Анатолий Андреевич Александров

Первые. Космическая программа СССР

© Александров А.А., правообладатели

© ООО «Издательство Родина», 2023

Пролог

Наш космический триумф начинался с жидкостных ракетных двигателей ОР-1 и ОР-2 Ф.А. Цандера и пороховых ускорителей В.И. Дудакова на рубеже 20‐х – 30‐х гг. прошлого века. Сотрудник Ленинградской газодинамической лаборатории (ГДЛ) Дудаков испытал свои пороховые ускорители на бомбардировщике «ТБ-1». В этой же лаборатории в 1931 г. были испытаны два двигателя для жидкостных ракет. Один из них, работая на жидком кислороде и бензине, развил тягу в двадцать килограммов.

С начала 30‐х гг. под эгидой Осоавиахима сложился мозговой центр – «Группа изучения реактивного движения» – ГИРД. В 1932 г. его технический совет возглавил выпускник МВТУ С.П. Королев. Он и пригласил для ознакомления с их работами заместителя наркома обороны М.Н. Тухачевского. Познакомившись с двигателями и ракетами, которые строились в ГИРД, маршал Тухачевский сказал: «Работы интересные, и успехи есть. А с местом для испытаний постараемся помочь».

В 1932 г. ГИРД получил площадку на инженерном полигоне в Нахабине, ставшем отныне первым опытным ракетодромом. Здесь 17 августа 1933 г. был осуществлен запуск первой советской жидкостной ракеты Р-09 конструкции М.Н. Тихонравова. Ее полет продолжался восемнадцать секунд. Ракета поднялась на высоту всего четыреста метров. Но это была очень важная победа молодых ракетчиков. После нее было запущено еще шесть Р-09. Последняя из ракет достигла высоты в полтора километра.

В апреле 1934 г. в Ленинграде состоялась 1-я Всесоюзная конференция по изучению стратосферы. Основными докладчиками на ней выступили заместитель начальника Реактивного научно-исследовательского института (РНИИ) С.П. Королев и разработчик Р-09 и «ГИРД‐х» М.К. Тихонравов.

В своем докладе М.К. Тихонравов раскрыл то, что уже тогда понималось под словом «ракета». Он обрисовал схему ракеты, разъяснил вопрос о ее реальных возможностях. Михаил Клавдиевич указал, что выгодной ракета будет именно там, где кончаются возможности других аппаратов, то есть на высотах свыше тридцати километров. Коснулся Тихонравов и проблемы неизбежного подъема человека при помощи ракеты.

Более конкретным получился доклад С.П. Королева. В развитие идей К.Э. Циолковского он дал классификацию ракетных аппаратов по виду топлива, на котором работают их двигатели, – твердотопливные, жидкостные и воздушно-реактивные. Сергей Павлович особо остановился на ракетах с жидкостными двигателями. Им он отводил роль «сердца» ракетных аппаратов для полета человека на больших высотах. Свое утверждение Королев подкрепил расчетами весовых характеристик подобного аппарата.

Первое, что учел Сергей Павлович, – это вес экипажа. Он вел речь об одном, двух и даже трех космонавтах. Второе – жизненный запас. В него входили все установки, приборы и приспособления, необходимые для поддержания жизненных условий экипажа при его работе на больших высотах. Третье – герметическая кабина. Ее оптимальный вес он определил в полтонны.

В 1934 г. С.П. Королев выпускает книгу «Ракетный полет в стратосфере», в которой очень доступно популяризировал идеи ракетной техники, делая их понятными красноармейцу, рабочему и школьнику. Он особо подчеркнул, что такая ракета, действующая на жидком топливе, была предложена К.Э. Циолковским еще в 1903 г., и что она не имеет потолка… Полет человека в ракетном аппарате пока невозможен, заключил книгу Сергей Павлович, но запуски в стратосферу беспилотных бескрылых ракет – задача сегодняшнего дня.

Работая в РНИИ, С.П. Королев тесно сблизился с Е.С. Щетинковым, С.А. Пивоваровым, М.П. Дрязговым, Б.В. Раушенбахом и А.В. Палло. Этот активный творческий коллектив разработал целую серию крылатых ракет. Их «сердцем» являлся все тот же жидкостный ракетный двигатель, что и у Р-09. Работы над перспективными схемами ракетопланов не прекращались вплоть до Великой Отечественной войны.

В 1942 г. военная судьба вновь свела вместе Валентина Петровича Глушко и Сергея Павловича Королева. Это произошло в Казани, где с 1937 г. работало конструкторское бюро по созданию ракетных двигателей, которым с момента его организации руководил Глушко. К тому времени конструкторским коллективом уже был сконструирован РД-1 с тягой в триста килограммов. Связка из четырех таких двигателей обеспечивала тягу, достаточную для боевого использования реактивного истребителя-перехватчика.

Сергей Павлович продолжал и далее работать над ракетопланами В.М. Мясищева и С.А. Лавочкина, но в 1944 г. немецкие ракеты Фау-2 решительно изменили направление его основной деятельности. Толчком послужило послание премьер-министра Великобритании У. Черчилля председателю СНК СССР И.В. Сталину от 13 июля 1944 г. Британский премьер писал, что Германия, видимо, располагает новым ракетным оружием, представляющим реальную угрозу для Лондона. Он просил советское руководство допустить английских военных специалистов для обследования артиллерийского испытательного полигона в Дембице, под Варшавой. Сталин дал согласие на проведение такой инспекции. Одновременно он дал жесткие указания нашим разведывательным службам разобраться в «ракетном вопросе». Тотчас в Польшу вылетела группа наших специалистов. В нее входили будущие главные конструкторы ракетной техники – Н.А. Пилюгин, Б.Е. Черток, А.Я. Березняк, В.П. Мишин, А.М. Исаев, М.К. Тихонравов, Л.А. Воскресенский, Ю.А. Победоносцев. Заместителю начальника Генштаба генералу армии Антонову он поручил связаться с Берутом и попросить его о том, чтобы польские партизанские отряды оказали всяческое содействие советскому отряду особого назначения.

Были обнаружены и доставлены в Москву, в НИИ-1: камера сгорания, стенки топливных баков, некоторые детали корпуса ракеты Фау-2. Их складировали в актовом зале института и до особого распоряжения строго засекретили от… сотрудников. Последующее изучение осколков, проведенное под руководством заместителя директора института по науке В.Ф. Болховитинова, немало поразило наших специалистов. Так, исходя из размеров сопла, получалось, что тяга двигателя составляет не менее двадцати тонн! Боевой заряд тоже получался довольно значительным – до четырнадцати тонн. Компонентами топлива у немцев являлись этиловый спирт и жидкий кислород, тогда как наши исследователи продолжали использовать азотную кислоту и керосин.

Окончательный вывод звучал более чем убедительно – полученных данных совершенно недостаточно, чтобы понять, насколько немецкая ракетная техника концептуально ушла вперед по сравнению с отечественной в предвоенные годы. Поэтому не представлялось возможным определить реальное место ракетного оружия в оборонном потенциале страны.

Повторное прочесывание полигонной местности в Дембице вместе с англичанами, располагающими картой всех точек падения ракет и точных мест стартовых позиций, существенно пополнило запасы «осколков». Были найдены даже остатки приборов управления. Единственное, чего продолжало не хватать, так это аппаратуры радиоуправления. Англичан же именно она и интересовала, чтобы научиться создавать радиопомехи и в дальнейшем перенацеливать Фау-2 в никуда.

Именно в это время Королев, работающий в КБ В.П. Глушко над созданием ракетных ускорителей для боевых самолетов, узнает из печати о применении немцами «неотразимого оружия» против Великобритании. Конструктор потрясен. Он делает вывод, что немецкие специалисты превзошли советские начинания, которые так успешно велись в середине 30‐х гг. в РНИИ и были прерваны в 1937–1938 гг. Лишь одна значительная разработка по пороховым установкам («катюшам») к началу Великой Отечественной была доведена творческим коллективом до конца. Сергей Павлович срочно подготовил и направил в наркомат обороны конкретные предложения о путях возрождения отечественного ракетного дела.

Весной 1945 г. поражение Германии становится очевидным, и союзники начали готовить секретные друг от друга миссии, чтобы первыми захватить военно-технические секреты Третьего рейха. Члены советской делегации специалистов, превратившись в одночасье в старших офицеров, получили задачу искать новейшую немецкую технику и секретные архивы. Они двигались вперед вместе с передовыми частями обеспечения и поддержки, чтобы сразу же взять под охрану интересующие их объекты.

В первых числах июня наши специалисты оказались в Пенемюнде, крупнейшем научно-исследовательском комплексе Германии, в котором разрабатывалась новейшая ракетная техника, готовился ее обслуживающий персонал. Центром руководили генерал-полковник Вальтер Дорнбергер и крупнейший ракетчик рейха Вернер фон Браун, который вместе с другими своими сотрудниками сдался союзникам и был вывезен в Соединенные Штаты Америки. Само место на острове Узедом еще в конце 1935 г. было выбрано фон Брауном. Здесь, в Силезии, находилось имение его отца, а дед на побережье у Пенемюнде стрелял диких уток.

Поставленная Сталиным задача оказалась намного сложнее, чем предполагалось ранее. Для ускорения работ осенью 1945 г. была сформирована научно-техническая комиссия во главе с генерал-майором Л.М. Гайдуковым. Группа сразу направилась в Тюрингию, в небольшой городок Нордхаузен. В четырех километрах от него, внутри горы Конштайн, находился крупнейший завод «Миттельверк», выпускающий ракеты Фау-2.

Увиденное в подземных штольнях убедило Королева, что силами разрозненных групп специалистов, находящихся в Германии, Польше, Чехословакии и Австрии, выполнить в срок правительственное задание невозможно. По его инициативе Гайдуков обратился в наркомат авиационной промышленности с предложением объединить силы всех групп специалистов, находящихся за рубежом, в едином комплексном научном учреждении.

В феврале 1946 г. Гайдуков и Королев были вызваны в Москву. Их принял секретарь ЦК партии Г.М. Маленков. В присутствии наркома вооружений Д.Ф. Устинова С.П. Королев подробно доложил о ходе изучения немецкого ракетостроения, о необходимости создания научного центра в Нордхаузене для углубленного решения стоящих задач. Он высказал твердые суждения о перспективах развития ракетного дела, о том месте, которое оно должно занять в оборонном потенциале страны.

Убедительный, аргументированный достоверными фактами, доклад произвел на секретаря ЦК партии сильное впечатление. На следующий день, 1 марта, Маленков доложил председателю СНК СССР И.В. Сталину о работе научно-технической комиссии, возглавляемой Гайдуковым, разбирающейся с «ракетным вопросом». Георгий Максимилианович с большой похвалой отозвался о Королеве как о человеке, глубоко вникшем в порученное дело.

Судьба предлагаемого научного учреждения была фактически решена в те же дни. В Германию генерал Гайдуков вернулся начальником НИИ «Нордхаузен», а Королев – его заместителем, главным инженером. Созданный там ранее инженером Б.Е. Чертоком инициативный институт «Рабе», вошел в новообразование Гайдукова в качестве «института систем управления».

Май сорок шестого оказался во многом рубежным месяцем в решении ракетных проблем. В середине месяца вышло сразу два ключевых государственных акта, которые сыграли важнейшую роль как в развитии главной оборонной отрасли, так и в личной судьбе С.П. Королева. Первым из них было узаконено создание нового направления в оборонной промышленности – ракетостроения. Вторым создавался НИИ-88 в качестве головного учреждения по управляемым ракетам на жидком топливе. Он объединил усилия коллективов специального конструкторского бюро и артиллерийского завода № 88 в системе наркомата вооружения. Сергей Павлович был назначен Главным конструктором баллистических ракет. Работы развернулись в небывалых темпах.

Не прерывались работы и в Германии. Для восстановления всей документации, необходимой в производстве ракет, в Зоммерде, вблизи Эрфурта, было образовано совместное советско-немецкое ОКБ во главе с В.П. Мишиным. На базе научно-технического архива, доставленного из Праги, требовалось восстановить комплект чертежей на немецком языке по конструкции Фау-2.

Отработкой технологии производства всего двигательного хозяйства на заводе «Монтанья» под Нордхаузеном занимался творческий коллектив под руководством В.П. Глушко. Были восстановлены немецкие стенды для испытаний двигателей и турбонасосных агрегатов. Проведение огневых испытаний двигателей было налажено А.М. Исаевым в Лейстене.

Восстановлением наземного оборудования занималось подразделение под руководством В.А. Рудницкого. Для умелого производственника это было привычным делом, так как на «Компрессоре» в Москве он занимался пусковыми установками для «катюш». В Германии Рудницкий доводил до полной работоспособности стартовое хозяйство, заправочное и пусковое оборудование.

Приведением в рабочее состояние немецкой телеметрической системы «Мессина» занималась специальная группа К.А. Керимова. Вначале она работала в составе института «Рабе», а затем стала отдельным подразделением института «Нордхаузен».

Особое место в институте занимала группа «Выстрел», возглавляемая Л.А. Воскресенским. Самый многочисленный коллектив из военных и гражданских специалистов занимался предстартовой подготовкой и боевым пуском ракет.

В Германии С.П. Королев работал очень продуктивно. Он проявил себя прекрасным организатором и сумел сплотить вокруг себя талантливейших специалистов, став неформальным лидером большого творческого коллектива. Своим ближайшим сподвижникам Королев постоянно внушал мысль, что их нынешнее занятие – не просто восстановление уже действующей немецкой техники. Практически закладываются начала нового большого направления, которое скоро должно проявить себя не только в «оборонном качестве», но и в космических исследованиях.

Сергей Павлович хорошо понимал, что через некоторое время институту придется покинуть Германию. И тут ему пришла в голову остроумная идея заказать на немецких предприятиях пару специальных поездов, чтобы на любой полигонной территории своей страны иметь возможность продолжать научно-исследовательскую работу и жить в сносных условиях. Немецкая железнодорожная фирма получила заказ от «Нордхаузена» на постройку специального поезда-лаборатории. В договоре была особо оговорена возможность снятия характеристик с любого элемента ракеты, их испытания и проверки.

В августе сорок шестого комплект чертежей в Зоммерде был полностью восстановлен. Королев предложил своему заместителю Мишину вернуться в Москву, выпустить документацию на русском языке и организовать сборку Фау-2 из трофейных немецких узлов и деталей. Для этого в Подлипках, нынешнем знаменитом Королеве, на базе эвакуированного в тыл в сорок первом машиностроительного завода, было организовано крупное научное подразделение, специализирующееся на ракетной технике.

Сам главный конструктор появился в Подлипках на исходе февраля сорок седьмого, чтобы провести генеральные проверки собранных ракет, а затем убыть в Капустин Яр, ставший Государственным центральным полигоном вооруженных сил страны, для заключительных полевых испытаний изделий.

В середине апреля сорок седьмого в главном кабинете страны состоялось представительное совещание по актуальным вопросам дальнейшего развития ракетного оружия. Принятое на нем решение предусматривало разработку двух-трех надежных конструкций баллистических ракет дальнего действия.

Когда нарком Устинов и Королев вошли в кабинет председателя СНК Сталина, там уже находились Молотов, Берия и Маленков. Тут же через внутреннюю дверь вошел хозяин кабинета. Поздоровавшись с присутствующими, Сталин предложил Маленкову открыть совещание. С докладом на нем выступил С.П. Королев. Председатель СНК то присаживался на традиционном председательском месте у торца стола, то ходил взад-вперед вдоль кабинета, внимательно слушая докладчика. В ходе обсуждения доклада намечались новые направления работы, и сам собой возник вопрос о сроках их выполнения. Главный конструктор заявил, что для их решения потребуется не менее полугода. Это был предельно сжатый срок, и глава правительства тут же предостерег Королева: «Вы, Сергей Павлович, все же как следует подумайте над возможными сроками работ. Не то просчитаетесь, и товарищ Берия не простит вам этой ошибки».

Совещание в Кремле имело для Главного конструктора самые благоприятные последствия. Доклад о работе над ракетой Р-2 и его ответы на вопросы свидетельствовали о глубоком научном владении материалом. После апрельского совещания С.П. Королев сразу стал «узнаваем» во всех высших коридорах партийной и государственной власти. Личное знакомство с «главным ракетчиком» страны стало теперь немалым плюсом в глазах охочих до славы высокопоставленных чиновников. Председатель же Совета главных конструкторов и дальше оставался самим собой, продолжая работать не за страх, а за совесть.

В сентябре специальный поезд Королева прибыл на Волгу. Службы Капустина Яра практически еще не были готовы к проведению ракетных испытаний. Но Главный конструктор не привык пасовать перед трудностями. Все силы специалистов он бросил на завершение строительства основного объекта – стенда для огневых испытаний. Армейские строители круглосуточно трудились на стартовой площадке и в командном бункере. Под монтажно-испытательный корпус был приспособлен временный щитовой барак, и уже через неделю в нем начались горизонтальные испытания первой ракеты. Но когда ее вывезли на огневой стенд, никак не удавалось запустить двигатель. В системе пускового электрооборудования отказывало то одно реле, то другое.

И все же 18 октября в 10 часов 47 минут состоялся первый пуск «нашей… Фау-2». Но еще на активном участке полета было зафиксировано сильное отклонение ракеты влево. С расчетного места падения доклада так и не поступило, а полигонные наблюдатели доложили, что ракета пошла в сторону… Саратова. Это вызвало тревогу у членов Государственной комиссии, которую возглавлял маршал артиллерии Н.Д. Яковлев. Но все закончилось благополучно. До Саратова было свыше четырехсот километров, и ракета не могла преодолеть такое расстояние. Потом выяснилось, что она пролетела всего двести тридцать километров, отклонившись на сто восемьдесят километров влево.

К выявлению причин происшедшего были привлечены ведущие немецкие специалисты в области управления, доктора Магнус и Хоф. После серии экспериментов в вагоне-лаборатории с полным набором всех штатных приборов управления выявили основные причины вредных помех, изменивших траекторию полета. Так что пуск второй ракеты 20 октября привел к положительному результату – отклонение оказалось в пределах допустимого.

Всего было запущено одиннадцать ракет, пять из которых достигли расчетной цели. Но все они – пять сборки «Нордхаузена» и шесть сборки завода № 88 из немецких комплектующих, – оказались ненадежными. Выявился их основной недостаток – недостаточная прочность хвостового оперения. Ракета летела по баллистической траектории, и на нисходящей ветви, при входе с большой скоростью в плотные слои атмосферы, хвостовое оперение порой не выдерживало предельных нагрузок и не могло эффективно работать. В результате она разрушалась.

С учетом всех замечаний во время первых пусков в конце сорок седьмого была доработана конструкция и выпущена документация на ракету Р-1. В основе своей она повторяла Фау-2, но была значительно усовершенствована и изготовлялась из отечественных материалов. Встала проблема – где их взять в нужных количествах, если некоторые сплавы наша промышленность никогда раньше не выпускала? Но научный комплекс важнейшего стратегического направления быстро набирал силу. Только НИИ и КБ, создавших Р-1, набиралось тридцать пять. В производстве ее деталей участвовало восемнадцать ведущих заводов страны.

Многие технологии пришлось разрабатывать и внедрять заново. Особые трудности возникли при создании системы управления. Очень непросто было внедрять ракету в серийное производство из-за ее высокого, по тому времени, технического уровня. Решение возникших проблем сдерживалось послевоенной разрухой. А сроки поджимали. Приходилось торопиться. «Сверху» осуществлялся непрерывный жесткий контроль.

Несмотря на требование правительства сделать точную копию трофейной ракеты, наши специалисты нередко отступали от него и шли своим путем. Ими руководил более разумный мотив: сделать по основным техническим характеристикам не хуже, чем было у немцев.

В сорок восьмом ракета Р-1, воспроизводившая Фау-2, морально устарела. Стало ясно, что по принципу немецкой ракеты нельзя создать боевое изделие с дальностью стрельбы более тысячи километров. В этом заключался главный недостаток немецких ракет. Сказалось то обстоятельство, что у немцев ракетами занимались вооруженцы, а не самолетчики. Они рассматривали ракету как единое целое от начала до конца полета. На самом деле у ракеты имеется два принципиально разных этапа полета – активный и пассивный. На активном этапе работают двигатели – значит, нужны крупногабаритные баки с горючим. На пассивном этапе ракета продолжает полет уже по инерции. Поэтому изделие и должно состоять из двух частей. Прочной надо делать только головную часть, а не всю ракету. Именно тогда и родилась концепция многоступенчатой межконтинентальной ракеты.

Восторжествовала, однако, реалистическая идея о том, что необходимо освоить не только производство, но и эксплуатацию ракет Р-1, принять их на вооружение. Требовалось иметь реальную продукцию для вновь создаваемых производств, осваивать передовые технологии, учить не только рабочих, но и студентов в вузах, солдат в ракетных частях и офицеров в военных академиях умению ее эксплуатировать. Только сделав эти первые обязательные шаги, можно было двигаться дальше.

Ровно через год, осенью сорок восьмого, десант «королевских специалистов» в Капустин Яр повторился. На испытания было доставлено двенадцать ракет Р-1. С пускового стола взлетело ввысь девять, семь из которых достигли расчетной цели. Точность попадания у них была на порядок выше, чем у трофейных. Но и их еще нельзя было отнести к числу надежных.

Надо отдать должное председателю Совета Министров СССР И.В. Сталину, который до последних лет жизни не изменял своему важнейшему принципу – лично проверять ход выполнения принятых государственных решений. Во второй половине сорок девятого, незадолго до испытания первой атомной бомбы на Семипалатинском полигоне, он созвал представительное совещание по ракетно-ядерным проблемам. С учетом высказанных на нем предложений в апреле пятидесятого года выходит постановление Совета Министров СССР о реорганизации НИИ-88. На его базе создается три отдельных КБ. С.П. Королев назначается начальником и Главным конструктором самостоятельного ОКБ № 1.

С начала февраля пятьдесят третьего Королев и его сподвижники продолжали в Капустином Яру испытания новых боевых ракет типа Р-5. Вечером 15 февраля на полигон позвонил министр вооружений Д.Ф. Устинов и сообщил Главному конструктору, что Сталин подписал долгожданное постановление о строительстве межконтинентальных баллистических ракет. Для создания знаменитой «семерки», ракеты Р-7, открывался зеленый свет. В условиях крайнего обострения «холодной войны» решение проблемы носителя приобретало первостепенное значение.

Это хорошо понимал наш «ядерный министр» того времени, «крестный отец» отечественной водородной бомбы В.А. Малышев. После окончания Великой Отечественной ему была поручена вся советская ядерная программа. Он стал первым министром среднего машиностроения, заместителем председателя Совета Министров СССР. Вячеславу Александровичу принадлежит знаменитая фраза: «Атомная бомба – это еще не оружие. Оружием ее делают средства доставки».

Сразу после испытания первой водородной бомбы, по предложению «ядерного министра», ОКБ авиаконструктора С.А. Лавочкина поручается разработка летательного аппарата, обладающего очень высокой скоростью и большой грузоподъемностью. Тут же Малышев отправился в ОКБ Королева и повел речь о всемерном сокращении сроков разработки межконтинентальной баллистической ракеты (МБР). Ее изобретение стало для нашего народа фактически вопросом жизни и смерти. Только осознание неотвратимости возмездия могло похоронить замыслы милитаристов Соединенных Штатов об уничтожении Советского Союза. Главный конструктор ракетной техники думал идентично.

Вскоре один из ведущих конструкторов ОКБ С.С. Крюков представил на суд коллег первые наброски будущей «семерки». Ракета выглядела на эскизном чертеже очень необычно и не вызвала у Королева большого доверия. Но разработчик проявил настойчивость и сумел убедить «главного ракетчика» страны в том, что его детище – единственно возможный вариант решения поставленной перед коллективом задачи. Так в конце пятьдесят третьего было положено начало работам по созданию первой, самой универсальной межконтинентальной ракеты в мире! И тут же встал вопрос о безотлагательном строительстве специального полигона для испытаний нового сверхмощного носителя.

Весной пятьдесят четвертого была создана специальная правительственная комиссия, которой поручалось выбрать подходящее место для постройки полигона. К территории предъявлялись строгие требования. Она должна была располагаться в южной части страны, быть безлюдной и размером не менее Голландии. После долгих поисков такое место было найдено. Затерянный в песках Казахстана, неизвестный до той поры разъезд Тюра Там стал главной космической гаванью мира.

Титаническая стройка полигона № 5 развернулась с начала пятьдесят пятого. В общей сложности в работах участвовало свыше трехсот тысяч военных строителей. В самые напряженные периоды строительства станция Тюра Там принимала до тысячи вагонов строительных грузов в сутки! Руководил гигантской стройкой главный военный строитель страны генерал-майор технической службы Г.М. Шубников. Никому и никогда в мире не удавалось за столь короткое время совершить строительство, вполне соизмеримое по масштабам и сложности с сооружением египетских пирамид. В самом деле, с момента высадки в Тюра Таме первого строительного десанта и до сдачи важнейшего стартового комплекса в эксплуатацию прошло всего восемьсот пятьдесят суток!

В полдень 15 мая пятьдесят седьмого были проведены испытания первой «семерки» Королева. Но лишь четвертое изделие полностью выполнило всю намеченную программу. По дальности, высоте и точности полета ракета не имела себе равных в мире. МБР Р-7 являлась тем долгожданным носителем, который мог доставить атомный заряд в любую точку планеты. Американская доктрина их безнаказанности наконец была преодолена. Однако миф о научно-техническом превосходстве США все еще продолжал ублажать их самомнение. С подачи главного ракетчика рейха фон Брауна, в июле того же года ведущая американская газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью, выдавая желаемое за действительное: «Согласно данным, которые считаются в Америке авторитетными, Советский Союз значительно отстает в создании межконтинентальной баллистической ракеты. Кроме того, укрепилось мнение, что в своей работе по созданию такой ракеты русские находятся на ранней ступени испытания двигателей и на самой ранней стадии конструирования самой ракеты».

Это заблуждение дорого стоило американцам. Ровно через полтора месяца ТАСС официально заявило о создании в Советском Союзе первого в мире межконтинентального ракетоносителя! А еще через месяц с небольшим все люди планеты с замиранием сердца слушали знаменитые позывные «бип… бип… бип…» нашего первого искусственного спутника Земли!

Незадолго до нашего триумфа была достигнута договоренность об участии советских ученых в исследовательских работах по программе «Международного геофизического года». В конце сентября делегация Академии наук СССР во главе с А.А. Благонравовым вылетела в Вашингтон для совместного обсуждения программ исследования. В день их прибытия 1 октября газета «Вашингтон пост» писала, что дело престижа Соединенных Штатов – опередить Советский Союз в запуске первого искусственного спутника Земли. Причем выражалась уверенность, что состояние американской ракетной техники, несомненно, выше советской.

Но это было уже не так. Советские ученые легко опровергли заблуждение американских специалистов. Они познакомили их с конструкцией и научным оборудованием одной из советских ракет, предназначенных для метеорологических исследований. Описание и фотография ракеты на следующий день появились во всех ведущих газетах Америки, что свидетельствовало о большом впечатлении, произведенном нашей техникой.

В полдень 4 октября в советском посольстве в Вашингтоне был устроен прием для американских ученых – участников совместных исследований. Журналисты, приглашенные на этот прием, атаковали академика Благонравова, пытаясь узнать у него, когда же Советский Союз намерен запустить первый спутник.

Когда прием уже подходил к концу, к телефону срочно пригласили председателя Национального комитета Соединенных Штатов по проведению «Международного геофизического года» доктора Беркнера. Через несколько минут он торопливо вошел в зал и захлопал в ладоши: «Прошу внимания, господа! Леди и джентльмены! Сейчас над нами, на трехсоткилометровой высоте пролетает первый советский искусственный спутник Земли!»

Что тут началось! Трудно передать эффект, произведенный его словами. В первое мгновение все будто окаменели. Придя в себя, гости ринулись к советским ученым. Они оказались теперь не просто «тремя красными в Америке», а представителями страны, в которой рождено великое чудо – первый искусственный спутник Земли! Многие из гостей тут же заторопились и покинули прием. Доктор Каплан подошел к Благонравову: «Извините, я должен срочно вернуться к себе, в Калифорнию, и организовать прием сигналов вашего спутника», – торопливо проговорил он.

Всю ночь в здании Пентагона и в Белом доме горел свет. Правительство и военное руководство Америки разрабатывали планы создания национальных стратегических ударных сил. Над ними довлел вопрос: «Чем можно ответить русским?»

Американскую прессу охватило необычайное возбуждение. Корреспондент «Нью-Йорк геральд трибун» Меллон на следующий день, разведя руки в стороны, заявил Благонравову: «Невероятно! Материалы о вашем спутнике вытеснили всю информацию с первых полос. Мы сняли портрет чемпиона по бейсболу и заменили его снимком спутника. Такого у нас еще не бывало».

Так пришло настоящее признание. Через неделю после запуска ПЭСИКа М.К. Тихонравова агентство Юнайтед Пресс поставило все точки над «i»: «Любые томительные сомнения, скептицизм или умаление научных достижений России внезапно рассеялись. Дальнейший путь к звездам открыт. Советские ученые заявили, что они могут делать и сделали то, что величайшие гении западного мира все еще не могут сотворить. До этой даты девяносто процентов разговоров об искусственных спутниках Земли приходилось на долю Америки. Как оказалось, сто процентов дела пришлось на долю России. Так может получиться и с пилотируемым космическим кораблем, который проектируется в нашей стране уже без малого девять лет».

Две поспешные попытки запустить ракету «Авангард» с крошечным спутником в декабре пятьдесят седьмого и в феврале следующего года закончились неудачей. Лишь в середине марта пятьдесят восьмого американский спутник весом всего полтора килограмма был выведен на околоземную орбиту. Никакой научной аппаратуры он не нес и был запущен для того, чтобы по количеству спутников не слишком отстать от Советского Союза.

