «третьим решением».

Людвиг также переписывался с актрисой Марией Данн-Хаусман (1829–1909), которая была на 16 лет старше его. Она поступила в театр еще при деде короля, Людвиге I, который восхищался ею настолько, что слал стихи, сочиненные в порыве вдохновения, навеянного ее игрой. Мария была прелестна, утонченна и высококультурна. Ее 16-летняя дочь потеряла рассудок во время свадебного путешествия, король послал матери сочувственное письмо, и между ними завязалась длительная переписка, в которой Людвиг прямо говорил о «родстве душ»:

«Я понимаю, что мое сердце еще не мертво ко всем проявлениям чувств, всякий раз, когда я вижу вас, когда разговариваю с вами и читаю ваши письма, оттуда поднимается тепло, благотворно воздействующее на меня, отзвук очарования, присущего исключительно вам».

Именно Марии Дан-Хаусман Людвиг написал письмо, содержавшее фразу, переиначенную цитату из роли Беатриче[85], сыгранную Марией, и ставшую знаменитой:

«Можно понять, что меня часто охватывает настоящий лихорадочный приступ гнева и что я, преисполненный бешенства, удаляюсь от окружающего мира, который предлагает мне столь немного, который неисправимо погублен. Возможно, в какой-то день я примирюсь с этим миром, когда все идеалы, священный огонь кои я столь заботливо поддерживал, будут разрушены. Но не пытайтесь постичь их. Я хочу остаться для себя самого и прочих вечной загадкой».

Биографы обычно подчеркивают, что актрисы были существенно старше Людвига. По-видимому, он искал подле них той материнской заботы, которую не смог обрести у собственной матери.

Невзирая на громкий скандал, сопровождавший разрыв помолвки Людвига с Софией-Шарлоттой Баварской, некоторых немецких суверенов не оставляла мысль приобрести в его лице ценного зятя. Так, королева Вюртемберга Ольга, урожденная великая княжна Романова, в 1875 году решила выдать за него племянницу мужа, принцессу Эмму фон Вальдек-Пирмонтскую. Ей исполнилось 16 лет, она была привлекательна, неглупа, хорошо играла на рояле и обожала музыку Вагнера. Встреча состоялась летним днем в Людвигсхафене, на берегу живописного Боденского озера. Королю уже стукнуло тридцать, но он откликнулся на приглашение и приплыл в гости. День прошел прекрасно, но вечером Людвиг внезапно распрощался с хозяевами, сел на ожидавшее его судно «Тристан», уплыл и более никоим образом не давал знать о себе. После этого случая европейские монаршие семьи отказались от идеи сватать за него своих дочерей и кузин, не столько из-за слухов о его предполагаемых нетрадиционных наклонностях, сколько из-за опасений заполучить душевнобольного зятя.

Король Баварии и императрица австрийская

Особняком в жизни Людвига стоят его отношения с прославленной австрийской императрицей Елизаветой. Может быть, они не приобрели бы такой известности, если бы искусство великого итальянского кинохудожника и тонкого знатока истории и искусства Луккино Висконти не превратило бы их в трогательную сказку о возвышенной любви. Но стоит держать в уме, что фильм «Людвиг» есть произведение искусства, в котором преобладает творческое воображение автора. Действительность выглядела намного менее романтично.

Выданная в 16 лет замуж Елизавета была совершенно не подготовлена ни к роли императрицы, ни жены страстно влюбленного в нее мужа. В довершение ко всему властная свекровь лишила ее возможности лично заниматься воспитанием собственных детей. Так что ко времени встречи с кузеном душа ее была вся изранена, и она благосклонно отнеслась к поползновениям Людвига сблизиться с ней. В том, что Людвиг мог питать какие-то чувства к своей кузине на 8 лет старше него, не было, как мы уже выяснили, ничего необычного. Заметно также, что его влекли к себе женщины незаурядные. Похоже, он видел в этой красавице тот идеал красоты и чистоты, которым так восторгался в императрице Марии Александровне. Истинную природу их отношений определить трудно, ибо со стороны Людвига они явно были слишком пронизаны страстью, чтобы их можно было назвать дружбой. Со стороны Елизаветы это выглядело скорее легким флиртом. После восшествия Людвига на престол они часто встречались, ибо Сисси, урожденная баварская принцесса, регулярно навещала родные края. Одно из таких посещений в 1965 году Сисси описывала в своем письме к сыну Рудольфу:

«Вчера король нанес мне долгий визит, и, если бы бабушка в конце концов не пришла, он все еще продолжал бы оставаться бы там….я была чрезвычайно любезна с ним, и он так целовал мне руку, что тетя Софи, которая наблюдала через дверь, в конце концов спросила, сохранилась ли еще она у меня».

Людвиг приезжал исключительно для встреч с Сисси и зачастую просил прочих членов семьи не беспокоиться. Он всегда являлся идеально причесанным, кудри завиты, буквально облитый духами «Шипр», облаченным в австрийский мундир, с крестом ордена Св. Этьена и наградной военной звездой. Неудивительно, что фрейлина Сисси отметила в своем дневнике, что высокий гость «смахивал на театрального короля». О грядущем визите Людвига возвещал предварительно доставленный огромный букет цветов. Визит всегда начинался в полночь, что вполне соответствовало привычному распорядку существования короля исключительно в ночное время. Но это было неудобно для Сисси, которая откровенно заявляла, что «любит короля, но предпочитает свою постель». Деваться было некуда, они болтали, попивая чай, причем Людвиг пытался задержаться как можно дольше, откровенно утверждая: «Здесь я забываю о времени».

Неудивительно, что когда Сисси и Людвиг должны были встретиться на отдыхе в курортном местечке Бад-Киссинген, она написала дочери Гизели:

«Я получила очень любезное письмо от короля, в котором он сообщает, что медики запретили ему приезжать….Теперь я могу жить в полном спокойствии без риска, что мне будут докучать».

В 1867 году развернулась эпопея расторгнутой помолвки короля и Соферль. Елизавета отправилась в Венгрию для коронации и небольшой отрезок пути проехала вместе с королем в карете. Результатом явилось его пламенное письмо:

«Часы, которые мы провели вместе в карте по этому поводу, относятся к самым прекрасным в моей жизни. Сие воспоминание никогда не угаснет во мне. Ты разрешила мне приехать навестить тебя в Ишле; если действительно для меня приближается этот столь счастливый момент, когда сия надежда смогла бы сбыться, я был бы наисчастливейшим из смертных».

Сисси такой энтузиазм жениха сестры показался столь докучным, что она показала это восторженное послание мужу. Видимо, тот предостерег ее от слишком близкого общения, потому что с тех пор в письмах к мужу она нередко вставляла такую фразу:

«Хоть бы король Баварии оставил меня в покое».

После расторжения помолвки сестры Сисси порвала все связи с безответственным женихом. Они возобновились лишь в 1872 году, и все это время Людвиг буквально засыпал письмами ее сына Рудольфа.

«Сколь завидно твое счастье, блаженство того, которому дано столько времени пребывать подле обожаемой императрицы! О, я умоляю тебя упасть к ее ногам и умолять ее от моего имени уделить благосклонную мысль своему верному рабу, который всегда обожал ее и будет обождать вечно».

Однако после примирения Сисси всегда заботилась о том, чтобы при их встречах присутствовали либо одна из ее дочерей, либо племянница Мари. Безусловно, Елизавета и Людвиг были родственными душами. У обоих присутствовала ярко выраженная склонность к меланхолии и пребыванию в одиночестве, стремление бежать от действительности и жить в вымышленном мире, которые они успешно воплощали в жизнь. Обладая поистине неограниченными средствами, императрица и король вполне были в состоянии подняться над всем обыденным и житейским, как видно из письма Сисси Людвигу:

«Не думай о том, что может сказать или написать свет; кто может затронуть нас? Мы можем позволить себе все».

Сисси явно была невротичкой, страдала ярко выраженным нарциссизмом, безумно боясь старости и потери красоты. Но она быстро уловила патологическое состояние Людвига и, по словам ее фрейлины Марии Фестетич, испытывала к нему большую жалость.

«Он недостаточно безумен для того, чтобы изолировать его, но слишком ненормальный, чтобы без проблем жить в мире разумных людей».

В 1873 году старшая дочь Сисси Гизела вышла замуж за баварского принца, двоюродного брата Людвига, и императрица стала еще чаще посещать Баварию. При ней оставалась младшая, любимая дочь Мари-Валери, воспитанная лично ею. Елизавета истово считала замужество «самой распространенной человеческой глупостью». Тем не менее императрица была плоть от плоти дочерью своей супераристократической среды, чтобы желать своей любимице рая в шалаше. Уже с возраста 13 лет она начала подбирать дочери мужа и прежде всего при каждом удобном случае заговаривала о ней с Людвигом. Тот, видя в своей собеседнице особу, чуждую земным интересам, был очень удивлен этому, в особенности когда получил от нее фото дочери. Он написал своей матери:

«Я действительно не понимаю, почему императрица докучает мне своей Валери, которая чрезвычайно хочет видеть меня, но я такого желания не испытываю».

В защиту Сисси можно только напомнить, что в то время женитьба считалась средством излечения от гомосексуальности. Она попыталась организовывать встречи Людвига с Мари-Валери. Король выказывал такое смущение присутствием барышни, что постепенно Елизавета оставила свой замысел, тем более что странности Людвига становились все более бросающимися в глаза. Их встречи происходили все реже и реже. Смерть Людвига настолько потрясла Елизавету, что ее сын Рудольф во время похорон короля был серьезно обеспокоен состоянием матери. С тех пор образ кузена стал одной из тех трагических теней, которые не переставали будоражить воображение кочующей по свету Елизаветы, старавшейся убежать от тяжести своей короны.

Побег от действительности в «древние» замки

Тем временем между Людвигом и Вагнером произошел если не полный разрыв, то очень сильное охлаждение. В конце концов, до сведения короля убедительно довели, что его идол сожительствует в прелюбодейном грехе с женой Ганса фон Бюлова. Это повергло Людвига в неописуемый ужас, поскольку до тех пор композитору удавалось внушать ему, что речь идет об облыжных наветах на совершенно невинную женщину чистейшей души и незапятнанной репутации. Людвиг потребовал от Козимы, чтобы она вернулась в Мюнхен к законному мужу, что было совершенно невозможно, Вагнер же более не мыслил себе жизни без этой женщины на вилле в Швейцарии. Не углубляясь в подробности личной жизни Вагнера (его жена Минна скончалась в 1866 году), скажем только, что ко времени заключения в 1870 году брака между Вагнером и Козимой, помимо двух дочерей фон Бюлова, она родила еще троих детей от композитора.

В охлаждении между Вагнером и королем немаловажную роль сыграл отказ Людвига профинансировать строительство грандиозного театрального здания, предназначенного исключительно для постановки опусов композитора. Невзирая на значительную величину Баварии и пышность королевского титула, ресурсы Людвига были отнюдь не безграничными. По цивильному листу королевской семье выделялось два миллиона талеров, четверть которых предназначалась на содержание его деда, отставного Людвига I, который услаждал закат своей жизни, обосновавшись в Ницце и регулярно путешествуя по Италии, дабы припасть к источникам чистого искусства Возрождения. Таким образом, после вычета всех расходов по обязательствам королевской семьи Людвигу оставалось чистыми 300 тысяч талеров, тогда как строительство вагнеровского театра оценивалось в 5 миллионов талеров. Отношения между королем и композиторам постепенно все более ухудшались, что навело Вагнера на мысль создать свой собственный театр и фестиваль, каковая задумка была позднее приведена в исполнение в небольшом городке Байройте.

У короля также возникла мысль заняться строительством замка в стиле обиталища немецких рыцарей, о чем он заявил своим министрам. Поначалу те отнеслись к этой идее благосклонно, считая такие расходы более разумными, нежели нелепые траты на содержание композитора, которого в Мюнхене ненавидели за пропаганду прусских и прочих подрывных идей. Но этот замысел был порожден не просто любовью к старине и желанием возродить ее, а стремлением бежать от реальности, которое и дало толчок его душевному заболеванию.

«Я заброшен в настоящее, которое ненавижу и где всегда ощущаю себя чужестранцем».

В построенных им замках он создавал для себя пространство, которое смягчало его душевные страдания. Это не было строго историческое воссоздание старины, но такое, какой король представлял ее себе. Примечательно, что его средневековые замки были оборудованы вполне современным для того времени комфортом. Отопление обеспечивалось системой подогретого воздуха, зимой вовсю использовались большие фаянсовые печи. Кухня и туалет короля снабжались холодной и горячей водой. Мясо жарилось на больших вертелах с автоматическим приводом и поднималось наверх с помощью лифтов, где подогреватели не позволяли тарелкам охладиться. Интересно, как бы отреагировали на это рыцари, которые ввиду ужасающего состояния гигиены полости рта теряли большую часть зубов еще в молодости и питались в основном хлебом да чем-то вроде жидких похлебок.

Каждый из замков, построенных Людвигом, посвящен одному из аспектов внутреннего мира короля. Нойшванштайн воплощает собой легендарное царство рыцарства, благословенного апогея Средних веков. Линдерхоф – дань преклонения баварского короля перед французской монархией, тем, что Людвиг называл «Святой троицей французских лилий»: Людовику ХIV, Людовику ХV и Людовику ХVI, включая незабвенной памяти Марию-Антуанетту. Херренхимзее являет собой практически копию Версаля, некое добавление к Линдерхофу в увеличенном масштабе. Король погрузился в изучение трудов по архитектуре и средневековой истории, стараясь даже в мелких деталях воспроизвести подлинные артефакты. Нет смысла описывать хотя бы даже в общих чертах эти строения, при помощи современных технологий их можно увидеть и даже посетить. Если некогда Людвиг разбазаривал казну своего королевства на эти бесполезные затеи, то теперь они стали весьма существенным источником дохода для земли Бавария, куда поток туристов не иссякает.

Менее известен другой факт о том, что король очень рано начал создавать для себя другие убежища, куда он мог удаляться от окружающего его прозаического мира. Одно такое убежище ныне уже невозможно посетить, ибо оно было уничтожено после смерти короля. Выше в описании отношений короля с певицей Жозефиной Шефски упоминается, что он слушал ее прекрасный голос, скрываясь за стеной зеленых насаждений в зимнем саду. Но если читатель может представить себе обычный зимний сад во дворце европейского вельможи того времени, он глубоко ошибается. Это сооружение было создано в 1869 году с поистине королевским размахом и учетом последних достижений строительной техники нового времени, с обильным использованием стекла и металла, явно под впечатлением посещения Людвигом Всемирной выставки в Париже.

Сад располагался на крыше столичной королевской Резиденции, над северо-западным крылом дворца. Король предпочитал находить там убежище во время вынужденного пребывания в Мюнхене, который ненавидел. Туда допускались лишь немногие избранные, получавшие ощущение пребывания в садах Альгамбры. Ходили слухи, что наиболее снедаемые любопытством дворяне переодевались в садовников, дабы иметь возможность лицезреть эти кущи Эдема в центре баварской столицы. Обычно описание приводят из письма испанской инфанты Марии, вступившей в брак с двоюродным братом Людвига, принцем Людвигом-Фердинандом, своей матери, королеве Изабелле II. Король любил своего кузена и пригласил новобрачных на ужин в это райское место:

«Передо мной раскинулся огромный сад, освещенный в венецианской манере, с пальмами, озером, мостиками, беседками и зубчатыми строениями. “Входите”, – вымолвил король, и я последовала за ним, зачарованная как Данте, следовавший за Вергилием в Раю. Попугай, раскачивавшийся на золотом кольце, прокричал: “Добрый вечер”, а сбоку от меня серьезной и гордой походкой прошествовал павлин. Мы пересекли по мостику из грубо обработанного дерева небольшой ярко освещенный пруд и увидели впереди под каштаном индийскую деревню. В этот момент невидимый военный оркестр заиграл “Королевский марш”[86]. […] Мы подошли к навесу из голубого шелка, украшенного розами, в котором кресло, поддерживаемое двумя слонами-скульптурами, располагалось на львиной шкуре. Король повел нас далее вниз по узкой тропинке до водоема[87], в котором отражалась искусственная луна, озарявшая нежным светом водяные лилии и водные растения. К дереву была привязана лодка наподобие тех, которыми пользовались трубадуры в древние времена. Мы подошли к индийской хижине, с потолка которой свисали опахала и индийское оружие. Я машинально остановилась, но король продолжил путь, и внезапно я ощутила, что волшебным образом перенеслась в Альгамбру. Вид небольшого мавританского помещения, куда мы вошли и в центре которого журчала струя воды в окружении цветов, на мгновение вернул меня на мою родину. У стены протянулись два великолепных дивана. В небольшом примыкающем павильоне, отделенном мавританской аркой, был сервирован ужин».

Король старался всячески укрыться от окружавшего его мира, предпочитал бодрствовать ночью, а дневное время посвящать сну. Его будили в 17 часов вечера. Он постоянно перезжал из одной резиденции в другую, невзирая на любую погоду. До сих пор в Баварии живет легенда о «сказочном королевиче», который, подобно призраку, возникал зимней ночью в заснеженных горах в своих знаменитых голубых санях, украшенных статуями и позолотой, запряженных шестеркой белых коней с серебряными колокольчиками на упряжи. Как-то опускается тот факт, что позади следовала довольно обширная свита, ибо монарх не мог обойтись ни без своего повара, ни без многочисленной челяди, ни без кое-каких привычных предметов своего обихода. Дело в том, что в число резиденций входили и небольшие охотничьи домики в горах, а король требовал непременной сервировки еды на фарфоре в сопровождении серебряных столовых приборов. В резиденции предварительно отправлялось распоряжение для подготовки запаса продуктов, необходимых для прокорма всей этой королевской рати. Тем более что сам Людвиг был гурманом.

Но совершенно отказаться от общения с людьми король не мог. Людвиг постоянно находился в поисках родственной души, отсюда его увлечения мужчинами, которые по мере прогрессирования душевного заболевания протекали все более и более стремительно. Сначала происходил эмоциональный взрыв, затем следовало некоторое время бурных переживаний, сменявшееся резким охлаждением. Если отношения с Паулем Турн-и-Таксис длились три года, то это следует объяснить ранней стадией болезни Людвига. Тогда он еще не потерял способности некоторое время поддерживать уже тяготившую его связь. Все последующие увлечения возникали и распадались очень быстро.

Фавориты, старые и новые

Особняком стоят отношения Людвига с Рихардом Хорнигом, продержавшимся рядом с ним восемнадцать лет. Они расстались лишь за два года до смерти короля, избавившегося от него под совершенно незначительным предлогом – его вывело из себя то, что колонна в очередном замке была сделана не из мрамора, а из гипса, окрашенного под мрамор. Неизвестна причина, по которой Рихард столь долго хранил безусловную преданность Людвигу, перенося его пламенные увлечения другими мужчинами. Похоже, он обладал поистине бесконечным терпением и железной выдержкой. Только его имя регулярно появляется в дневниках короля, причем там имеется такая запись:

«Vivat Rex et Richard in aeternum! [88] Еще два месяца – и исполнится пять месяцев тому, что с 6 мая 1867 года мы узнали друг друга, чтобы более не расставаться, чтобы более не покидать друг друга до самой смерти».

Далее следуют их подписи, а затем вензель из переплетенных букв «Л» и «Р». Рихард был единственным, чей святой покровитель оказался изображенным на витраже в часовне, построенной для короля. Уравновешенность, преданность и бдительность этого человека позволили королю продлить более или менее приемлемое существование, оттянув конец, который после увольнения конюшего нагрянул быстро. Хорниг стал кем-то вроде спутника жизни, успокаивавшего короля и прекрасно знавшего все особенности его характера. Он сумел сделать себя незаменимым, объединяя в одном лице приказчика, секретаря и сиделку. Рихард вел корреспонденцию Людвига, ездил в Париж искать мебель, бронзовые изделия, предметы искусства для украшения замков. Ему пришлось два раза совершить путешествие на Капри для подробного изучения Голубого грота, дабы его подобие, высеченное в горах Баварии, как можно ближе напоминало это чудо природы. Он также выслушивал министров и выпроваживал их, проявляя при этом исключительный такт и уважение к этим высокопоставленным чиновникам. Его переписка с секретарем кабинета министров Фридрихом фон Циглером свидетельствует о том, что они общались совершенно на равных, а также то, что у Хорнига не было никаких иллюзий относительно душевного здоровья Людвига.

Приступы горячей любви к Рихарду сменялись периодами глубокого равнодушия, когда Людвиг относился к нему как к простому лакею. Характерен такой случай: когда в Большой зеркальной галерее дворца Херренхимзее, удлиненной копии версальской, король, мучимый бессонницей, прогуливался с девяти вечера до шести утра, разглагольствуя о запланированной постройке четвертого дворца, Хорниг, обязанный выслушивать его стоя, в конце концов упал в обморок.

В 1881 году Рихард женился на барышне из отличной семьи, которая родила троих детей. Король подарил ему красивую виллу около замка Берг, где часто навещал своего подданного. Хорниг спокойно относился к увлечениям Людвига, надо полагать, даже радовался возникавшему для него отдыху. Он не оставил никаких воспоминаний и свидетельств, за исключением показаний перед комиссией, которая вынесла заключение о низложении короля.

Типичным кратким увлечением короля весной 1873 года было знакомство с бароном Лабертом де Варикуром. Поводом к нему послужила фамилия молодого офицера явно французского происхождения. В связи с объединением немецких монархий в единую германскую империю Людвиг потерял часть своей королевской власти, и это побудило его также сменить сферу своих навязчивых идей. Средние века, олицетворяемые Лоэнгрином, Парсифалем, Тристаном и Изольдой, сменила французская абсолютистская монархия, представленная династией Бурбонов в лице Людовика ХIV, Людовика ХV и Людовика ХVI, а также невинно осужденной на смерть Марии-Антуанетты. Развитие этой привязанности короля историки довольно подробно проследили по его письмам де Варикуру и записям в дневниках.

Молодой человек 29 лет от роду и красивой внешности привлек внимание Людвига в мае 1873 года. Он прошел службу в полках сначала легкой конницы, а затем кирасиров, которые приняли участие в войнах как 1866-го, так и 1870 года. Похоже, короля привлекла не столько его внешность, сколько фамилия, чего он не скрыл при первой встрече: «Приветствую того, кто носит такое имя!» – уже через три дня де Варикур был назначен адъютантом. У молодого человека не возникло никаких иллюзий относительно этого фавора, свалившегося ему как снег на голову, ибо король написал ему:

«Вам известно лучше, чем кому-либо другому, что вы обязаны вашим назначением в адъютанты тем интересом, который я питаю к истории старого режима[89] Франции».

Молодой офицер немедленно получил приглашение посмотреть две плохонькие пьесы, поставленные в Резиденции, одна про Людовика ХV, другая – про Людовика ХVI. Их наскоро состряпали ушлые литераторы, дабы потрафить королю. Они исполнялись при пустом зале только для зрителя в королевской ложе. Молодой офицер не выразил должного восторга в благодарственном письме, за что получил кучу горьких упреков от Людвига. Сообразив, что не стоит пренебрегать неожиданно свалившимся на него фавором, де Варикур тут же рассыпался в извинениях:

«Та мысль, что я смог, неудачно выбрав свои слова, породить в уме Вашего величества – хотя бы даже на несколько мгновений, – сомнения в моих чувствах счастья и восторга, наполняет меня угрызениями совести, и я нижайше прошу прощения».

Людвиг оценил раскаяние молодого барона и вновь пригласил его на спектакль, за которым последовало обсуждение в Зимнем саду. Видимо, оно прошло более чем удовлетворительно, ибо по окончании король подарил собеседнику запонки, инкрустированные бриллиантовыми лилиями, – символ королевской династии Бурбонов. Людвиг подчеркнул, что он заказал их для себя, но охотно дарит их гостю, ибо «представитель семьи де Варикуров в тысячу раз более достоин носить их, будучи потомком двух дворян, героически пострадавших за эту благородную эмблему французских королей».

Дело в том, что молодой человек, до сей поры не проявлявший никакой заботы о семейной генеалогии, срочно обратился за помощью к отцу. Тот снабдил его кое-какими справками из семейной истории, которая, похоже, была весьма прозаической, но ему удалось откопать двух особ, живших в правление Людовика ХVI. Один из предков якобы принимал участие 10 августа 1793 года в защите дворца Тюильри, спасая Марию-Антуанетту со всем ее семейством от озверевшей парижской черни. Это вызвало несказанное восхищение Людвига, который засыпал молодого человека письмами, полными восхищения по поводу предков де Варикура, воплощений мужества, честности, искренности и доблести.

«Я не считаю себя вашим истинным королем – вашим настоящим королем на самом деле является Генрих V[90], законный король Франции и Наварры… 6 октября сего года вы получите мраморный бюст моей дорогой королевы Марии-Антуанетты, которую я обожаю так, как если бы она еще была жива. Она была чиста и благородна подобно ангелу доброго Господа. Да благословит вас Бог».

Напрасно де Варикур уверял короля, что является человеком малообщительным и более всего дорожит своей независимостью. Людвиг не обращал на эти уверения никакого внимания.

«Чувство дружбы, которое вы испытываете в отношении меня, имеет глубокие и священные корни в монархизме; моя дружба по отношению к вам суть то же самое, она была порождена чтением книг по королевской истории. Ваш характер есть само благородство и возвышенность; все, что вы сказали мне вчера, было тому новым доказательством. Умереть за вас было бы для меня самой прекрасной смертью, самой желанной! О, как бы я хотел, чтобы это случилось скоро, скоро! Эта смерть была бы для меня более желанной, чем все дары мира».

Де Варикур, человек по-военному прямой и не искушенный в тонкостях изысканного обхождения, был буквально сбит с толку. Он не обладал литературным дарованием Вагнера и не мог должным образом пространно и льстиво отвечать на поток писем, что мало-помалу стало приводить короля в раздражение. Видимо, Людвиг также начал отдавать себе отчет в весьма приземленных интересах молодого человека. Он пригласил его на 8 суток в замок Берг. Вот запись в его дневнике:

«8 дней в Берге. 15 числа ужин в павильоне с бароном де Варикуром, затем прогулка вместе при лунном свете вдоль озера с 10 часов вечера до без четверти четыре утра. Думать о друге, посланном Провидением, воздевать очи к благородному и магическому имени, которое он носит».