Запуски наших спутников Земли являлись победой разума и огромного, непрерывного, более чем двадцатилетнего труда могучего творческого коллектива. Главный конструктор и его неуемные сподвижники были одержимы величественным замыслом – преодолеть притяжение Земли и улететь к звездам. Сергей Павлович Королев свято следовал заветам своего гениального учителя Константина Эдуардовича Циолковского.

Часть первая. Прорыв в космос

Первый спутник

Ровно в шесть, довольно рано по тогдашним производственным меркам, в субботу, ведущий инженер-технолог Ковров, вместе с другими работниками, оставил на проходной пропуск. Но тут же он увидел, что у заводских ворот притормозил трофейный «опель» Королева. Сборка «семерки» близилась к концу, отставаний от почасового графика не наблюдалось. Но мало ли какие вопросы могут возникнуть у Главного конструктора? И Ковров, ответственный за сборку ракетных емкостей, решительно повернул обратно. У входа в заводоуправление он подошел к Сергею Павловичу.

Закончив короткий разговор с начальником цеха гальванопокрытий, Королев круто повернулся к инженеру и, не здороваясь, по фамилии, а не по имени и отчеству, как было раньше, строго, громче обычного, вдруг спросил:

– Где емкости, товарищ Ковров?

– Они еще не готовы, Сергей Павлович. По графику производственного отдела будут поданы на сборку завтра утром.

– Идем в цех емкостей, – взмахнул Королев рукой, – чтобы до конца разобраться. Уже середина августа и резерва времени у нас никакого нет. Вы это должны понимать.

Вместе они вошли в сборочный корпус и увидели заготовки емкостей на… большом цеховом пролете. Не в работе. На лбу Коврова выступили капельки холодного пота.

– Вы член партии, товарищ Ковров? – негромко спросил Главный конструктор, повернувшись к инженеру.

– Конечно, Сергей Павлович. Вы это хорошо знаете, потому что давали мне рекомендацию, – подтвердил Ковров.

– Понятно, – снова в задумчивости сказал Королев. – Теперь идите домой. С емкостями будем разбираться завтра.

Снова вместе они вышли из сборочного корпуса. С тяжелым сердцем Ковров действительно уехал домой, потому что ночью под воскресенье он на самом деле ничего не мог предпринять. Королев же направился в заводоуправление. Там, в парткоме предприятия, куда он вызвал директора завода, разразилась буря. Главный конструктор предложил снять с работы начальника цеха емкостей и… ведущего инженера – технолога Коврова.

– Это – безответственные люди! – безапелляционно заявил он секретарю парткома объединения Растатурову. – Разве так поступают настоящие руководители? Они не понимают стоящих перед нашим коллективом важных государственных задач. Ведь запуск первого искусственного спутника Земли – это фактическое начало освоения космоса. Сейчас нельзя терять время. Его осталось очень мало. Они не инженеры, а плохие коменданты!

Из заводоуправления Королев направился на участок сборки собственно спутника, а утром в воскресенье снова появился в цехе емкостей и лично убедился, что сборка важных изделий приближается к завершению. Главный конструктор тут же подошел к ведущему инженеру, улыбнулся:

– Вот теперь, Геннадий Григорьевич, я вижу, что сборка емкостей идет по графику. А ведь вчера я предлагал директору завода уволить начальника сборочного цеха и тебя.

– Ваше право, Сергей Павлович, поступать с любым работником по своему усмотрению. Вы ведь в ответе за весь комплекс изготовления спутника, – только и сказал в ответ Ковров.

Королев все же закончил встречу напоминанием:

– Объединение, членами которого мы являемся, не имеет аналогов, Геннадий Григорьевич. – Оно новое по своему существу, по направлению и результатам деятельности. Об отрасли я уже не говорю: ты все не хуже меня знаешь. Каждый наш конструктор может стать руководителем этого или другого объединения, кандидатом и доктором наук, академиком. Каждый инженер – начальником производства, каждый техник – инженером, каждый рабочий – техником. Рабочих в обычном понимании у нас нет. Каждый из них является уникальным специалистом, работающим на уникальном технике. Это надо помнить всегда.

В конце августа, когда собранный носитель уже готовился к перебазированию на Байконур, по конструкции ПЭСИКа у Королева еще имелись «некоторые вопросы».

На участок сборки спутника в начале утренней смены он пригласил директора завода, начальника производства, главных специалистов, конструкторов. Ближе других к Сергею Павловичу оказался ведущий конструктор корпуса спутника Храмов. Ему и последовал первый вопрос Королева:

– Скажите, Максим Сергеевич, вас лично устраивает качество сварного шва на полуоболочках?

Полуоболочки корпуса ПЭСИКа изготовлялись штамповкой из специального алюминиевого сплава, и требовалось большое искусство технологов и рабочих, чтобы не допустить микроскладок при сварке. Но и самому искусному специалисту предприятия полностью решить эту задачу не удалось. Однако Храмов считал, что сварной шов на полуоболочках отвечает техническим условиям. Так и ответил Главному конструктору:

– Сварной шов на полуоболочках, Сергей Павлович, выполнен в соответствии с техническими условиями.

Королев повернулся к главному технологу Пестову:

– Товарищ главный технолог, вас тоже устраивает качество сварного шва на полуоболочках корпуса?

Главный технолог поддержал Храмова:

– Работу выполнял, Сергей Павлович, один из лучших сварщиков завода. Впредь будем думать, уже думаем, о внедрении автоматической сварки и новых…

Сергей Павлович не позволил главному технологу высказаться до конца, сам продолжил его мысль:

– Согласен. Все сказано здесь правильно. Разве можно вручную варить корпус спутника? Нужна автоматическая сварка, и только она. Шов на наших изделиях должен быть ровным, гладким, прочным и, главное, обеспечить полную герметичность.

Главный конструктор сделал небольшую паузу, обвел присутствующих пристальным взглядом, продолжал:

– Для космического аппарата, работающего в пустоте, необходима полная герметичность, и заботиться о ней нужно с самых первых наших шагов в этом деле. Старые способы совершенно не годятся. Надо связаться со специализированным институтом, привлечь к нашей работе специалистов-вакуумщиков и добиться надежной герметичности во всем. При работе со спутником должна обеспечиваться стерильная чистота. На следующей неделе на сборочном участке все должно блестеть. На окнах появятся белые шторы. Всем работникам будут выданы белые халаты и перчатки. Подставка под спутником будет окрашена в белую краску, а ложемент необходимо обтянуть мягким бархатом… Я очень прошу всех присутствующих сделать эту работу, как надо.

Производственная летучка закончилась. В тот же день носитель, которому суждено было вознести на околоземную орбиту ПЭСИК М.К. Тихонравова, был отправлен на Байконур. Днем 15 сентября Королев направился в Калугу, где и присутствовал на закладке памятника К.Э. Циолковскому. Спустя два дня «профессор Сергеев» выступил с докладом о творческом наследии своего гениального учителя на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня рождения Константина Эдуардовича в Колонном зале Дома союзов. По дороге из Подлипок он заглянул домой, в 6-й Останкинский переулок, прихватил с собой жену, Нину Ивановну, которая давно выражала горячее желание побывать на праздничном концерте в честь основополагающих ракетных свершений мужа.

С торжественного вечера Королевы вернулись поздно. Сергей Павлович быстро снял плащ и прошел в свой кабинет, но тут же вернулся к открытой двери, попросил:

– Нинуся, поставь, пожалуйста, чай. Сейчас к нам должны приехать Келдыш и Глушко.

Нина Ивановна, которая намеревалась полить цветы, с удивлением остановилась посреди зала:

– Вот как, Сережа?.. Но почему ты ничего не сказал мне об этом по дороге?

Сергей Павлович подошел к жене, обнял ее за плечи:

– Понимаешь, Нинок, наш договор о встрече состоялся еще до начала вечера, а потом я только и думал, что о содержании своего доклада. При таком стечении публики «профессор Константин Павлович Сергеев» не часто выступает с научными докладами. Ты уж, пожалуйста, извини меня за забывчивость.

– Значит, и поесть надо что-нибудь приготовить, Сережа? – снова спросила Нина Ивановна.

– Нет, только чай, – повторил Сергей Павлович и пояснил: – Я и Валентин Петрович хорошо пообедали у нас на работе, а Мстислав Всеволодович наверняка проделал то же самое у себя дома перед отъездом на собрание.

– Понятно. Привык ты, Сережа, на полигонах чаи гонять и своих друзей настойчиво к этому приучаешь.

– Тут ты, Нинуся, совершенно права. У всех полигонщиков крепкий чай, конечно, в особом почете. Ни в Капустином Яру, ни на Байконуре без чая никак нельзя.

– А скажи, Сережа, хоть в этом году твое высшее начальство изволит, наконец, предоставить тебе полноценный отпуск? – изменила тему разговора Нина Ивановна.

Сергей Павлович живо отреагировал:

– Насколько я понимаю, Нинок, на сей раз ты согласна отправиться со мной в самый дальний вояж?

– Ты, по-видимому, имеешь в виду Колыму?

– Разумеется. Ты уже научилась с листа читать мои мысли.

– Читать-то я читаю, но никак не могу понять, почему тебе так хочется навестить те места?

– Очень хочется, Нинок, но объяснить тебе это свое желание, по-видимому, убедительно не смогу.

– Да я и не требую объяснений. Но уверена, что никаким вдохновляющим стимулом ни в жизни, ни в работе увиденное тебе не послужит.

– Так-то оно так, но я золотишко там добывал, Нина!.. Понимаешь? И очень хочу посмотреть на те злополучные места сегодня. О том-то времени напоминает мне единственный сувенир – самодельная жестяная кружка из консервной банки, которую, как бы ты ни противилась, я намерен хранить до конца своих дней.

– Хочешь, и храни. А вот путешествие по Колыме меня почему-то не привлекает. Не хочу видеть Магадан даже летом. Давай лучше отправимся к тебе на родину, на Украину, Сережа!

– На Украину мы съездим обязательно. А о своей колымской эпопее я непременно должен что-то написать. Никак не проходит у меня такое желание, и все тут.

– Когда тебе книгами о Колыме заниматься, Сережа? Ты весь в делах.

– Это верно, дел у меня хватает. Воскресенский не вылезает из Байконура, и я скоро туда же отправляюсь. Но запущу спутник, Нинок, и сразу отправимся в отпуск… Обещаю!

– Но когда это произойдет, Сережа?

– Скоро, Нинуся. Очень скоро. Признаюсь, мы так затянули с запуском ПЭСИКа, что верящих в наш скорый триумф становится все меньше. И, к сожалению, не все их доводы можно с ходу отмести. Для нашего коллектива нелепость ситуации заключается в дальнейших оттяжках запуска спутника по несущественным поводам.

– Тебе, Сережа, поводы кажутся несущественными, а кому-то из «первых лиц», возможно, очень даже существенными.

– Но ведь я лично ответствен перед народом и партией за наши приоритеты в освоении космоса, а не те «первые лица», Нина.

– Верно, ты. И если запуск спутника намечен через месяц, то ровно на такой же срок без одного дня ты и должен убыть в отпуск. У тебя есть несколько заместителей. Пусть кто-то из них и поруководит месяц за тебя.

Последние слова жены были столь неожиданны для Сергея Павловича, что он даже чуть отшатнулся назад, а потом медленно повернувшись к ней, негромко спросил:

– В самый ответственный момент ты, Нинок, предлагаешь мне уйти в отпуск и решение главных задач взвалить на своих заместителей?

– Сереженька, ты можешь понять, – продолжала Нина Ивановна, – что тебе надо хотя бы месяц отдохнуть от ракет. Лишний месяц ровным счетом ничего не решит. Пусть коллектив объединения отдохнет от тебя, а мы целый месяц проведем вместе в Житомире. Ты пообщаешься наконец с матерью.

– Нинок, твои предложения невозможно реализовать практически… Как, интересно, ты все это представляешь?

– Очень просто, Сережа. Ты вызываешь Мишина с Байконура. Оставляешь за себя на полигоне Воскресенского и обращаешься в правительство, чтобы тебе предоставили краткосрочный отпуск для отдыха и лечения… Все очень просто.

– Нет, дорогая моя женушка, я так поступить не могу. До запуска ПЭСИКа Хрущев, Устинов, другие «первые лица» и слушать меня не станут о предоставлении отпуска.

– Надо тебе, Сереженька, действовать дипломатичней. Ты должен убедительно им доказать, как это получилось у тебя в сорок шестом со Сталиным, что работа со спутником будет продолжаться, не сбавит оборотов, а сам ты выдохся и остро нуждаешься в отдыхе и лечении…

Приезд Келдыша и Глушко прервал оживленный диалог. Теперь за столом пошел «чисто служебный разговор» специалистов. Его с высокой ноты начал Валентин Петрович. Торжественный тон «главного двигателиста» был созвучен приподнятому настрою, царившему в Колонном зале:

– Сегодня мы задали кое-кому задачку, Сергей Павлович, заговорив открытым текстом о скором запуске первого спутника.

– Задачку задали кое-кому и себе тоже, Валентин Петрович, – бросив взгляд на Глушко, возразил Келдыш.

– Зал, по-моему, воспринял мое заявление, Валентин Петрович, как очень смелый научный экскурс в будущее, потому что немногие, сидящие перед нами, знают о реалиях сегодняшнего дня, – поддержал Королев «главного двигателиста».

В ответ Глушко внес неожиданное предложение:

– Может, пришло время, товарищи разработчики, напечатать фотографию нашего ПЭСИКа в газетах?

Вице-президент Академии наук категорично предостерег собеседников от такой поспешности:

– Тут, товарищи ракетчики, наших полномочий не хватит. Потребуется решение правительства, а Хрущев не пойдет на такой шаг. Посчитает это преждевременной похвальбой.

Королев опять оказался на стороне Глушко:

– Но идея Валентина Петровича хороша, Мстислав Всеволодович, – снова поддержал Глушко Королев. – Я предлагаю фотографию первого спутника в стартовом положении показать руководителям страны.

– Прочитав отчет в газете о вечере в Колонном зале Дома союзов, Никита Сергеевич обязательно позвонит тебе или мне, – сказал Келдыш. – Вопросов «как» да «что» у него всегда набирается немало. Сами по себе, они, конечно, дилетантские, но все же нередко ставят нас в тупик.

Глушко дополнил «главного теоретика космонавтики»:

– Позавчера, Мстислав Всеволодович, я разговаривал с Хрущевым по телефону из Байконура. Между прочим, он почему-то вернулся к нашей майской неудаче с запуском «семерки» и высказал такое предположение: «Двигатели, дескать, не отработали положенное им время». А в конце разговора, с чьей-то подачи, заявил и о ненадежности самой ракеты. Вот вам и дилетант!

– А вам, Мстислав Всеволодович, конкретно что-нибудь известно по части функционирующих в «верхах» сомнений? – тут же поставил прямой вопрос Главный конструктор.

– Да, Сергей Павлович, известно, – подтвердил Келдыш и пояснил: – На прошлой неделе в Академию наук приезжал Рябиков и вел разговор о целесообразности схемы подвески ракеты в стартовом положении. Он ратовал за первоначальный вариант – установку ее на стартовый стол.

– Как прочно сидят в нас порой устаревшие стереотипы! – не скрывает своего несогласия Королев. – Я считал, Мстислав Всеволодович, что этот вопрос уже решен раз и навсегда. Брауновская схема подвески для космических ракет не пригодна, точнее, не рациональна. Но вот, оказывается, в недрах Государственной комиссии превалирует именно такое консервативное мнение.

«Главный двигателист» уверенно дополнил Королева:

– Старт со стола, Мстислав Всеволодович, для нас уже пройденный этап. К тому же Бармин не успеет усовершенствовать «наземку». Ведь до старта ПЭСИКа остался всего месяц.

– Так Рябикову как заместителю председателя Государственной комиссии и было сказано, – заверил ракетчиков Келдыш. – По первому спутнику ничего изменить уже нельзя. С возражениями Государственной комиссии будем определяться при подготовке к запуску второго спутника. Это будет правильно.

– Не второго, а третьего, – поправил Келдыша Сергей Павлович.

– Как третьего? – не скрыл удивления вице-президент Академии наук. – Разве не второй готовится к запуску?

– В январской докладной записке в наркомат вооружения, – пояснил Королев, – я действительно писал о двух спутниках, о ПЭСИКе и «однотонном». Но имеется в виду и еще один, промежуточный. Какой вес он будет иметь, в записке не оговорено. Нарком Устинов согласился с такой программой и утвердил ее. Он, видимо, с кем-то согласовывал этот вопрос.

– Вот промежуточный спутник, я, Сергей Павлович, упустил, – признался Келдыш. – А он будет, по-моему, даже очень кстати. Многое удастся на нем перепроверить.

– Конечно, кстати, – согласился Королев и добавил: – У Исаева есть проблемы с тормозной двигательной установкой. Чтобы решить их, потребуется некоторое время.

Келдыш и Глушко уехали от Королевых в начале второго 18 сентября. А через неделю, рано утром, Главный конструктор улетел на Байконур, чтобы лично проверить весь ход подготовки к запуску ПЭСИКа – «простейшего спутника – первого в мире».

Запуски к Луне

В 22 часа 28 минут 34 секунды по московскому времени 4 октября знаменитая «семерка» произвела свой очередной старт. Огонь, вырвавшийся из сопел двигателей первой ступени, озарил степь, а клубы едкого дыма стремительно уносились вдаль ветром, заслоняя собой горизонт. Ракета, словно нехотя, качнулась, оторвалась от пусковой площадки и, грохоча, понеслась ввысь, стремительно набирая скорость. Через несколько минут ее можно было наблюдать только по огненному хвосту, который она оставляла за собой, по огромной параболе унося ПЭСИК на околоземную орбиту.

Королев, Тихонравов, Бушуев, Решетнев, Ивановский бросились к машинам, чтобы услышать голос первого спутника в монтажно-испытательном корпусе. Сначала еле слышно, а потом все громче и сильнее зазвучали долгожданные «бип…бип…бип…». Услышав их, Тихонравов первым, что было мочи, закричал «Ура!». Королев повернулся к Главному конструктору ПЭСИКа, обхватил его за плечи и по-мужски крепко потряс на виду у всех. Он был счастлив.

Утром 5 октября руководители запуска первого искусственного спутника Земли, кроме Решетнева и Ивановского, остолжны управиться. У нас нет времени на раскачку, Михаил Клавдиевич. Я возлагаю на вас эскизное проектирование, а сам непосредственно займусь цеховыми службами.

Вечером 5 октября Королев вернулся в Москву, а рано утром следующего дня он встретился со своим давним сослуживцем по части космической живности профессором Яздовским. Не успел знатный медик от души поздравить Главного конструктора с успешным запуском ПЭСИКа, как тут же получил встречный вопрос:

– Так вы подготовили, Владимир Иванович, для следующего запуска подходящего космического пассажира?

Яздовский поднял на Королева недоуменные глаза:

– Вы, что же, Сергей Павлович, имеете в виду уже человека?

– Разумеется, Владимир Иванович. Медлить нельзя, иначе нас обойдут американы, – на полном серьезе продолжал лукавить Главный конструктор. – Да, вполне могут обойти.

– Нет, Сергей Павлович, подходящего человека мы отобрать для вас еще не успели. Вот собачку, и не одну, можете запускать хоть завтра, – твердо заявил Яздовский.

– Хорошо, придется уважить медицину, – засмеялся Королев. – Не можете пока предложить человека, готовьте в орбитальный полет собачку.

Все же тогда Владимир Иванович так до конца и не понял, насколько серьезно говорил Главный конструктор о полете человека в космос, а насколько шутил… «Надо торопиться», – сделал про себя вывод «космический профессор».

В конце рабочего дня Главный конструктор направился на участок спутниковой сборки. Когда рабочие и специалисты плотно обступили стенд с макетом своего первого детища, Сергей Павлович обратился к ним с краткой торжественной речью:

– Дорогие товарищи! Я пришел поздравить вас лично с успешным запуском первого искусственного спутника, собранного вашими руками. Сейчас наш замечательный «ПЭСИК» находится на орбите Земли. Но я уже получил новое важное правительственное задание. Чтобы его выполнить, мы не можем работать по-старому. Окончательного проекта не будет, опытная конструкция должна стать и рабочей. Вам придется работать по эскизам, без чертежей. А главным контролером качества должна стать ваша рабочая совесть. Надеюсь, я выразился очень понятно…

Королев энергично вошел в приемную и, поздоровавшись, сразу обратился к секретарю с вопросом:

– Есть какие-нибудь новости, Ирина Александровна?

– Звонил Керимов, Сергей Павлович, – доложила Корецкая. – У него какое-то срочное, неотложное к вам дело. Я сказала, что вы обещали прибыть в восемь.

– Правильно ответили, – Королев посмотрел на часы. – Еще без трех минут восемь. Пусть приезжает.

Только закрылась дверь за Главным конструктором, как тут же появился Керимов. Не раздеваясь, он прошел в кабинет Королева. Они были знакомы более десяти лет, с войны. Вместе работали в институте «Нордхаузен» с немецкой ракетной техникой, но сразу после возвращения в Москву в сорок шестом Керим Алиевич перешел на работу в наркомат вооружения, где ему поручили курирование ракетной отрасли.

Керимов начал разговор с давнишних замечаний:

– Конструкция «семерки», Сергей Павлович, отрабатывается недостаточно надежно. Подвеска ракеты за «талию» спорна. Установка ее на стартовую площадку гарантировала бы изделию и большую прочность конструкции. Ракета есть, она состоялась, и торопиться куда-то нет никаких оснований.

– С чего это ты взял, Керим Алиевич? – Королев медленно приблизился к давнему сослуживцу и, посмотрев ему в глаза, покачал головой из стороны в сторону, не соглашаясь.

– «Пятое чувство» подсказало, – твердо стоял на своем Керимов. – После запуска первого спутника, Сергей Павлович, мы тем более не имеем права рисковать. Зачем перечеркивать десятилетие успешной работы?

– Нет и нет, Керим Алиевич! Подобные замечания ты мог обоснованно делать мне пять месяцев назад, в мае, когда «семерка» развалилась на активном участке полета, до отделения головной части. Но теперь…

– Я и тогда говорил тебе примерно то же самое, – прервал монолог Королева начальник министерского отдела.

– Нет, Керим Алиевич, тогда ты только предполагал, что у нас могут случиться крупные неприятности. Но когда, в середине августа, ракета полетела без отклонений от программы, я сразу отмел все твои опасения. И теперь принять их тоже, понимаешь, не могу… Кстати, это только твое личное мнение, или точно так же думает и заместитель министра Рябиков?

– Нет, только мое, – подтвердил Керимов.

– Только твое, – повторил Королев и продолжил: – Тогда давай поступим, как законченные бюрократы. Ты напишешь докладную записку на имя председателя Государственной комиссии по испытанию космических разработок, а он вынесет эти вопросы на совет главных конструкторов. Мы пригласим на заседание Келдыша и кого-то от командования ракетных войск. Пусть и они выскажут свое мнение, поскольку дело стало общим и для ученых, и для военных… Ты согласен с моим предложением?

Доводы Главного конструктора звучали убедительно. Керимов согласился с ними и тотчас уехал восвояси. Он понял, что у Королева есть твердая уверенность в правильности выбранного пути и переубедить его невозможно.

Работа всецело захватила Сергея Павловича, не отпуская ни на час. До конца октября Главный конструктор практически не покидал Подлипки и сновал из одного подразделения в другое как челнок: ОКБ – сборка – приборный цех и обратно. На сборочном участке Сергей Павлович ежедневно проводил оперативки и придирчиво, по каждой позиции, проверял выполнение суточных заданий, расписанных в почасовых графиках. Тут иногда не обходилось без разговоров на повышенных тонах.

Конструктору по гермокабинам Иванову долго не удавалось решить задачу размещения аппаратуры для передачи телеметрической информации о самочувствии собачки. Когда до старта осталось чуть больше двух недель, Сергей Павлович взорвался, выговорив конструктору все накопившееся начистоту:

– Тебе надо объявить выговор, Алексей. И я это сделаю завтра. В профилактических целях. Будешь помнить его всю жизнь и брать на себя только посильные обязательства.

Суровый разговор произошел во время оперативки утром, а вечером Иванов доложил Главному конструктору, что у него все получилось, как надо. Королев одобрил его действия:

– Ты предлагаешь самый трудный вариант и поступаешь правильно, потому что к цели он приводит нас кратчайшим путем. Продолжай и дальше его совершенствовать.

Начальник участка, конструктор, слесарь не раз слышали тогда его напутствие: «Работать надо быстро и хорошо. Если ты что-то сделал быстро, но плохо, то люди будут считать, что ты все делаешь плохо. А если сделал хорошо, хоть и медленно, то у многих все же отложится в памяти, что ты делаешь хорошо».

Утром 29 октября Королев, вместе с Мишиным и Исаевым, улетел на Байконур. Спустя сутки в главную космическую гавань страны прилетел с помощниками Яздовский. На этот раз Владимир Иванович предложил для орбитального полета Лайку. Он признался Сергею Павловичу, что пожалел Альбину, которая уже дважды взмывала в стратосферу на исследовательских ракетах.

В ответ Королев твердо заявил медику:

– Можешь быть уверен, Владимир Иванович, что Лайку мы непременно вернем на Землю.

– Обещаешь вернуть собачку живой, Сергей Павлович? – не поверил Яздовский.

– Какой разговор, Владимир Иванович, – широко улыбнулся Королев. – Когда она вернется, мы по глазам Лайки увидим, как она отработала свое задание на орбите.

Днем 3 ноября Лайке в последний раз дали попить водички и попробовать космической еды, остро пахнущей колбасой для возбуждения аппетита. Тут же Яздовский искусно запечатал ее в герметический контейнер, и знаменитая «семерка» с привычным грохотом унесла на околоземную орбиту первое живое существо… Лайка уцелела на взлете, перенесла невесомость и благополучно вернулась на Землю. Это была очередная космическая победа советской науки и техники.

В день 40-летия Великого Октября на военном параде в Москве были впервые показаны наши боевые ракеты. Чета Королевых находилась на трибуне перед универсальным магазином. По оживленному лицу мужа Нина Ивановна легко догадалась, что Сергей Павлович ждет от военного парада чего-то особенного. И этот момент вскоре действительно наступил. Объезжая строгие квадраты изготовившихся к торжественному параду войск, министр обороны маршал Малиновский остановился на Манежной площади и звонко произнес необычное дотоле приветствие: «Здравствуйте, товарищи ракетчики!..»

Королев не слышал больше ничего. Поздравительные слова министра покрыло тысячеголосое «Ура!». Лицо Главного конструктора засветилось лучезарной улыбкой. Но еще сильнее торжествовал он через час, когда на Красной площади появились самые мощные в мире стратегические ракеты. Сергей Павлович широко улыбался окружающим его незнакомым людям, не подозревавшим, что они рукоплескали великому детищу всей его жизни, делам его большого и слаженного коллектива.

Парад закончился. Королевы уже покидали трибуну, когда к Сергею Павловичу подошел с поздравлениями его однокашник по «Бауманке» авиаконструктор Лавочкин. Старые друзья тепло поздравили друг друга с праздником, и тут Семен Яковлевич многозначительно сказал:

– Раньше изюминкой военного парада неизменно становился пролет боевых самолетов. Теперь вниманием присутствующих завладели твои, Сергей Павлович, ракеты. Искренне поздравляю. Надеюсь, что ты скоро удивишь нас и еще кое-чем… Вдруг забросишь на орбиту Земли человека?

– Ты же понимаешь, Семен Яковлевич, что ракеты продолжают ваше самолетное дело, только в других координатах. У них, видишь, другие параметры движения, – произнес в ответ Королев.

В последний день пятьдесят седьмого, ознаменовавшего начало космической эры, Сергею Павловичу была вручена в Кремле Ленинская премия. Главный конструктор в ответном слове сказал:

– Сейчас осуществляется дерзновенная мечта человечества о вылете в космическое пространство. Эта мечта много столетий занимала лучшие умы человечества… Два первых в мире спутника, две светлые звезды Мира, совершают стремительный полет вокруг нашей планеты. Мы будем решать дальнейшие задачи по исследованию пространства окружающей нас Вселенной, по достижению ближайших к нам планет, например Луны, по вылету в космос человека…

Главный конструктор был поистине неуемен. Он предложил сделать упор на углубленное исследование околоземного пространства. Вот почему из программы третьего спутника был исключен биологический объект. Его всецело заменили научные приборы. Сергей Павлович тщательно шлифовал их предметный перечень с учетом получения конкретного результата. Дважды он безжалостно откладывал очередной старт, хотя и самого его терзали какие-то сомнения в правильности неочевидных действий.

В мае пятьдесят восьмого на орбиту Земли была выведена подлинная космическая лаборатория. Третий спутник конусной формы имел высоту более трех с половиной метров и нес в себе почти тонну научной аппаратуры. Это были приборы для исследования микрометеоритов, давления атмосферы, космических лучей, излучения Солнца, электростатического и магнитного полей Земли. Спутник впервые имел на борту ионные ловушки для определения концентрации заряженных частиц на больших высотах. Помимо электрохимических источников тока на борту лаборатории были установлены первые солнечные кремниевые батареи. Они обеспечивали работу бортового передатчика в течение шестнадцати с половиной тысяч часов.

Успешный запуск третьего спутника побудил Королева изменить план дальнейшей работы. Он смело ставит в повестку дня полет к Луне. Его не смущает предостережение Циолковского о том, что такая задача трудна даже для теории. Но учитель предостерегал американца Годдарда в начале тридцатых, поскольку за проектом «фантазера» не имелось ни реальной космической ракеты, ни достойной системы управления ею, способной обеспечить достижение Селены. В конце пятидесятых Сергей Павлович уже опробовал эти важнейшие составляющие в металле. Появилась возможность идти дальше.

Вначале предложение Королева было обсуждено на научно-техническом совете ОКБ. Затем, с учетом высказанных на нем предложений и замечаний, Главный конструктор созвал у себя более представительное совещание с участием известных советских астрономов – Барабашова, Масевич, Михайлова и Шаронова. Его цель Королев определил достаточно ясно:

– Мы хотим попасть на Луну, товарищи. Облетев постоянный спутник Земли, надо сфотографировать его обратную сторону.

– Но разве это возможно сегодня, Сергей Павлович? – изумился Михайлов. – Мало иметь нужную технику. Нужно еще достигнуть точности выше астрономической!

– Вы об этом не беспокойтесь, Алексей Александрович. Мы берем это на себя, – заверил астронома Главный конструктор. – Вы должны нам помочь. Я имею в виду ваши рекомендации. Какие аппараты конкретно надо применить для фотографирования Луны? Какую задать экспозицию?

Но во всех делах Главного конструктора поджимали сроки. Как он и определил заранее, на подготовку первого «лунника» потребовалось полгода. Королев планировал запустить «Луну-1» в день своего рождения, 13 января, но поторопил своих помощников и запустил почти на две недели раньше, 2 января. В мире запуск первого лунника посчитали эпохальным достижением, а Королев торопился закрепить его еще большей победой.

Отправив в космос «Луну-1», Сергей Павлович вернулся в Москву и 9 января в Академии наук принял участие в совещании у Келдыша по актуальнейшему вопросу: представители какой профессии первыми полетят на космическом корабле? Для Главного конструктора это был злободневный вопрос завтрашнего дня. Он стоял перед ним каждодневно, хотя никакие конкретные сроки полета человека в космос правительством еще и не назначались.

Королев выступил в числе последних. Он сказал:

– Складывается впечатление, что отдельные ручейки суждений уже сами по себе сливаются в правильный вывод. Вопрос, который товарищ Келдыш задал представителям авиации: «Готовятся ли к полетам в космос летчики?» – не случаен. Наиболее подходящим контингентом располагает авиация, хотя смелые и стойкие люди имеются повсюду. Чтобы в короткий срок стать полноценным космонавтом, качеств, которые вырабатывают в человеке земные специальности, еще недостаточно. Безусловно, важны физические данные и общая подготовка. Но все же определяющим при выборе будущего космонавта должно стать умение человека управлять сложной космической техникой в полете.

Главный конструктор сделал небольшую паузу и продолжал:

– Значит, ему необходима летная практика и ясное представление о всех особенностях полета, привычка работать в сложных, быстротечных, а порой и аварийных условиях. Кто ко всему этому лучше подготовлен? Двух мнений быть не может – летчик современной реактивной авиации, и прежде всего летчик-истребитель. Это и есть универсальный специалист. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер. А будучи кадровым военным, он обладает необходимыми морально-волевыми качествами. Его отличает собранность, дисциплинированность, непреклонное стремление к достижению поставленной цели.

Заканчивая выступление, Сергей Павлович напрямую обратился к профессору Яздовскому:

– Так что, Владимир Иванович, нам пора приступать к конкретному делу, быстрее разработать методики отбора и подготовки космонавтов. Резервного времени у нас уже нет.

Через восемь с небольшим месяцев после запуска «Луны-1», в сентябре, с Байконура взлетела ввысь «Луна-2». Цель ее запуска – попадание на поверхность спутника Земли в районе моря Ясности. Спускаемый аппарат доставил на Луну вымпел с Государственным гербом СССР. А через три недели, во вторую годовщину со дня запуска ПЭСИКа, 4 октября, на космическую траекторию облета Селены отправилась автоматическая станция «Луна-3». Она прошла на расстоянии около пяти тысяч километров от земного спутника и, сориентированная на его центр, в течение сорока минут производила фотографирование невидимой поверхности Луны. Все это время Сергей Павлович, находясь на командном пункте, ходил от экрана к экрану, то и дело прикладывая руку ко лбу. Он очень волновался и не скрывал своего состояния. Но съемка удалась на славу. Выдающееся научно-техническое достижение стало дерзновенной явью.

Центр подготовки космонавтов

…Звонок Сергея Павловича не был для профессора Яздовского неожиданным. Главный конструктор не тратил время на пустые разговоры. Он поздоровался, спросил:

– Как идут у тебя дела, Владимир Иванович?

Давний приятель от медицины хорошо знал, о каких именно делах спрашивает его Королев. К концу февраля ему уже было чем порадовать Главного конструктора:

– Практически, Сергей Павлович, нами сформирована первая группа претендентов на полет в космос.

– Можешь доложить, кто прошел комиссию по «теме № 6»? Сколько человек отобрано? Можешь дать им характеристику? Меня в основном интересует их высотная адаптация.

– Конечно, могу. Отобрано двадцать человек. Почти все они отвечают твоим предварительным критериям: возраст от двадцати пяти до тридцати лет, штатные военные летчики-истребители реактивной авиации, среднего роста, стройные. О состоянии здоровья говорить считаю излишним.

– Значит, ты уверен, Владимир Иванович, что никто из них в дальнейшем не сдрейфит? – уточнил Королев.

– Ну, как уверен… Ты же знаешь, что несколько десятков человек в начале февраля отказались от дальнейших испытаний и уехали в свои части. Мы никого не уговаривали остаться, – уклончиво ответил Яздовский. – Делалась ставка на добровольцев.

– Совершенно правильно ты поступил, Владимир Иванович. Полет в космос всегда будет у нас добровольным делом, – одобрил действия медиков Главный конструктор.

Профессор Яздовский тут же продолжил его мысль:

– По сообщениям прессы, американские специалисты обследовали свыше пятисот кандидатов для полетов в космос, но окончательно остановились на семи кандидатурах. Мы обследовали почти три с половиной тысячи претендентов и отобрали из них двадцать преданных идее добровольцев.

– А почему ты сказал, что почти все отвечают моим критериям? Какие принципиальные отклонения ты имеешь в виду? – задал следующий вопрос Королев.

– Беляеву уже тридцать пять лет, Сергей Павлович. Комарову тоже стукнуло тридцать три. Тридцать лет Волынову. Но очень собранные, я бы даже сказал, динамичные ребята. Уверен, что не подведут. Шонин же чуть выше ста семидесяти сантиметров.

– Хорошо, – закончил эту часть разговора Королев и перешел к следующей: – Подходящее место для Центра подготовки космонавтов вы уже подобрали, Владимир Иванович?

– Я считаю, Сергей Павлович, что этот вопрос вполне решен.

– Где же будет находиться Центр подготовки?

– В Щелковском районе, между Монинской академией ВВС и железнодорожной станцией Чкаловская. Очень удобное место. Природа прекрасная. Рядом железная дорога. Генералы Каманин и Клоков одобрили выбор. Там имеется двухэтажный домик. На первых порах он может послужить учебным корпусом.

– А кто назначен начальником Центра?

– Полковник Карпов, Евгений Анатольевич.

– Им что-нибудь уже сделано, Владимир Иванович?

– Да, утверждено примерное штатное расписание Центра подготовки космонавтов в составе двухсот пятидесяти человек.

– А кем оно утверждено?

– Главкомом ВВС маршалом Вершининым.

– Двести пятьдесят человек. Не многовато ли это для начала?

– Вот так подумал и генерал Агальцов, Сергей Павлович. Он сократил штатное расписание до семидесяти человек. Тогда Карпов обратился к Главкому ВВС. Маршал Вершинин пригласил Агальцова и Карпова к себе. Вначале выслушал доводы начальника Центра, а потом обратился к своему заместителю:

– Ты, Филипп Александрович, не знаешь, как их готовить, и Карпов тоже не знает. Но он берется за неизвестное пока что дело. Это надо ценить. Вот почему я утверждаю предложение Евгения Анатольевича. Пусть занимается. Советую не терять время на всякие согласования и быстрее приступить к занятиям.

Королев опустил трубку на рычаг, поднялся из-за стола, подошел к окну. Ситуация с подготовкой очередных космических запусков складывалась в целом благоприятно. Но главный запуск корабля с человеком на борту был еще впереди. Его очередной доклад руководству страны не вызывал особого беспокойства. Создана ракета-носитель, способная вывести на орбиту Земли полезный груз более четырех тонн. Корабль-спутник с человеком на борту может уложиться в эти четыре тысячи триста килограммов. Идея проекта ясна не только ему, она реализуется. Корабль будет состоять из двух частей – кабины космонавта и приборного отсека. Правда, еще не решены вопросы обеспечения в каждой из частей приемлемой температуры, а также защиты спускаемого аппарата от разрушительного воздействия атмосферы при спуске. Но будут решены в ближайшее время.

Главный конструктор оделся, направился в проектный отдел. Там уже собрались нужные ему люди – Тихонравов, Бушуев, Рязанов, Феоктистов, Ивановский.

– Кто будет докладывать? Вы, Евгений Федорович? – Королев обратился к руководителю сектора, в котором, в основном, проектировался космический корабль.

Рязанов развернул листы ватмана, уверенно доложил о решенных и нерешенных проблемах. Сергей Павлович внимательно выслушал доклад, задал несколько встречных вопросов, назвал инстанции, которые, по его мнению, могут помочь в их решении.

Закончив обсуждение, Королев подвел его итог:

– Мы работаем коллегиально. Но это не снимает ответственности персонально с каждого из нас. Решение должен принять один человек – тот, который в случае неудачи, понесет всю ее тяжесть. Таким человеком в ОКБ являюсь я. Так что, уважаемые коллеги, на мои замечания прошу не обижаться.

Еще в феврале Главного конструктора мучил актуальный вопрос: «Что же такое по существу космический полет?» К 3 марта, когда состоялся его принципиальный доклад в правительстве, он вполне определился: «Летательный аппарат совершает полет вокруг Земли, хотя бы в течение не менее одного оборота, не падая на Землю. Такой полет и является космическим».

Перед этим, вечером, Сергей Павлович долго разговаривал со своим заместителем Мишиным. Они обсудили основные положения доклада, а потом Королев вдруг спросил:

– Как ты смотришь, Василий Павлович, если я внесу в правительство предложение о создании Государственной комиссии по запуску человека в космос? Зачем нам брать всю ответственность на себя по такой важнейшей проблеме?

– Какие обязанности, по-твоему, она должна выполнять? – поставил встречный вопрос Мишин.

– Вначале она возьмет на себя проведение летных испытаний пилотируемых космических комплексов, – пояснил Королев. – Разумеется, сюда войдут не только ракета-носитель, но все наземные и космические средства обеспечения полета в околоземное пространство.

– А кто, Сергей Павлович, будет решать вопрос о допуске и составе экипажа на первый космический полет?

– Мы будем предлагать составы экипажей, очередность их запуска, а Государственная комиссия будет их утверждать или отклонять. Получится все очень логично.

– У тебя имеется хоть какая-то уверенность, что это твое предложение будет одобрено правительством?

– Конечно, есть, Василий Павлович, – в уверенности Главного конструктора трудно было усомниться. – Наше предложение о создании Центра подготовки космонавтов принято. Создание же Государственной комиссии по летным испытаниям – естественный следующий шаг в том же направлении.

– Согласен, предлагай, Сергей Павлович, – доводы Главного конструктора показались Мишину убедительными.

Из ЦК партии Королев вернулся к исходу рабочего дня. Он был при всем параде – в черном костюме, со Звездой Героя Социалистического Труда на лацкане. Сразу при входе, он поручил секретарю, Антонине Алексеевне, срочно пригласить к нему руководящий состав ОКБ и завода. Когда в его просторном кабинете на втором этаже конструкторского корпуса стало тесновато, Сергей Павлович поднялся, громче обычного сказал:

– Уважаемые товарищи! Я так экстренно собрал вас сюда вот по какому вопросу. Я только что вернулся из ЦК партии, где докладывал о возможности создания космического аппарата для полета человека. Вы все прекрасно знаете, что на данный момент имеются условия и средства, необходимые для того, чтобы пилот-исследователь мог совершить космический полет. Но необходимо предварительно накопить опыт по запуску таких аппаратов и благополучному возвращению их на Землю. Нужно не один раз надежно отработать всю сложнейшую технику этого дела. Вы должны понимать, какое огромное доверие нам оказывается. И наша задача – доверие оправдать.

Сделав небольшую паузу, Королев заключил:

– Я нисколько не сомневаюсь, что такую задачу мы вполне можем решить. Поэтому я прошу всех присутствующих самым тщательным образом продумать то, о чем я только что сказал. Продумать порядок наших действий, как лучше организовать работу на каждом участке, на каждом рабочем месте в конструкторском бюро и на заводе. Для беспристрастной оценки нашей работы будет создана Государственная комиссия по летным испытаниям нашей техники. К этому нам надо быть готовыми.

Весна пролетела для Главного конструктора, как один день. Но лето он встречал в хорошем расположении духа. Работы, конечно, у него не убавилось, даже напротив. Но наконец обозначился важный ее итог. Был собран первый космический корабль, правда еще не отработанный до конца, и все же Королев решил показать его будущим космонавтам. Сам назначил дату – среда, полдень, 18 июня. За неделю до этого срока сообщил начальнику Центра подготовки Карпову о своем решении.

Но утром того дня в кабинете Сергея Павловича неожиданно, без предупреждения, появился генерал-полковник Агальцов. Разговор начал на ходу, в шутливом тоне:

– Заместителю Главкома ВВС стало известно, что сегодня Главный конструктор ракетно-космических систем принимает у себя первую группу космонавтов… Это правда, Сергей Павлович?

– Конечно, правда, Филипп Александрович… Что тут из ряда вон выходящего, особенного? Скоро ребята полетят на орбиту, а живого космического корабля еще не видели.

– Все правильно, но вопрос не согласован с руководством Комитета государственной безопасности.

– А зачем нам такое согласование, Филипп Александрович? Все летчики имеют допуск к совершенно секретной работе. Что же еще требуется? Или я что-то не учитываю?

Только теперь Агальцов раскрыл секрет своего приезда:

– Понимаешь, Сергей Павлович, вчера вечером мне позвонил генерал Серов и предложил, чтобы по этому поводу Главком ВВС обратился в КГБ за специальным разрешением.

– Но это же настоящая чушь, Филипп Александрович, – возмутился Главный конструктор. – Маршал Вершинин знает каждого из летчиков лично. Ты возглавлял всю работу по их тщательному отбору в отряд космонавтов. И вот теперь, чтобы показать ребятам живой космический корабль, надо оформить еще какую-то особую сверхбумагу!.. Поверь, это требование я не понимаю.

– Ты, Сергей Павлович, не горячись. Нужна такая особая бумага госбезопасности, значит, мы должны ее сделать, – заместитель Главкома ВВС попробовал успокоить Королева.

– Нет, Филипп Александрович, я не горячусь, но хочу, чтобы у нас было меньше несуразных помех в работе.

– Сергей Павлович, давай подготовим такую бумагу, приложим список летчиков и направим их генералу Серову, а ты пару дней повремени с приездом космонавтов, – предложил Агальцов.

– Нет, Филипп Александрович, я не согласен откладывать встречу с летчиками ни на один день. Сейчас, при тебе, я позвоню в ЦК партии Сербину, и пусть он сам решает вопрос с генералом Серовым. Ему намного сподручней это сделать.

Главный конструктор тут же набрал нужный номер, поздоровался, громче обычного, сказал:

– Иван Дмитриевич, у меня находится крупный авиационный начальник, генерал Агальцов. Он заехал ко мне по очень важному делу. Я наметил сегодня познакомить будущих космонавтов с кораблем, а генерал Серов потребовал на это посещение от командования ВВС специальную бумагу. Все летчики имеют допуски к совершенно секретной работе. Я думаю, что этого достаточно.

Заведующий отделом ЦК по оборонной работе Сербин, не раздумывая, пообещал Королеву решить вопрос с КГБ о посещении его конструкторского бюро кандидатами в космонавты без всяких дополнительных допусков.

Главный конструктор, опустив трубку на рычаг, продолжил разговор с генералом Агальцовым:

– Сколько крови попортили мне, да и тебе, Филипп Александрович, медики при отборе. То вестибулярный аппарат неустойчив, то кровяное давление чуть выше нормы. Безжалостно браковали боевых летчиков по росту и весу.

– Ты считаешь, что кого-то отчислили не совсем справедливо? – уточнил заместитель Главкома ВВС.

– Конечно, несправедливо. По несущественным причинам был отчислен из отряда старший лейтенант Карташов. За Гагарина пришлось бороться. Вычитали в его личном деле, что он полтора года находился на оккупированной фашистами территории. Но мальчишке было всего восемь лет. Теперь он стал коммунистом, великим тружеником, да Юрий вообще парень с головой. Это же надо учитывать.

– Вот об истории с Гагариным я слышу от тебя впервые, Сергей Павлович, – признался генерал Агальцов.

– Мне о ней рассказал Карпов. Стоит ли тебе доказывать, как не просто было Юрию из пэтэушника махнуть в военные летчики-истребители. Он поставил себе такую цель и блестяще ее осуществил. Нам радоваться за него надо.

– Мне тоже с первых встреч понравился этот смоленский паренек, Сергей Павлович… Очень понравился.

Королев, словно не слыша последних слов заместителя Главкома ВВС, продолжил свой монолог:

– Перед кем хочешь, чего бы мне ни стоило, я буду отстаивать Гагарина до последней возможности! Выходит, что теперь «пятнышко» о нахождении в оккупации так и будет шагать с ним вровень по всей его жизни. Разве это справедливо?

Когда Агальцов собрался уезжать, Сергей Павлович пригласил его поприсутствовать при посещении конструкторского бюро будущими космонавтами, но у того была запланирована встреча со специалистами ЦАГИ в полдень. Отменить или перенести ее было уже нельзя.

Вошедший в кабинет Воскресенский сразу определил душевное состояние Главного конструктора:

– Неприятный разговор состоялся, Сергей Павлович?.. Надо его преодолеть. Разве мало таких пережили?

Королев ответил в рассудительном тоне:

– Этот разговор особый, Леонид Александрович. Понимаешь, Гагарин уже полгода готовится к полету в отряде, семью перевез, и вот теперь кто-то из кэгэбистов вычитал в его личном деле, что он в войну полтора года находился на оккупированной врагом территории. Звонят маршалу Вершинину: «Как так, при отборе в отряд космонавтов, дескать, проглядели?»

– Подумать только, повод для беспокойства выискали! Но он ведь был в оккупации восьмилетним мальчишкой! – тотчас согласился Воскресенский.

– О том и речь, Леонид Александрович. Разве мало людей вынужденно оказались тогда на оккупированной территории?

– Так что же теперь требуется от нас, Сергей Павлович?

– Требуется совсем немного. Чтобы показать космонавтам наше опытное производство, надо написать в Комитет госбезопасности специальное письмо. Другими словами, мы должны испросить у генерала Серова разрешение на этот показ.

– Более чем странное требование, Сергей Павлович. Для наших работников достаточен допуск к секретной работе, а для будущих космонавтов, выходит, такого же допуска недостаточно?

– Никаких бумаг, Леонид Александрович, никому писать не будем. Как-никак, идет не тридцать седьмой, а шестидесятый год. Все беру на себя. Кстати, в присутствии генерала Агальцова я звонил в ЦК партии Сербину, и он взялся уладить этот вопрос с КГБ без дополнительных бумаг. Утвержденный мной план знакомства космонавтов с опытным производством остается в силе. Начнем ломать заскорузлые стереотипы преклонения перед могуществом кэгэбистов… Будем действовать по нашему плану.

– У нас практически все готово к приему будущих космонавтов, Сергей Павлович.

– Что значит «практически», Леонид Александрович?

– Монтаж систем жизнеобеспечения полностью закончен. Предстоит их окончательная доводка по месту.

– И пилотское кресло установлено?

– Нет, доработанное кресло еще не готово, Сергей Павлович. Вернее, – поправился Воскресенский, – само кресло готово, но не смонтированы фиксаторы привязных ремней.

– Надо сборщиков поторопить, Леонид Александрович. Спустись сейчас к ним и сообщи, что сегодня гостями опытного производства будут наиболее вероятные космонавты. Один или два из них обязательно должны опробовать будущее рабочее место пилота в настоящем космическом корабле.

– Согласен, Сергей Павлович. Тренажер – это одно, а реальный космический корабль – совсем другое.

Воскресенский еще находился в кабинете Главного конструктора, когда Королеву позвонил «сидячий» ведущий конструктор Северин. Он доложил, что до конца июня на сборку обязательно поступит доработанное космическое кресло. Это очень порадовало Сергея Павловича, и он сообщил Северину, что как раз сегодня к нему впервые приезжают будущие «хозяева орбитального дома». Главный конструктор сказал, что он уже принял решение об установке в кабине корабля пилотского кресла прежней конструкции, чтобы кто-то из летчиков опробовал его по месту. Очень важно их не разочаровать… Очень важно!

Северин вдруг попросил Главного конструктора:

– Сергей Павлович, может, отложим на недельку встречу с будущими космонавтами, а я к тому времени обязательно подготовлю унифицированное кресло.

Но Главный конструктор решительно отклонил его предложение и объяснил причину своего отказа:

– Нет, Гай Ильич, выполнить твою просьбу я не могу. Всегда стараюсь быть хозяином своего слова. Между прочим, можешь брать пример, пока жив. Ты ведь уже два раза переносил согласованный срок поставки пилотского кресла. Так нельзя. Скоро придет время, и со всех нас спросит высокое начальство, причем отдельно по каждой позиции. С тебя спросит – за готовность пилотского кресла, с Исаева – за готовность тормозной установки, а с меня – за всю комплексную программу организации первого полета человека на околоземную орбиту. Так что, извини, менять сроки не будем.

– Согласен, Сергей Павлович. Свое предложение снимаю. Вы правы. Признаю.

– Хорошо, «сидячий» конструктор, – усмехнулся Королев. – Буду с нетерпением ждать твое унифицированное кресло, Гай Ильич. По его готовности обязательно позвони мне…

Вечером 4 марта полковник Карпов собрал у себя всех кандидатов в космонавты и объявил: «Программа вашего медицинского обследования завершена. Специалистами Государственного научно-исследовательского испытательного института авиационной и космической медицины министерства обороны из трех тысяч двухсот тридцати военных летчиков отобрано двадцать человек. После оформления документов вы возвращаетесь в свои части для полного расчета. Перед отъездом в воскресенье, 7 марта, вам назначил прием Главком ВВС Главный маршал авиации Вершинин Константин Андреевич. Начало специальных занятий, после вашего возвращения в Москву, 14 марта».

Сделав это объявление, Евгений Анатольевич огласил список зачисленных в отряд кандидатов в космонавты с указанием воинского звания и летной должности:

Аникеев Иван Николаевич, капитан, командир звена,

Беляев Павел Иванович, капитан, командир эскадрильи,

Бондаренко Валентин Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,

Быковский Валерий Федорович, старший лейтенант, старший летчик,

Варламов Валентин Степанович, старший лейтенант, старший летчик,

Волынов Борис Валентинович, старший лейтенант, старший летчик,

Гагарин Юрий Алексеевич, старший лейтенант, старший летчик,

Горбатко Виктор Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,

Заикин Дмитрий Алексеевич, старший лейтенант, старший летчик,

Карташов Анатолий Яковлевич, старший лейтенант, старший летчик,

Комаров Владимир Михайлович, капитан, летчик-испытатель,

Леонов Алексей Архипович, старший лейтенант, старший летчик,

Нелюбов Григорий Григорьевич, старший лейтенант, старший летчик,

Николаев Андриян Григорьевич, старший лейтенант, командир звена,

Попович Павел Романович, старший лейтенант, командир звена,

Рафиков Марс Закирович, старший лейтенант, старший летчик,

Титов Герман Степанович, старший лейтенант, старший летчик,

Филатьев Валентин Игнатьевич, старший лейтенант, старший летчик,

Хрунов Евгений Васильевич, старший лейтенант, старший летчик,

Шонин Георгий Степанович, старший лейтенант, старший летчик.

Вершинин предстал перед будущими покорителями космических высот исключительно внимательным и сердечным человеком. Усадив приглашенных за длинный «заседательский» стол, Константин Андреевич обратился к ним со своим кратким, но очень теплым жизненным напутствием, пожелал им успехов на том трудном, непроторенном пути, который они избрали.

Кто полетит?

По мнению Королева, все должно служить одной, главной идее. Это создает наполненность жизни. Уплотненность времени в делах была доведена у него до невероятных пределов. Он работал без передышки, без отдыха, без напрасных трат времени. Контакты с сотнями людей ежедневно, разбор сотен служебных документов, напряженные телефонные разговоры в течение всего рабочего времени, оперативные совещания… – и так каждый день. Нередко он прихватывал и выходные. А еще Главному конструктору приходилось разбирать конфликтные ситуации в его огромном хозяйстве. И Королев их разбирал, и не считал это время потерянным.

Кстати, знанием предмета Сергей Павлович буквально ошарашивал собеседников, оппонентов, жалобщиков. Он обладал к тому же феноменальной памятью, и подчиненные всегда удивлялись, как он мог держать в голове самую подробную информацию обо всем, что так или иначе было связано с ракетой. Именно эту черту, глубокое знание порученного дела, отметил в Королеве и председатель Совнаркома СССР Сталин с первой же встречи с «главным ракетчиком» страны в апреле сорок седьмого…

Закончив разговор с Севериным, Главный конструктор вслед за Воскресенским направился было в приемную. Но дверь перед ними открылась, в кабинет вошла секретарь, Антонина Алексеевна, привычно спокойно доложила:

– Сергей Павлович, приехал полковник Карпов с группой офицеров. Он говорит, что вы назначили им встречу на сегодня?

– Все правильно, Антонина Алексеевна. Назначил. Приглашайте. – И Главный конструктор сопроводил свои слова широким приглашающим жестом.

Тут же, в раздумье, он медленно вернулся к своему рабочему столу, остановился перед ним, потом повернулся к двери, прикидывая про себя, что же скажет этим молодым храбрецам во вторую встречу «профессор Сергеев».

И вот вся группа из двадцати человек перед ним. Пригласив их подходить поближе, он, на ходу пожав руку полковнику Карпову, обратился к будущим космонавтам, продолжателям его дела.

– Здравствуйте, товарищи! Рад принимать вас наконец на своей базе, – Королев поздоровался с каждым, попросив назвать себя. Вот какие они, первопроходцы – Попович, Карташов, Гагарин, Титов, Варламов, Николаев, Шонин…

Главный конструктор представился и сам:

– Очень рад знакомству… Королев.

Так состоялось их более близкое знакомство, в отличие от майского, при его неожиданном появлении на занятиях. И они легко узнали того «высокого начальника», которого полковник Карпов прилюдно назвал «профессором Сергеевым». А вечером, по секрету, сказал Комарову, что это был Сергей Павлович Королев.

Хозяин кабинета усадил гостей за длинный стол перед окнами, уважительно обратился к ним с вопросом:

– Прежде всего, рад приветствовать вас, главных испытателей нашей пилотируемой продукции. Возражений не будет, если я некоторое время посвящу предмету нашего общего дела?

– Нет, конечно, Сергей Павлович, – за всех ответил Карпов.

– В двадцать девятом году, примерно в вашем возрасте, – сказал Королев, влюбленно глядя на космонавтов, – мне довелось встретиться с Константином Эдуардовичем Циолковским. Эта встреча окончательно определила мою дальнейшую жизнь. Я всецело посвятил себя разработке ракетно-космической техники. Было много неудач, но и успехи наши в этом деле теперь налицо. И вот наконец мы подошли к тому рубежу, когда стал возможен полет человека в космическое пространство. Это уже не мечта, не фантазия, а реальность завтрашнего дня. Кто-то из вас будет первым, совершит полет на трехсоткилометровую орбиту. Готовьтесь. Машина есть.

Сказав так, Главный конструктор пристально посмотрел на своих слушателей. Хотел сразу узнать их реакцию.

Карташов осторожно толкнул сидящего рядом Гагарина:

– Вот, видишь, Юрий, ставка делается на нашу группу.

Гагарин впился глазами в Сергея Павловича, который только что сказал такую захватывающую фразу: «Готовьтесь. Машина есть». Карташову он ответил:

– Слушай, Анатолий. Возможно, этим первым станешь ты.

После выжидательной паузы Королев продолжал:

– Полеты в околоземное пространство предъявят людям очень строгие требования. Помимо общей подготовки и универсальных физических данных, космонавтов должно отличать умение управлять сложнейшей техникой. Им необходима определенная летная практика, мгновенная реакция для принятия решений в экстремальных условиях. Вот почему при отборе кандидатов в первый отряд предпочтение было отдано вам, летчикам реактивной истребительной авиации, настоящим воздушным универсалам. Совершая полеты в стратосфере, вы соединили в одном лице и пилота, и штурмана, и бортинженера, и связиста. Ваш летный опыт существенно сократил время подготовки первого космического полета. По всей видимости, он ограничится только одним витком вокруг Земли. Кто-то из вас доставит нам уникальную информацию о работе систем жизнеобеспечения корабля, о поведении человеческого организма в условиях невесомости. Этим полетом завершится начальный этап «теоретического космоплавания» и начнется следующий – этап практической космонавтики.

Ничего подобного летчики еще не слышали от тех, кто встречался с ними до этого дня на теоретических занятиях. Глуховатый, но уверенный голос Главного конструктора покорял, завораживал их «космическое воображение».

Ракетно-космический «оракул» продолжал вдохновлять:

– У нас имеется впечатляющая программа. Возникла идея выхода человека в открытый космос, а также предусматривается идея Циолковского о создании на орбите Земли постоянно действующей научной станции со сменяющимся экипажем. Сегодня на нашем производстве вы познакомитесь не только с реальным космическим кораблем, который для кого-то из вас станет временным орбитальным домом, но и увидите спускаемый аппарат. Его менее совершенный предшественник доставил на Землю целехонькой собачку Лайку. Я посчитаю себя удовлетворенным, если, примитивно изложив наши ближайшие и немножко завтрашние планы, помог вам определиться в чрезвычайно интересном деле. Теперь я готов выслушать и ответить на интересующие вас вопросы.