Де Варикур имел неосторожность высказать королю, что из-за этого приглашения он пропустил свидание. Это оказалось огромной глупостью и привело к разрыву. Связь длилась всего 13 недель.

Следующим фаворитом стал молодой граф Георг-Альфред фон Дюркхайм-Монмартен. Хотя часть его фамилии явно указывает на французские корни, не похоже на то, что в данном случае это сыграло какую-то роль. Король заметил молодого человека двадцати четырех лет отроду летом 1875 года и произвел его в свои адъютанты. Фон Дюркхайм-Монмартен не получил в подарок ни бюста Марии-Антуанетты, ни запонок, а всего лишь альбом с видами Линдерхофа, которому предпослано восторженное послание. Видимо, был прав военный министр, которому очень не нравилась эта манера менять адъютантов как перчатки. К тому же молодой человек, по всеобщему мнению, невзирая на свою храбрость и честность, не поднимался выше уровня обычного вестового. Фон Дюркхайм-Монмартен проявил исключительную преданность и верность Людвигу, который всецело доверял ему. Король возложил на него ряд обязанностей Рихарда Хорнига, который был слишком перегружен ими. В частности, Людвиг посылал его в замки, где содержался помешавшийся в 1871 году принц Отто, чтобы получать непредвзятые отчеты о состоянии брата. Со временем король произвел графа в обер-гофмейстеры, собственно говоря, наиглавнейшую должность при дворе. Как правило, на нее назначались представители самых благородных семей зрелого возраста. Хотя граф прилагал все усилия к надлежащему исполнению своих обязанностей, ему это удавалось плохо, поскольку молодой человек ввиду отсутствия опыта был болтлив и вносил неразбериху в дела короля.

Но Людвиг не остановился в своем стремлении найти идеального друга, воплощение чистоты и кладезь возвышенных мыслей и порывов. Летом 1880 года ему показалось, что он обретет такового в лице некого Антона фон Хиршберга, на восемь лет моложе короля. К сожалению, устремления молодого человека были самыми приземленными – получить должность в министерстве иностранных дел. Король поспешил пожаловать ему графский титул и назначить советником при дипломатическом корпусе. Но умный и слишком практичный фон Хиршберг был совершенно неспособен сопровождать погружения короля в мир грез, а потому лишился фавора столь же быстро, как и обрел его.

Как известно, одним из способов побега от реального мира для Людвига был театр. Придворный театр Баварского королевства в Мюнхене в течение многих лет (1872–1885) работал исключительно для одного короля, ибо кроме него на этих 209 спектаклях не присутствовал ни один зритель. Ставили в основном романтические пьесы Гюго, Шекспира, Шиллера, а также плохонькие трагедии, специально состряпанные для ублажения специфических вкусов владыки. На этих подмостках долгое время играл, а потом стал их директором знаменитый немецкий трагик Эрнст Поссарт. В начале 1881 года, когда король пребывал в одном из своих замков, Поссарт прислал ему фотографию 23-летнего актера Йозефа Кайнца (1852–1910), которого только что принял на службу на основании его громкой репутации отличного исполнителя шекспировских ролей. Родившийся в скромной семье железнодорожного служащего в Венгрии, Кайнц получил театральное образование в Вене и там же снискал первые успехи у зрителей. Небольшого роста, довольно хилый, он обладал на редкость сильным голосом, что и вносило большой вклад в его успех. Еще не увидев молодого человека в реальной действительности, Людвиг приказал начать репетиции романтической трагедии Гюго «Марион Делорм» с Кайнцом в роли Дидье. Для него молодой актер оказался воплощением этого благородного героя в жизни, и именно в Дидье влюбился король.

В конце апреля 1881 года Людвиг явился на спектакль, и актер произвел на него столь сильное впечатление, что он подарил ему перстень с крупным сапфиром. По-видимому, кто-то разъяснил молодому человеку некоторые особенности психики короля и его предпочтений, а потому осчастливленный юноша постарался должным образом излить свою благодарность столь щедрому благодетелю в письме. Его послание было выдержано в духе, вполне соответствовавшем настроению Людвига:

«Всемилостивейший и всемогущественнейший король!

Всемилостивейший король и учитель!

Нижайше осмеливаюсь сложить к стопам вашего всемилостивейшего величества глубочайшую благодарность за драгоценный перстень, посылкой которого ваше всемилостивейшее величество почтило меня.

Нижайший, самый верный, самый преданный слуга вашего высочайшего и могущественнейшего величества».

4 мая король затребовал еще одно представление «Марион Делорм», после которого Кайнц получил золотую цепь с лебедем. 10 мая был отменен спектакль «Нюрнберские мейстерзингеры», а вместо него дали «Марион Делорм». По завершении представления Кайнц получил гравюру с аллегорическим изображением Поэзии и часы, инкрустированные бриллиантами. Актер рассыпался в благодарностях и получил приглашение в замок Линдерхоф. Реальная действительность несколько поуменьшила восторги короля при личной встрече. Кайнц выглядел тщедушным, плохо одетым и сильно робевшим перед величием своего покровителя. Тем не менее король лично провел его по всем примечательным местам, включая Голубой грот, совершил с ним прогулку на пароходе по озеру Планзее. При этом Кайнц должен был постоянно декламировать роли из различных пьес, причем Людвиг внимал ему, полуприкрыв очи. В своем дневнике король отметил «драгоценные часы» и «мы спустились рука под руку», но и только. При расставании актер был награжден тремя часами и портсигаром из слоновой кости. Далее король замыслил путешествие в Швейцарию, подобное тому, которое он совершил некогда с актером Эмилем Роде и принцем Паулем Турн-и-Таксис.

Целью путешествия было выбрано озеро Четырех кантонов, места, тесно связанного с историей Вильгельма Телля, борьбой за освобождение Швейцарии от ига Габсбургов и создание нового государства. Хотя Людвиг и Кайнц путешествовали инкогнито под именами де Савиньи[91] и Дидье, специфическая внешность короля не позволяла оставаться им неузнанными. Тем не менее Людвиг продолжал вести свой предпочтительно ночной образ жизни, и худосочному Кайнцу приходилось выкладываться по полной. Он имел неосторожность похвалить модный роман Вальтер Скотта, и король пожелал, чтобы актер прочел его вслух целиком, на что ушло время с четырех часов пополудни до 11 часов вечера. Роман пришелся Людвигу по вкусу, и на обратном пути в поезде он заставил Кайнца вновь прочитать книгу вслух.

Утомленный ночными прогулками Кайнц днем пребывал в полудреме и не мог разделять восторги короля по поводу красот швейцарских пейзажей. Маршруты, состоящие из значительного числа подъемов, были проложены вокруг горы Рютли по следам Вильгельма Телля, где Кайнцу надлежало декламировать выдержки из драмы Шиллера. Это не освобождало его от чтения вслух новостей в прессе. Утомленный напряженным путешествием актер от усталости заснул во время поездки по озеру, так что король великодушно накрыл его своим плащом.

Пароходик причалил к подножью Рютли в два часа ночи, король потребовал декламации Шиллера, но Кайнц нашел в себе силы отказаться, ибо безумно устал. Это озадачило короля, удобно усевшегося, чтобы прослушать стихи. «Хорошо, отдыхайте», – промолвил он, спустился к пароходику и отплыл. Только в четыре ночи Кайнц смог найти лодку, которая отвезла его обратно в гостиницу, где он проспал до трех часов пополудни. Актер догнал короля в деревушке Эбикон, где они провели четыре часа в ателье фотографа, именно сделанные там снимки дошли до наших дней. Один из историков ядовито назвал эти изображения портретом «торговца и его приказчика». Примечательно, что впоследствии один из снимков для публикования подретушировали. На фото, где Людвиг сидит на стуле, а Кайнц стоит рядом, первоначально актер положил левую руку на плечо короля. По возвращении в Баварию они более не виделись, король приказал не возобновлять его контракт. Впрочем, артистическую карьеру Кайнца это не испортило – со временем он завоевал в театрах Вены и Берлина славу одного из лучших немецкоязычных лицедеев своего времени. Людвиг же обманулся в очередной раз – актер не был даже слабой тенью ни Дидье, ни Вильгельма Телля.

Далее психическое состояние короля начало быстро ухудшаться. Он полностью погрузился в строительство своих сказочных замков, набрал огромное количество долгов (не помогли и 300 000 марок, ежегодно выплачиваемых Людвигу Пруссией из общей суммы в 6 миллионов марок, выделенных ему, дабы он не слишком явно выражал недовольство вхождением Баварии в Германскую империю) и совершенно отошел от государственных дел. В результате было составлено нечто вроде правительственного заговора по отстранению короля от власти на основании его полной недееспособности, причем даже не было проведено должное медицинское обследование Людвига.

Эту сомнительную операцию быстро осуществили 11 июня 1886 года. Королем провозгласили безумного брата принца Отто, регентом – их дядю, престарелого принца Луитпольда. Людвига же отправили под врачебное наблюдение в замок Берг. При отъезде он произнес знаменательные слова: «Я бы еще смог перенести потерю короны, но не позволю похоронить себя заживо», – судьба брата, обреченного на пожизненное затворничество, приводила его в ужас, а стыд быть объявленным безумным угнетал непереносимо.

Уже вечером на Троицу, 13 июня 1886 года, бездыханные тела Людвига и надзиравшего за ним психиатра фон Гуддена обнаружили в Штарнбергском озере. Подробности этой трагедии так и остались невыясненными.

Мнения историков широко расходятся не только по степени душевного заболевания, но и по поводу сексуальной жизни короля. Нет ни малейшего сомнения в его гомосексуальных наклонностях, но был ли он практикующим гомосексуалом или остался девственником, верным своему идеалу чистоты, внушенным католическим воспитанием и средневековыми сказаниями? После Людвига сохранилось несколько дневников, но они с течением времени либо были частично утрачены, либо сильно подправлены с целью обоснования его отстранения от власти. Что, собственно говоря, означает часто встречающееся в записях слово «падение»? Возможно, ему приходилось прибегать к онанизму; но нет никакого свидетельства о том, чтобы для него устраивались какие-то оргии, подобные разгулу в Древнем Риме. Похоже, Людвиг не был наделен ярко выраженной чувственностью, но искал в привлекавших его людях воплощение некого своего идеала в сфере любовных отношений. Поскольку далеко не все из объектов желаний короля них разделяли его вкусы, его часто отталкивали, но этот романтик не находил в себе силы активно добиваться благосклонности обожаемого человека.

Был ли Людвиг II Баварский единственным представителем правящей династии, обладавшим неестественными склонностями? Отнюдь нет, и примером того является история страстной привязанности двух принцев из других королевских домов.

Георг, принц Греческий и Датский

Король Дании Кристиан IХ (1818–1906) определенно родился в рубашке. Четвертого сына в младшей ветви герцогского рода Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургского, невзирая на древнюю родословную, ожидало самое незавидное будущее, в особенности после того, как преждевременно скончался его отец, оставив после себя вдову с десятью отпрысками и без гроша в кармане. Надо отдать должное его родне из датской королевской династии, обеспечившей сироте образование, а затем принявшей на военную службу. Все тот же семейный клан подыскал ему невесту, дальнюю родственницу, энергичную и амбициозную принцессу Луизу Гессен-Кассельскую, которая быстро забрала в свои руки заурядного и недалекого служаку. Их финансовое положение было совсем не блестящим, будучи ограничено жалованьем супруга-офицера. Единственным, но немаловажным облегчением было предоставление в распоряжение молодой четы бесплатного проживания в одном из небольших королевских дворцов датской столицы.

Ситуация сложилась таким образом, что и сам Кристиан, и его супруга приходились дальними родственниками бездетному королю Дании Фредерику VII. По щедрой прихоти судьбы, и после его смерти Кристиан в возрасте 45 лет был провозглашен королем. Следует упомянуть любопытный факт: жизнь наследники престола вели столь скромную, что родители были вынуждены взять на себя часть обязанностей воспитателей своих шестерых дочерей и сыновей. Тем не менее еще до восхождения на престол будущая королева Луиза, явно игравшая первую скрипку в семье, развила бурную деятельность по устройству судьбы своих отпрысков наиболее выгодным образом. Положение Дании тому вполне благоприятствовало, ибо страна уже давно потеряла статус великой морской державы и продвижение потомков будущей королевской семьи на троны иных государств никоим образом не подрывало баланс политических сил в Европе.