Первый вопрос Главному конструктору задал Титов:

– Скажите, Сергей Павлович, почему регион для отбора в наш отряд ограничился только европейской частью страны?

– Потому, – ответил Королев, – что нас уже поджимало время. Эту работу надо было провести за три-четыре месяца. А требования к летному составу везде одинаковы, что в Прибалтике, что в Приморье. Кстати, тебя, Герман, и Павла Поповича медики легко обнаружили недалеко от Москвы.

Вопрос Варламова был того же плана:

– А почему, Сергей Павлович, были названы такие строгие критерии для кандидатов: рост – не более ста семидесяти сантиметров, возраст – до тридцати лет?

Главный конструктор ответил и на него:

– Еще год назад космический корабль существовал лишь на листах ватмана, и мы исходили из его конкретных размеров. А возраст?.. Известно, что организм молодых людей менее подвержен разным заболеваниям. В моем возрасте не перенести больших физических нагрузок и не так просто решиться на такой полет.

– Сергей Павлович, как изменятся впредь наши тренировочные занятия? – задал вопрос Карташов.

– Они будут расширяться и углубляться, дорогие товарищи. Основное внимание оставшегося до полета времени будет уделено изучению отдельных систем жизнеобеспечения космического корабля, – четко ответил Королев.

– Вы здорово выручили нас, Сергей Павлович, на первом этапе подготовки, – вступил в разговор Гагарин. – А то ведь Евгений Анатольевич устроил нам поначалу «настоящий медпросвет».

– Что ты имеешь в виду, Юрий? – поставил встречный вопрос полковник Карпов.

– Как что? – повторил Гагарин и ответил: – Звали летать на новой технике, а на занятиях – сплошная теория. То авиационная или космическая медицина, то перегрузки, то невесомость и как с нею бороться… Мы шли испытывать новейшую технику.

– А ежедневная физподготовка? Ты, что же, Юрий, эти занятия никак не учитываешь? – снова возразил Карпов.

– Учитываю, да еще как, Евгений Анатольевич, – с долей иронии согласился Гагарин. – Разве можно забыть ежедневные пятикилометровые кроссы.

Нелюбова больше других волновал вопрос о первом полете. Он напрямую обратился к Главному конструктору:

– Сергей Павлович, вы сказали сегодня, что первым в космос полетит кто-то из нас. Но какими качествами должен, по-вашему, обладать этот заглавный космонавт?

Королев испытующе посмотрел на Нелюбова:

– Думаю, Григорий, что все эти качества в разной степени присущи большинству из вас. Я бы отнес сюда трудолюбие, смелость, любознательность, оптимизм, веру в успех полета, патриотизм.

Попович достал записную книжку, отыскал нужную страничку, обратился к Королеву:

– Сергей Павлович, на днях я прочитал интересную книгу о летчиках. В ней есть такие строки: «Без романтики мы не сможем жить. Мир остановится. Хочется верить, что двигают вперед мечтатели и фантазеры. Это просто другое название революционеров, изобретателей и поэтов».

Главный конструктор с воодушевлением воспринял «демарш» Поповича, поддержал его:

– Очень правильные слова, Павел. Я тоже люблю мечтать. Без мечты я не представляю своей работы. Я мечтал летать на самолетах собственной конструкции, но после встречи с Циолковским решил строить ракеты. Я ушел от Константина Эдуардовича с одной мыслью – строить ракеты и летать на них. Всем смыслом моей жизни стало осуществить мечту и пробиться к звездам.

– Скажите, Сергей Павлович, а программа нашего обучения предусматривает специальные тренировки на космодроме? – задал неожиданный вопрос Варламов.

– Несомненно, Валентин, – ответил Королев. – Только произойдет это, по-видимому, уже в следующем году, после серии экспериментальных запусков кораблей-спутников, оснащенных соответствующей аппаратурой…

Когда вопросы будущих космонавтов наконец иссякли, Главный конструктор предложил им отправиться в сборочный цех. Возле первого в ряду космического аппарата находились его помощники Воскресенский и Ивановский.

Воскресенский тут же обратился к Королеву:

– Кто будет начинать упражнение, Сергей Павлович?

– Ты готовил программу, ты и начинай, – твердо сказал Королев и тут же обратился к своим гостям: – Товарищи космонавты! Я представляю вам своего заместителя по летным испытаниям Леонида Александровича Воскресенского, одного из разработчиков сложных испытательных комплексов здесь и на Байконуре. А Олега Генриховича Ивановского, ведущего конструктора одноместного космического корабля, по-моему, представлять не надо. Он много раз приезжал к вам, в Звездный, проводил занятия по ракетной технике и отдельным системам корабля. Цель сегодняшнего упражнения – знакомство с его системами жизнеобеспечения и спускаемым аппаратом. С последним объектом вы еще не знакомы. Так что сегодня мы сделаем новый шажок вперед, раздвинем свои космические горизонты. Вступление я сделал. Теперь передаю слово Леониду Александровичу.

– Товарищи будущие космонавты! – сказал Воскресенский и жестом пригласил гостей ближе к кораблю. – Сегодня у вас только первое знакомство с серийным изделием. Конструктивно он состоит из двух частей: приборного отсека с тормозной двигательной установкой и спускаемого аппарата. Форма его шарообразная. Она опробована на первом искусственном спутнике Земли. В центре спускаемого аппарата находится кресло пилота. Над иллюминатором, на противоположной от входного люка стороне, помещена приборная доска. Посмотрев на нее, космонавт сразу узнает о давлении воздуха, температуре, содержании кислорода и углекислого газа в кабине. Вмонтированный в приборную доску вращающийся глобус будет в каждый данный момент показывать пилоту ту точку Земли, над которой он пролетает. Управление кораблем автоматическое. Пилот, заняв место в кабине, проверив скафандр и связь с Землей, не должен впредь вмешиваться в работу бортовых систем. От него не требуется проверка аппаратуры, умение управлять кораблем.

У Гагарина невольно вырвался вопрос:

– Так что же, Леонид Александрович, наше пребывание в кабине сводится к роли обыкновенного стороннего наблюдателя?

Главный конструктор подошел к своему заму:

– Вот, Леонид Александрович, ты и получил первый вопрос по существу… Как ты ответишь на него Юрию?

– Отвечу, Сергей Павлович, – уверенно сказал Воскресенский. – Полет корабля в автоматическом режиме не предусматривает какого-либо вмешательства пилота.

– Если полет протекает штатно, – добавил Королев. – Но в аварийной ситуации космонавт обязан отключить автоматику и перейти на ручное управление.

– Смотря какая аварийная ситуация, Сергей Павлович, – не согласился Воскресенский.

Но Королев продолжил свою мысль:

– Особенно важно это при спуске. А тут мы придумали для пилота небольшой технико-психологический секрет. О работе «логического замка» расскажет Олег Генрихович.

По крутой стремянке Ивановский поднялся к входному люку спускаемого аппарата, открыл дверцу, пояснил:

– В аварийной ситуации при спуске пилоту необходимо правильно выбрать место будущей посадки, чтобы в расчетное время включить тормозную систему, ведь тормозной путь корабля займет свыше одиннадцати тысяч километров. Включение тормозной двигательной установки обеспечивается кнопкой, окрашенной в красный цвет. Выше ее располагается два ряда кнопок с цифрами. Нажав три из них в определенном порядке, космонавт получает возможность перехода на ручное управление тормозной системой корабля. Эти «секретные цифры» хранятся в специальном бортовом пакете и являются кодом для срабатывания «логического замка». Чтобы в экстремальных условиях осуществить такой переход, космонавт должен иметь «холодную голову», не терять выдержки и самообладания. В противном случае корабль продолжит полет в автоматическом режиме.

Тут Королев остановил своего заместителя:

– Хорошо, Олег Генрихович. На этом мы, пожалуй, и завершим первое ознакомительное упражнение. А теперь, кто из будущих космонавтов желает опробовать кресло пилота нашего первого космического объекта?

– Разрешите мне, Сергей Павлович? – претендент, а это произнес Гагарин, нашелся быстро.

Главный конструктор разрешил. И Юрий, словно перед ним была привычная кабина истребителя, поднялся к входному люку корабля, уверенно взялся за подлокотники… Но тут же спустился вниз, расшнуровал и снял ботинки на брезенте, в носках вошел в спускаемый аппарат, сел в кресло, по‐хозяйски внимательно осмотрел кабину. По выходе он объявил коллегам:

– Нормальная кабина. Лететь можно.

Главный конструктор отвел Ивановского в сторону, заключил:

– Вот, Олег Генрихович, это и есть тот летчик, который первым полетит на орбиту… Юрий Гагарин… Под него и следует готовить все космическое одеяние.

Несчастный случай

27 августа, вскоре после успешного запуска на орбиту Земли Белки и Стрелки, Сергей Павлович возвратился с Байконура в Москву и утром, без предупреждающих звонков, появился у Келдыша. Увидев вошедшего Королева, вице-президент Академии наук понял, что надо быть готовым к серьезному разговору, поскольку так просто «главный ракетчик» страны никогда у него не появлялся. Все же Келдыш начал с заслуженных поздравлений. Он даже обнял Главного конструктора:

– После беспроблемного возвращения Белки и Стрелки, Сергей Павлович, тебе уже никакая математика не нужна!

Главный конструктор крепко пожал ему руку и возразил:

– Напротив, Мстислав Всеволодович. За тем и приехал, что требуется все как следует просчитать.

– Что именно? Поделись, – Келдыш был само внимание.

– Понимаешь, возникла, на мой взгляд, заманчивая идея – осуществить орбитальную систему с искусственной тяжестью.

– Как ты мыслишь это практически?

– Корабль отстыковывается от носителя, но не расстается окончательно с его третьей ступенью. Соединенная примерно километровым тросом с кораблем, третья ступень будет оснащена небольшими боковыми двигателями для периодической выработки силовых импульсов. За счет вращения системы «корабль – третья ступень», по моему мнению, внутри спутника должна возникнуть искусственная тяжесть.

– Что она даст тебе? – продолжал уточнять ситуацию «главный теоретик космоса».

– Она упростит процесс адаптации человека к условиям невесомости, – твердо ответил Королев.

– Ну и пусть упрощает, но при чем тут Келдыш?

– При том, Мстислав Всеволодович, что наши разработчики хотят услышать альтернативную точку зрения Академии наук на предмет, имеет ли смысл заниматься этим направлением.

– Сколько будет весить километровый трос, Сергей Павлович?

– Много… Свыше двух тонн.

– Значит, его надо считать в качестве полезной нагрузки?

– Конечно, надо приплюсовывать к весу спутника.

– Тогда у тебя не хватит мощности двигательной установки.

– Правильно, у «семерки» может не хватить, а у «девятки» хватит. Я в этом уверен.

– Понятно, Сергей Павлович. Тут надо все продумать.

– Думай, Мстислав Всеволодович. По времени не тороплю, но прошу выработать четкую позицию Академии наук на проблему.

– Раз космонавтам надо, выработаем, – согласился Келдыш.

Но Главный конструктор, будто не слыша этих слов собеседника, продолжил свой монолог:

– Да, искусственная тяжесть будет в десятки раз уступать земной, но и за нее будет резон побороться, если мы убедимся, что она позволит расширить спектр исследователей космоса.

Тут же вице-президент Академии наук спросил о перспективе:

– Что еще на подходе, Сергей Павлович?

– Оцениваем возможности покидания космического корабля на орбите, и не только вынужденного, но и с научными целями.

– Подумать, какой замах. Но, полагаю, выход в открытый космос будет еще не скоро?

– Так кажется сегодня, Мстислав Всеволодович. Эта необходимость может возникнуть после первых же орбитальных полетов людей, и тогда начнется неизбежная в таких случаях спешка.

– Я недавно прочитал, Сергей Павлович, что у британского премьера Черчилля во время войны ежедневно рождалось три-четыре новых идеи, из которых заслуживающими внимания были одна или две.

– Черчилль, Мстислав Всеволодович, политик, а мы – практические работники. Смысл всей моей деятельности в том и состоит, чтобы постоянно озадачивать то Кузнецова, то Пилюгина, то Рязанского новыми, прогрессивными идеями.

– Это завидная у тебя черта, Сергей Павлович. А чем собирается порадовать нас Янгель?

– Михаил Кузьмич готовит к летным испытаниям очень важное для ракетных войск новое изделие. Я собираюсь побывать на Байконуре по этому случаю в октябре.

– Тогда поздравишь Михаила Кузьмича с успехом и от меня.

– Поздравлю, если испытания получатся, как надо. У нас пока что ничего нельзя загадывать заранее.

– Что ты имеешь в виду, Сергей Павлович?

– Наш майский «прокол», Мстислав Всеволодович. Полет ведь прошел хорошо, а на спуске получили неприятный сюрприз, перечеркнувший несомненную удачу.

– Но Белка и Стрелка все поставили на свои места?

– Пока да, но свыше трех месяцев пролетело впустую.

– Не огорчайся, без неудач в новом деле не обойдешься.

Почти два месяца, до конца октября, пролетели для Главного конструктора, как один день. Королев не смог отлучиться из Москвы, чтобы поприсутствовать на испытаниях ракеты Р-16, нового изделия Янгеля. Своей работы набралось невпроворот. Его ближайшим замам, Мишину и Бушуеву, порой казалось, что «великий оптимист» уже окончательно пережил майскую неудачу, когда «живность» погибла вместе с кораблем в плотных слоях атмосферы. Тогда система ориентации не обеспечила нужного направления тормозного импульса и не смогла правильно сориентировать корабль. Он оказался в положении, чуть ли не противоположном расчетному. Тормозной двигатель сработал не на торможение, а на дополнительный разгон. Вместо спуска к Земле корабль, разогнавшись, вышел на более высокую орбиту.

Анализ телеметрических данных показал, что неисправность возникла не в тормозном двигателе, а в приводе чувствительного инфракрасного датчика. Он не сумел определить тепловой горизонт Земли и удержать его в «поле своего зрения», хотя тормозная двигательная установка отработала так, как ей было задано по программе.

Но и из майской неудачи Главный конструктор сделал парадоксальный вывод: произошел, дескать, первый опыт маневрирования в космосе – переход с одной орбиты на другую. Своему заместителю Бушуеву, Сергей Павлович так и сказал: «Нам, Константин Давыдович, надо овладеть техникой маневрирования. Это имеет большое значение для будущего. А спускаться на Землю наши корабли будут, как миленькие, когда надо и куда надо. В следующий раз посадим обязательно».

Сразу после возвращения с космодрома 25 августа Феоктистов созвал совещание разработчиков по системам управления и возвращения человека с орбиты. В течение трех часов удалось согласовать основные решения: по упрощению катапультируемого кресла, по дублированию системы управления спускаемого аппарата, по упрощению системы аварийного спасения пилота. Записав каждое из решений на отдельный лист, Константин Петрович в начале десятого вечера позвонил Главному конструктору и попросился на прием к Королеву.

Суть конструкторских предложений связывалась с отказом от установки системы управления на участке спуска и с упрощением схемы приземления и аварийного спасения. В случае аварии носителя предлагалось с высоты выше четырех километров спасение обеспечивать за счет выключения двигателей ракеты, отделения спускаемого аппарата и приземления по штатной схеме. А в случае аварии до четырех километров – катапультировать космонавта. Константин Петрович обратил внимание Главного конструктора на тот факт, что в случае утверждения этих предложений доработки окажутся минимальными, и ОКБ сможет выйти на пилотируемый полет буквально через несколько месяцев. Королев заявил, что ему надо подумать над важными предложениями пару дней, и в конце августа он действительно согласился с ними.

Вслед за триумфальным полетом Белки и Стрелки последовало новое страшное разочарование. На той же стартовой позиции, с которой в августе стартовала королевская «семерка» с собачками, произошел пожар на янгелевской Р-16.

Ближе к полуночи 24 октября Королеву на квартиру позвонил Сербин. Он коротко объяснил «главному ракетчику» страны причину позднего беспокойства:

– На Байконуре, Сергей Павлович, с изделием Янгеля произошла катастрофа. Есть человеческие жертвы. Президиум ЦК принял решение о создании высокой правительственной комиссии для расследования причин. Видимо, ее возглавит товарищ Брежнев. Кого из своих ведущих специалистов вы рекомендуете включить в ее состав?

Королев поставил встречный вопрос:

– Иван Дмитриевич, нужен специалист по какой-то конкретной системе или широкого профиля?

– Думаю, что широкого профиля.

– Тогда предлагаю кандидатуру директора НИИ-88 Тюлина. Георгий Александрович работал со мной в Германии. Не раз входил в состав комиссий по летно-конструкторским испытаниям ракет.

Комиссия ЦК партии, возглавляемая Брежневым, в которую вошел и Тюлин, 25 октября вылетела на Байконур и на месте расследовала причины происшедшей катастрофы с межконтинентальной ракетой Р-16 конструкции Янгеля.

Пусковая площадка произвела на членов правительственной комиссии тягостное впечатление. Ничего подобного этому за все время работы в оборонной отрасли ни Сербину, ни Тюлину видеть не доводилось. Помимо самой ракеты, практически полностью уничтоженной, было разрушено и полигонное оборудование, обеспечивающее наземные запуски при летных испытаниях. Но требовалось отбросить эмоции и досконально выяснить исходные причины трагедии, в которой погибло семьдесят четыре военных и гражданских специалиста. Еще пятьдесят три человека получили тяжелые ранения и ожоги.

Картину происшедшего 24 октября, по возвращении из Байконура, Тюлин воспроизвел Королеву в деталях, хорошо понятных Главному конструктору.

– Какова судьба Главного маршала Неделина, Георгий Александрович? – спросил Королев, выслушав Тюлина.

– Из погибших никого опознать не удалось, в том числе и Главкома ракетных войск, Сергей Павлович. Вместе с ним погибли и знакомые тебе крупные специалисты – Коноплев, Фирсов, заместители Михаила Кузьмича – Берлин и Концевой.

Когда причины трагедии на Байконуре у Янгеля были досконально изучены, Сергей Павлович созвал в ОКБ совещание в расширенном составе. Присутствовали все члены Совета главных. Открывая его, Королев сказал:

– В нашей технике без промахов не обойтись. Все делаем впервые. Но виноват перед народом за все отдельные промахи всегда один человек – Главный конструктор. А остальные виновны лишь перед ним, доверившим им дело, поверившим в них и потому всегда обязанным защищать их перед начальством. Применительно к Янгелю можно сказать, что, использовав новые компоненты топлива и окислителя, Михаил Кузьмич пошел на большой риск, который в данном случае не оправдался. Это суровое предупреждение и для нас. Майская неудача с «Востоком» не должна повториться, Виктор Иванович.

Прямое обращение Сергея Павловича к Кузнецову значило многое. Главный конструктор готовил новую экспедицию «живности» на орбиту. Ему очень хотелось быстрее закрепить августовское достижение, добиться наконец безупречности работы всех систем жизнеобеспечения, в том числе и системы ориентации. Первоначальные наветы на тормозную двигательную установку не подтвердились. Исаев не раз доказал на стендах, что на его детище вполне можно положиться, оно обеспечит стабильное возвращение спускаемого аппарата на Землю.

Кузнецов тоже ему доказывал:

– Три последних комплекса, Сергей Павлович, командные приборы борта прошли без замечаний. Причина сбоя при первом испытании установлена – это деформация контактной пары при монтаже. Дефект явно просмотрели.

Между тем все крепче затягивался «финансовый узел». Денег зримо нехватало. Королев понимал, что создание ракетных войск решительно опустошает казну страны. На этом направлении приходилось торопиться. Военные базы НАТО, без всякой маскировки, стремительно приближались к нашим границам. А потому очевидная спешка Янгеля с ракетой Р-16 была вполне оправданна. Срочно требовалась войсковая межконтинентальная ракета, чтобы достойно ответить на очевидные вызовы сильного противника.

Главный конструктор не мог удовлетворить просьбы Ивановского продлить серию «Востоков». Ему все чаще приходилось напоминать настойчивому подчиненному тривиальную истину:

– Мы работаем, Олег Генрихович, на народные деньги, а их мало. Поэтому, наши затраты должны быть хорошо сбалансированы. Я понимаю, что без новых моделей ничего не создашь. Но подумай – надо ли нам иметь такое большое их количество? Ты в состоянии мне доказать, что серия из десяти кораблей действительно нужна? Нам надо научиться считать затраты на эксперименты и на летные изделия!

После успешного возвращения на Землю Белки и Стрелки Воскресенский, шутя, сказал Главному конструктору:

– А все-таки, Сергей Павлович, Бог есть!

Королев измерил зама недоверчивым взглядом и, поняв шутку, ответил в том же духе:

– Если, Леонид Александрович, Бог и есть, то в данном случае он был на нашей стороне.

Приближался декабрь. И с каждым месяцем приближался, по расчетам Главного конструктора, старт человека. В глубине души он уже наметил для себя дату, но никогда открыто ни с кем не делился своими планами. А в повседневных делах Сергей Павлович по-прежнему жестко требовал повышенной четкости от всех своих служб, и конструкторских и производственных. Он старался избежать очевидных рисков и надежно обезопасить космического первенца от застратосферных подвохов, неизвестных пока что человеческому организму.

К числу первых неприятностей такого рода Королев справедливо относил радиационную опасность на орбите. Мощность ее дозы, полученная Белкой и Стрелкой, оказалась небольшой, но их полет протекал при спокойном Солнце. Значит, сделал вывод Главный конструктор, в схожих условиях и человек окажется в безопасности. Это обнадеживало.

Тщательная подготовка подошла к концу. Вечером 1 декабря на орбиту Земли ушел с Байконура третий корабль-спутник. Сергей Павлович очень надеялся на этот старт. Он считал его в случае успеха предпоследним. Пассажирами корабля стала новая парочка четвероногих – Пчелка и Мушка, подготовленные службой профессора Яздовского. Их полет проходил строго по программе. Но при спуске, по невыясненным причинам, траектория корабля отклонилась от расчетной. Он раньше времени вошел в плотные слои атмосферы и сгорел.

Сергей Павлович очень болезненно воспринял эту неудачу. Он не стал комментировать случившееся, улетел в Москву и весь ушел в работу. Сергей Павлович рано уезжал из дома и поздно вечером возвращался обратно. Нина Ивановна никак не могла добиться от него ответа на прямой вопрос: «Что же такое удручающее случилось на космодроме?» Сергей Павлович упорно доказывал жене, что полмесяца, проведенные им на Байконуре, оказались впустую потраченным временем.

Но 7 декабря в ОКБ приехали делегаты Звездного Беляев и Гагарин, те два человека, которые с первого знакомства пользовались особым расположением «космического стратега». Капитан Беляев месяц назад вернулся из госпиталя и снова приступил к активным тренировкам, а старший лейтенант Гагарин уверенно выдвинулся в лидеры «заглавной шестерки».

Приезд будущих космонавтов Королев воспринял с воодушевлением. Главному конструктору очень хотелось знать, как оценили провальный старт третьего корабля-спутника его подопечные. Он получил такую оценку. Эти молодые храбрецы судили о происшедшем очень зрело.

– От неудач, Сергей Павлович, никто не застрахован, – сказал Беляев. – Что же касается судьбы четвероногих, то дворняжки остались дворняжками и в космосе.

– С человеком в кабине космического корабля такого просто не могло произойти, Сергей Павлович, – уверенно дополнил товарища Гагарин. – Если бы у меня отказала автоматика, то я без всяких колебаний и команд с Земли перешел бы на ручное управление. Для летчика это вполне типичная ситуация. Исход полета зависит от тебя самого.

За остаток декабря и январь шестьдесят первого Главный конструктор сумел выкроить время и четыре раза навестил Звездный. Там царила нормальная деловая обстановка. Уже подходил к концу теоретический курс. В повестку дня логически вставал полет человека на околоземную орбиту.

Королев строго следовал намеченной программе космических экспериментов. Сразу после Нового года он поручил Мишину составить обобщенный документ подготовки кораблей, предназначенных непосредственно для полета человека продолжительностью до одних суток. Определялся состав корабля, особенности его систем жизнеобеспечения, схема и программа полета. Особо были выделены меры по повышению надежности его систем и необходимые организационные мероприятия. Они включали личную ответственность главных конструкторов, директоров заводов и руководителей служб за безупречность технической документации и конструкторских решений, за надежность и качество изготовления узлов и элементов конструкции.

Сергей Павлович предложил такой порядок, при котором окончательное заключение о допуске ракеты-носителя и корабля к полету должно было подкрепляться совместным решением Совета главных конструкторов по результатам их сборки и комплексных испытаний. На Совете главных Королев зачитал разработанную программу, которая после обсуждения была подписана всеми участниками совещания. С этого дня, 11 января, уникальный документ стал законом при создании и испытании всех систем ракет-носителей и космических кораблей. Контроль за исполнением его требований Сергей Павлович взял лично на себя.

Утром 3 февраля Главный конструктор улетел на Байконур, и через девять суток под его руководством с полигона стартовала межпланетная станция в сторону Венеры.

«Восток»

Запуск межпланетной станции на Венеру только внешне не касался предстоящей орбитальной экспедиции корабля с человеком на борту. У Главного конструктора был свой расчет по этому поводу. Как и при других пусках, снова и снова подвергались суровой проверке ракета-носитель, а также системы управления и ориентации. Продолжался поиск твердых гарантий, исключающих возможность повторения осечки шестидесятого года, анализировались все положительные факторы, которые укрепляли веру в будущий успех. Стартовать предстояло, по-существу, значительно усовершенствованному кораблю.

При его подготовке к полету во весь рост перед проектантами и конструкторами встала проблема полезного веса. Проектанты установили жесткий контроль за тем, чтобы без их ведома кто-то из исследователей не установил еще один важный прибор и тем превысил вес корабля. Одновременно продолжались поиски резервов для снижения конструкции его веса. Одним из таких резервов стала толщина слоя теплозащиты.

С конца шестидесятого Феоктистов при каждой встрече с Главным конструктором не переставал убеждать Сергея Павловича в том, что уточненные расчеты показывают реальную возможность для уменьшения толщины защитного слоя, который весил довольно много. Королев, однако, упорно не соглашался. Вначале он неизменно ссылался на коэффициент незнания, который действительно оставался достаточно высоким. Никто ведь до первых приземлений спускаемого аппарата не мог расчетным путем доказать Главному конструктору, какая именно толщина защитного слоя убережет его от разрушения.

Когда проектанты предложили уменьшить толщину защитного слоя на сто миллиметров, потому что вес корабля превысил расчетный на пятнадцать килограммов, Королев в ответ выдвинул, казалось, неотразимый довод:

– Уменьшить защитный слой можно и на сто двадцать миллиметров, но вы понимаете, Константин Петрович, что речь в данном случае идет о жизни первого космонавта?

Подготовка мартовского беспилотного старта продолжалась с особой тщательностью. Главный конструктор торопил других, но сам работал по строгому графику, составленному им же, а затем утвержденному в правительстве. Его никто не упрекал за неудачи, не подгонял в работе. Все понимали, какие сложнейшие вопросы приходилось решать королевскому коллективу в ограниченные временные сроки. Впрочем, руководство страны проявляло выдержку и терпение и в отношении других представителей этой ключевой оборонной отрасли. В том же напряженном темпе продолжал работать коллектив ОКБ Янгеля, хотя недавняя октябрьская катастрофа на Байконуре с ракетой Р-16 здорово подорвала репутацию Михаила Кузьмича…

Конец февраля складывался для коллектива ОКБ как непрерывная производственная феерия, знаменующая собой приближение чего-то особенного, небывалого. Тон в этой целеустремленности задавал Главный конструктор. Он поспевал всюду, хотя центром притяжения всего совершаемого действа оставался монтажно-испытательный корпус. В нем доводилось до ума важнейшее детище коллектива – корабль-спутник под человека. В массе находящихся на сборке людей Королев легко находил нужного для продолжения дела ответственного специалиста.

Дефект в системе ориентации оставался особенно чувствительным для Королева после декабрьской неудачи с Пчелкой и Мушкой. Опять, в который раз, отказал инфракрасный датчик местной вертикали. Прибор быстро заменили. К тому же Феоктистов напомнил Сергею Павловичу, что на корабле смонтирована запасная система ориентации и в пилотируемом полете подобная незадача вполне поправима. Чрезвычайных оснований для беспокойства не имелось. Но Главный конструктор был неумолим: «Все должно работать, как часы. Корабль ведь готовится под первого космонавта!»

Предложение Константина Петровича провести на другой день тест системы солнечной ориентации вывело Сергея Павловича, как он ни сдерживал себя, из равновесия:

– Зачем проводить какие-то сомнительные тесты? Надо отработать систему жизнеобеспечения до конца на Земле. В полет должен пойти корабль с работающей системой ориентации!

Королев замечал даже малейшие недочеты в конструкции корабля и принимал экстренные меры для их устранения. На глаза попалось отсутствие скобы, необходимой для тренировки пилота. Сергей Павлович подозвал ведущего инженера Шевелева, показал ему пальцем на циферблате часов цифру 9, а вслух четко сказал:

– Чтобы завтра, Владимир Сергеевич, к девяти ноль-ноль деталь была установлена по месту. Где ты ее достанешь, меня совершенно не касается… Договорились?

С конца шестидесятого поездки в Звездный перед отлетом на Байконур стали для Королева ритуальным мероприятием. Как и на исходе января, Сергей Павлович 1 марта снова навестил своих звездных подопечных. Общение с этими не унывающими целеустремленными молодыми людьми добавляло и ему много бодрости и оптимизма. Космонавты отвечали Главному конструктору тем же – вниманием и безмерной внутренней благодарностью за великое счастье работать на неведомом пока для других поприще.