Таким образом, старшая дочь, красавица Александра, стала женой наследного принца Великобритании, будущего короля Эдуарда VII, Дагмара – супругой будущего императора всея Руси Александра III. Старший сын и наследник престола Фредерик женился на единственной дочери шведского короля Луизе, мужеподобной и лишенной какого бы то ни было женского обаяния принцессе, но принесшей в небогатое семейство огромное приданое. Сын Вильгельм уже в 17 лет после низложения непопулярного короля Греции из баварской династии Виттельсбахов Отто по решению великих держав Великобритании, России и Франции был посажен на трон этой прекрасной страны под именем Георга I и женился на великой княжне Ольге Константиновне Романовой. Младший сын Вальдемар (1858–1939) вступил в брак с принцессой Марией Орлеанской, правнучкой последнего французского короля Луи-Филиппа. Дочь Тира вышла замуж за герцога Ганноверского, ближайшего родственника Виндзорской династии, правившей в Великобритании. Отсюда неудивительно, что теперь потомки Кристиана IХ внедрены во все как правящие, так и уже отстраненные от правления королевские дома Европы.

Хотя брак Георга I с Ольгой Константиновной был заключен по чисто политическим мотивам, этот союз считался счастливым и ознаменовался рождением семерых детей. Король Георг как основатель греческой династии придавал большое значение воспитанию детей и их подготовке к тем ролям, которые им надлежало играть в будущем. Поэтому он отправил своего второго четырнадцатилетнего сына Георга (1869–1957) на обучение в Мореходную школу в Дании. Оторванный от родителей, попавший в окружение и страну, разительным образом отличавшуюся от благодатной Греции, подросток ощутил себя преданным своими собственными родителями.

То ли на его счастье, то ли на несчастье, голубоглазого и светловолосого Георга взял под свою опеку его дядя, 25-летний принц Вальдемар, адмирал флота. Как признавался впоследствии Георг, «с этого дня, с этого момента я любил его и никогда не имел иного друга, кроме него». Большую часть года принцы проводили вместе в замке Бернсторф, принадлежавшем Вальдемару. Они были столь привязаны друг к другу, что совершенно не скрывали этого, появляясь вместе на всех светских мероприятиях. Когда им приходилось расставаться, Георг рыдал, а Вальдемар на некоторое время заболевал.

Не сказать, чтобы принцессу Марию устраивал такой супруг, но, обладая трезвым и расчетливым умом, она сочла нужным терпеть столь оригинальную семейную жизнь. Мария сама не раз признавала, что по характеру она скорее буржуазка, нежели аристократка. Принцесса Орлеанская выросла в Англии[92], что, несомненно, оставило свой отпечаток на ее поведении. Молодая дама не по-женски основательно интересовалась политикой и была одним из крупных игроков на международный биржах, приумножая скромное состояние своего мужа. Датский язык она так и не выучила, но внесла в патриархальную атмосферу двора некоторую свободу и веяние прогресса. К тому же, будучи членом Датской академии искусств, принцесса всячески поощряла художников и фотографов.

В результате попыток наладить нормальную жизнь в семье на свет появились четыре сына и дочь. Впрочем, Мария, постепенно осознавая тщетность своих надежд на преодоление своеобразных наклонностей супруга, вступила в связь со шталмейстером мужа, неким Риссом, и пристрастилась к алкоголю. Это губительное пристрастие и привело ее к ранней смерти.

Тем временем отец Георга, греческий король, решил устроить судьбу своего сына и сосватал ему одну из богатейших невест Европы, принцессу Марию Бонапарт (1882–1962), правнучку Люсьена, брата императора Наполеона I. Через мать к ней перешло огромное состояние Франсуа Блана, подлинного создателя Монте-Карло с его казино, оперным театром и акционерным «Обществом морских купаний». Капитал приносил ежегодный доход в 800 тысяч франков. Принц Георг не имел ни малейшего желания вступать в брак, но дядя Вальдемар сумел уговорить его и выступил на роскошной свадьбе в Афинах в качестве друга жениха. Перед первой ночью новобрачный признался Мари: «Поверьте, мне это ненавистно так же, как и вам, но это необходимо!»

Поначалу супружеская чета обосновалась во Франции, но Георг втолковал жене, что предпочитает жить в Дании. После рождения сына принц привез жену в Бернсторф, и Мария Орлеанская приложила немало усилий к тому, чтобы объяснить новобрачной столь тесные узы, связывавшие Георга с его дядей. Сначала ее потрясли гравюры с изображением молодых мускулистых атлетов, украшавших стены ванной комнаты мужа, но она быстро привыкла к этому. Видимо, от скуки проживания в провинциальном замке принцесса вступила в связь сначала с Вальдемаром, а затем – с его старшим сыном принцем Ааге, причем Георг отнесся к этому с поразительным спокойствием. Мария Бонапарт поняла, что в этом затхлом королевском мирке ей никак невозможно вести жизнь современной женщины, независимой, свободной, активной, хорошо образованной.

Она вернулась во Францию, где у нее случилось несколько романов. Наиболее громким из них стала связь с видным французским политиком Аристидом Брианом, начавшаяся перед Первой мировой войной и завершившаяся только с ее окончанием. Трудно сказать, что привлекло Мари в этом политике, его острый ум или исключительные мужские качества, которыми восторгалась даже повидавшая виды знаменитая куртизанка Каролина Отеро, не понаслышке знавшая всех знаменитых гуляк так называемой «бель эпок». Бриан не обладал средствами, чтобы осыпать ее деньгами и драгоценностями, как все прочие поклонники, включая персидского шаха, хедива Египта или короля Великобритании Эдуарда VII, но связь политика и этой «девы веселья» длилась чуть ли не целое десятилетие. «Аристид был безобразен, одевался как оборванец, но был исключительным любовником: восемь раз за одну ночь! Вот это был мужчина! Настоящий», – неоднократно высказывалась Отеро.

После завершения романа с Брианом разочарованная Мария решила пересмотреть свои взгляды на жизнь и занялась наукой, в особенности после романа с психоаналитиком Рудольфом Лёвенштайном. Принцесса давно интересовалась учением Зигмунда Фрейда. В 1925 году она отправилась к нему в Вену для обсуждения проблем женской фригидности и стала не только одним из его самых близких друзей, но и самой преданной ученицей. Как истинная жрица науки, Мария даже пошла на жертвы, дважды подвергнув себя хирургической операции для подтверждения тезиса о физиологической причине женской фригидности. Принцесса деятельно занялась распространением учения о психоанализе во Франции, где создала «Французское общество психоанализа», «Французский институт психоанализа» и французский журнал психоанализа. Она проявила себя плодовитым автором, из-под ее пера вышло множество работ по садомазохизму, подсознательному убийц и женской сексуальности. Именно с ее финансовой помощью удалось организовать отъезд Фрейда из нацистской Германии в Англию и обеспечить его безбедную жизнь там.

Тем временем принц Георг, невзирая на низложение его династии в Греции и наступление новых времен, продолжал крепко держаться за свои атрибуты члена королевской семьи. Когда его сын женился на дважды разведенной русской женщине низкого происхождения, отец отлучил его от дома, лишил всех титулов и даже не пожелал встретиться с невесткой. Принцесса Мария помогала обедневшим греческим родственникам, в частности платила за обучение племянника мужа, принца Филиппа Греческого и Датского, будущего супруга королевы Елизаветы II. В 1948 году престарелый обломок былых времен Георг стал одним из крестных отцов своего внучатого племянника принца Чарльза (ныне короля Великобритании Карла III). Георг скончался в возрасте 88 лет, завещав похоронить себя близ Афин, с датским и греческим флагами, обручальным кольцом, прядью волос Вальдемара, его портретом и горстью земли из поместья Бернсторф. Кремированные останки Марии упокоились рядом с ним.

Итальянский порок в Лондоне

Выше уже было упомянуто, что датская королевская семья породнилась со всеми наиболее мощными династиями Европы, включая Виндзоров в Великобритании. Отсюда неудивительно, что кое-какие склонности принца Георга передались его родственнику и тезке, принцу Джорджу, герцогу Кентскому. У короля Георга V было четверо сыновей[93], создававших немало проблем своим родителям, но больше всего, к тому же самых скандальных, исходило от младшего из них, Джорджа. Двадцатилетний принц был самым привлекательным, наиболее образованным и обаятельным из принцев, лишенным комплексов старших братьев, чувствовавшим себя в светском обществе как рыба в воде. У него был хорошо подвешенный язык, всегда наготове остроумное замечание и очаровательная улыбка. Джордж одевался, пожалуй, еще щеголеватее, нежели слывший одно время законодателем мужской моды его старший брат, будущий король Эдуард VIII, волосы всегда безупречно причесаны, что называется, волосок к волоску. Он прекрасно танцевал, хотя истинным виртуозом в этом жанре слыл опять-таки Эдуард. Как-то принц инкогнито отправился в Канны на танцевальный конкурс и занял первое место.

Он всегда оставался любимцем матери, королевы Мэри, разделяя ее любовь к коллекционированию, исторической живописи и антиквариату. Джордж также обладал обезоруживающей манерой тушить вспышки гнева своего отца-солдафона и даже осмеливался весьма резко огрызаться. Он имел звание флотского офицера, в каковом и служил до 1929 года, но столь злоупотреблял частыми отпусками, что это стало несущественным эпизодом в его жизни. Поскольку Джордж был последним в очереди на престолонаследие, он не чувствовал себя стесненным какими-либо нравственными ограничениями.

Его отношения с известным певцом, композитором и драматургом Ноэлем Кауардом (1899–1973), продолжавшиеся до 1925 года, не были секретом как для высшего света, так и для богемной среды Лондона. Принца часто видели входившим в особняк Кауарда в Белгравии. Они вместе посещали все значимые светские и театральные мероприятия, а также ночные клубы гомосексуалов. Иногда друзья прогуливались по ночному Лондону в женской одежде и с толстым слоем косметики на лице. В 1942 году из дома драматурга были украдены письма принца Джорджа, и королевской семье пришлось выкупать их во избежание предания гласности этой скандальной связи. Время от времени принц совершал вылазки в эксклюзивный «Посольский клуб» на Бонд-стрит, где подыскивал себе партнеров-блондинов с континента, в число которых входил его дальний родственник, принц Людвиг-Фердинанд Прусский. Ноэль Кауард позднее утверждал, что временами к ним присоединялся и принц Уэльский Эдуард, сопровождавший брата на мужские вечеринки. «Он утверждает, что не испытывает ненависти ко мне, – заявлял Кауард, – но на самом деле испытывает, потому что он голубой и я – голубой, но в отличие от него не притворяюсь не быть таковым».

Как человек старого закала король Георг V исповедовал ветхозаветные взгляды по поводу широкого распространения сей дурной склонности у мужчин, придерживаясь твердого мнения что «подобные люди стреляются». Тем не менее документальных свидетельств реакции отца на скандалы, связанные с предосудительным поведением принца, не имеется. Джордж был бисексуален и не упускал из поля зрения также ярких женщин. Так, он увлекся темнокожей американской эстрадной актрисой Флоренс Миллз, снискавшей себе оглушительный успех в Лондоне. Он посмотрел шоу с ее участием 11 раз и затащил в свою постель.

Но наиболее громким и опасным для международных связей Великобритании стал его роман с сыном посла Аргентины в Великобритании Хосе Эваристо Урибурой. Молодой человек обладал ослепительной внешностью латиноамериканской кинозвезды, был высокообразован, говорил на трех языках и учился в Кембридже, готовясь к карьере дипломата. Друзья регулярно появлялись на аристократических мероприятиях и часто проводили вместе уикенды в загородных домах друзей. Когда характер этих отношений начал угрожать стабильности англо-аргентинских отношений, отец-посол после бурной домашней сцены отправил сына на родину. Принц же не предался тоске и унынию, а вступил в связь сначала с итальянским аристократом, а затем с парижским архитектором. Всем своим компаньонам он писал страстные письма, которые королевскому дому потом пришлось выкупать.

Постепенно регулярное посещение Джорджем злачных мест с гомосексуальным уклоном привело к громкому скандалу, который, впрочем, был тут же предан забвению для общественности. Во время налета полиции на ночной клуб «Нат хаус» Джордж был арестован вместе с партнером за непристойное исполнение танца и заключен в тюрьму. Естественно, как только его истинное имя стало известно, двери камеры распахнулись как по мановению волшебной палочки, а вся документация, относившаяся к этому прискорбному инциденту, волшебным образом испарилась.

Трудно сказать, отрезвило ли это событие Джорджа, но далее беда пришла в его жизнь именно по причине связи с женщиной. Ею оказалась беспутная американская дамочка Уитни Престон по кличке «Кики», принадлежавшая к самым сливкам заокеанского высшего света. Их отношения были настолько близкими, что молва даже приписывала этой парочке общего сына, которого впоследствии якобы усыновил некий американский издатель. Кики в период 1928–1929 годов приохотила принца к употреблению кокаина и морфина, которое, к счастью, было вовремя замечено королевской семьей. Старший брат Джорджа Эдуард положил немало сил на то, чтобы младший прошел курс лечения. Впрочем, до конца от этой пагубной привычки принц так и не отделался.