Покидая Звездный, Сергей Павлович растроганно заявил окружившим его питомцам Центра подготовки:

– Вы – замечательный народ! С вами я готов в огонь и в воду, а не то что на космическую орбиту. Сегодня мне и самому удалось крепко подзарядиться вашим задором. А то ли еще будет, когда начнем летать, совершать регулярные рейсы!

Утром 3 марта Главный конструктор отправился на Байконур. Вместе с ним в самолете – необходимые на космодроме специалисты: Бушуев, Мишин, Ивановский, Феоктистов. В общем салоне его скромного Ил-14 расположилась киногруппа студии научно-популярных фильмов. Сразу после взлета перед киношниками предстал сам «ракетный бог» страны.

– Как самочувствие, товарищи киношники? – весело обратился Королев к знакомым специалистам киноцеха.

– Нормальное, – вразнобой ответили люди искусства, а оператор Суворов тут же поинтересовался: – Какая программа ждет нас на полигоне, Сергей Павлович?

Королев сразу стал на редкость серьезным. После небольшой паузы он ответил:

– Программа наших пусков на этот раз самая ответственная из всех, что были до сих пор.

– А сколько пусков всего намечено, Сергей Павлович?

– Два. Опять с собачками и манекеном. Все надо, товарищи, как следует снять на пленку. Это – история космонавтики.

– А когда нам доведется снимать первого человека-космонавта? – не отступал настойчивый Суворов.

– Скоро и человека будете снимать, Владимир… Вижу, не терпится? – Королев внимательно посмотрел на членов киногруппы и добавил: – Надо еще кое-что проверить.

– Машина очень серьезная. Страшновато ведь лететь на ней людям, Сергей Павлович? – вступил в разговор руководитель киногруппы Юрий Куприянов.

– Это только так кажется, что страшно, на первый взгляд, Юрий, – успокоил киношника Главный конструктор. – Но если немного потренировать тебя, то и ты вполне можешь полететь. На нашем корабле смогут летать все физически нормальные люди.

– Вы меня просто успокаиваете, – усомнился Куприянов.

– Не веришь, Юрий?.. Мы строим корабли в расчете не на суперменов. Вот пройдет немного времени, и я даю тебе слово, что хотя бы одного из группы обязательно прихвачу с собой на орбиту для космических съемок… Так что готовьтесь.

Заместители Главного конструктора – Бушуев, Мишин и Ивановский – уехали вместе с Сергеем Павловичем на легковушке. Феоктистову места в «Волге» не хватало, и он отправился на космодром в автобусе киногруппы. Когда транспорт двинулся в путь, оператор Филиппов обратился к ведущему конструктору ОКБ с вопросом: «Скажи, пожалуйста, Константин, как практически выбирают место для космодромов?»

Феоктистов оторвался от окна, и повернувшись в сторону Александра, ответил с юмором:

– Прежде всего, берется во внимание максимальная совокупность неудобств. Понимаешь, нужно найти такое место, куда, во-первых, не легко было бы добраться любым видом транспорта, начиная с самолета и кончая ишаком. Надо, во-вторых, чтобы местность была пустынной. Вблизи не должно быть колодцев, чтобы воду в цистернах требовалось подвозить издалека. Наконец, третье обязательное условие – это наличие песка. Причем его должно быть обязательно очень много.

– А зачем нужно очень много песка? – удивился Филиппов.

– Песка надо много для того, чтобы в случае ветреной погоды он висел в воздухе и в трех шагах ничего не было видно. Желательно, чтобы песок присутствовал в борще и в котлетах. Это надо для того, чтобы ты помнил – дома тебя ждет жена с вкусным обедом. Если найдено такое «идеальное место», то, значит, оно вполне подходит для космического полигона.

– За рубежом поступают таким же образом? – заинтересовался режиссер Косенко.

– А как же? – на полном серьезе подтвердил Феоктистов. – Свой главный космодром американцы построили на мысе Канаверал, у самого моря. Французы два своих космодрома построили в песках Сахары. Так что, дорогие коллеги, будьте довольны уже тем, что нам не приходится в течение нескольких суток добираться на полигон в Якутию или на Камчатку.

Прилетев на Байконур, Королев сразу же определился с датой старта – 9 марта. Вместе с собачкой Чернушкой в полет впервые отправлялся манекен человека. В его груди, животе и ногах были закреплены клетки с крысами, мышами, а также препараты с культурой ткани и микроорганизмов. На этот раз не создавались искусственные условия и для Чернушки. Собачка не имела отдельной герметической кабины с питанием, регенерационной установкой и индивидуальной вентиляцией. Она находилась в обычной клетке, помещенной на месте «космического гастронома» – шкафчика с продуктами питания для космонавта. Королев и Яздовский посчитали такое размещение Чернушки допустимым, поскольку ее полет планировался не на сутки, как у Белки и Стрелки, а всего на сто минут, на один виток вокруг Земли.

И все же некоторая тревога за жизнь «орбитальной путешественницы» сохранялась. Без всяких предосторожностей ей предстояло дважды выдержать большие перегрузки при взлете и при входе в атмосферу на спуске, а также невесомость. Чернушка впервые приземлялась вместе с кабиной, а не катапультировалась, как ее предшественницы.

В просторной чистой комнате специалисты в белых халатах вскрыли большой опломбированный ящик, вынули из него манекен и усадили его в кресло пилота. С первого свидания за ним закрепилось прозвище «Иван Иванович». Одет он был в ярко – оранжевый костюм, белый гермошлем, голубые перчатки и высокие шнурованные ботинки. Необычная одежда придавала манекену истинно космический вид. Одетый в костюм космонавта и посаженный в катапультирующееся кресло, он оставлял весьма неприятное впечатление неподвижностью своих стеклянных глаз и простоватым застывшим лицом.

Голова «Ивана Ивановича», туловище, руки и ноги – все было покрыто синтетическим материалом. Он обладал крепостью, эластичностью и сопротивляемостью, близкими к параметрам человеческой кожи. Его руки, ноги и шея двигались в шарнирных сочленениях с определенным усилием. При возвращении с орбиты манекен катапультировался и приземлялся самостоятельно.

Утро 9 марта шестьдесят первого получилось исключительно волнительным для Главного конструктора. Он бодрился на людях, но сомнения в безусловной надежности техники все-таки сохранялись… Однако время летело быстро. Вот ракета с кораблем уже доставлена на старт. Обязательные генеральные испытания перед полетом прошли без замечаний. Но и это не успокаивало Королева. Он то и дело появлялся на пусковой площадке, уточнял нужные вопросы у стартовиков, удалялся на командный пункт и снова возвращался к ракете. И снова находились у Сергея Павловича вопросы то к конструкторам систем, то к полигонщикам.

Прошли пятиминутная и минутная готовности. Последовала команда Главного конструктора: «Подъем!» И мощная «семерка», стремительно набирая скорость, унесла ввысь блестящий шар с «Иваном Ивановичем» и Чернушкой на борту. Тотчас ожил наблюдательный пункт космодрома. Там фиксировались поступающие с орбиты радиосигналы и телеметрия. Все долгие сто пятнадцать минут полет продолжался строго по программе. Главный конструктор затаенно ждал эпилога – «мягкой посадки». Она прошла на «отлично». Вполне удовлетворительно перенесла полет и приземление Чернушка. Сергей Павлович сделал окончательный вывод: «Система “Восток” полностью подготовлена к орбитальному полету человека!» Такого же мнения был и теоретик космонавтики академик Келдыш. Он согласился с Королевым.

Вывод был сделан. Он не обязывал Сергея Павловича готовить и производить новые запуски. Но Главный конструктор действовал последовательно и ответственно. 10 марта им принимается решение о… подготовке к запуску следующего «Востока». Без человека. Программа пятого корабля – один виток. Экипаж – «Иван Иванович» и собачка Звездочка. Их сопровождение то же самое – крысы, мыши, препараты с культурой ткани, микроорганизмы.

Вечером 12 марта Королев вернулся в Москву и всецело окунулся в организационные дела. Пошли различные согласования и утряски. В субботу, 15 марта, он появился в Звездном, встретился с руководителями Центра подготовки и космонавтами. Весь вид, бодрый разговор Главного конструктора вселял уверенность в безусловный успех дела.

– Ну что же, Николай Петрович, машину я практически полностью подготовил, теперь дело за тобой, – сказал Королев, пожимая руку Каманину.

– Прежде всего, я поздравляю тебя, Сергей Павлович, с замечательным успехом, – улыбнувшись, сказал в ответ Каманин и добавил: – Правда, мы тоже не сидели здесь сложа руки. Продолжаем тренировки, изучаем полетную инструкцию.

– Очень хорошо, Николай Петрович. Но как ты смотришь на то, если последний тренировочный пуск на Байконуре мы покажем «ударной шестерке» космонавтов?

– Когда он намечен, Сергей Павлович?

– На середину последней декады марта.

– Я поддерживаю идею, но вопрос необходимо согласовать с Главкомом Вершининым… Его согласие необходимо.

– Так и решим. Ты доложишь о моем предложении Константину Андреевичу, а я согласую вопрос в правительстве с Устиновым и в ЦК партии с Брежневым.

– Договорились, Сергей Павлович, – сказал Каманин и тут же переменил тему разговора: – Что скажешь о космической подготовке американцев? Не боишься, что через неделю они окажутся на околоземной орбите впереди нас?

Главный конструктор категорически отмел последнее предположение генерала Каманина:

– Теперь не боюсь, Николай Петрович. Кстати, после долгой раскачки руководители проекта «Меркурий» отобрали троих претендентов из военных для полета на ракете «Редстоун».

– Я тоже читал эти сообщения в газетах, Сергей Павлович, – подтвердил Каманин. – Самый молодой из них, капитан Гриссом, ровесник Павла Беляева, тоже летчик-истребитель. Так что в каком-то смысле мы идем параллельными дорогами.

– Не совсем, Николай Петрович, – возразил Королев. – Их «прыжок» по баллистической траектории на высоту чуть больше сотни километров, строго говоря, нельзя считать космическим полетом. Таковым является только орбитальный полет. Лишь таким путем можно будет в дальнейшем решить задачу освоения человеком околоземного пространства. Подскок в стратосферу ничего существенного практически не решает.

– Значит, запуск пятого корабля-спутника – это твоя генеральная репетиция перед запуском человека, Сергей Павлович? – уточнил в конце разговора Каманин.

– Именно генеральная, – подтвердил Главный конструктор.

Встреча с космонавтами тоже началась с приятного. Они поздравили Королева с успешным запуском четвертого корабля, а сходную встречную тему тут же подбросил расторопный Нелюбов.

– Мы тоже наращиваем свой потенциал, Сергей Павлович, – сказал Григорий, бросив озорной взгляд в сторону Гагарина. – Неделю назад у Юрия родилась вторая дочка. Обязательно вслед за отцом полетит в космос.

Главный конструктор подхватил веселый настрой своих звездных подопечных. Он подошел к Гагарину, протянул руку:

– Тебе, Юрий, мои двойные поздравления – со второй дочкой и днем твоего рождения. Но один подарок я тебе уже преподнес, а второй – пока остается за мной. Я ведь не знал до приезда в Центр подготовки о пополнении твоего семейства.

– Что вы говорите, Сергей Павлович. Каждый ваш приезд в отряд давно стал для всех нас бесценным подарком, – смущенно возразил Гагарин и повторил: – Да, именно подарком.

Но тут бесхитростной наивностью удивил Главного конструктора снова Нелюбов. Он вдруг спросил:

– Если не секрет, Сергей Павлович, то какой первый подарок вы уже преподнесли Юрию?

Королев медленно повернулся в сторону Григория и тут же услышал ответ Леонова на поставленный вопрос:

– Вспомни, Жора, в какой именно день запущен четвертый корабль-спутник. 9 марта… Разве это не бесценный подарок для Юрия в день рождения?

– Ах вот какой подарок имеется в виду? – Нелюбов разочарованно отступил назад. – Я об этом почему-то и не подумал.

Королев тут же повернулся к столу, раскрыл свою рабочую папку, вынул из нее красивый журнал и встряхнул им перед собой:

– А я, между прочим, дорогие товарищи, прихватил небольшой подарок для всего вашего отряда. Вот журнал «Лайф», в котором описана система подготовки американских кандидатов к космическому полету. Почитайте. Обсудите. Но мы должны полететь первыми. Это сегодня наша главная задача, наш приоритет.

Главный конструктор уехал из Звездного так же неожиданно, как всегда. Посмотрел на часы, приподнял руку. Его ждали неотложные космические дела… Много дел.

Понедельник – день тяжелый. Но тут, 17 марта, все и закрутилось. С вылетом «ударной шестерки» на Байконур произошла сходная история, как и при первом посещении будущими космонавтами ОКБ Королева. Опять запретом замаячило грозное ведомство генерала Серова.

Сергей Павлович с утра сразу поехал не в ОКБ, а в Главный штаб ВВС, к Вершинину. Константин Андреевич был всецело согласен с предложением Королева и пригласил к себе ответственного куратора Центра подготовки космонавтов генерала Агальцова. Тут и выяснилось, что еще в субботу заместитель Главкома ВВС обращался в КГБ за разрешением на полигонный полет в Казахстан «ударной шестерки» космонавтов. Однако министр госбезопасности Серов и на сей раз предложил Филиппу Александровичу оформить на подчиненных генерала Каманина весь перечень документов, необходимых для посещения «совершенно секретного государственного объекта».

– Этот вопрос я буду решать сегодня в ЦК, у товарища Брежнева, а вы, Константин Андреевич, готовьте транспортник для полета космонавтов на Байконур, – твердо заявил Главный конструктор и уехал на Старую площадь.

Утром 19 марта Королев улетел на полигон, чтобы лично проверить ход подготовки пятого корабля-спутника к орбитальному полету. Для него, да и для всех, причастных к освоению космоса, это была последняя, генеральная репетиция перед запуском «Востока» с человеком… Последняя… Решающая!

Последние приготовления

Во второй половине дня 29 марта, обменявшись с Келдышем мнениями о пресс-конференции академика Топчиева, прошедшей накануне, Сергей Павлович поехал на Старую площадь, в ЦК партии, и доложил Сербину о результатах испытательных запусков двух последних кораблей-спутников «Восток» на орбиту Земли. В заключение Королев сделал оптимистический вывод о том, что экспериментальный период подготовки к полету человека в космос завершен. Иван Дмитриевич, в присутствии Главного конструктора, связался с министром оборонной промышленности страны Устиновым, курировавшим ракетостроение и космос. Сербин предложил Дмитрию Федоровичу подготовить проект постановления правительства о запуске в космос пилотируемого корабля. Когда к концу дня 3 апреля такое постановление было принято, Сергей Павлович тотчас улетел на Байконур. Счет времени отныне пошел для Главного конструктора на дни и часы.

Около пяти часов вечера в этот же день Каманину позвонил из ЦК Сербин и передал пожелание Хрущева, чтобы начальник Центра подготовки космонавтов срочно привез ему фотографии Гагарина и Титова. С ними ознакомились члены Президиума ЦК. Ровно через сутки, 4 апреля, Иван Дмитриевич сообщил в Звездный: «Оба парня отличные! Выбирайте первого из них сами». Тут же заведующий оборонным отделом ЦК добавил, что на Гагарина и Титова подписаны документы, удостоверяющие их личность, как граждан Советского Союза. Документы обязательно надо получить перед вылетом на космодром.

Визуально они были знакомы с лета сорок пятого, с момента подготовки к Параду Победы на Центральном аэродроме. Но тогда военачальники ни разу не пожали друг другу руки – слишком уж велика была дистанция в их служебном положении. Маршал Малиновский командовал фронтом, а генерал-майор Стученко возглавлял всего лишь гвардейскую стрелковую дивизию. Последующие годы изменили ситуацию. Маршал Малиновский прибавлял в должностях – командовал военным округом, был Главкомом войск на Дальнем Востоке, 1-м заместителем министра обороны, Главкомом сухопутных войск. В пятьдесят седьмом сменил маршала Жукова в должности министра обороны. Рос в чинах и положении и генерал Стученко. Командовал стрелковым корпусом, армией. С пятьдесят девятого, в звании генерала армии, возглавил Приволжский военный округ. В эти последние годы Родион Яковлевич и Андрей Трофимович хорошо узнали друг друга. И все же до 3 апреля ни разу еще министр обороны не звонил лично командующему округом по телефону. А тут неожиданно позвонил. Коротко спросил о делах и сразу о главном предмете.

– Андрей Трофимович, задача на твою долю выпадает очень ответственная. Вот и звоню.

– У нас разве бывают безответственные задачи, Родион Яковлевич? – попробовал упредить министра обороны Стученко.

– Но тут, понимаешь, особо ответственная, – продолжил свою мысль Малиновский. – В ближайшие дни в космос полетит советский человек, а приземляться он будет на территории твоего военного округа. Так вот я поручаю тебе организовать его встречу. Только что я вернулся из ЦК, где был персонально предупрежден Хрущевым по этому поводу.

– Что требуется от меня, Родион Яковлевич?

– Немного, Андрей Трофимович. Надо составить план подготовки к встрече космонавта. Возможный район его приземления разбить на участки. После распоряжения из Москвы на каждом из них требуется установить круглосуточный наблюдательный пост. Их надо обеспечить, кроме визуальных средств, радиолокаторами и другими техническими средствами наблюдения. Наземная разведка организуется на тот случай, если космонавт приземлится в лесу или в болотистой местности. Кроме того, для розыска космонавта и оказания ему, в случае необходимости, экстренной помощи надо сформировать три-четыре аварийно-спасательных отряда. Обеспечить их самолетами, вертолетами, автомобилями высокой проходимости, лодками, конными повозками, инженерно-медицинскими группами. Наибольшую опасность представляет тот случай, если космонавт угодит в болото или в реку, зависнет на дереве. Там потребуется вертолет.

– Мне задача ясна, Родион Яковлевич, – заявил Стученко.

– Надеюсь, помощь из центра тебе не нужна, Андрей Трофимович? – уточнил министр обороны.

– Конечно, нет, товарищ маршал, – подтвердил командующий округом. – Вполне обойдусь своими силами.

Рано утром 5 апреля «ударная шестерка» космонавтов вылетела из Чкаловской на трех самолетах Ил-14 на Байконур. Гагарин и Титов находились на разных машинах. Вместе с космонавтами на полигон отправились Каманин, Карпов, врачи от Яздовского и кинооператоры студии научно-популярных фильмов.

В четырнадцать часов самолеты приблизились к космодрому. В салонах тотчас прервались разговоры, и все устремились к иллюминаторам. В Казахстане во всю царствовала весна. Взору «избранных пассажиров» предстала удивительная картина – вся округа до горизонта показалась им сплошным цветочным ковром из живых тюльпанов.

Самолеты сделали положенный круг над аэродромом и сели на бетонку. У трапа прибывших встретили Королев и руководители полигона. Сергей Павлович дружески пожал космонавтам руки, сказал какую-то шутку, но в глазах – деловая сосредоточенность, решимость. Тут же он сообщил, что планирует вывезти ракету на старт 8 апреля, а 10–12 апреля она может стартовать. Планы изучены. Они понятны всем, руководителям и исполнителям.

После обеда и отдыха, когда космонавты начали примерку скафандров, Главный конструктор встретился с Карповым и потребовал чуть ли не поминутного графика занятости космонавтов на весь предстартовый период. Сергей Павлович напомнил начальнику Центра подготовки, что он, Карпов, несет персональную ответственность за готовность космонавтов к старту.

Но на следующий день Королев уточнил Карпову задачу:

– Не разрешайте слишком усердствовать ни тем, кто учит, ни тем, кто учится. Вы, медики, ратуете за то, чтобы в полет летчик уходил в наилучшей форме. Вот и действуйте, как нужно. Благо, теперь на космодроме царит ваша медицинская власть.

Около десяти часов 6 апреля на космодром прилетел Руднев, назначенный председателем Государственной комиссии. Спустя два часа он провел техническое совещание, на котором обсуждалась отладка регенерационной системы, результаты испытаний скафандров и кресла, а также летное задание космонавта. Галлай, Феоктистов и Раушенбах высказали пожелание, чтобы космонавтам разрешили посидеть до старта в корабле. Это предложение поддержал ведущий конструктор «Востока» Ивановский и Королев. 7 апреля, облаченные в скафандры Гагарин и Титов, провели в реальном корабле свою последнюю тренировку.

Ответственнейший старт неумолимо приближался. Главного куратора космонавтов от штаба ВВС генерал-лейтенанта Каманина охватывало все большее волнение. Но усилием воли Николай Петрович умело сдерживал волнение и не показывал его на людях. Все внутри, все в себе. Главком ракетных войск маршал Москаленко был поражен самообладанием генерала Каманина, и даже откровенно завидовал давнему коллеге:

– Ну и силища у тебя, голубчик! Завидую. Я не такой. Волнуюсь, скрыть переживания не могу, беспричинно повышаю голос на подчиненных. А так не надо. Понимаю, но не могу.

Утром 8 апреля – заседание Государственной комиссии. В зале, как никогда, много народа. Академию наук страны представляют академики Келдыш и Благонравов. Удивительно, но на этот раз присутствуют все главные конструкторы систем жизнеобеспечения – Бармин, Глушко, Пилюгин, Кузнецов, Исаев, Рязанский, Алексеев, Северин, Решетнев. Медицину напрямую замкнули на себя Яздовский и Газенко. На Байконур прилетели замы Главного конструктора – Мишин, Бушуев, Воскресенский. Присутствуют ведущие ракетчики страны – Янгель, Черток, Мозжорин, Челомей, Уткин, Надирадзе. Главкома ВВС представляет маршал Агальцов.

Комиссия утверждает задание на полет, рассматривает вопросы поиска и доставки космонавта после приземления. Повестку дня венчает вопрос о кандидате на первый полет. Кто полетит первым? Серьезный государственный шаг. Право внести предложение о кандидатуре Руднев предоставляет генералу Каманину. Николай Петрович предельно точен:

– Юрий Алексеевич Гагарин на протяжении всего периода подготовки и тренировок к полету показал высокую точность при выполнении различных экспериментально-психологических заданий. Его отличает высокая помехоустойчивость при воздействии внезапных и сильных раздражителей. Реакции на «новизну» – состояние невесомости, длительная изоляция в сурдокамере, парашютные прыжки и другие воздействия – всегда были активными. Отмечалась быстрая ориентация в новой обстановке, умение владеть собой в различных неожиданных ситуациях.

При исследовании в условиях изоляции в сурдокамере была обнаружена высокоразвитая способность расслабляться даже в короткие паузы, отведенные для отдыха, быстро засыпать и самостоятельно пробуждаться в заданный срок. Одной из особенностей характера Гагарина можно отметить чувство юмора, склонность к добродушию, легкой шутке.

При тренировках на учебном космическом корабле для Юрия Алексеевича был характерен спокойный, уверенный стиль работы с четкими, лаконичными докладами после каждого из упражнений. Уверенность, вдумчивость, любознательность и жизнерадостность придавали индивидуальное своеобразие выработке профессиональных навыков. Гагарин как бы умножил сходные летные навыки, придал им космическую направленность.

Доводы, факты, аргументы генерала Каманина в пользу назначения Гагарина первым космонавтом Земли прозвучали убедительно. Государственная комиссия утвердила Юрия командиром корабля «Восток», Германа Титова – его дублером… Мало ли что может еще случиться до полета?

Приняв кардинальное решение, члены «Генштаба космодрома» направились в монтажно-испытательный корпус для ознакомления с ходом тренировок птенцов Королева. Сергей Павлович, не разглашая пока только что принятого решения, занялся скрупулезным разъяснением первому космонавту работы систем жизнеобеспечения корабля, убеждая Гагарина в их надежной работе. Юрий соглашался с доводами Главного конструктора и сам втягивался в задушевный диалог. Неожиданно Королев прервал свой инструктаж, посмотрел на чуткого собеседника и то ли посетовал, то ли уважительно спросил:

– Что же у нас происходит, Юрий? Я подбадриваю тебя, а ты в ответ убеждаешь меня в еще большей надежности корабля.

– Мы, Сергей Павлович, оба здорово подбадриваем друг друга, – улыбнувшись, возразил Гагарин.

Вечером 9 апреля Королев распорядился, чтобы Гагарина и Титова, на оставшееся до полета время, разместили в отдельном домике, недалеко от стартовой площадки. А полковнику Карпову он тут же вновь поручил составить для них поминутный график занятости в течение последних предстартовых суток.

Последнее взвешивание «Востока» в монтажно-испытательном корпусе перед пристыковкой его к ракете-носителю озадачило Руднева. Вес пяти предыдущих беспилотных кораблей не превышал четырех тысяч семисот килограммов. Вес же гагаринского «Востока» оказывался на двадцать пять килограммов больше. Яздовский тут же напомнил Главному конструктору, что Титов почти на три килограмма легче Гагарина. Но Сергей Павлович успокоил председателя Государственной комиссии и главного медика. Он сказал, что изменять принятое решение о командире «Востока» нет необходимости. Если потребуется, то будет снята часть контролирующей аппаратуры, которая в полете непосредственного участия не принимает. Руднев согласился с этим предложением.

Предстартовые дни оказались чрезвычайно насыщенными для Королева. Он постарался, казалось, предусмотреть все. Везде, где только могли появиться космонавты – в гостинице, лабораториях, столовой, – постоянно звучала бодрая, веселая музыка из кинофильмов и оперетт. О таком музыкальном сопровождении Главный конструктор распорядился сразу после прилета на Байконур. Впрочем, музыку и на работе в ОКБ Сергей Павлович относил к важным составляющим успеха.

Вскоре после тренировки Гагарина и Титова Главный конструктор появился в монтажно-испытательном корпусе и, совершенно неожиданно для Ивановского, медленно поднялся по стремянке к входному люку «Востока», снял туфли и сел в пилотское кресло. Выдержав небольшую паузу, Королев посмотрел сначала в один иллюминатор, потом в другой, и тут же обратился к ведущему конструктору:

– Для меня кресло тесновато, Олег Генрихович. И тебе, разумеется, не подойдет.

– Проектировалось кресло не для нас, Сергей Павлович, – возразил Ивановский. – А для таких, как Гагарин.

Главный конструктор продолжил лукавый диалог:

– Пусть это не для нас проектировалось, но давай вот прямо сейчас договоримся, Олег Генрихович, что для трехместного корабля среднее кресло закажем Северину под наши габариты.

– В нашем возрасте, Сергей Павлович, в космос врачи уже не пустят. А вашему, Главного конструктора, полету воспротивится еще и кремлевское руководство.

– Так что же, выходит, по-твоему, мы только и годимся строить космические корабли для других?.. А хотелось бы слетать пусть даже на пару-тройку витков. Как-никак вся жизнь без остатка отдана ракетному делу.

Комнатой, в которой по решению Главного конструктора должны провести последнюю ночь перед стартом Гагарин и Титов, прочно завладели сотрудники Яздовского. Но и эта часть «интерьера» находилась в поле зрения Королева. Однако по долгу службы первым там появился полковник Карпов. Прямо с порога он задал Котовской ключевой вопрос:

– Ада Радгаповна, вы закончили подготовку медаппаратуры?

– Да, Евгений Анатольевич, – уверенно ответила доктор. – Все необходимые датчики по показаниям органов жизнедеятельности космонавтов подготовлены.

Начальник Центра подготовки внимательно осмотрел вначале одну, потом вторую кровать, задал следующий вопрос:

– А как будут сниматься сами показания?

– Показатели тензодатчиков, установленные на матрацах, выведены на пульт, у которого в течение всей ночи будут дежурить наши специалисты.

– А сны людей, Ада Радгаповна, ваши умные датчики записывать еще не научились?

– Нет, Евгений Анатольевич, такие датчики, к сожалению, у нас пока отсутствуют.

– Очень жаль, Ада Радгаповна. Значит, медицинскому персоналу вашего института есть еще над чем поработать.

В этом месте заинтересованный диалог Котовской и Карпова прервался. В комнату быстро вошел Королев и сразу повел разговор по существу:

– А теперь мы выясним, как работает наш медицинский штаб предполетной подготовки. Что вы скажете, Ада Радгаповна?

Доктору Котовской было что доложить. Она сказала:

– По распоряжению руководителя медицинской группы Акулиничева, Сергей Павлович, в предстартовом домике организуется круглосуточный врачебный пост.

Главный конструктор поворачивается к Карпову:

– Скажи, пожалуйста, Евгений Анатольевич, чем космонавты будут заниматься завтра в двадцать тридцать?

Начальник Центра подготовки достал записную книжку, открыл нужную страничку, ответил:

– В двадцать тридцать у Гагарина и Титова космический ужин, Сергей Павлович.

– Вот как здорово, – улыбнувшись, сказал Главный конструктор. – Я прямехонько угодил на ужин… А чем Гагарин и Титов будут заняты в двадцать один десять?

– В двадцать один десять? – повторяет Карпов и отвечает: – С космонавтами встречаются маршал Москаленко и генерал Руднев.

– С Главкомом ракетных войск и председателем Государственной комиссии этот вопрос по времени согласован?

– Конечно, Сергей Павлович. Все вопросы распорядка дня согласованы по времени и по существу.

– А что значит «по существу», Евгений Анатольевич?

– Это значит, что согласован сам предмет разговора – о семье, о родных местах и ни слова о предстоящем полете.

– Вот это похвально, – бодро сказал Королев и задал контрольный вопрос: – Феоктистов и Раушенбах инструктаж с Гагариным и Титовым в корабле уже проводили?

Начальник Центра подготовки ответил без промедления:

– Проводили, Сергей Павлович. С восемнадцати ноль-ноль. Тридцать минут. Проверили знание полетной инструкции. Юрий и Герман выучили ее наизусть.

– Может, с инструктажами мы малость и переборщили, – сделал вывод Главный конструктор, – но, как говорят в народе, кашу маслом не испортишь. Все идет по плану. Я удовлетворен.

10 апреля. Солнечный полдень. Небольшая открытая терраса на высоком берегу Сырдарьи. Присутствуют Королев, Москаленко, Руднев, Каманин, Келдыш, главные конструкторы систем, командиры стартовых служб полигона и вся «ударная шестерка». Никакого официоза. На столах – вазы с фруктами, ситро, минеральная вода. Общение – на равных.

В центре внимания – Главный конструктор и космонавты. Королев завязывает неожиданные диалоги, шутит:

– Будет правильно, дорогие старшие товарищи, если сегодня мы попросим нашу молодую смену обязательно свозить нас на орбиту в будущем трехместном космическом корабле. Мы идем вперед гигантскими темпами. Не прошло и четырех лет с момента запуска первого искусственного спутника Земли, а мы уже подготовились к первому полету человека. Здесь присутствует группа космонавтов, каждый из которых в состоянии совершить орбитальный полет. Решено, что первым полетит Юрий Гагарин. За ним полетят другие, в недалеком будущем, даже в этом году. На очереди у нас – новые полеты, которые будут интересными для науки, для блага человечества. Мы твердо уверены, что нынешний полет хорошо подготовлен и пройдет успешно.

Вечером состоялось официальное заседание Государственной комиссии. Ее открыл Руднев и предоставил слово Королеву. Сергей Павлович снова подтвердил полную готовность ракеты и «Востока» к полету: «Ракета-носитель и космический корабль прошли полный цикл испытаний на заводе и космодроме. Замечаний по работе ракеты-носителя и корабля нет». Затем выступил генерал Каманин. «Главный куратор» космонавтов от штаба ВВС напомнил присутствующим биографические данные Юрия Гагарина и Германа Титова.

Следующее слово – за ними, виновниками торжества. Но только Юрий начал говорить, как вдруг погасли все юпитеры киношников. Сергей Павлович хорошо знаком с их технологией. Он уверенно успокаивает членов комиссии:

– Товарищи, внимание! Сейчас в течение нескольких минут оператор Суворов будет перезаряжаться!

Неожиданная реприза Главного конструктора вызвала громкий смех всего зала. Но вот щелкнула дверца кинокамеры. Можно продолжать заседание. Гагарину, естественно, пришлось повторить начало своего выступления. Выступление же Титова прошло уже без всяких осложнений.

Надо же было так случиться, что при последней проверке корпуса корабля на герметичность обнаружилась утечка. Все, кто был причастен к подготовке полета, принялись спешно искать неисправность с помощью гелиевых течеискателей. Вскоре утечку нашли, заменили дефектный разъем. И только после этого доложили Главному конструктору о происшедшем. Все обошлось без личных разборок. Королев посчитал за благо, что неисправность удалось устранить заранее и сравнительно быстро.

В пять утра 11 апреля ракету с пристыкованным «Востоком» вывезли из монтажно-испытательного корпуса, чтобы доставить на стартовую площадку. Главный конструктор шел по традиции за ней до поворота, где его поджидала легковушка. Королев пристально посмотрел вслед «семерочке» и устроился на заднем сиденье с Воскресенским.

Несколько минут ехали молча. Но вдруг Королев повернулся к своему заму по испытаниям, спросил:

– Как думаешь, Леонид Александрович, мы все предусмотрели, нет никаких скрытых изъянов в носителе или в самом корабле?

Воскресенский промолчал, не понимая, что этот сильный, самолюбивый человек обращается к нему с просьбой еще раз подтвердить полную готовность их детища к полету.

Когда ракету установили на пусковое устройство, на стартовую площадку приехали Каманин, Карпов, Гагарин и Титов. Вначале состоялся короткий митинг со стартовиками, а потом они ели космический обед из туб с Королевым. Перед отъездом космонавтов в стартовый домик Феоктистов и Раушенбах, по поручению Главного конструктора, провели еще один, последний инструктаж Юрия и Германа в кабине «Востока».

Космодром быстро погружался в последнюю бессонную ночь перед эпохальным стартом. Тщательно проверялось полигонное оборудование, телефонная связь с наземными измерительными пунктами по всей трассе полета. Но особо оберегался безусловный покой первых командиров «Востока» – Гагарина и Титова.

Полет Гагарина

Около двух часов ночи Королев был уже на ногах. Он бесшумно вошел в стартовый домик, осторожно приоткрыл дверь в спальню, убедился в безмятежном сне двух первых колумбов космоса и удовлетворенным вышел на крыльцо. Тут только увидел Главный конструктор удаляющуюся в темноту фигуру полковника Карпова – не спал, оказывается, и начальник Центра подготовки. Да что там говорить. В ту ночь не спали многие, но Сергей Павлович считал предстоящий полет Юрия водоразделом всей своей жизни. Случившиеся в ней события до 12 апреля были для него, словно на ладони. А что грянет после полета, не знал ни он, ни кто-то другой.

Много чего происходило до полета. Было хорошее. Королев смело относил к удачам недавние мартовские старты. В них почти все получилось «штатно». Случалось и плохое. Невыполнение или отклонение от программы, отказы систем. Самая обидная неудача случилась в декабре шестидесятого. Произошел сбой в системе управления, корабль сгорел в атмосфере, а он считал такие неполадки уже исключенными.

Около трех часов Главный конструктор прибыл на стартовую площадку. Почти пять лет наблюдал он свою «семерку» на старте, но каждый раз пятидесятиметровая громадина вызывала в его душе трепет. В этот же раз у него было особое к ней отношение. Ведь через шесть часов ракета должна вынести на околоземную орбиту не «Ивана Ивановича», а первого, близкого и дорогого ему человека. Все должно произойти именно так, как он задумал.

Ровно в шесть – заседание Государственной комиссии. Это, последнее, для проформы, получилось самым коротким. Доклады специалистов по системам, полигонщиков звучали лаконично: «Замечаний нет», «Все готово. Можно производить пуск».

Сразу после заседания комиссии генерал Каманин подписал полетное задание № 1 космонавту Гагарину Юрию Алексеевичу. Формальности были соблюдены. Можно отправляться на стартовую площадку. Но Королев выкроил десяток минут и поехал к космонавтам. Их одевали в «феерические одежды».

Гагарин и Титов надели легкие, мягкие и теплые комбинезоны лазоревого цвета. На них – ярко-оранжевые скафандры, обеспечивающие работоспособность космонавта даже в случае разгерметизации кабины корабля. Поскольку его вентиляционное устройство можно было подключить к источнику питания только в «стартовом автобусе», то вначале в скафандр заключили Титова, чтобы избежать чрезмерной утомляемости «первого колумба». На голову каждому из них надели темные шлемофоны, а поверх их – белые гермошлемы с крупными красными буквами «СССР».

Главный конструктор вошел в «костюмерную», спросил:

– Как настроение, орелики?

– Отличное, – ответил Гагарин и с улыбкой произнес: – А у вас, Сергей Павлович?

Но когда он пристально вгляделся в сероватое, уставшее после бессонной ночи лицо Королева, его улыбка разом погасла. Юрий подался вперед и тихо, как-то особенно, по-свойски, заметил:

– Сергей Павлович, вы не беспокойтесь. Все будет хорошо.

В шесть пятьдесят специальный автобус доставил космонавтов к подножию ракеты. На выходе их встретили Руднев, Королев и Келдыш. Гагарин подошел к Рудневу, доложил:

– Товарищ председатель Государственной комиссии! Летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом космическом корабле-спутнике «Восток» готов!

– Счастливого пути. Желаю успеха! – тепло сказал Константин Николаевич. Его не сильный, но веселый голос был по тембру очень похож на голос отца, Алексея Ивановича.

Руднев крепко пожал руку Юрию и подтолкнул его к Королеву. Главный конструктор крепко обнял Гагарина, вкладывая в эту прощальную ласку всю теплоту своего отеческого сердца. Вслед Юрий тепло попрощался с Келдышем, с друзьями-космонавтами, с Землей.

Его прощальное слово было коротким:

«Дорогие друзья, близкие и незнакомые, соотечественники, люди всех стран и континентов!

Через несколько минут могучий космический корабль унесет меня в далекие просторы Вселенной. Что можно сказать вам в эти последние минуты перед стартом? Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты. Сами понимаете, трудно разобраться в чувствах сейчас, когда очень близко подошел час испытания, к которому мы готовились долго и страстно. Вряд ли стоит говорить о тех чувствах, которые я испытал, когда мне предложили совершить этот первый в истории полет. Радость? Нет, это была не только радость. Гордость? Нет, это была не только гордость. Я испытал большое счастье. Быть первым в космосе, вступить один на один в небывалый поединок с природой – можно ли мечтать о большем?

Но вслед за этим я подумал о той колоссальной ответственности, которая легла на меня. Первым совершить то, о чем мечтали поколения людей, первым проложить дорогу человечеству в космос… Это ответственность не перед одним, не перед десятками людей, не перед коллективом. Это ответственность перед всем советским народом, перед всем человечеством, перед его настоящим и будущим. И если, тем не менее, я решился на этот полет, то только потому, что я коммунист, что имею за спиной образцы беспримерного героизма моих соотечественников – советских людей. Я знаю, что соберу всю свою волю для наилучшего выполнения задания. Сейчас до старта остается всего несколько десятков минут. Я говорю вам, дорогие друзья, мои соотечественники, до свидания, как всегда говорят люди друг другу, отправляясь в далекий путь. До скорой встречи!»

Церемонию прервал Сергей Павлович:

– Пора, Юрий… Пора в корабль.

Перед подъемом в кабину «Востока» Гагарин сделал заявление для печати и радио. Оно получилось предельно искренним.

Каким бы волнующим ни был для Королева этот первый полет человека, он умел держать свои нервы в узде. Гагарин уже в кабине корабля. Главный конструктор – на командном пункте с микрофоном. Только отрывистые команды стартовика время от времени прерывали его возбужденные переговоры с космонавтом.

Семь часов двенадцать минут.

Королев: «Я “Заря”… “Заря”… Приступайте к проверке скафандра… Как поняли меня?».

Гагарин: «Вас понял. Приступаю к проверке скафандра».

Семь часов двадцать восемь минут.

Королев: «Как чувствуете себя, Юрий Алексеевич?»

Гагарин: «Чувствую себя превосходно. Проверка телефонов и динамиков прошла нормально. Перехожу на телефон».

Королев: «Понял вас. Дела у нас идут нормально. Машина готовится нормально. Все хорошо».

Гагарин: «Я “Кедр”… “Кедр”… Понял вас… Я так и знал. Проверку связи закончил. Как поняли? Исходное положение тумблеров на пульте управления заданное».

Восемь часов одна минута.

Королев: «Объявляется часовая готовность. Продолжайте осмотр оборудования. Как поняли меня?»

Гагарин: «Вас понял. Объявлена часовая готовность. Самочувствие хорошее, настроение бодрое. К старту готов!»

Восемь часов тридцать две минуты.

Королев: «Вашим здоровьем и самочувствием интересовались товарищи из Москвы. Мы передали, что вы чувствуете себя хорошо и, значит, готовы к дальнейшим делам».

Гагарин: «Доложили правильно. Самочувствие хорошее, настроение бодрое. К дальнейшей работе готов».

Королев: «Я “Заря”… “Заря”… Займите исходное положение для регистрации физиологических функций».

Гагарин: «Я “Кедр”… “Кедр”… Исходное положение для регистрации физиологических функций занял».

Восемь часов пятьдесят пять минут.

Королев: «Объявлена пятнадцатиминутная готовность».

Гагарин: «Вас понял. Пятнадцатиминутная готовность».

Королев: «Объявлена десятиминутная готовность. Как закрыт у вас гермошлем? Закройте гермошлем. Доложите».

Гагарин: «Вас понял. Объявлена десятиминутная готовность. Гермошлем закрыт. Все нормально. Самочувствие очень хорошее. К старту готов».

Королев: «Объявлена пятиминутная готовность».

Гагарин: «Вас понял. Объявлена пятиминутная готовность».

Девять часов две минуты.

Королев: «Объявлена минутная готовность. Как поняли?»

Гагарин: «Я “Кедр”… “Кедр”… Вас понял. Объявлена минутная готовность. Занял исходное положение».

Королев: «Отлично!.. Мы верим в вас!»

В ушах Главного конструктора торжественным гимном гремят заключительные команды полковника Кириллова: «Ключ на старт!»… «Протяжка один»… «Продувка»… «Ключ на дренаж!»… «Протяжка два»… «Зажигание!»…

Услышав сообщение с борта о включении двигательной установки, Сергей Павлович прокричал: «Подъем!»

Тут же с «Востока» пришел радостный возглас Гагарина:

– Поехали!.. Все проходит нормально. Самочувствие хорошее. Настроение бодрое… Все нормально!

Королев: «Мы все желаем вам доброго полета».

Гагарин: «До свидания, до скорой встречи, дорогие друзья!»

Королев: «До свидания. До скорой встречи!»

Огненный шквал и огромной силы нарастающий грохот от работающих двигателей раскатился по степи. Серебристая ракета, словно нехотя, медленно снялась с пусковой площадки и устремилась ввысь, набирая все большую скорость. Голос телеметриста из динамика успокаивал: «Пять… пять… пять…» Для Главного конструктора это означало, что все системы работают нормально. Но с вступлением в работу второй ступени двигательной установки тот же голос принялся озвучивать другие цифры: «Три… три… три…» Королев ворвался из пультовой в общий зал: «Что случилось?» Прошло всего несколько секунд томительного ожидания и тот же голос поправился. Снова пошло: «Пять… пять… пять». Произошел кратковременный сбой в передаче данных.

Ракета пронзает плотные слои атмосферы. Командный пункт с волнением следит за работой автоматики. Она действует безупречно, отделяя одну отработанную ступень за другой.

Тут же в зал врывается спокойный доклад Гагарина:

– Сброс головного обтекателя… Вижу Землю!

– Сработала! – отмечает про себя Главный конструктор.

Прошло девять с половиной минут. «Восток» вышел на орбиту, покинул зону связи и находился над Тихим океаном. Чтобы знать ситуацию в корабле, должен вступить в работу другой наземный измерительный пункт. Безмолвие длилось всего несколько секунд, но они показались Сергею Павловичу вечностью.

Связь с Гагариным восстановилась. Его доклад на командный пункт, как и прежний, оптимистичен:

– Полет продолжается хорошо. Перегрузки растут. Наблюдаю медленное вращение корабля. Все переносится нормально. Мое самочувствие отличное.

Главный конструктор удовлетворен:

– Все идет нормально. Вас поняли. Слышим отлично.

Сообщение с орбиты вызвало исключительную радость в бункере космодрома, которую тут же подавил торжественный голос главного диктора страны Левитана:

– Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС о первом в мире полете человека в космическое пространство!.. 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту! Пилотом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик, летчик, майор Гагарин Юрий Алексеевич. Пилот-космонавт Юрий Гагарин чувствует себя хорошо. Полет продолжается!

В то самое время, когда эфиром завладело это завораживающее радиосообщение, Государственная комиссия на космодроме решала вопрос о посадке «Востока». По затуханию коротковолновых сигналов корабля из-за образования радионепроницаемого облака плазмы было определено, что он вошел в плотные слои атмосферы. И только через двадцать четыре минуты, тринадцать секунд поступили доклады по телефону из Саратовской области: «Видели парашют»… «Видели космонавта в оранжевом костюме»… «Корабль на Земле… Космонавт в порядке!..»

Радостное возбуждение на космодроме быстро сменилось спешкой на самолет, который улетал в Саратов. Оттуда к месту посадки Гагарина члены Государственной комиссии добирались на вертолете. Обгоревший космический корабль лежал на краю крутого обрыва вблизи Волги. Его охраняли. А Юрий на вертолете группы встречи уже улетел в Энгельс для доклада в Москву, потом самолетом в Куйбышев. Там был запланирован короткий отдых.

Сразу после прилета в Куйбышев Главный конструктор встретился с Гагариным. Юрий понимал, что Сергей Павлович должен знать о работе систем корабля все, в том числе и о возникновении нештатной ситуации при спуске. И он задумался, как о ней поспокойней рассказать своему главному наставнику.

– Спасибо тебе, Юрий, – растроганно обнял космонавта Сергей Павлович. – Большое, искреннее спасибо.

– За что же мне-то спасибо?.. Это вас, Сергей Павлович, и других ученых и конструкторов за все труды и старания надо благодарить, – смущенно возразил Гагарин.

– Как так за что?! – вроде бы недовольно, даже сердито, сказал Главный конструктор. – Дорогу в космос людям открыл ты. Теперь за тобой пойдут по этой дороге многие другие.

Королев четко определил круг вопросов для разговора:

– Я хочу, Юрий, во всех подробностях знать о характере твоего полета. Даже то, о чем, возможно, тебе не стоит говорить на заседании Государственной комиссии.

– А что, разве здесь еще состоится заседание Государственной комиссии, Сергей Павлович? – глаза собеседников встретились.

– Да, завтра в десять часов, Юрий.

– Так вот у меня сразу вопрос к вам, Сергей Павлович, надо ли мне говорить о кувыркании корабля на спуске или не надо?

– О каком кувыркании ты говоришь, Юрий? – Главный конструктор всем корпусом развернулся к Гагарину: – Ты ведь ничего не говорил об этом в ходе полета.

– Я еще никому не говорил об этом, Сергей Павлович, – произнес в ответ Гагарин. – Но когда корабль сошел с орбиты и выключилась тормозная двигательная установка, началось беспорядочное вращение корабля. Судя по бортовым часам, оно продолжалось минут девять или десять. Кувыркание прекратилось перед самым моим катапультированием. Полет стабилизировался.

– А почему же ты ничего не сообщил на Землю?

– Но с Землей в это время уже не было связи.

– Твое самочувствие было неважным? – спросил Главный конструктор.

– Я сцепил зубы, на время даже зажмурился, но твердо решил про себя: «Будь что будет», – признался Гагарин.

– И ты хочешь услышать от меня совет, нужно ли рассказать о происшествии членам Государственной комиссии?

– Конечно, хочу, Сергей Павлович.

– Говорить об этом чрезвычайном происшествии или не говорить, Юрий, твое личное право. Ты только что сказал о нем мне и поступил совершенно правильно. Кому, как не мне, придется устанавливать причину происшедшего, чтобы исключить его в будущем, – Главный конструктор на секунду умолк в раздумье.

– После успешного первого в мире космического полета говорить об этом происшествии, Юрий, наверное, не стоит. Предать гласности непонятный мне сбой – значит нанести непоправимый ущерб великому делу освоения космоса, в которое руководство страны поверило далеко не сразу, а лишь после многолетних усилий миллионов людей. Будет подорвано с таким трудом завоеванное доверие правительства в нашу космическую технику, в ее надежность и в нашу с тобой, Юрий, способность решать ответственные задачи.

Главный конструктор снова задумался, а потом сказал откровенно:

– Все же, Юрий, поступай как космонавт, как коммунист, как честный человек. Я со своей стороны обещаю тебе только одно – даю слово коммуниста, что любой ценой обязательно выясню причину происшедшего сбоя и о принятых нами кардинальных мерах сообщу тебе лично немедленно.

Теперь Гагарин знал, как должен он повести себя на заседании Государственной комиссии… Юрий опустил это место в своем отчете и в официальном докладе о выполнении полетного задания. Сергею Павловичу Гагарин верил, как самому себе, и не мог поступить иначе. Оставалось подождать некоторое время.

В десять часов 13 апреля Государственная комиссия заслушала доклад Юрия Гагарина о работе систем жизнедеятельности корабля в полете, обо всем увиденном и пережитом первым космонавтом за пределами земной атмосферы…

В тот же день в печати было опубликовано Обращение Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и правительства Советского Союза.

«К Коммунистической партии Советского Союза!

К народам и правительствам всех стран!

Ко всему прогрессивному человечеству!

Свершилось великое событие. Впервые в истории человек осуществил полет в космос. 12 апреля 1961 года в 9 часов 7 минут по московскому времени космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту поднялся в космос и, совершив полет вокруг земного шара, благополучно вернулся на священную землю Родины… Первый человек, проникший в космос, – советский человек, гражданин Союза Советских Социалистических Республик!

Это – беспримерная победа человека над силами природы, величайшее завоевание науки и техники, торжество человеческого разума. Положено начало полетам человека в космическое пространство. В этом подвиге, который войдет в века, воплощены гений советского народа, могучая сила социализма.

С чувством большой радости и законной гордости Центральный Комитет Коммунистической партии, Президиум Верховного Совета СССР и Советское правительство отмечают, что эту новую эру в прогрессивном развитии человечества открыла наша страна…

Советский Союз первым запустил межконтинентальную ракету, первым послал искусственный спутник Земли, первым направил корабль на Луну, создал первый искусственный спутник Солнца, осуществил полет космического корабля в направлении Венеры. Один за другим корабли-спутники с живыми существами на борту совершили полеты в космос и возвращались на Землю. Венцом наших побед в освоении космоса явился триумфальный полет советского человека на космическом корабле вокруг Земли.

Честь и слава рабочему классу, советскому крестьянству, советской интеллигенции, всему советскому народу!

Честь и слава советским ученым, инженерам и техникам – создателям космического корабля!

Честь и слава первому космонавту – товарищу Гагарину Юрию Алексеевичу – пионеру освоения космоса!

…В этот торжественный день мы вновь обращаемся к народам и правительствам всех стран с призывным словом о мире. Пусть все люди, независимо от рас и наций, цвета кожи, от вероисповедания и социальной принадлежности, приложат все силы, чтобы обеспечить прочный мир во всем мире. Положим конец гонке вооружений! Осуществим всеобщее и полное разоружение!.. Это будет решающий вклад в священное дело защиты мира».

И во второй день космического триумфа было трудно приобрести центральные газеты, а в Москве, в других городах страны возникали стихийные демонстрации. Народ славил повелителей космоса – Юрия Гагарина, ученых, конструкторов, инженеров и рабочих, осуществивших первый прорыв человека за стратосферу.

Часть вторая. Штурм космоса продолжается

На орбите – Герман Титов

В мае шестьдесят первого Королев отдыхал в Сочи. К нему прибыли Каманин и Яздовский. Прилетели специально, чтобы решить с Главным конструктором вопрос о продолжительности полета космонавта-2.

Вначале медики и технические специалисты сошлись во мнении, что достаточно назначить три витка. Это предложение получило солидное обоснование. После первых трех витков посадка корабля приходилась на нашу территорию. Чем больше бралось в расчет число витков, тем все дальше на восток отдалялось место посадки. От восьмого до тринадцатого витка посадка вообще приходилась на акваторию Атлантического океана. Вот и получалось, что только через сутки вновь возникала возможность посадки корабля на территории Советского Союза.

Каманин и Яздовский вполне согласовали свои мнения в полете. Их с порога и высказал Николай Петрович:

– Большинство данных, Сергей Павлович, за три витка. Суточный полет может завершиться трагично. Вот случись такое же кувыркание корабля, как у Гагарина, на вторые сутки и человек может оказаться не в состоянии стабилизировать его на спуске.

– А почему космонавт может оказаться не в состоянии стабилизировать ситуацию? – всем своим видом Королев выказал несогласие с исчерпывающим доводом Каманина. – Причину сбоя при спуске Гагарина мы установили. Кувыркание, я полностью уверен, впредь не повторится. Другое дело, что могут возникнуть и проявиться другие ненормальности.

Николай Петрович чуть задержался с ответом. В дискуссию вступил директор НИИ Яздовский:

– Предыдущие запуски с животными убедительно показали, что на шестом-седьмом витках собачки начинали вести себя беспокойно, Сергей Павлович. Это отклонение в их поведении продолжает оставаться для медиков загадкой.

– У меня тоже есть вопросы по отдельным системам корабля, особенно по системе управления, Владимир Иванович. Но я сам продолжаю копаться в ней. Требую того же самого и от Пилюгина и от Рязанского. Не сидим, сложа руки. Запуск намечен на конец августа, так что у вас есть в резерве целых три месяца. Работайте, товарищи. Ищите причины. Переносить полет нет оснований.

– Хорошо, Сергей Павлович, давайте запустим корабль с шестивитковой программой, – предложил компромиссный вариант генерал-лейтенант Каманин. – Этот полет продлится почти половину суток… Суточный полет меня все же очень беспокоит.

Главный конструктор с ходу парировал и этот довод:

– Запустим на шесть витков, Николай Петрович, и посадим корабль в районе Мадагаскара. Сколько времени потратим потом на поиски космонавта? А вдруг он получит при посадке какую-нибудь травму? Ему потребуется экстренная медицинская помощь, а мы окажемся не в состоянии быстро ее оказать.

– По поводу полета второго пилотируемого корабля я перед вылетом в Сочи советовался с Главкомом ВВС, Сергей Павлович, – продолжал гнуть свою линию генерал Каманин. – Константин Андреевич тоже высказался за трехвитковый полет.

– Летать будем сутки, Николай Петрович! – Королев был непреклонен. – Нужна глубокая проба, чтобы космонавт не просто мелькнул на орбите, но и пожил там, поел, поспал, поработал, например, сфотографировал поверхность Земли. Только тогда можно будет сказать, что эту часть, до одних суток, мы в какой-то степени освоили. Это, по-моему, оптимальное решение.

– Так к какому полету будем готовиться, Сергей Павлович? – все же уточнил профессор Яздовский.

– К суточному, Владимир Иванович. Не меньше, – твердо заявил Королев. – Позавчера здесь я встречался с космонавтами и объявил им об августовском старте. У них глаза блестели от радости. Они готовы лететь. Не в наших интересах гасить их порыв. В июне я вернусь в Москву, посоветуюсь в ЦК партии, с Академией наук, с Главкомом ВВС. Полетит Титов. Дублерами у него будут Нелюбов и Николаев. Это решение, конечно, предварительное.

Вернувшись в Москву, Главный конструктор с головой погрузился в подготовку ракеты-носителя и корабля для Германа Титова. Он не забыл своих обещаний, данных Каманину и Яздовскому в Сочи. Не без труда, но Сергею Павловичу удалось убедить не только Вершинина и Устинова, но и Брежнева в успехе суточного пилотируемого полета «Востока-2». С Академией наук все получилось проще. Келдыш без всяких колебаний поддержал предложение Главного конструктора.

Исключительные события быстро сменяли одно другое. После полудня 7 июля в Доме кино состоялась премьера фильма «Первый рейс к звездам». Улица Воровского перед парадным входом в зрительный зал была буквально запружена тысячами жаждущих заиметь лишний билетик. Но их не было. На премьеру приехали Королев, Тихонравов, Глушко, Пилюгин, Бармин, Кузнецов, Рязанский, Алексеев, Воскресенский, Феоктистов, Северин и весь отряд космонавтов во главе с руководителями, Каманиным и Карповым.

Предвкушая особенное, зал бурлил, как разбуженный улей. Но гаснет свет, разговоры прекращаются. Крупный план ракеты-носителя с «Востоком» наверху зал встретил шквалом аплодисментов. Входной люк корабля, обращенный к залу, уже закрыт. За ним – Юрий Гагарин. Но вот корпус ракеты задрожал – включились двигатели первой ступени. «Семерка», словно нехотя, медленно снимается с пусковой площадки и, стремительно набирая скорость, понеслась ввысь. Приступ горячих аплодисментов перекрывает гагаринское: «Поехали!». Зал замер… Что дальше?

Кинокамеры оставляют Байконур и уносят зрителей на Волгу. Там встречают первого космонавта. Потом – три дня ликования. После 9 мая сорок пятого столица не знала подобного людского половодья и такого буйства искреннего веселья…

Аэропорт Внуково торжественно встречает Юрия Гагарина. Вечером в Кремле – венчание его подвига. Камера то и дело возвращает свой взор к Юрию, предмету торжества, и тут же в объективе мелькает профиль Главного конструктора. Но Королев – «секретная личность». Его нет в титрах исторического фильма.

Десять дней спустя высокая награда Родины отметила вклад Главного конструктора в эпохальное достижение человеческого разума. Сергей Павлович во второй раз удостаивается звания Героя Социалистического Труда.

Королев работает с удвоенной энергией. С 23 июля, трое суток подряд, Главный конструктор лично руководит заключительными испытаниями «семерки», которая должна унести Германа Титова на околоземную орбиту. Техника действует безотказно и в последний день июля Сергей Павлович вылетает на Байконур. Но и продолжая работать на полигоне с техникой, он ни на минуту не выпускает из вида космонавтов – Титова и его дублеров. В канун их вылета в космическую гавань страны, 1 августа, Главный конструктор дважды звонил в Звездный и дотошно уточнял информацию о самочувствии «ореликов» у полковника Карпова.

Пополудни 2 августа пополненная «ударная шестерка» – Титов, Николаев, Нелюбов, Попович, Быковский и Комаров – прибыла на Байконур. У трапа самолета их встречали Королев, Келдыш и новый председатель Государственной комиссии Смирнов. Той нервозности, которая царила в окружении Главного конструктора накануне полета Гагарина, Титов на этот раз не заметил. Все делалось четко, основательно. Проверки носителя и систем корабля с 2 августа продолжались практически непрерывно. Отказов, скрытых дефектов не отмечалось. Это особенно радовало Сергея Павловича, вселяло уверенность в конечный успех.

Королев использовал тот же оптимальный график подготовки к полету, который всецело оправдал себя в апреле. Ближе к вечеру 4 августа состоялось заседание Государственной комиссии. В отсутствие Каманина предложение о рекомендации к полету Германа Титова внес заместитель Главкома ВВС Агальцов. Предложение было утверждено единогласно. Также единогласно был утвержден и его дублер, Андриян Николаев. По предложению Главного конструктора на этот раз вторым дублером у Титова был утвержден Григорий Нелюбов.

Вечером, накануне старта, Сергей Павлович опять навестил своих подопечных. Традиционно спросил о самочувствии. Услышав ответ Германа: «Нормальное. Рабочее», напомнил Титову:

– Правильно говоришь, Герман. Если космонавт чувствует перед стартом, что идет на подвиг, – значит он не готов к полету. А ты вот готов… Молодец!