Кики, не достигнув возраста 40 лет, выбросилась из окна своей квартиры на Манхэттене. Своего младшего брата, временами заключаемого под жестокий домашний арест, Эдуарду удалось спасти. Королевская семья уговорила Джорджа для остепенения жениться на нищей и изгнанной из отечества принцессе Марине Греческой и Датской, умной и очаровательной особе самых широких взглядов. Принц Кентский стал примерным семьянином, отцом троих детей, чрезвычайно заботившемся об уюте своего дома. Неизвестно, насколько он забыл своих сомнительных друзей, но увлекся нацизмом, о чем свидетельствуют его письма родственнику в Германии, принцу Филиппу Гессенскому, одному из наиболее ярых аристократических сподвижников Гитлера. Их, как и письма его старшего брата, герцога Виндзорского, малоцарствовавшего короля Эдуарда VIII, пришлось срочно вывозить из Германии после ее освобождения. Сам Джордж погиб в авиакатастрофе в 1942 году, документы по обстоятельствам которой до сих пор хранятся в недрах британских архивов и не подлежат ознакомлению.

Падение Ойленбургской камарильи при дворе Вильгельма II

По причине наличия значительного числа закрытых мужских учебных заведений, по большей части военного характера, гомосексуализм в германских суверенных государствах был всегда весьма распространен и продолжал успешно существовать и после их объединения в Германскую империю. Общественность тем не менее относилась к этой нездоровой наклонности с предубеждением, согласно же ст. 175 Уголовного кодекса она подлежала наказанию. Отсюда совершенно неудивительно, что когда в период 1906–1909 годов в Германии разразился так называемый «Ойленбурский скандал», связанный с ближайшим окружением императора Вильгельма II, отзвуки его вышли далеко за пределы империи, а наиболее проницательные политики сравнивали его с делом Дрейфуса во Франции.

Центральной фигурой стал князь Филипп фон Ойленбург (1847–1921), один из ближайших друзей и советников императора Вильгельма II. Его семья принадлежала к старинному прусскому графскому роду, который после получения в 1867 году огромного наследства стал одним из богатейших в Пруссии. По семейной традиции юноша поступил на военную службу, прочем проходил ее в самых элитных гвардейских частях. Там, по его словам, молодой офицер «впитал в себя все их достоинства и изучил все недостатки». Хотя он участвовал во Франко-прусской войне 1870–1871 годов и был награжден за отвагу Железным крестом, душа к военной службе у него не лежала.

«Я чувствовал себя подобно правой руке, вынужденной носить перчатку с левой».

Фон Ойленбург уволился с военной службы, получил в двух университетах высшее юридическое образование и после некоторого периода на гражданской службе перешел в 1877 году в министерство иностранных дел. Филипп женился на шведской аристократке, которая родила ему 8 детей. Карьера графа круто пошла вверх, когда в 1886 году на придворной охоте он познакомился с принцем Вильгельмом Гогенцоллерном, на 12 лет моложе него. Между ними завязалась прочная дружба, причем принц не скрывал восторга от новоприобретенного приятеля, о чем можно судить по письму, посланному им графу фон Ойленбургу:

«Мне не потребовалось много времени, чтобы увидеть в вас сочувствующую, тепло, по-дружески расположенную ко мне особу, каковых мало встречаешь на свете и в которых столь нуждаются правители. К сожалению, мы так часто обречены на то, чтобы слышать лишь одну лесть да затеваемые козни, отчего люди по большей части представляются достойными только отвращения или презрения. Отсюда вдвойне приятно найти подобное исключение».

Граф фон Ойленбург не только стал ближайшим другом и советником Вильгельма II, взошедшего на трон совсем молодым человеком, но и тщательно подобрал его ближнее окружение из числа прусских аристократов, оказывавших огромное влияние на императора. Они часто собирались в принадлежащем Ойленбургу замке Либенбург, отчего и получили название «Либенбургского кружка». Эти особы сыграли большую роль в отстранении от власти Бисмарка в 1890 году и назначении на должность канцлера друга Ойленбурга, графа Бернхарда фон Бюлова. Любопытна инструкция, которой фон Ойленбург снабдил канцлера перед заступлением на столь высокий пост:

«Вильгельм II все берет в свои руки. На него производят впечатление только личные аргументы. Он хочет поучать других, но неохотно позволяет поучать себя. Он не переносит скуки, тяжелые на подъем, закоснелые, слишком основательные люди действуют ему на нервы и ничего не добьются у него. Вильгельм II хочет делать и решать все сам. Но то, что он часто хочет делать сам, идет вкривь и вкось. Он падок на славу, тщеславен и ревнив. Чтобы протолкнуть ему какую-нибудь идею, надо устроить так, будто она исходит от него самого. Надо делать все удобным для него. Никогда не забывай, что его величество время от времени нуждается в похвале. Он принадлежит к тем личностям, которые без признания время от времени их заслуг из значимых уст впадают в уныние. Ты достигнешь исполнения всех твоих желаний, если не будешь упускать случаев выразить признательность, когда его величество ее заслуживает. Он благодарен за это подобно хорошему умному дитяти».

Прямо скажем, портрет нелестный, но восхищает проницательность Ойленбурга, читавшего душу монарха как открытую книгу. «Либенбургскому кружку» заслуженно ставили в вину внедрение личного правления Вильгельма II, т. е. его сильное вмешательство во внутреннюю и внешнюю политику государства, входящие в компетенцию канцлера Германии. Беззастенчиво пользуясь своей близостью к императору, фон Ойленбург добился множества милостей лично для себя. После 1886 года дипломат последовательно служил посланником в Ольденбурге, Штутгарте и Мюнхене, в 1894 году возвысившись до престижного поста посла в Вене. В 1900 году ему был пожалован княжеский титул и через год – орден Черного орла, высшая награда Германской империи. Надо сказать, что несокрушимое положение Ойленбурга при императоре и многочисленные милости вызывали недовольство у придворных и высших чинов, но противоречить воле императора, именовавшего своего друга запросто «Фили», никто не осмеливался. В 1902 году Ойленбург ушел в отставку по состоянию здоровья, но сохранил положение тайного советника с огромным влиянием. Это влияние проявилось во время мирного урегулирования международного так называемого «марокканского кризиса» в 1906 году, в которое князь внес свой немалый вклад.

Смуту поднял влиятельный журналист Максимилиан Харден (1861–1927). Под этим именем скрывался сын берлинского еврейского торгаша Феликс-Эрнст Витковски. Получив приличное образование во французской гимназии, он намеревался стать актером и даже некоторое время играл в странствующей театральной труппе, но оживление политической жизни Германии пересилило тягу к искусству. В 1892 году Харден начал издавать свой собственный еженедельный журнал «Будущее», завоевавший некоторую популярность. Будучи неистовым поклонником Бисмарка, он всячески порицал нынешнюю внешнюю политику Германии, находя ее «сладенькой и выказывающей слабость».

Историкам до сей поры не совсем понятно, почему Харден так решительно ополчился на фон Ойленбурга. Журналист утверждал, что преследует исключительно политическую цель, желая раскрыть обществу глаза на сущность людей, близких к императору и оказывавших пагубное влияние на него, в особенности потакавших стремлению Вильгельма II решать все вопросы самолично. Несомненно одно: в этом были заинтересованы также и другие влиятельные лица (подозревают, что двойную игру вел сам канцлер фон Бюлов), которые и снабдили Хардена соответствующими материалами, ему явно малодоступными. В статьях журналиста подчеркивались гомосексуальные наклонности близкого окружения императора, в особенности князя фон Ойленбурга, графа Куно-Августа фон Мольтке (1847–1923), бывшего флигель-адъютанта Вильгельма II и в ту пору военного коменданта Берлина, а также промышленного магната Фридриха-Альфреда Круппа[94]. Такая постановка вопроса была более понятна широкой публике, ибо гомосексуалы считались слабаками, в данном случае способными бесповоротно загубить внешнюю политику Германии.

Тем не менее внимание общественности, естественно, сосредоточилось скорее на личной жизни замешанных в деле лиц, нежели на политической стороне скандала. Император немедленно открестился от них, порвав вся связи как с Ойленбургом, так и с фон Мольтке. Князя лишили всех его наград, отлучили от двора, а Мольтке уволили. На фоне немилостей, постигших столь видные персоны, незамеченной, невзирая на 2-метровый рост особы, прошла отставка, далее лишение всех привилегий и изгнание из общественной жизни одного из многочисленных отпрысков династии Гогенцоллернов, гвардии полковника принца Фридриха-Генриха (1874–1940).

После смерти его отца остался вакантным пост гроссмейстера Ордена иоаннитов, на который немедленно, по устоявшейся традиции, избрали сына. Однако командор Вестфальского отделения Ордена выступил против по причине гомосексуальных наклонностей принца, не составлявших ни для кого секрета. Именно об этом сообщил в своем журнальчике вездесущий Харден, указавший основанием для возражений тот факт, что кандидат в гроссмейстеры «страдает от наследственного извращения полового влечения». Избрание на пост гроссмейстера отменили, принца отправили за пределы империи. Он прожил некоторое время на юге Франции и в Египте, а затем, когда страсти улеглись, возвратился в отечество и незаметно дожил там до своей смерти, занимаясь усовершенствованием хозяйства в своих имениях и даже снискав уважение местных жителей заботами об их благосостоянии.

Тем временем были предприняты попытки загасить скандал с помощью служителей Фемиды. Фон Мольтке возбудил в суде иск против Хардена за клевету, процесс состоялся в Берлине в октябре 1907 года. В его ходе раскрылись вопиющие нарушения в элитном Потсдамском полку и при императорском дворе. Наиболее сенсационно прозвучали свидетельства разведенной жены фон Мольтке, урожденной Натали фон Хайден, добровольно согласившейся свидетельствовать против мужа, и доктора Магнуса Хиршфельда, ратовавшего за легализацию гомосексуализма в Германии. Согласно их показаниям, у Мольтке действительно были гомосексуальные наклонности. Суд оправдал Хардена, но министерство юстиции отменило вердикт на основании допущенных процессуальных нарушений.

В ноябре 1907 года состоялся процесс «Бюлов против Бранда», на сей раз по поводу памфлета «Князь фон Бюлов и отмена параграфа 175», выпущенного Адольфом Брандом, основателем первой гомосексуальной газеты «Иное». В нем он утверждал, что канцлера якобы шантажируют на основании его гомосексуальных склонностей. Отсюда канцлер несет моральную обязанность выступить против 175-го параграфа УК. Бюлов обвинил Бранда в клевете.

Поскольку Бранд не смог представить в суде никаких убедительных доказательств, его приговорили за клевету к 18 месяцам тюремного заключения. Но в суде в качестве свидетеля выступил князь фон Ойленбург, который под присягой отрицал, что когда-либо имел сексуальные связи с мужчинами. В декабре 1907 – январе 1908 года состоялся еще один суд «Мольтке против Хардена», который завершился обвинением журналиста в клевете, наказуемой 4 месяцами заключения и уплатой судебных издержек. Мольтке, таким образом, был реабилитирован и даже обрел некоторое сочувствие в обществе. И во время этого процесса князь фон Ойленбург выступил в качестве свидетеля, дав под присягой показания, что никогда не совершал нарушение параграфа 175. Но адвокат Хардена Макс Бернштайн был прожженной штучкой и напрямую задал ему вопрос, означает ли это, что князь никогда не практиковал гомосексуальные отношения. Ответ последовал без промедления: «Я никогда не занимался нечистоплотными вещами. Я всегда был добрым другом своих друзей, дружба есть самое благородное, чем обладаем мы, немцы».

Тогда на свет Божий извлекли показания двух рыбаков со Штарнбергского озера в Баварии, которые гласили, что в молодости в 80-е годы вступили в сексуальную связь с Ойленбургом, служившим тогда секретарем в прусском посольстве в Мюнхене. Таким образом были преданы гласности гомосексуальные наклонности Ойленбурга и подтверждена дача им ложных показаний под присягой. Репутация князя была окончательно погублена. К тому же это породило в довольно-таки чопорном обществе того времени атмосферу полного неприятия гомосексуальности и заставило ее сторонников уйти в подполье.

В апреле 1909 года после трех процессов Харден был признан виновным в клевете и приговорен к денежному штрафу в 600 марок и возмещению судебных издержек по всем трем процессам. Мольтке, таким образом, в глазах общественности был реабилитирован. За кулисами остался тот факт, что в июне Харден отозвал уже поданную им кассационную жалобу на приговор, за что получил 40 тысяч марок отступных.

После этого имела место серия неоднократных попыток провести против князя фон Ойленбурга процесс по обвинению в даче ложных показаний под присягой. Адвокаты князя успешно сопротивлялись, добиваясь переноса заседаний на основании плохого здоровья обвиняемого. Впрочем, ходили слухи, что князь шантажировал императора угрозой опубликовать свою переписку с ним, содержавшую, надо полагать, нечто нелестное для облика Вильгельма II. Эта история нанесла сильный удар по облику императора и его двора. Даже после падения империи, дабы лишний раз опорочить ущербность кайзеровского режима, не прекращались попытки возобновить процесс против князя, но в 1920 году адвокатам удалось доказать его недееспособность. В 1921 году этот некогда столь могущественный царедворец скончался в своем замке Либенбург, всеми покинутый и забытый.

Современные психологи склонны считать, что Вильгельм имел гомосексуальные наклонности, но ему все-таки удавалось подавить их. Правда, его супружескую жизнь никак нельзя было назвать гармоничной. Похождения же по венским борделям в молодости в обществе наследника австрийского императора печальной памяти эрцгерцога Рудольфа оставили у него крайне неприятные воспоминания. Там по молодости и неопытности он попался как настоящий простак. Одна из любовниц Рудольфа подсунула ему свою подругу, очень красивую девицу Анну Хомолач, которая уже была беременна от некого русского дипломата. Когда младенец появился на свет, семья Хомолач потребовала от немецкого двора признать ребенка потомком принца. История тянулась долго, пока отцовство девочки, окрещенной, естественно, Вильгельминой, не было признано, а мать получила отступные в сумме 100 тысяч марок.

Самым неприятным было то, что замолчать эту историю не удалось: неизвестно, из каких побуждений эрцгерцог Рудольф поведал о приключении немецкого принца одному из газетных репортеров. Недешево обошлась и связь Вильгельма с известной страсбургской проституткой Эмилией Клопп, известной под кличкой «Фройляйн Любовь». В своих письмах она поведала некоторые пикантные подробности об интимных привычках императора, свидетельствовавших о его явно нездоровых наклонностях. Потом эти письма пришлось выкупать за 25 тысяч марок, естественно, они были уничтожены.

Молодая поросль Гогенцоллернов

Прекратились ли толки о нетрадиционной ориентации принцев из дома Гогенцоллернов после того, как утихли все отзвуки скандального дела князя фон Ойленбурга? Увы, очень основательный повод для них дало весьма вольное поведение внука кайзера, принца Фридриха-Георга (1911–1966). Он был младшим сыном наследника императорского престола, кронпринца Вильгельма, и крестным сыном короля Великобритании Георга V – напоминаем, они были весьма близкими родственниками как прямые потомки королевы Виктории. Может быть, именно поэтому после изучения права в Берлинском университете принц Фридрих отправился совершенствовать свои познания в Кембриджском университете. В 1934 году он стал первым представителем вражеского стана Гогенцоллернов, которого официально принял его крестный отец, король Георг V. Внешний вид этого атлетически сложенного молодого человека с серо-голубыми глазами, безупречно напомаженными волосами, очень живого и общительного, настолько понравился супруге Георга, королеве Мэри, что она безоговорочно взяла его под свою опеку. Двумя годами спустя принц Фридрих представлял свою династию сначала на похоронах Георга V, а затем на коронации Георга VI. Он время от времени возвращался в Германию, где работал в Бременском банке, затем попытался устроиться на работу в Великобритании, но потерпел неудачу. На основании положений Мюнхенского договора министр внутренних дел урезал число разрешений на работу для подданных Германии, а попытки высокопоставленных родственников протащить решение этого вопроса через парламент обернулись провалом.

Тем не менее Фридрих-Георг активно принимал участие в светской жизни Лондона в обществе принца Джорджа Кентского и его друзей, в число которых входил Генри Чэннон (1897–1958), более известный в узких кругах под кличкой «Чипс». Его дед в свое время эмигрировал из Великобритании в Штаты, где разбогател на транспортном бизнесе. Во время Первой мировой войны Генри Чэннон отправился в Париж по линии Красного Креста. В качестве почетного атташе посольства США он сблизился с культурной элитой Парижа, в частности с писателями Марселем Прустом и Жаном Кокто. В начале 20-х годов он переместился в Великобританию, где поступил в Оксфордский университет. Теперь Чэннон стал проповедником истинно английской культуры, всячески порицая американскую.

В университете судьба свела его с принцем Павлом Югославским из рода Карагеоргиевичей. Эта дружба продолжалась долго, и Чипс писал о Павле как о человеке, которого он «любил более всего в жизни». К числу их друзей принадлежали также принц Джордж Кентский и драматург Теренс Рэтиган, гомосексуал, посвятивший свои многочисленные пьесы проблемам сексуальных разочарований и отношений, распавшихся на этой почве. Вступив в университете, где среди студентов преобладали тогда аристократы, в различные объединения этих высокородных особ, Чэннон пал жертвой страстного влечения стать полноправным членом высшего общества Великобритании и был готов на все, лишь бы достигнуть этой цели.

Американские родственники сравнительно неплохо обеспечивали его материально, но для проникновения в высший свет было недостаточно кутить с высокопоставленными друзьями в сомнительных злачных местах. И тогда Чэннон сделал ход конем: в 1933 году он женился на старшей дочери пивного магната Руперта Гиннесса, графа Айве, леди Онор. Через год родился единственный сын молодой четы, получивший, естественно, имя лучшего друга отца, Павел в его английском варианте Пол. Чэннон предпринял все шаги, дабы стать одним из самых хлебосольных хозяев столицы: купил особняк на престижной площади Белгравия и пригласил для отделки интерьера знаменитого декоратора Стефана Будена[95]. Тот создал ему прославленную гостиницу в голубых и серебристых тонах в стиле рококо по мотивам королевских замков. Там хозяева принимали таких прославленных гостей, как уже вышеупомянутый принц Павел и его жена Ольга, принцесса Греческая и Датская, принц Майкл Кентский и его жена Марина Греческая и Датская, король Эдуард VIII (с его будущей женой, элегантной и стильной миссис Симпсон, Чэннон состоял в дружеских отношениях и всячески восхищался ею).

Два года спустя Чэннон на денежки жены купил имение в Эссексе, где также закатывал приемы для друзей из высшего света. Он даже ухитрился стать членом парламента. Округ, являвшийся практически вотчиной его тестя, что-то вроде пресловутого английского «гнилого местечка»[96], располагал двумя местами в палате общин, на одно из которых и удалось избраться Чэннону. В 1939 году Чэннон привлек для оформления интерьера в особняке имения дизайнера Питера Коутса, с которым у него начался страстный роман. Это переполнило чашу терпения жены, которая в отместку изменила ему с чешским летчиком Франтишеком Швейдаром. Возмущенный таким святотатственным нарушением семейных устоев, Чипс сам потребовал развода и был признан пострадавшей стороной. Политическая карьера также не задалась: он не смог добиться должности министра, не сбылись и его надежды стать пэром. Впрочем, всего за год до смерти Чэннон был произведен в рыцарское достоинство.

Принц Фридрих познакомился с четой Чэннон в 1936 году на Берлинской олимпиаде, что положило начало его близким отношениям с Чипсом. В 1938 году Фридрих был призван на шестинедельные курсы военной подготовки в Германии, но после этого немедленно вернулся в Великобританию. Он устроился на службу в немецкий синдикат по производству поташа, однако в 1940 году был интернирован как подданный Германии в лагерь для потенциальных подрывных лиц в Канаде. Оттуда его вызволила вдовствующая королева Мэри, питавшая слабость к этому крестному сыну покойного мужа.

В Великобритании принц Фридрих сначала трудился на расчистке развалин в разрушенном немецкими бомбардировками Лондоне, затем его под именем «Джон Мэнсфилд» отправили в сельскую местность, заменять призванных в армию фермеров. Через Чипса он поддерживал связь с семьей Гиннесс. Как-то Фридрих получил травму, причиненную трактором. Во время лечения за ним ухаживала леди Бриджид Гиннесс (1920–1995), младшая сестра жены Чэннона. Подобно всякой патриотичной британской аристократке, она вносила свой вклад в победу, облегчая страдания раненых. Летом 1945 года принц Фридрих и Бриджид вступили в брак.

Несовместимость этих двух личностей выявилась довольно скоро. Бриджид любила спокойную жизнь в сельской местности, Фридрих, в котором ключом била неуемная энергия, предпочитал бурную жизнь столицы в обществе своих сомнительных друзей. После работы на ферме в нем проснулся некоторый интерес к сельскому хозяйству, который он теперь мог удовлетворить в полном масштабе при открывшихся широких финансовых возможностях. Принц обзавелся крупной фермой, в которой все делалось в соответствии с последними достижениями в агрономии, огромным поместьем в Южно-Африканской республике для разведения ценных пород овец, занялся приведением в порядок родового замка Райнхартсхаузен на Рейне близ Висбадена. После войны это дорогостоящее для содержания строение было переоборудовано под отель, причем люксовый номер из нескольких комнат был оставлен для личного пользования принца. Ему ничего не стоило бросить размеренную семейную жизнь с пятью детьми и рвануть либо на джипе на ферму, либо на личном самолете в ЮАР или Германию. Все это перемежалось с буйными кутежами старых друзей в Лондоне с привкусом пьянства и наркотиков, сопровождавшимися шумными скандалами. Улаживать художества принца и Чипса приходилось их богатым женам. В 1953 году Фридрих восстановил свое немецкое гражданство, чего требовало наличие недвижимости в Германии, и стал теперь подданным двух стран.

Его семейная жизнь продолжала тихо идти ко дну, тем более что Бриджид нашла утешение в лице соседа по поместью, отставного майора Патрика Несса. Она подала на развод, и чету без особого шума развели в суде города Франкфурта. В конце апреля 1966 года принц Фридрих-Георгё вечером покинул свои роскошные апартаменты в замке Райнхартсхаузен, ничего не взяв с собой, и бесследно исчез. Через две недели его тело выудили в Рейне. Причины этой смерти так и остались невыясненными, а разведенная Бриджид в 1967 году вышла замуж за Патрика Несса.

Невзирая на то, что в Великобритании отношение к гомосексуальности постепенно смягчалось, отменялись наказующие законы, а в 2014 году были разрешены однополые браки, откровения прессы о нездоровых наклонностях сильных мира сего до сих пор имеют скандальный окрас. Сколько лет перемывали косточки лорду Маунтбэттену (1900–1979), чрезвычайно влиятельному военному и политику, дяде герцога Филиппа Эдинбургского, урожденного принца Греческого и Датского, супруга королевы Елизаветы II! Его обвиняли не только в гомосексуальных наклонностях, но и в педофилии. Будучи профессиональным военным, он осуществлял часть своей деятельности в Азии (за что, кстати, ему был пожалован титул графа Бирманского), где, по свидетельствам служивших в его подчинении людей, проявлял повышенный интерес к молодым людям и подросткам.

По многочисленным свидетельствам современников, именно Маунтбэттен способствовал женитьбе своего нищего и бездомного племянника на наследнице престола принцессе Елизавете. Он же потом устраивал развлечения на стороне как для Филиппа, получившего титул герцога Эдинбургского, так и для его сына принца Уэльского Чарльза. Тот очень долго ходил в холостяках, и лорд Маунтбэттен разумно советовал ему «перебеситься» в молодости, чтобы потом наслаждаться прелестями семейной жизни с молодой неиспорченной соблазнами раннего секса аристократкой.

Надо сказать, что Чарльз не слыл завзятым юбочником. Для него на первом месте была работа, на втором – спорт, и только дальше появлялись женщины. У него было несколько широко известных связей с молодыми аристократками (в частности, со старшей сестрой леди Дианы) или другими девицами, также вращавшимися в высших кругах. Известна его долголетняя прочная привязанность ко второй жене Камилле. Тем не менее с давних времен ему усиленно старались приписать гомосексуальные наклонности. Поводом для этого послужила неосторожно сказанная им фраза. После рождения второго сына, закрепившего надежность сохранения династии, принц Чарльз прекратил интимные отношения с женой леди Дианой. Та будто бы возмутилась, на что ее супруг саркастически заявил: «Да, может быть, я голубой!» – слова попали в газеты.

Что тут началось! Эту фразу припоминают теперешнему королю Карлу III и сегодня, время от времени подкрепляя всяческими доказательствами. То газета опубликует фотографию тогда еще молодого принца, страстно целующего юного красавца, то начнут приписывать ему нехорошие отношения с одноклассниками по шотландской школе-интернату Гордонстаун, дворецкими и даже сельхозрабочими его поместья. Кто-то опубликовал неосторожное высказывание королевы Камиллы, что она с детства знала, что у принца Уэльского были повышенные интересы к мальчикам, а кто-то из великосветских сплетниц прокомментировала: «Но Камилле хотелось любой ценой стать королевой, а потому она закрывала на это глаза».

Большую сенсацию произвела в 2003 году история, рассказанная бывшим лакеем Чарльза Джорджем-Энтони Смитом. Тот уверял, что, войдя в спальню принца с завтраком на подносе, застал своего хозяина занимающимся любовью с Майклом Фосетом, одним из любимых слуг короля. Этот Фосет – личность поистине ужасная, ибо он как-то изнасиловал самого Смита. Фосет же в свою защиту утверждал, что такого быть не могло, ибо в обязанности Смита не входило подавать завтрак принцу в постель и ничего подобного видеть он не мог. Эта история регулярно всплывает в печати, хотя королю уже под восемьдесят и его интимная жизнь уже давно ни для кого не представляет собой интереса.

Похоже, теперь гомосексуальные связи сильных мира сего перестали быть лакомым кусочком для прессы. Мы же знаем, что так было далеко не всегда. Поэтому читателям полезно знать, что не все монархи были подвержены колдовству женских чар. Случалась и другая – поистине дегенеративная любовь, когда подле коронованных особ появлялись другие фавориты.

Библиография

Ackroyd, Peter. Queer City. Editions Philippe Rey, Paris, 2018.

Aguirre, Jacqui. Expensive Taste: Analysing James VI and I’s Extravagance and Favoritism as a Strain on the English Body Politic, 2017.