Переговорив с полковником Карповым, Главный конструктор предложил космонавтам совершить прогулку. В разговоре, а говорил в основном Королев, они прошли на стартовую плащадку, обогнули вокруг гигантское сооружение с ракетой в центре, остановились в молчании поодаль. После долгой паузы, задрав вверх голову, где в сумеречной темноте блестело остроносое тело «Востока-2», Сергей Павлович обратился к Николаеву с вопросом:

– Скажи, пожалуйста, Андриян, а нельзя ли этот космический корабль использовать в следующем полете для двоих, скажем, космонавта и бортинженера?

Вопрос застал дублера Германа врасплох, но после небольшой заминки он все же ответил:

– Я не знаю, как ответит на этот вопрос Герман, Сергей Павлович, но мне кажется, что в кабине «Востока» вполне хватит места и для двоих… Можно установить и второе кресло.

– Места вполне хватит, – вступил в дискуссию Титов, – но как они станут действовать, если возникнет нештатная ситуация?

– Ты имеешь в виду, Герман, возможность их одновременного катапультирования? – уточнил Королев.

– Да, Сергей Павлович, – подтвердил Титов и добавил: – Но такой вопрос вы ведь сейчас поставили и перед собой, перед своими конструкторами в ОКБ?

– Правильно, Герман, – согласился Королев. – Вот ты отлетаешь, и мы напрямую займемся этой проблемой. Я считаю, что, находясь в одной кабине, космонавты все же вынесут из полета разные ощущения. Мы же должны располагать предельно возможной, исчерпывающей информацией.

На шестом витке «Орел» впервые почувствовал какие-то болезненные ощущения при резких движениях головой. Титов тут же доложил о них на Землю. Сергей Павлович постарался успокоить космонавта. Он предположил, что вестибулярные расстройства связаны с влиянием невесомости и вскоре непременно должны исчезнуть. Как раз на этом этапе полета медики наблюдали излишнее беспокойство и у собачек. Так все и произошло.

На семнадцатом витке, когда бортовые часы уже перевалили на вторые сутки орбитального полета, в наушниках Титова раздался глуховатый голос Главного конструктора:

– «Орел»!.. «Орел»!.. Вы готовы к посадке?

– «Заря», понял вас… К посадке готов!.. Все системы действуют отлично. Самочувствие хорошее, – доложил Титов.

– «Орел»! Действуйте по программе, и все будет хорошо. – Королев непоколебимо верил в успех полета.

– Есть, действовать, как учили! – бодро ответил Герман…

Майор Титов приземлился в десять часов восемнадцать минут 7 августа, всего в нескольких километрах от места приземления Гагарина. Потом он сутки отдыхал на берегу Волги в Куйбышеве, а 9 августа прилетел в Москву и на себе ощутил всю волнующую обстановку государственной встречи на Внуковском аэродроме и в Кремле. Москвичи и руководители страны с необыкновенным энтузиазмом чествовали и космонавта-2, как национального героя!.. Так рождалась новая замечательная традиция.

Первый групповой

Заведующий отделом оборонных отраслей ЦК партии Сербин был для Главного конструктора важным каналом информации о принятых или готовящихся решениях «верхов» в области космических программ. Но на этот раз и он не мог определенно сказать Сергею Павловичу о причинах откладывания и тем более возможных сроках космических стартов «Востока-3» и «Востока-4». Отсутствие средств стало уже заезженной отговоркой. Но приходилось учитывать и такое обстоятельство.

Откладывание группового полета на неопределенный срок, конечно, гасило энтузиазм Главного конструктора. Но Королев не сдавался. Он настойчиво искал тех, кто мог бы оказать ему реальную помощь и вывести ситуацию из тупика. После мучительных раздумий Сергей Павлович пришел к выводу, что такой фигурой является заместитель председателя Совета Министров страны Устинов. С сорок четвертого Дмитрий Федорович имел отношение к ракетному вооружению и хорошо знал Королева. Они встретились 11 марта, ближе к полудню.

Время умели ценить оба. Разговор начал Сергей Павлович:

– Если бы дело касалось лично Королева и его предприятия, я бы не стал будоражить правительство такой частной проблемой, как планомерное освоение космического пространства. Но после запуска 1-го искусственного спутника Земли, полетов Гагарина и Титова она стала еще и критерием технического развития страны, ее оборонных возможностей. Мне непонятно, Дмитрий Федорович, почему откладывание готовых космических стартов становится у нас каким-то неписаным законом?

– Ты, Сергей Павлович, ставишь сложный вопрос, на который и я, при всей своей информированности, не могу тебе точно ответить. Я не знаю, кто конкретно отменил, а точнее, отнес на неопределенный срок полет Николаева и Поповича.

– Но вы ведь, Дмитрий Федорович, звонили генералу Каманину о групповом полете не позднее 10–12 марта?

– Звонил, потому что такое решение, при моем участии, было принято на заседании Президиума ЦК партии, – ответил министр оборонной промышленности.

– Но заседаний Президиума ЦК партии после 21 февраля не было, Дмитрий Федорович? Значит, никто не мог принять новое решение без участия Хрущева? – не отступал Королев.

– Согласен, Сергей Павлович, – в голосе Устинова сквозила неуверенность. Он тут же добавил: – В последнее время Хрущева настойчиво осаждает Челомей, с каким-то своим новым проектом. Возможно, его предложение и сыграло свою роль?

– Владимир Николаевич использует благоприятную ситуацию на все сто процентов, – Королев не скрывал осуждения. – Разве случайно он так настойчиво боролся за привлечение в свое КБ сына премьера, Сергея Никитовича? Вот теперь, через него, и таранит отца.

– Что ты предлагаешь, Сергей Павлович? – круто переменил тему трудного разговора Устинов.

У Королева давно был готов ответ на такой вопрос:

– До конца с пользой для науки употребить оставшиеся четыре «Востока» и непосредственно всецело заняться «Лунной программой». Работу над эскизным проектом по Н-1, Дмитрий Федорович, я ни на один час не прекращал. Реализовав его, мы продвинем все космические исследования сразу на порядок вперед.

– А многоместный корабль, товарищ Главный конструктор, что же, отправляется в запасник?

– Многоместный корабль, Дмитрий Федорович, уже проектируется в отделе Феоктистова. Но там еще много нерешенных вопросов по системам жизнеобеспечения.

– Правильно, Сергей Павлович, работать надо с дальней перспективой, – одобрил действия Главного конструктора министр оборонной промышленности. – Но проект многоместного корабля должен быть реализован в металле раньше, чем Н-1.

– Я тоже так считаю, – согласился Королев и тут же добавил: – Но надо, хотя бы к годовщине гагаринского старта, осуществить трехсуточный групповой полет. Это явилось бы для нас большим шагом вперед.

– Не уверен, Сергей Павлович, что Карибский кризис позволит нам выполнить такую программу, – сказал в заключение Устинов. – Пока никто в руководстве страны не знает, как можно остановить нарастающую угрозу вторжения американских войск на Кубу. Переброска новых войсковых контингентов, на мой взгляд, едва ли остановит агрессора…

На 15 марта Королев назначил заседание Совета главных конструкторов. Он решил посоветоваться с ближайшими сподвижниками по приоритетам в работе, выработать план действий и поведения в правительстве. Им была повторена программа, доложенная накануне министру Устинову. Все выглядело логичным – либо до конца использовать возможности проверенных в деле «Востоков», либо ускорить работы по осуществлению «Лунного проекта» с помощью новой мощной ракеты-носителя Н-1. Однако при любом из вариантов групповой полет Николаева и Поповича оставался в силе. Не решенным числился только вопрос о его продолжительности – одни или трое суток будут находиться космонавты на орбите? В условиях скудного финансирования этот вопрос стал для Главного конструктора принципиальным. Одни сутки успешно перенес на орбите Титов, и Сергей Павлович считал полученный опыт вполне достаточным, чтобы настаивать на решении о трехсуточном полете.

Но против трех суток откровенно выступило командование ВВС, отчего у Королева испортились отношения с генералом Каманиным. Было естественно и то, что точку зрения «главного куратора» космонавтов разделяли маршалы Вершинин и Руденко. И они ссылались на возможность неудачи, которая перечеркнула бы несомненный триумф, обеспеченный полетами Гагарина и Титова. Терять достигнутое никому не хотелось.

Совет главных конструкторов помог выявить ту основную причину торможения, которая до конца не была известна Королеву. Глушко сообщил, что конструкторскому бюро Челомея уже выделены правительством крупные средства на разработку универсальной ракеты-носителя УР-700. Владимир Николаевич взял при этом сомнительное обязательство – осуществить важный для страны проект в кратчайший срок – всего за три года! Валентин Петрович не стал скрывать от коллег, что разработка мощной двигательной установки для ультрасовременного изделия, работающего на синтетических компонентах топлива, поручена его КБ. Средства выделялись по линии министерства среднего машиностроения. Сергей Павлович созвонился с министром Афанасьевым и Сергей Александрович подтвердил принятие правительством именно такого решения.

Главный конструктор сразу окрестил проект Челомея «авантюрным решением», но поправить что-то до определенного времени было уже нельзя. Несмотря ни на что, Королев решил идти вперед своим путем. Следовало реализовать, хотя бы в виде одного группового полета, программу «Востоков», ускорить разработку многоместного корабля и, не спеша, методично работать над проектом Н-1. В последнем случае ему предстояло еще решить проблему двигательной установки мощностью в шестьсот тонн, но, как считал Сергей Павлович, некоторое время для решения у него в запасе вполне имелось…

В полдень 9 июля, когда в Кремлевском Дворце съездов уже начал работу Всемирный конгресс за мир и разоружение при участии делегаций более чем из ста государств, Пентагон в очередной раз взорвал в космосе мощное ядерное устройство. Трудно утверждать, что именно в данном факте выражалась ключевая концепция поведения Америки в мире. Но от конкретных действий ее руководителей никуда было не уйти.

Получив сообщение о взрыве, министр обороны Малиновский сразу же доложил Хрущеву о происшедшем. Глава правительства задал Родиону Яковлевичу только один вопрос: «Каким запасом ядерных боеголовок и ракет-носителей располагают в данный момент ракетные войска страны?» Малиновский не располагал такой информацией. Он пообещал связаться с маршалом Бирюзовым и прояснить ситуацию. Главкому ракетных войск пришлось выяснять вопрос по носителям у Королева.

Возможно, именно американский ядерный взрыв снова повернул руководство страны к космосу. После недельной раскачки, 16 июля, собралась наконец Государственная комиссия для обсуждения вопроса о групповом орбитальном полете Николаева и Поповича. Комиссия заслушала доклады Королева и Каманина о готовности техники и космонавтов к старту, а также сообщение профессора Вернова об уровне и продолжительности действия радиации в космосе над Тихим океаном, возникшей в результате американского атомного взрыва. Ученый заверил, что через пять-шесть суток после взрыва радиация рассеивается, и орбитальный полет космического корабля становится вполне безопасным. На вопрос: «Как проверить уровень фактической радиации в космосе?», Вернов ответил, что это возможно сделать только в ходе космического полета экипажа или с помощью искусственного спутника Земли, оснащенного новейшей аппаратурой.

«Главный куратор» космонавтов вновь настаивал только на односуточном орбитальном полете. Генерал Каманин настойчиво доказывал членам Госкомиссии:

– У медиков нет твердой уверенности в том, что космонавты смогут в течение трех суток сохранить психическую уравновешенность и работоспособность в условиях невесомости и жесткой изоляции орбитального полета. К тому же неизвестно, как они перенесут перегрузки при спуске с орбиты после трехсуточного пребывания в невесомости. Безопасность людей – самое главное в нашей работе. Это следует учитывать в первую очередь.

Но доводы Каманина не возымели должного действия. Председатель Государственной комиссии Смирнов, академик Келдыш, маршалы Вершинин и Руденко тоже поддержали предложение Главного конструктора о трехсуточном полете. Предварительно старт Николаева и Поповича был назначен на конец первой декады августа.

На следующий день после Государственной комиссии Королев поехал в Звездный и больше часа разговаривал с космонавтами. Он хотел услышать их мнение о замысле предстоящего полета. Сергей Павлович и на сей раз остался верен своему правилу, которое четко сформулировал в начале встречи:

– Уважаемые испытатели нашей сложной продукции! За многие годы совместной работы у нас на предприятии сложилось святое правило – каждый имеет право и даже обязан, невзирая на чины, ранги и звания авторов обсуждаемых предложений, выражать свое отношение к проекту. Критикуй, не соглашайся, предлагай другие решения, оставайся при особом мнении – ты можешь быть уверен, что никто не посмеет упрекнуть тебя за это. Единственное обязательное условие состоит в том, чтобы не скрывать своих взглядов от товарищей, с которыми вместе трудишься над общим делом. Открыто отстаивай то, в чем убежден, то, что принял для себя. Если же твои убеждения изменяются, четко скажи об этом, объясни, как и почему это произошло, и твердо стой на новой позиции. Споря с инакомыслящими, мы неоднократно проверяем себя, находим лучшие решения, совершенствуем проекты. Мы высоко ценим честных оппонентов, благодарны им и гостеприимно открываем перед ними двери. Но мы сторонимся людей, у которых сегодня одни взгляды, завтра – другие, а поступки и дела не согласуются ни с какими заверениями.

Тут же Главный конструктор заявил, что имеются и скептики в отношении трехсуточного группового полета. Их аргументы – болезненные симптомы, наблюдавшиеся во время суточного полета Германа Титова. Но Королев непреклонен:

– Постараюсь воспользоваться их предупреждениями и присоединяюсь к ним, но лишь в том смысле, что в нашем деле необходима чрезвычайная осторожность. Все же наши предложения появились не вдруг. За ними огромная работа, проведенная лучшими специалистами – инженерами, медиками, испытателями. Мне же хочется знать о замысле полета и ваше мнение. Что конкретно вы можете сказать, Андриян и Павел?

Первым поднялся из-за стола Николаев:

– Много говорить не люблю и не буду, Сергей Павлович. Могу твердо заявить, что задание, если именно мне доверят участвовать в предложенном полете, постараюсь полностью выполнить. Считаю, что уже сейчас подготовлен к полету неплохо.

Попович вслед разделил мнение своего напарника:

– Мое отношение к предложенному заданию однозначное – полет очень нужный и интересный. Что же касается конкретно нашей сегодняшней готовности к нему, то я убежден, Сергей Павлович, что каждый из космонавтов вполне подготовлен к выполнению не только трехсуточной, но даже четырехсуточной работы в околоземном пространстве.

Главный конструктор повеселел, глаза его задорно заблестели. Он взволнованно подытожил:

– Ничего другого услышать от вас, мои дорогие, я и не рассчитывал. Большое спасибо вам за неоценимую помощь и поддержку. Для меня ваше мнение играет решающую роль.

Утром 1 августа Королев улетел на Байконур. Он готовился к групповому орбитальному полету Николаева и Поповича так тщательно, будто то был вообще первый старт человека в космос. Сергей Павлович практически не покидал монтажно-испытательного корпуса, вникал во все детали проверок бортовых систем и собственно кораблей. Ведь на этот раз шла параллельная подготовка сразу двух стартовых комплексов. При возникновении сбоев Главный конструктор добивался непременного выявления их причин, назначал повторные контрольные проверки систем, добиваясь безупречной работы автоматики.

Сутки спустя на трех «илах» на Байконур прибыл «космический десант». Николаев, Попович и их дублеры, Быковский и Комаров, летели на разных самолетах. Главный конструктор традиционно встретил покорителей космоса у трапа веселыми шутками. Как всегда, заверил маршала Руденко и Каманина в безупречной готовности техники к полету. Командир отряда, подполковник Гагарин, и его заместитель, майор Титов, с момента прилета обосновались на командном пункте.

Сразу после полудня 4 августа Главный конструктор долго беседовал с Руденко и Каманиным. Высказал им свои претензии:

– Космонавтику, Сергей Игнатьевич, нельзя держать в таких жестких рамках, как авиадивизию или авиакорпус. У нас другие задачи, в основном опытная техника, иные сроки ее подготовки. Бомбардировочный корпус можно поднять в воздух по тревоге через два-три часа. А у нас подготовка к старту занимает почти полмесяца. Здесь, на полигоне, нас обслуживает не подчиненный Главному штабу ВВС ракетный полк. После второго старта прошел целый год. Разве это порядок? Мы на глазах сдаем позиции, и через пару лет американцы будут диктовать нам свои условия в космосе. Я не хочу, чтобы такое непременно…

Маршал Руденко прервал Королева:

– Ты хочешь сказать, Сергей Павлович, что командование ВВС держит тебя в жесткой узде, не дает возможности развернуться во всю богатырскую мощь?

– Не совсем так, Сергей Игнатьевич, – возразил Главный конструктор. – В жесткой узде оказался не только мой коллектив. В еще более жесткие условия вы поставили Центр подготовки космонавтов. Первый отряд освоил корабль «Восток», но через год основным станет многоместный корабль. Мы подготовим для экипажа сложную научную программу. Вы можете сказать мне сейчас, кто станет ее выполнять?

– Ты ставишь перед нами сложный вопрос, Сергей Павлович, который выходит за рамки компетенции командования ВВС, – вступил в дискуссию Каманин. – Если появится через год многоместный корабль, то мы быстро переучим на него Беляева, Комарова, Леонова, Быковского, Шонина, Волынова. Но какая организация, и за какие деньги изготовит носитель для нового корабля?

Королев с ходу поддержал Николая Петровича:

– Совершенно правильная постановка вопроса. Ответ на него, по-моему, очевиден. Надо все эти проблемы свести воедино, под одно начало. Тогда все встанет на свои места – подготовка людского контингента и техники.

– Я придерживаюсь такого же мнения, – заявил Руденко.

– Будет утвержден жесткий график подготовки полетов, – продолжил свою мысль Главный конструктор. – Сейчас никакого плана не существует. Полеты назначаются по хотению Хрущева. Так на перспективу работать нельзя!

Вечером 6 августа космонавты решили отметить годовщину полета космонавта-2. По инициативе Гагарина, в полигонной гостинице был украшен цветами праздничный стол. Они пригласили к себе Королева. Главный конструктор с удовольствием принял их приглашение. Первым выступил Титов. Герман с воодушевлением говорил о подготовке своего полета и о том, как он протекал. С лица Сергея Павловича медленно сходила дневная усталость, разглаживались морщинки, веселел взгляд. Он искренне поблагодарил космонавтов:

– Спасибо вам, друзья. Благодарю вас за инициативу. Молодцы, что собрались. Каждый следующий старт дается все с большим трудом. Командование ВВС не имеет даже примерного графика полетов. Это гасит нашу инициативу в разработке новейшей космической техники. Мы не имеем права уступить первенство американцам.

Вечером 7 августа состоялось предпоследнее заседание Государственной комиссии. Королев доложил о готовности кораблей, Каманин – о готовности космонавтов. На заседании выступили командиры кораблей Николаев и Попович. Они поблагодарили за оказанное доверие и заверили членов комиссии, что сделают все от них зависящее для успешного выполнения задания. Напутственные слова в адрес стартующих космонавтов сказали академик Келдыш, маршал Руденко и председатель Государственной комиссии Смирнов.

В ожидании старта Николаева 11 августа больше других волновался Главный конструктор, ведь он лучше всех знал достоинства и недостатки своего уникального детища. Во время пуска, в одиннадцать тридцать, в руках у него особая телефонная трубка с красной полоской. В любой момент, в случае аварии на старте, Королев мог дать команду на катапультирование космонавта.

Через два часа после взлета, когда «Восток-3» уже вышел на расчетную орбиту, председатель Государственной комиссии Смирнов доложил Хрущеву, Козлову и Устинову о содержании докладов космонавта. В ответ секретарь ЦК партии Козлов сообщил председателю комиссии, что приказом министра обороны Николаеву присвоено очередное воинское звание «майор».

В середине первых суток полета Николаева состоялась пресс-конференция Главного конструктора. Сергею Павловичу был задан только один вопрос: «Каковы цели запуска “Востока-3”»?

– Задачи полета обширны и многообразны, – уверенно пояснил Королев. – Основная из них – продолжать изучение влияния невесомости на организм человека в длительном полете. Те данные, которые были получены в результате полета Титова, оказались чрезвычайно важными для науки. Но каждый новый космонавт – это новая человеческая индивидуальность, и, естественно, каждый новый полет обогащает нас экспериментальным фактическим материалом для дальнейшего совершенствования самих кораблей.

Вторая задача – выполнение человеком определенного объема научных наблюдений в условиях космического полета. С этой целью «Восток-3» оснащен необходимым комплектом приборов.

Третья задача – еще раз изучить действие всех систем корабля в полете, чтобы полученными данными воспользоваться при конструировании новых кораблей. Возможно, корабли-спутники станут уже многоместными.

Взлет Поповича 12 августа мало чем отличался от старта Николаева накануне. Только все, и особенно Главный конструктор, работали в еще более жестких временных условиях и на лице у каждого стало заметно больше признаков переутомления. Но никакие трудности не могли их остановить.

«Восток-4» взлетел в одиннадцать часов две минуты. Отлично сработала ракетно-космическая система. Различие в наклонении орбит кораблей составило всего несколько минут дуги, а в расстоянии от Земли – лишь несколько километров. Корабли в момент вывода оказались на расстоянии шести с половиной километров друг от друга. Николаев и Попович установили между кораблями коротковолновую радиосвязь. Их полет транслировался по каналам советского телевидения, а через Интервидение и на многие европейские и азиатские страны. Это был поистине выдающийся триумф советской космонавтики, нашей науки и техники.

…Время летело быстро. 25 июня генерал-лейтенант Каманин подписал представление на Юрия Гагарина о присвоении ему очередного воинского звания подполковник. Согласно «Положению о космонавтах» его срок выслуги в звании «майор» исчислялся одним годом и тремя месяцами и заканчивался 12 июля. Как все совпадало! Первый в мире космонавт он и первым в Центре подготовки представлялся к очередному званию по выслуге календарного срока.

Незаметно подошел второй мальчишник. Началась эта традиция в Звездном со старта Титова. Тогда, год назад, перед самым отлетом на Байконур, в квартире космонавта-2 собрались все члены отряда, кроме Гагарина, который находился в зарубежной командировке, в Канаде. Теперь, в последний день июля шестьдесят второго, Звездный провожал на околоземную орбиту сразу двоих, Николаева и Поповича. Генерал Каманин пригласил на мальчишник и жену Павла Романовича, Марину, свою бывшую воспитанницу, ставшую к тому времени летчиком-испытателем. Николай Петрович сделал в тот день и еще одно исключение. Он разрешил Марине прибыть на аэродром в Чкаловскую 2 августа, чтобы проводить мужа на Байконур. Однако, предупредил ее, чтобы все было по-мужски, скромно, без цветов и славословия.

В самолете, при сильной болтанке перед Актюбинском, председатель Государственной комиссии Смирнов, Каманин, технический эксперт майор Пятыхин и Николаев сели играть в преферанс. «Главный куратор» космонавтов согласился принять участие в игре, чтобы понаблюдать за космонавтом-3. Играл Андриян хорошо – очень спокойно, но уверенно и быстро принимал верные решения. Болтанка и перегрузки не оказывали на него никакого влияния. Перед посадкой Каманин пошутил в адрес Николаева: «Ты, Андриян, наверное, согласился бы иметь такую компанию в трехсуточном полете?» Николаев же отреагировал на реплику «главного куратора» космонавтов равнодушно: «В корабле, Николай Петрович, удобств будет намного меньше – в условиях невесомости преферанс, к сожалению, еще не освоен».

Полковник Карпов вновь расписал для Николаева, Поповича и их дублеров Быковского и Комарова распорядок дня по часам и минутам. Тренировки в монтажно-испытательном корпусе, отдых и прием пищи чередовались, как в калейдоскопе. По вечерам – коллективный просмотр кинофильмов, в основном комедийных, очень далеких от беспокойной профессии космонавтов. Порядок, заведенный Королевым при подготовке полета Юрия Гагарина, строго соблюдался, подвергаясь незначительной корректировке.

При размещении на «семнадцатой площадке» всем офицерам было объявлено, что курить в помещениях космодрома категорически запрещается. При этом подразумевалось, что космонавты не курят, для них даже табачный дым вреден и неприятен. И каково же было удивление генерала Каманина, когда вечером, в день прилета, он увидел в холле Николаева и Быковского, покуривающих сигареты. Николай Петрович пригласил обоих на беседу.

Оказалось, что они не до конца понимают всей опасности курения. Дело не только в том, что космонавтам, не отвыкшим от курева, будет намного труднее, чем не курящим, в длительном полете. Главная опасность состояла в том, что они могут взять сигареты в полет. Курение же в атмосфере корабля, перенасыщенной кислородом, может вызвать пожар и неминуемую гибель экипажа. Каманин напомнил, что корабль в полете является той же барокамерой на Земле. Неужели они забыли трагический случай с Валентином Бондаренко? Тут поблажек не должно быть никому. Андриян дал слово, что «курение больше никогда не повторится». Валерий же постарался избежать таких обещаний.

Вечером 10 августа на космический ужин неожиданно пожаловали Королев и Яздовский. Главный конструктор сразу оказался в центре всеобщего внимания. Он увлекательно рассказал космонавтам вначале о шестнадцатитонном, а затем и о семидесятипятитонном космических кораблях, над которыми уже работают специалисты его ОКБ. Сергей Павлович предельно четко дал понять, что первый из кораблей непременно будет многоместным. В нем будут работать: ученый-исследователь, бортинженер, медик. Вот каким составом предстоит им впредь руководить на орбите! А сверхтяжелый космический корабль – станет уже постоянно действующей орбитальной станцией со сменяемыми экипажами. Они будут работать там месяцами и годами… Такова ближайшая и далекая перспектива освоения околоземного пространства.

Профессор Яздовский рассказал космонавтам, какие конкретные меры предприняты специалистами его института для безболезненной адаптации организма в условиях длительной невесомости. Владимир Иванович заверил Николаева и Поповича, что они едва ли ощутят те расстройства вестибулярного аппарата, которые довелось испытать в предыдущем полете Герману Титову.

После ужина Николаев и Быковский традиционно удалились в стартовый домик. Там создавалась особая предполетная аура спокойствия и уюта заботливой Клавдией Акимовной и медицинской службой полковника Карпова. О действующих строгостях никому не приходилось напоминать. В течение ночи Королев дважды навещал домик космонавтов, беседовал с дежурными врачами и, убедившись в том, что Андриян и Валерий пребывают в безмятежном сне, уходил к себе.

11 августа. День старта. Легкий завтрак в земных условиях, облачение Николаева и Быковского в космические одежды и выезд в специальном автобусе на стартовую площадку. Обычно в автобусе находятся только стартующий пилот и его дублер. На этот раз последовало исключение – в нем находился и Павел Попович, стартующий через сутки.

Возле ракеты – большая группа членов Государственной комиссии. Андриян выходит из автобуса и рапортует ее председателю Смирнову о своей готовности к выполнению задания. Затем – трогательный ритуал прощания и лифт уносит космонавта-3 к входному люку корабля. Ведущий конструктор Ивановский усаживает Андрияна в кресло, фиксирует привязные ремни, захлопывает дверцу. Николаев тотчас устанавливает радиосвязь с бункером. На связи – Юрий Гагарин. К командиру отряда космонавтов то и дело подходит Сергей Павлович, берет микрофон, говорит Николаеву несколько дельных слов, советует. Эти действия Главный конструктор, волнуясь, повторяет раз за разом все чаще, вплоть до самого старта.

«Восток-3» был выведен на расчетную орбиту с поразительной точностью, как по времени, так и по месту. На третьем витке, убедившись в безотказности работы всех систем жизнеобеспечения корабля и в своем отличном самочувствии, Николаев доложил на командный пункт об успешном ходе полета.

На шестом витке Андриян впервые осуществил новый важный эксперимент на орбите – он покинул пилотское кресло. Никитин, тренер по парашютному делу, настойчиво рекомендовал космонавту-3 подойти к выполнению этого задания с крайней осмотрительностью. Он советовал Николаеву сначала освободить левое, затем правое плечо и, ни в коем случае не делая резких движений, осуществить пробу отделения от кресла легким усилием рук. Андриян так и поступил. Он первым в мире доказал, что человек, практически потерявший свой вес, может свободно перемещаться в воздухе. Никаких затруднений при этом космонавт не испытывал. Достаточно было коснуться пальцем стенки кабины и он направлялся в противоположную сторону, а коснувшись потолка, легко опускался в пилотское кресло. Так была открыта непреходящая истина «злополучной невесомости».

Как только после часового плавания Николаев вернулся в кресло пилота, зафиксировал по месту привязные ремни и сообщил о своих приятных ощущениях на Землю, Титов тут же отправился в стартовый домик и рассказал готовящимся к полету Поповичу и Комарову об удачном опыте Андрияна на орбите.

Анализируя накануне ход суточного полета Титова, медики опасались, что на шестом-седьмом витке и у космонавта-3 повторятся симптомы морской болезни. Но и на восьмом витке Николаев чувствовал себя превосходно. После ужина, около двадцати двух часов по московскому времени, он в соответствии с программой полета лег спать. Уснул моментально и спал без сновидений. На командном пункте отметили и это обстоятельство.

Совершенно особой жизнью наполнился во время первого группового полета Звездный. Марина поднялась в тот день рано. Когда услышала вскоре бег по лестнице и отчаянный стук в дверь, поняла: «Кто-то снова в космосе!.. Неужели Павел?» Тамара Титова отчаянно причитала: «Эй, соня, открывай! Сосед в космосе… Андриян!» Квартира Поповичей быстро заполнилась женами космонавтов. Когда девичник по случаю успешного старта Николаева был в самом разгаре, из Москвы нагрянула разом группа корреспондентов центральных газет. Они методично донимали Марину «острыми вопросами», будто она по-соседски знает об Андрияне больше, чем Валентина Гагарина или Тамара Титова.