Blanning, Tim. Friedrich der Grosse, Kцnig von PreuЯen. Verlag C.H. Beck oHG, Mьnchen, 2018.

Breton, Guy. Histoires d’amour de l’histoire de France, tome I, Omnibus, Paris, 1991.

Chevallier, Pierre. Louis XIII. Fayard, Paris, 1979.

Coutura, Jonel. De la voluptй а la disgrace: Claude de Saint-Simon dans le flanc du Poi (1626–1643). Cahiers Saint-Simon, № 17, 1989.

Der zweite Mann im Staal. Oberste Amtstraeger und Favoriten im Umkreis der Reichfьrsten in der Frьhen Neuzeit. Dunker und Humblot, Berlin, 2003.

Decours, Catherine. Louis II de Baviиre. Le Trфne et la Folie. Librairie Arthиme Fayard, 2019.

Des Cars, Jean. La saga des Habsbourg. Perrin, Paris, 2013.

Des Cars, Jean. Sissi, impйratrice d’Autriche. Perrin, Paris, 2013.

Die Grossen Dynastien. Karl Mьller Verlag, Erlangen, 1996.

Erlanger, Philippe. George Villiers, duc de Buckingham. Librairie acadйmique, Perrin, Paris, 1973.

Fulghim, Allen, B.A. The Queer Histories of Edward II and Richard II of England, a thesis submitted in partial fulfilment of the requirements for the degree of Master of Arts. July 2019.

Hermann, Karl. Entfьhrung in Venedig. Buchverlag der Morgen, Berlin, 1966.

Homosexualitдt am Hof: Praktiken und Discurse vom Mittelalter bis Heute. Campus Verlag, Frankfurt am Main, 2020.

Levron, Jacque. Les cortisanes. Editions du Seuil, 1960.

Lurgo, Elisabetta. Philippe d’Orlйans. Frиre de Louis XIV. Perrin, Parris, 2020.

Panzer, Marita. Englands Kцniginnen. Piper, Mьnchen Zьrich, 2009.

Pascal, Jean-Claude. L’amant du Roi. Louis XIII–Luynes. Editions du Rocher, 1991.

Saint Bris, Gonzague. Les Aiglons dispersйs. Editions J.-C. Lattиs, Paris, 1993.

Schreiber, Roy E. The First Carlisle Sir James Hay, First Earl of Carlisle as Courtier, Diplomat and Entrepreneur, 1580–1636. Transactions of the American Philosophical Society, vol. 74, p. 7, Philadelphia, 1984.

Seydel, Robert. Die Seitensprьnge der Habsburger. Piper Mьnchen Zьrich, 2008.

Solnon, Jean-Franзois. Henri III. Perrin, Parris, 2007.

Spangler, Jonathan. The Chevalier de Lorraine as «Maоtre en Titre». Bulletin du Centre de recherche du chвteau de Versailles, 2017.

Wachter, Sabrina. War Ludwg II. ein Kцnig, der seine Sexualitдt auslebte? University of Education Weingarten, 2018.

Warner, Catherine. Hugh Despenser the Younger and Edward II. Downfall of a King’s Favourite. Pen & Sword History, Yorkshire-Philadelphia, 2018.

Гай Светоний Транквилл. Властелины Рима / Научно-издательский центр «Ладомир». М.: АСТ, 1999.

Ланди, Элизабет. Тайная жизнь великих композиторов. М.: Книжный клуб «36,6», 2013.

Майорова, Елена Ивановна. Женские лики Столетней войны. М.: Вече, 2013.

Марло, Кристофер. Эдуард II. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961.

Худеков С.Н. История танцев всех времен и народов. Т. II и III. Петербург: Б. и Э., 1915.

Вклейка

«Апполон и Гиацинт», Н.-Р. Жюллен

«Гилас и водяные нимфы», Г. Рэй

«Зевс и Ганимед», Ф. Альбани

«Вакханки убивают Орфея», Г. Лаццарони

«Александр Великий представляет Гефестиона Сисигамбис, матери царя Дария III», Ф. де Мура

«Адриан и Антиной в Египте», О. Книлле

«Пир императора Гелиогабала», Л. Альма-Тадема

«Король Англии Эдуард II и Гавестон», М. Стоун

«Король Франции Генрих III и его “милашки”», Ж.-Ж. Улисс-Беньяр

«Портрет короля Франции Генриха Третьего Валуа», П. Кастен

«Портрет короля Англии Иакова I», Й. де Криц

«Портрет герцога Бекингема», М.-Я. Ван Миревельд

«Портрет короля Англии Карла I», А. Ван Дейк

«Сен-Мар отдает свою шпагу королю Людовику XIII в присутствии кардинала де Ришелье», К. Жакан

«Портрет королевы Франции Анны Австрийской», П.-П. Рубенс

«Портрет Франсуа де Вандома, герцога де Бофора», Ж. Нокре

«Портрет Филиппа, герцога Орлеанского», П. Миньяр

«Портрет Филиппа, шевалье де Лоррена», Ж. Птито-младший

«Портрет короля Англии Вильгельма III Оранского», Г. Кнеллер

«Портрет Арнольда-Йоста Ван Кеппеля, графа Абермарля», У. Киссинг

«Портрет Франческо Альгаротти», Ж.-Э. Лиотар

«Портрет Михеля-Габриэля Фредерсдорфа», неизвестный художник

Античная бронзовая статуя «Молящийся мальчик»

«Портрет танцовщицы Барбарины Кампанини в роли вакханки», неизвестный художник

«Званый обед короля Фридриха II Сан-Суси», А. фон Менцель

«Портрет короля Баварии Лудвига II Виттельсбахаи», Ф. фон Пилоти

Король Людвиг II Баварский и его фаворит, актер Йозеф Кайнц

«Поездка Людвига II Баварского ночью в Альпах», К. Вениг

Замок Людвига II Баварского Нойшванштайн

Сноски

1

Полномочная соблазнительница (франц.).

2

Считается, что Геракл поступил так потому, что, убив трех своих сыновей в припадке безумия, насланном на него ненавидившей его богиней Герой, не мог более переносить вид Мегары, напоминавший ему об этом преступлении.

3

После Шекспира Марло считается самым гомоэротическим драматургом того времени. Известно его высказывание: «Дураки те, кто не любят табак и мальчиков!»

4

Потерявшую девственность весталку живой закапывали в землю.

5

Жесткое шейное кольцо с несомкнутыми концами у кельтов.

6

См. новеллу «В тени великого Мальборо» в моей книге «Строптивые фавориты».

7

Исторически титул принца Уэльского принадлежал правителям Уэльса, дабы выделить их среди прочей знати этого суверенного образования. Эдуард при рождении получил титул принца Кернарфонского по названию замка, в котором родился. В конце ХII века король Эдуард I завоевал Уэльс и присвоил титул принца Уэльского наследнику престола, каковой титул с тех пор традиционного закрепился за этим представителем правящей сначала английской, а затем британской династии.

8

Впоследствии, невзирая на наличие общего сына, супруги заявили, что были принуждены к этому браку, по их жалобе брак был аннулирован, а сын лишен полагавшегося ему наследства.

9

В настоящее время вследствие геологических изменений местности городок Сэндвич на дуврском побережье располагается в двух милях от моря.

10

Дворян надлежало казнить через отсечение головы, поэтому такая казнь считалась позорной.

11

Официальный титул брата короля Франции, следующего по престолонаследию.

12

Mignon (франц.) – голубчик, милашка. Этим словом называли фаворитов-мужчин короля Генриха III Валуа, с тех пор оно в основном и употреблялось в этом смысле.

13

Относительно подробностей заговора и его исполнения см. мою книгу «Любовь по-французски».

14

Франсуа де Бассомпьер (1579–1646), маршал Франции и дипломат. Поступил на службу при Генрихе IV в 1598 году, получил звание маршала в 1622 году от Людовика ХIII. Чрезвычайный посол в Испании, Швейцарии и Англии. Участвовал в заговоре против Ришелье и был заключен в Бастилию (1631–1643). Автор мемуаров.

15

Лошади и средства передвижения большой конюшни короля использовались для торжественных случаев и военных действий, малой конюшни – для повседневных потребностей королевского двора.

16

Тогда это был небольшой и непритязательный охотничий домик короля, который он предпочитал своим дворцам.

17

От франц. Monsieur le Premier écuyer.

18

От франц. Monsieur le Grand écuyer.

19

На сей раз парламент Парижа вынес постановление, согласно которому Гастон был лишен права на регентство. Принцесса Мари де Гонзаг, в конце концов, сумела удовлетворить свои высокие амбиции: в возрасте 35 лет она вышла замуж за короля Польши Ладислава IV Вазу. Через два года король скончался, и овдовевшая Мари сочеталась браком со сводным братом покойного, взошедшим на трон под именем Яна II Казимира Собеского.

20

Старший сын и наследник Генри-Фредерик скончался в возрасте 18 лет от тифоидной лихорадки.

21

Стихотворение, в котором начальные буквы строк составляют слово или фразу, чаще всего имя адресата.

22

Лорд Стайни (ум. в 1607 году) стал одним из фаворитов короля, по свидетельству современников, «делил с ним ложе», Иаков прилюдно называл его «Сэнди» и произвел в вице-гофмейстеры.

23

Елизавета была королем, Иаков же теперь суть королева (лат.).

24

Историю аннулирования брака Фрэнсис и ее преступления см. в моей книге «Любовь по-французски».

25

Более подробное изложение жизни Джорджа Вильерса см. в новелле «Красавец Бекингем – неотразимый и неукротимый» в моей книге «Любовь по-французски».

26

Имеется в виду любимый ученик Христа Иоанн Богослов. В некоторых еретических сочинениях их называли «bedfellows», т. е. чрезвычайно близкие сотоварищи.

27

Людовик был невысокого роста, импозантность его облика проявлялась благодаря внушительному внешнему виду, очень высокому объемному парику и обуви на высоких каблуках.

28

Генриэтта-Анна была дочерью короля, тогда как Анна-Мария Орлеанская – всего лишь дочерью брата короля.

29

Филипп де Лоррен имел право на получение доходов от них в качестве члена рыцарского Мальтийского ордена.

30

История юношеского увлечения Марией Манчини, племянницей кардинала Мазарини, рассказана в трех главах моей книги «Король-Солнце Людовик ХIV и его прекрасные дамы».

31

История неудавшейся семейной жизни принцессы Анны-Марии Орлеанской изложена в главе «Трагедия “вечной невесты”» в моей книге «Король-Солнце Людовик ХIV и его прекрасные дамы».

32

Некоторые современники, например мемуарист герцог де Сен-Симон, называли эту практику «греческим грехом».

33

Свекровь имела в виду большие выпуклые щеки Франсуазы-Мари.

34

Прямой намек на морганатическую супругу короля маркизу де Ментенон. Она в свое время служила воспитательницей детей Людовика ХIV и маркизы де Монтеспан, была очень привязана к ним и старалась как можно лучше устроить будущее своих бывших подопечных.

35

Женитьба была продиктована исключительно политическими соображениями. Должность штатгальтера не являлась наследственной, а принцесса Мария была второй в очереди на престолонаследие в Англии. Как выразился сам Вильгельм, «я тогда буду на один шаг ближе к короне». Впрочем, отношения между супругами были очень дружелюбными и уважительными. Детей после смерти во младенчестве дочери-первенца в браке более не появилось.

36

Относительно истории фон Ферзена как фаворита Марии-Антуанетты см. мою книгу «Мария-Антуанетта. Верховная жрица любви».

37

Соучастница Мунка Анна-София Рамстрем вскоре скончалась при невыясненных обстоятельствах, ее то ли опоили каким-то смертоносным зельем, то ли она сама приняла некое снадобье, дабы избавиться от нежелательной беременности.

38

См. мою книгу «Отблеск Версалля».

39

Отец Элизабет-Шарлотты, курфюрст Карл-Людвиг Пфальцский, женился на принцессе Шарлотте Гессен-Кассельской, совместная жизнь с которой превратилась в настоящий ад. После рождения троих отпрысков курфюрст вступил в связь с фрейлиной жены Луизой фон Дегенфельд, женщиной кроткой и добросердечной, которая произвела на свет 13 детей. Лютеранская церковь допускала развод, но при согласии первой жены, которого Шарлотта не дала даже после смерти Луизы. Отсюда морганатический брак курфюрста с Луизой не был признан, а титул графов Пфальцских, который он пожаловал своим побочным детям, считался сомнительным. Побочные сыновья были вынуждены поступить на военную службу в иностранных государствах.

40

Принц Айзенахский проявил себя отважным воином в сражениях против Османской империи и пал в Венгрии при освобождении Буды от турок.

41

Впоследствии князь-епископ Любека, отец 11 детей и дед императрицы Екатерины II по материнской линии.

42

Примечательно, что в штате Софии-Амалии состояла фрейлиной весьма пригожая девица Анна-Констанция фон Брокдорф, впоследствии прославившаяся как любовница короля Польши и курфюрста Саксонии Августа II Сильного под именем графини Козель. Принц Август-Вильгельм остался равнодушен к чарам этой прелестницы, зато ею пленился его старший брат Людвиг-Рудольф. Когда выяснилось, что девушка беременна, ее с позором изгнали от двора и отправили обратно в родительский дом.

43

В старости король Фридрих весил около 200 кг.

44

Ныне это Старое кладбище Людвигсбурга.

45

Карл-Евгений вступил на трон в шестнадцатилетнем возрасте. О его похождениях см. новеллу «Погубительница отечества» в моей книге «Отблески Версаля».

46

Супруга короля Баварии Максимиллиана II (годы правления 1848–1864).

47

Относительно похождений короля Августа Сильного см. новеллу «Колесо фортуны графини фон Козель» в моей книге «Отблески Версаля».

48

Этим названием дворец обязан голубому цвету своей крыши.

49

В августе 1730 года Анну-Каролину выдали замуж за герцога Карла-Людвига Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекского. Август Сильный дал ей огромное приданое, но после трех лет супружеской жизни и рождения сына она добилась расторжения брака и поселилась в Венеции, где вела жизнь настоящей авантюристки.

50

Когда Фридрих стал королем, фон Кейт вернулся на прусскую службу и был очень раздосадован тем, что монарх недостаточно хорошо отблагодарил его за испорченную карьеру.

51

Следует напомнить, что император Карл VI был бисексуален. Его фаворит граф фон Альтхан, невзирая на невысокие должности, обладал огромным влиянием на монарха (см. мою книгу «Австро-Венгерская династия»), а расшифрованные записи в дневнике говорят об увлечении императора молоденьким подручным егеря. Гомосексуальность принца Евгения Савойского ни для кого не являлась секретом.

52

Для немецких суверенных правителей строжайшее соблюдение чистоты родословной было чем-то вроде священного долга. Вступление в брак с лицом ниже своего ранга приобретало оттенки трагедии и даже преступления. Когда последний император Германии Вильгельм II в бытность свою принцем с согласия родителей и будто бы не без сердечной склонности женился на принцессе Августе-Виктории Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургской, весь двор пришел в негодование, ибо бабка невесты была всего-навсего графиней, а прабабка вообще происходила из бюргерского сословия.

53

Сестра Элизабет-Кристины принцесса Юлиана вышла замуж за овдовевшего датского короля, а брат Антон-Ульрих вступил в брак с наследницей российского престола Анной Леопольдовной и стал отцом печально известного, трагически погибшего Ивана VI «Несчастнорожденного».

54

За красивый голос его звали «Митавским лебедем» по месту рождения, Митава – ныне Елгава.

55

Фридрих был страстным любителем нюхательного табака, современники утверждали, что он «употреблял его не щепоткой, а пригорошней, поэтому, находясь рядом с ним, было невозможно не чихнуть». Соответственно, его табакерки были преимущественно очень большого размера, изготовлены из драгоценных металлов и инкрустированы драгоценными камнями. По свидетельствам современников, их количество доходило до 1300, но историки считают более реальным число четыреста.

56

Граф Эрнст-Агасферус фон Лендорф в течение своей службы при королеве вел подробный дневник, представляющий собой ценный исторический документ эпохи Фридриха Великого. Сам фон Лендорф был бисексуалом; в 1756 году он влюбился в баронета сэра Чарльза Хотема, привлекательного и умного английского аристократа, близкого к правящему Ганноверскому дому. Граф был приглашен им поехать вместе в Англию, испросил на то разрешение короля и после недели напряженного ожидания получил унизительный отказ. Запершись в своей комнате, граф разразился рыданиями и записал в дневнике: «нет ничего такого, чего бы я не сделал для своего короля, но никогда ничего не получаю взамен».

57

Брак втроем (франц.).

58

Насмешники часто называли Альгаротти «Фридриханским лебедем».

59

Орден был учрежден Фридрихом исключительно для офицеров с военными заслугами. Альгаротти, Вольтер и Жан-Луи Мопертюи (1698–1759), математик, философ, литератор, директор французской Академии наук и президент прусской Академии наук, были единственными гражданскими лицами, удостоенными этого отличия.

60

Согласно греческой мифологии Хлорис была простой нимфой, но в нее влюбился бог ветра Зефир и превратил ее в богиню цветов.

61

Анжелика, китайская принцесса, и сарацинский воин Медор – действующие лица рыцарской поэмы иатльянского поэта Лудовико Ариосто «Неистовый Роланд».

62

Цитера (иносказательно Афродита, Венера) – древнее название острова Чериго, на котором находилось богатое святилище Афродиты.

63

Воскресшая любовь (лат.).

64

Нисус и Эвриалус – пара друзей и любовников из античной мифологии, служивших в дружине под командованием Энея, они описаны в «Энеиде» Вергилия.

65

Пирифой – царь фессалийского племени лапифов, его дружба с царем Афин Тезеем в античности считалась классическим примером идеальной мужской дружбы.

66

Имеются в виду императрицы: Австрии – Мария-Терезия, России – Елизавета I и Екатерина II, королева Швеции Ульрика-Элеонора, его собственная сестра, люто ненавидевшая брата и мечтавшая о восстановлении господства своего королевства в Балтийском море, а также практически правившая Францией в течение 20 лет фаворитка Людовика ХV маркиза де Помпадур, которую Фридрих II презрительно называл «жалкой потаскушкой». Королевством неаполетанским и обеих Сицилий фактически управляла дочь Марии-Терезии Мария-Каролина, полностью подчинив себе мужа, Фердинанда IV.

67

Ныне там располагается Берлинский университет им. Гумбольдта.

68

По уверению влюбленного в Генриха графа фон Лендорфа, «принц в рейтузах для верховой езды был прекрасен как ангел».

69

В обществе имели широкое хождение двусмысленные шуточки по поводу фамилии фаворита Kaphengst, поскольку Hengst по-немецки – жеребец.

70

Там и поныне сохранилась винтовая лестница между опочивальней хозяина и гостевой комнатой.

71

См. новеллу «Частная жизнь короля Фридриха-Вильгельма II Прусского» в моей книге «Отблески Версаля».

72

Он высмеял чрезмерную религиозность португальцев, доходящую до того, что король (имелся в виду Жуан V) взял себе в любовницы аббатиссу (см. мою книгу «Страсти по-португальски»).

73

Впоследствии он уехал в Россию, где внес значительный вклад в создание русского балетного театра.

74

Герцогство Пармы и Пьяченцы в период с 1735 по 1748 год ввиду пресечения рода герцогов Фарнезе было передано под власть австрийской династии Габсбургов.

75

К началу ХIХ века практически все средневековые замки на территории теперешней Германии были разрушены, как вследствие ветхости, так и военных действий – например, Наполеон просто взрывал их. Восстановление производилось без каких бы то ни было исторических изысканий, поэтому в истинно средневековом виде до нашего времени на Рейне дошел только замок Марксбург.

76

Брак втроем (франц.).

77

До ХIХ века подобных отклонений в династии Габсбургов не отмечалось. Особняком стоит история первой жены императора Иосифа, урожденной принцессы Изабеллы Бурбон-Пармской (1741–1763), внучки короля Франции Людовика ХV, страстно влюбленной в свою золовку, эрцгерцогиню Марию-Кристину. Об этом см. мою книгу «Австро-Венгерская династия».

78

Известное русское выражение «паршивая овца в стаде» по-немецки звучит как «черная овца» (der schwarze Schaf).

79

См. главу «Эколог с Майорки» в моей книге «Австро-Венгерская династия».

80

У Карла-Теодора 9 марта умерла горячо любимая молодая жена.

81

Годфруа IV Бульонский, герцог Нижней Лотарингии (1061–1100) – один из руководителей Первого крестового похода, после взятия Иерусалима основатель Иерусалимского королевства и его правитель.

82

Дальнейшая жизнь Софии-Шарлотты сложилась неудачно. Ее выдали замуж за герцога Алансонского, внука последнего французского короля Луи-Филиппа, с которым она была вынуждена долго жить в Англии и Италии, поскольку членам королевской семьи не разрешалось жить на родине. После рождения двух детей у нее развилось сильное нервное забование, Софи даже поместили в лечебницу, где она влюбилась в своего доктора Гласа и потребовала развода, чтобы сойтись с ним, хотя тот был человеком семейным. Ее объявили «нравственно нездоровой» и продержали в лечебнице, пока она не отказалась от этого требования. Вылечившись, Софи занялась богоугодными делами и погибла в страшном пожаре, случившемся на благотворительном базаре в Париже.

83

Людвиг не любил свою родную мать и обычно называл ее либо «вдовой моего отца», либо «матерью моего брата». Мария-Александровна была больна туберкулезом и лечилась на курортах Австрии и Германии, где и встретился с ней Людвиг.

84

Истории этих женщин изложены в новелле «Самая юная и ветреная» в моей книге «Что губит королев».

85

«Мессинская невеста» Ф. Шиллера.

86

Национальный гимн Испании.

87

Видимо, материалы того времени не обеспечивали достаточной водонепроницаемости и вода регулярно просачивалась в покои королевы-матери, располагавшиеся как раз под зимним садом.

88

Да здравствуют король и Рихард в вечности! (лат.).

89

Термин, широко использующийся для обозначения монархического режима во Франции до революционных событий 1789 года.

90

Граф де Шамбор, тогда единственный претендент на трон Франции для партии легитимистов.

91

Маркиз де Савиньи – действующее лицо пьесы «Марион Делорм», которого казнят вместе с героем Дидье за участие в запрещенной указом короля дуэли.

92

После низложения короля Луи-Филиппа Орлеанского членам королевской династии было запрещено проживать как в республиканской Франции, так и во время правления императора Наполеона III Бонапарта.

93

Вообще-то, сыновей было пять, но существование принца Джона (1905–1919), родившегося с явными признаками умственной отсталости, страдавшего эпилептическими припадками и внезапными приступами яростного гнева, от широкой общественности успешно скрывали.

94

Фридрих-Альфрид Крупп (1854–1902) являет собой еще один пример жертвы сурового воспитания авторитарным отцом. Старик Альфред, отчаянный трудоголик, ограничивал стремление сына, интересовавшегося наукой, к получению высшего технического образования («на сей предмет есть специалисты, которым мы платим жалованье, а ты должен заниматься только управлением нашего дела»), с 16 лет привлек его к управлению заводами и всячески противодействовал женитьбе сына на дворянке, считая это сословие никчемным и праздным. После смерти отца увлечение Круппа-младшего морской зоологией привело его на Капри, где он, подобно немецким фотографам барону фон Глёдену и его кузену Вильгельму фон Плюшову, родоночальникам гомосексуальной иконографии, увлекся местными юношами-красавцами, часть которых была несовершеннолетними. Предосудительные связи были раскрыты итальянскими журналистами, скандал в печати достиг Германии, и Крупп внезапно скончался, существует подозрение, что совершил самоубийство. На Капри сохранилась автомобильная дорога имени Круппа, которая ведет по обрывистому берегу с потрясающим видом на море.

95

Буден прославился своими работами над интерьерами жилищ королей и аристократов, наибольшую сенсацию произвело его приглашение оформить интерьеры Белого дома, сделанное женой президента Жаклин Кеннеди.

96

Гнилое местечко (от англ. rotten borough) – обезлюдевший в ХVII – ХIХ веках населенный пункт в Великобритании, но сохранивший право направлять своего депутата в парламент. Подобного рода места использовались для всякого рода предвыборных махинаций.

Content

Наталия Сотникова
Короли и фавориты

Любовь под сенью порфиры

Кого любили древние боги и герои

Как любилиантичные владыки

Что принесли с собой римляне в Европу

Тщетные усилия отцов христианской церкви

Эдуард II и его царствие

Путь к потере короны

Самый красивый король Англии

Тяжкий грех по ту сторону Ла-Манша

Молодые годы будущего короля

Венеция как образец возвышенной красоты

Королевский брак

Слабости и странности Людовика Целомудренного

Череда любимчиков

Платонические фаворитки

Последний фаворит

Король, который объединил две короны

Фаворит, перешедший по наследству

Филипп Орлеанский – далеко ли яблочко от яблони падает Принц или принцесса?

Семейная жизнь по королевской разнарядке

Главный фаворит Месье

Второй брак Месье

Голландский пришелец

Просвещенный деспот – король Густав III Шведский

Убереглись ли князья Священной Римской империи от «недостойного греха»?

Как герцог Вюртембергский стал королем

Солдат с душой артиста

Молодость «Старого Фрица»

Формирование будущего короля

Восхождение на трон

Фаворит – аристократ духа

Собиратель особого вкуса

Фридрих II и его семья

Ближний круг короля

Знаменитые интеллектуальные застолья в Сансуси

Странная фаворитка

Загадочный Лоэнгрин ХIХ века

Королевское воспитание

Обретение короны и наслаждение свободой

Страсть к героям прошлых веков

Неумолимая длань европейской политики

Маменькин сынок

Странная помолвка баварского короля

Женщины рядом с королем Баварии

Король Баварии и императрица австрийская

Побег от действительности в «древние» замки

Фавориты, старые и новые

Георг, принц Греческий и Датский

Итальянский порок в Лондоне

Падение Ойленбургской камарильи при дворе Вильгельма II

Молодая поросль Гогенцоллернов

Библиография

Вклейка

Сноски