А следующий день повторил 11 августа в еще большем масштабе. Левитан несколько раз прочитал это восхитительное сообщение: «Утром 12 августа в одиннадцать часов две минуты по московскому времени в Советском Союзе на орбиту спутника Земли выведен космический корабль «Восток-4», пилотируемый гражданином Советского Союза, летчиком подполковником Поповичем Павлом Романовичем…»

Дочка, Наташа, увидев на экране телевизора снимок отца, удивилась, бросилась к матери:

– Мама, на телевидении, похоже, ошиблись. Вместо дяди Андрияна, почему-то, показывают папу.

Марина приблизила дочку к себе, поцеловала, успокоила:

– Нет, Наташенька, на телевидении не ошиблись. Папа наш тоже летает в космосе… Скоро вернется.

Как только «Восток-4» вышел на орбиту, на командном пункте раздались слова Николаева:

– «Беркут», «Беркут»! Я – «Сокол». Как слышишь меня?

А «Беркут», отбросив на радостях все правила ведения радиопереговоров, вдруг сообщил «Соколу»:

– Андрюша! Я здесь, рядом с тобой. Слышу тебя отлично!.. Вижу твой корабль!.. Хорошо вижу.

В космический диалог тут же вмешалась «Заря» и предложила командирам кораблей доложить о ходе полета.

– Я – «Сокол». Слышу вас хорошо. Полет продолжается штатно, – доложил майор Николаев.

– Я – «Беркут». Наблюдаю Землю в облаках. Справа в иллюминаторе вижу очень черное небо. Настроение превосходное. Все идет отлично. До встречи на Земле, – отрапортовал Попович.

Утром 14 августа состоялось заседание Государственной комиссии, которая приняла решение о возвращении космонавтов на Землю 15 августа – Николаева на шестьдесят пятом витке, Поповича – на сорок девятом. Таким образом, полет Николаева продлевался на одни сутки, с его личного согласия. Но вскоре стали поступать тревожные сведения от Поповича. Радиограмма гласила: «Температура в корабле понизилась до плюс десяти градусов, влажность упала до тридцати пяти процентов».

Членам Государственной комиссии стало ясно, что состояние системы кислородного обеспечения очень тревожное. Келдыш, Руденко и Каманин высказались за немедленную посадку «Востока-4» на сорок девятом витке на своей территории. Однако Смирнов и Королев предложили повременить с посадкой. Тут же поступила очередная радиограмма Поповича: «Наблюдаю грозу». Слово «гроза» являлось условным кодом для доклада о возникшей рвоте. Теперь Смирнов и Королев тоже дали согласие на посадку «Востока-4». Но на их настойчивый повторный запрос о самочувствии Попович доложил: «Чувствую себя отлично. Наблюдал метеорологическую грозу и молнию над океаном».

Государственная комиссия приняла окончательное решение о производстве плановой посадки.

Командир «Востока-4» повторил эксперимент Николаева с покиданием пилотского кресла. Павел с излишней горячностью освободился от привязных ремней, взмыл вверх и ударился головой о потолок кабины. Это послужило для него предметным уроком того, что в космосе надо вести себя предельно осторожно.

Загадочная невесомость интересовала не только ученых, но и многих простых людей на Земле, не представляющих себе до начала космических полетов, что это такое. Николаев и Попович в те минуты, когда с бортов «Востока-3» и «Востока-4» велись телевизионные репортажи, старались показать землянам то, что реально происходит в кабине с различными предметами. В воздухе свободно плавали бортовые журналы, карандаши, кинокамеры, сумки с носимыми аварийными запасами. Андриян и Павел быстро привыкли к невесомости и с каждым следующим показом действовали все смелее. Находясь в свободном парении, они делали быстрые резкие движения, вращали головой то с открытыми, то с закрытыми глазами и не ощущали никаких неприятных болезненных симптомов. Напрашивался очевидный вывод – жить и работать в условиях невесомости можно!

В полдень 14 августа на Байконур были доставлены центральные газеты. «Правда» напечатала письма родных космонавтов.

Мать Николаева, Анна Алексеевна, писала:

«Больше шестидесяти лет прожила я в родном селе Шаршелы. Было в моей жизни все, радости и печали. Но самое большое счастье пришло сегодня, когда я узнала, что Андриян поднялся в космос и сейчас продолжает свой полет. Ко мне приходят знакомые и незнакомые люди, все душевно поздравляют с этим великим в жизни чувашского народа событием. И чуваши, и русские, и украинцы, и татары называют меня матерью и просят рассказать, как я вырастила такого сына-орла…»

Не менее искренне, очень созвучно мыслям Анны Алексеевны, звучало и письмо отца Поповича, Романа Порфирьевича:

«Павло очень рано пустился в свой дальний путь. Еще будучи мальчишкой, он овладел столярной профессией и сразу, как это ни было трудно, пошел учиться дальше. Зная, что семье, где много малолетних детей, живется нелегко, он свой заработок приносил матери. Да он и сейчас по-сыновнему помогает нам, не забывает родной Узин, товарищей детства, соседей».

Письма родных Николаева и Поповича в «Правде» предваряла статья командира отряда космонавтов подполковника Гагарина. На первой странице газеты он рассказывал о своих товарищах, подчеркивая лучшие черты их характеров. В центре статьи был помещен рисунок, изображающий полет в звездном небе двух могучих исполинов. Под ним было написано: «Этот рисунок прислан в редакцию газеты одним из космонавтов, который в свободное от тренировок время занимается живописью». Рисунок принадлежал кисти Алексея Леонова, который еще не участвовал в орбитальных полетах и не был известен широкому читательскому кругу.

День 15 августа выдался исключительно удачным для всех причастных к полету «Востока-3» и «Востока-4». Когда Николаев и Попович благополучно приземлились недалеко друг от друга, с разрывом по времени всего в шесть с небольшим минут, на космодроме воцарилось повальное отсыпание. Попадали в постели Каманин и Карпов, Гагарин и Титов, Быковский и Комаров. Всех свалило четырехсуточное нервное напряжение и тридцатипятиградусная жара, которая спадала в степи только глубокой ночью.

Триумфальным эпилогом первого в мире группового полета двух космических кораблей стала встреча Николаева и Поповича в Москве 17 августа, в канун праздника Воздушного Флота СССР. Столица умела воздать должное своим героям. Весь путь от Внуково до Красной площади был усыпан цветами. А вечером, в честь новой победы советского народа в космосе, впервые прогремел двадцатизалповый артиллерийский салют. Небо Москвы расцветилось праздничными иллюминациями и фейерверками.

Полет «Чайки»

Несчастье пришло совершенно неожиданно даже для него самого. Триумфальный групповой полет Николаева и Поповича, казалось, вдохнул новые силы в Главного конструктора, который снова стал строить радужные планы по поводу скорого запуска на околоземную орбиту более совершенного, многоместного корабля-спутника. Но на следующий день после возвращения из Байконура «скорая» доставила Сергея Павловича в больницу с острым приступом холецистита. Возможно, он был спровоцирован возникшей в августе неопределенностью с финансированием космических программ. Никто, ни в ЦК партии, ни в правительстве не мог сказать Главному конструктору, когда же он наконец получит заказ на разработку и строительство многоместного «Восхода». Но именно тогда, в больнице, у Королева родилась идея использовать два оставшихся «Востока» для запуска в одном из них на околоземную орбиту женщины-космонавта.

Сергей Павлович восстанавливал свое здоровье в больнице, но утвержденная ранее программа исследования планет Солнечной системы продолжалась. Однако оба запуска автоматической межпланетной станции на Венеру завершились неудачно. И 3 сентября, равно как и 25 августа, первые три ступени ракеты отработали отлично и вывели четвертую ступень со станцией на околоземную орбиту. Но четвертая ступень, как и накануне, не выполнила команду, не отправила станцию по назначению. На несколько суток станция превращалась в искусственного спутника Земли, а затем сгорала в плотных слоях атмосферы. Оставалась еще одна, третья, последняя попытка.

Они были знакомы с сорок четвертого, с поездки в Германию, в составе «ракетной комиссии», созданной правительством, для решения проблемы Фау-2. После нее, Королев и Тюлин уже не расставались с ракетной техникой никогда. А став директором НИИ-88, Георгий Александрович прочно вошел в ближайшее окружение Главного конструктора. Эта ноша была и почетной, и тяжелой, потому что все «космические вопросы» были новыми, не решаемыми до того никем в стране. А первопроходцам всегда бывает особенно тяжело.

Королев поздно вернулся из ЦК партии, так как на совещании у Сербина, в числе других оборонных проблем, решался еще и вопрос о новом председателе Государственной комиссии по испытаниям пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов. Прежнему председателю, Смирнову, светила высокая министерская должность, и потому потребовался новый человек. Сергей Павлович предложил надежного соратника – Тюлина. Рекомендация прошла.

Заведующий «оборонкой» высоко ценил эрудицию и организаторские способности Георгия Александровича, его умение находить компромиссы в критических ситуациях. Предстояли скорые космические старты. Приходилось торопиться.

Совещание на Старой площади проходило 3 октября. Почти неделю после него Сербин согласовывал вопрос в «верхах». То у Устинова, то у Афанасьева возникали какие-то «но». Конец обсуждениям положил Хрущев. Предсовмина не посчитал вопрос принципиальным. Раз кандидатуру предложил Королев, согласны с нею Академия наук и командование ВВС, то так тому и быть… Назначение Георгия Александровича Тюлина председателем Государственной комиссии состоялось.

Ближе к полуночи 11 октября Главный конструктор позвонил по телефону «назначенцу»:

– Сразу каюсь, что разбудил, Георгий…

Тюлин без труда узнал по голосу адресата:

– Нет, Сергей, еще не ложился. Год на исходе, и я решил прикинуть, над чем стоит основательно поработать институту с начала шестьдесят третьего.

– Правильно делаешь, Георгий, – одобрил намерение коллеги Королев. – Но все равно извини за столь позднее вторжение.

– Извиняю, Сергей, но какой все-таки у тебя вопрос ко мне?

– Вопросы, напротив, по-моему, должны возникнуть у тебя ко мне, Георгий. И, пожалуй, не только ко мне…

– У меня? – искренне удивился Тюлин.

– Да, у тебя. Ты, Георгий, назначен председателем Государственной комиссии, вместо Смирнова. Так что готовься воевать со мной, своим техническим замом, – Королев необычно громко и раскатисто рассмеялся в трубку.

– Ну что ж, и вправду порадовал, Сергей Павлович, – напротив, негромко отвечал Тюлин.

– Ладно, Георгий, ложись спать. Ближайшие планы обсудим на свежую голову при встрече, – сказал Главный конструктор и опустил трубку на рычаг… Поздравил, называется…

Время торопило всех – проектировщиков, исследователей, инженеров. Известный бег планет не позволял переносить расчетные сроки и предпринимать задуманное в удобные для ученых дни и часы. Природа отводила для стартов лишь строго определенные даты и время суток с допусками, измеряемыми секундами.

Двойная неудача с запуском автоматической межпланетной станции на Венеру не сломила Королева. В начале третьей декады октября он направил на Байконур своего заместителя и через неделю Черток доложил Государственной комиссии о готовности к запуску космической лаборатории «Марс-1». Члены комиссии были ознакомлены с огромным объемом подготовительных работ и вполне согласились с доводами Бориса Евсеевича о полной готовности полигонных служб к космическому пуску.

День запуска лаборатории в сторону Венеры, 1 ноября, выдался крайне ненастным. Шел проливной дождь. Ракеты почти не было видно. Сплошная стена воды и плотный туман скрывали стартовые сооружения и фермы обслуживания. Яркая вспышка включенных двигателей первой ступени разорвала эту серую пелену, и мощный носитель, пронзив низкую облачность, умчал «научную ношу» на космическую траекторию.

Однако уже первые сеансы связи принесли на Землю нежданные огорчения. По данным телеметрии получалось, что давление в системе ориентации лаборатории продолжает падать. Это являлось очевидным приговором «Марсу-1». И все же резервные возможности аппаратуры оказались значительными. В течение почти полугода со станцией поддерживалась устойчивая радиосвязь, и было передано на борт свыше трех тысяч команд.

Конец ноября развеял тучи мировой термоядерной войны. Разрешение Карибского кризиса очень порадовало Главного конструктора. Сергей Павлович вознадеялся, что уж теперь-то его космические программы получат необходимое финансирование. В этом случае, ему удастся завершить программу запусков одноместных «Востоков», получить заказ на разработку и строительство многоместного корабля, ускорить разработку «Лунного проекта» с уникальным носителем Н-1.

Сразу после Пленума ЦК партии, 27 ноября, Королев позвонил Устинову, спросил о возможной «космической перспективе»:

– Теперь я могу, Дмитрий Федорович, надеяться на получение заказа на многоместный корабль?

Прямой вопрос Главного конструктора несколько обескуражил «оборонного министра». Устинов возразил:

– Ты ставишь категорический вопрос, Сергей Павлович, будто я уже по совместительству назначен министром финансов.

– Министр финансов, Дмитрий Федорович, тоже не решает мои вопросы. Их решают выше. Но теперь Карибский кризис позади и, по-моему, пришло самое время рассмотреть неотложные вопросы по космосу.

– А какие вопросы, Сергей Павлович, помимо многоместного корабля, ты конкретно имеешь в виду?

– Имею в виду продолжение работ по «Лунному проекту», Дмитрий Федорович. Я также заинтересован в том, чтобы командование ВВС быстрее получило возможность закрыть вопрос о наборе второго отряда космонавтов. Решению по этому вопросу скоро исполнится полгода.

– Но в Центре подготовки космонавтов есть готовые экипажи на два, а то и на три ближайших года.

– На одном из «Востоков», Дмитрий Федорович, я наметил запустить женщину. А их Каманин в Звездном пока не готовит.

– Вот сколько неотложных вопросов набирается у тебя, Сергей Павлович, – тяжело вздохнул «оборонный министр».

– Набирается много, потому что в последнее время они крайне плохо решаются, Дмитрий Федорович, – возразил Королев.

Тут же Устинов как бы продолжил свой прежний вопрос:

– А какие вопросы имеются у тебя по «Луннику»?.. Там, по-моему, все решено. Надо как можно быстрее доработать технический проект и представить его в правительство.

– Нет, Дмитрий Федорович, не все. Остается открытой проблема двигательной установки. Глушко предложил использовать для Н-1 синтетическое горючее с кислородом в качестве окислителя. Но теперь стало ясно, что двигатель с такими компонентами создать практически невозможно, да и нецелесообразно. Специалисты моего ОКБ уже доказали Валентину Петровичу, что применение его ЖРД с азотной кислотой значительно ухудшило бы летно-технические характеристики ракеты, резко повысило стоимость пусков и было бы очень неудобно в эксплуатации из-за высокой токсичности опасного компонента.

– У тебя есть конкретные предложения, Сергей Павлович?

– Есть, Дмитрий Федорович. Я прошу подключить к нашим работам специальное куйбышевское ОКБ Кузнецова.

– А это разве ускорит твою работу по «Луннику»?.. У Кузнецова – авиационный профиль, нет материальной базы по ракетной технике, экспериментального хозяйства. Вспомни, сколько времени ушло у нас на решение этих вопросов по Фау-2?

– Я вполне понимаю эти трудности, Дмитрий Федорович. Мы всеми силами будем помогать Кузнецову. Но другого выхода из тупика, который создал Глушко, я просто не вижу.

– Ты уже разговаривал с Николаем Дмитриевичем?

– Конечно. Он согласен приступить к работе немедленно.

– Хорошо. Приступай к работе, а я тут еще посоветуюсь с Дымшицем и Афанасьевым. Ты же понимаешь, что без их согласия и помощи твою глыбу не стронуть с места.

– Договорились, Дмитрий Федорович. Вчера я направил письмо в Куйбышев, Воротникову, с просьбой, чтобы обком партии помог Кузнецову на месте быстрее приступить к делу, иначе американцы обойдут нас на Луне. Мой лозунг известен вам: «И на Луне обязательно оказаться первыми».

В марте шестьдесят второго лишь частично разрешился вопрос с набором второго отряда космонавтов. Но особенно порадовало Сергея Павловича тогда то, что в Звездном появилось почти одновременно три женщины – Пономарева, Соловьева и Терешкова. Это, как считал Королев, стало реальным шагом к осуществлению его сокровенного плана организации группового полета двух «Востоков» с участием женщины. Их зачисление в отряд Главный конструктор считал большим успехом генерала Каманина. Сразу после первого знакомства с ними, он предложил начальнику Центра подготовки Карпову разработать отдельный, «женский», график ускоренной подготовки их к полету.

Ни на один день Королев не выпускал из поля зрения грандиозный «Лунный проект». Закончив ориентировочный расчет, проектанты пришли к выводу: потребуется поднять на орбиту полезный вес в девяносто тонн! Получалось, что для такой ракеты потребуется установить на первой ступени по контуру двадцать четыре двигателя с тягой каждого по сто пятьдесят тонн. Все же Сергей Павлович предложил Мишину срочно уточнить расчеты. Они показали, что и девяносто тонн не хватит, надо увеличить полезный вес минимум до девяноста пяти тонн. Число двигателей было увеличено до тридцати, чтобы наверняка хватило энергетики. Пришлось задействовать и такой резерв – заправлять ракету переохлажденным кислородом и керосином. Это оригинальное новшество позволяло взять на борт почти на три процента больше расчетного количества топлива.

Схема получалась очень сложной и громоздкой. Три ступени ракеты выводили «надстройку» на опорную околоземную орбиту. Практически без зазора, в расчетной точке включалась разгонная ступень, получившая название блока «Г», которая выводила корабль к Луне. Там вступал в работу тормозной блок «Д», который переводил «Лунник» на орбиту спутника Земли. Блок «Е» использовался для посадки капсулы на поверхность Луны с одним космонавтом, тогда как второй оставался в лунном орбитальном корабле. Программа пребывания на Луне была рассчитана на трое суток. Затем следовал старт с Луны, стыковка с орбитальным кораблем, переход в него «лунянина» и разгон для полета к Земле… Получалась космическая система, включающая семь ступеней.

В канун второй декады марта Главный конструктор улетел на Байконур, чтобы основательно подготовиться к запуску автоматической межпланетной станции «Луна-4». На рассвете 5 апреля, точно в расчетное время, очередной «научный лунник» улетел в просторы Вселенной. Старт получился исключительно удачным. Никаких замечаний ни по одной из систем носителя и космического корабля от полигонщиков не последовало.

Даже в воскресные дни победного мая Сергей Павлович ежедневно наведывался на сборку и лично контролировал подготовку последних «Востоков» к ответственному старту. Для него каждый пилотируемый пуск получался первым. Гагарин первым вообще взлетел в космос. Титов первым совершил орбитальный суточный полет. Николаев и Попович были первыми в групповом многодневном полете. Очередной старт тоже планировался групповым многодневным, но на этот раз командиром в одном из кораблей назначалась первая женщина-космонавт.

Еще в марте, вскоре после запуска «Луны-4», побывав в Звездном, Королев решил про себя этот вопрос окончательно: полетит Терешкова, ткачиха из Ярославля, комсомольский секретарь «Красного Перекопа», инструктор по парашютному спорту. «Эта не сдрейфит!» – был его категорический вывод.

Звонок Мозжорина был в какой-то степени неожиданным для Главного конструктора. Юрий Александрович сразу повел разговор о ходе работ по «Лунному проекту». Но долго думать, почему он позвонил, было некогда – собеседник на другом конце ждал ответ. У Сергея Павловича он сложился, но был негативным.

– Работы идут очень трудно, – признался Королев. – Ты же знаешь, что Глушко категорически отказался делать мощные двигатели на керосине. А его азотная смесь, по причине токсичности и взрывоопасности, не устраивает меня.

– Я думаю, что Валентин Петрович скоро согласится делать двигатели на твоих компонентах, Сергей Павлович, – в голосе Генерала Мозжорина звучала спокойная убежденность в своей правоте.

– А почему ты так думаешь, Юрий Александрович? – резонно поинтересовался Королев.

– Слышал авторитетное мнение, что письмо специалистов твоего ОКБ все же возымело действие «наверху». По всей видимости, УР-700 Челомея будет скоро зарублена…

– Но я уже договорился с Кузнецовым, и он начал работать по двигателю на моих компонентах горючего и кислороде.

– Это неплохо, что Николай Дмитриевич взялся помочь тебе, но он, по-моему, не скоро выйдет на требуемую тебе мощность двигателя, – возразил Мозжорин.

– Согласен, Юрий Александрович, но у меня не было другого выхода. Мы со своей стороны будем всячески помогать Кузнецову. Я уже направил обращение в обком партии, чтобы Воротников оказал его ОКБ посильную помощь.

– Глушко знает о твоем куйбышевском заказе?

– Знает, конечно. Ему сообщил о нашем договоре с Кузнецовым Устинов.

– Поздравляю тебя, Сергей Павлович. Ты поступил, как известный мудрец из пословицы.

– Какой мудрец? – заинтересовался Главный конструктор.

– Мне недавно рассказал Тюлин: «Человек, который не способен рассердиться, – дурак. А который не позволяет себе рассердиться – мудрец». Ты не рассердился на Валентина Петровича, а взял и нашел себе другого надежнейшего компаньона.

– Николай Дмитриевич действительно очень надежный компаньон, но он до сих пор чисто ракетными делами не занимался, – сказал с сожалением Королев.

– Теперь займется, – подбодрил давнего ракетного сотоварища Мозжорин. – Я в Кузнецове уверен.

На рассвете 27 мая Главный конструктор отправился на Байконур, чтобы осуществить очередной, групповой запуск двух «Востоков». Командиром одного из них была женщина…

Старт Терешковой удался на все сто процентов. Системы жизнеобеспечения «Востока-6», бортовые системы носителя, наземное оборудование – все действовало безотказно.

Полет Терешковой планировался на одни сутки. Но Валентина договорилась с председателем Государственной комиссии Тюлиным, что если физическое и моральное состояние ее останется хорошим, то продолжительность полета можно будет увеличить до трех суток и приземлить корабль одновременно с «Востоком-5».

На исходе первых суток полета «Чайка» сообщила:

– Самочувствие хорошее. Буду летать трое суток, как договорились, Георгий Александрович.

Государственная комиссия поддержала решение Валентины Терешковой, продлила полет до трех суток.

С наступлением вторых суток полета Терешкова неожиданно почувствовала себя неважно. То ли сказалась длительная невесомость, то ли дали вдруг о себе знать досрочные критические дни. На какое-то время прервалась даже радиосвязь с «Востоком-6». На командном пункте молчание «Чайки» породило определенную тревогу. Все мучились в неведении: что случилось? Радиомолчание «Востока-6» продолжалось свыше двух часов. Участившиеся переговоры с Быковским не помогали. И космонавт-5 не знал, что происходит у коллеги, хотя «Восток-6» в дневное время находился в поле его видения.

Все же первым на связь с «Чайкой» после томительного перерыва вышел Главный конструктор. Валентина объяснила свое радиомолчание Королеву тем, что слишком увлеклась съемками поверхности Земли при пролете над африканским континентом и советским Дальним Востоком.

Не обошлось без происшествий и во время приземления «Востока-6». После катапультирования «Чайка» решила полюбоваться куполом парашюта над собой и посмотрела вверх, туда, где находился обвод гермошлема скафандра. И неожиданно «железка» крепко щелкнула ее по носу. Пришлось Валентине после посадки, аж до возвращения в Москву, пудрить «досадную отметину» несколько больше обычного… Не нарушай инструкцию!

На другой день после приземления в районе Караганды, 20 июня, командиры «Востока-5» и «Востока-6» прибыли в Куйбышев, в привычный для космонавтов волжский особняк на отдых. Уже здесь космонавт-3, Андриян Николаев, был неразлучен с нареченной. Оказалось, Валентина и Андриян полюбили друг друга и расстались перед стартом «Востока-6» на Байконуре как невеста и жених. Этим строжайшим секретом Быковский поделился с Юрием Гагариным перед своим и Терешковой отчетом Государственной комиссии.

В полдень 5 ноября во Дворце бракосочетания на Чистых прудах Терешкова и Николаев стали женой и мужем, образовав первую «космическую семью». Документы новобрачных скрепили подписями: со стороны невесты – Валентина и Юрий Гагарины, со стороны жениха – Валентина и Валерий Быковские.

«Восход»

Еще после Государственной комиссии, утвердившей Быковского и Терешкову командирами «Востока-5» и «Востока-6», Королев пригласил полигонных корреспондентов на стартовую площадку, чтобы показать им, как основательно проводятся генеральные испытания ракеты-носителя. Это было очень интересно. Одно дело наблюдать старт многометровой громадины и совсем другое – увидеть, как готовится она к работе, чтобы не случилось при запуске сбоев и отказов. На площадке продолжался непринужденный обмен мнениями.

Полушутливый вопрос Главного конструктора прозвучал для пишущей братии неожиданно:

– А что, хотел бы кто-нибудь из вас, товарищи журналисты, слетать на околоземную орбиту?

Габаритный Ребров из «Звездочки» тут же выступил вперед:

– Ну, уж меня, Сергей Павлович, вы нипочем не возьмете!

Королев знал большинство полигонных корреспондентов центральных газет по именам еще со времени запуска 1-го искусственного спутника Земли и легко парировал «демарш» Реброва:

– А ты не особенно волнуйся, Михаил, и тебя скоро сможем отправить, если, конечно, профессор Яздовский допустит по основным медицинским показателям.

– Вот это здорово, – ухватился за обещание Главного конструктора «правдист» Апенченко и лихо подзадорил коллегу: – Тебе стоит поторопиться, Миша. Возьми у космонавтов программу тренировок и не теряй времени, начинай тренироваться.

– Да нет же, никакой специальной подготовки совершенно не потребуется, – успокоил Королев. – Здорового человека отправим в космос с лучшим комфортом, чем вы из Москвы на «иле» добираетесь сейчас до Байконура.

После этих слов Сергея Павловича посмеялись вдоволь уже все корреспонденты – габаритные и не очень.

Говоря о космических полетах «всех», Главный конструктор имел в виду предстоящие запуски многоместных кораблей. Ему очень понравилась идея групповых полетов. Поэтому, прогнозируя старт многоместного корабля, их начали готовить сразу два. На первом предполагалось послать на орбиту экипаж из трех человек: командир – бортинженер – врач; на втором – двух пилотов, один из которых должен будет непременно покинуть корабль и выйти в открытый космос. Сергей Павлович заявил об этом на заседании Государственной комиссии, когда отчитывались о своем групповом полете Быковский и Терешкова:

– На орбите должны работать люди разных специальностей. Тогда можно будет наступать на космос широким фронтом. Нужно научиться выходить в открытый космос, работать вне корабля. Рано или поздно, но это обязательно потребуется делать.

Трудности с созданием многоместного корабля возникли сразу по причине увеличения его веса. А он возрастал значительно – с пяти до семи с лишним тонн. Требовалось соответственно нарастить энергетические возможности ракеты-носителя. Возросший вес обусловливался размещением экипажа и дублированием тормозной двигательной установки пороховым двигателем, обеспечивающим мягкую посадку корабля. В дополнение к парашютной системе, на спускаемом аппарате устанавливался твердотопливный двигатель, вступающий в работу перед самым приземлением.

Решение энергетической проблемы свелось к усилению блока третьей ступени, поскольку первые две оставались прежними от знаменитой «семерки». Они и в этом варианте полностью удовлетворяли Главного конструктора.

Основательной перекомпоновке подвергся интерьер корабля. Появились три некатапультируемых кресла со специально разработанной амортизацией и удобными ложементами. Система ориентации дополнялась новыми датчиками и более совершенными приборами. Принципиальным новшеством было то, что, по предложению Северина, Королев вообще отказался от скафандров. Трое космонавтов должны были лететь в спортивных костюмах.

К февралю шестьдесят четвертого были сформулированы основы проекта многоместного корабля. Представляя эскизы и проекты Главному конструктору, Феоктистов добавил:

– Беремся за это дело при условии, если в состав первого же экипажа будет включен бортинженер.

Королев пообещал в ответ:

– В трехместном космическом корабле, конечно, полетит по крайней мере хотя бы один инженер.

Через два с половиной месяца конструкторские и электрические отделы ОКБ получили исходные данные по многоместному кораблю. В мае Сергей Павлович отпустил группу инженеров в тот самый авиационный госпиталь в Сокольниках, в котором проходили отбор кандидаты в космонавты. В состав первой инженерной группы входил и Феоктистов.

Королев пошел на такой шаг не без внутренней борьбы. На долю конструкторов выпала гигантская нагрузка. Уже вовсю шла разработка проекта многоместного корабля, на котором планировался во время орбитального полета выход в открытый космос. К этим срочнейшим работам прибавлялась техническая документация по проекту будущего «Союза». Ко всему в ОКБ бурно обсуждался «Лунный проект», опирающийся на Н-1.

Главный конструктор решительно поддерживал однопусковой вариант полета, подобный американской схеме, принятой в проекте «Аполлон». Феоктистов же был категорически против такого варианта. Его аргументы были весомы: энергетические возможности ракеты «Сатурн-5» почти в полтора раза превосходили возможности Н-1. У американцев масса ракетной системы, стартующей с околоземной орбиты к Луне, составляла сто тридцать тонн, тогда как у нас набиралось только девяносто пять. Но эта система была еще впереди, а тут надо было готовить первый полет многоместного пилотируемого корабля.

Даже четыре месяца назад, когда научная и промышленная космическая кооперация во всю работала над переделкой одноместного «Востока» в многоместный «Восход», многим казалось совершенно невозможным создать в кратчайший срок сложнейшую, надежную машину. Но проводились дополнительные исследования, не прекращались испытания систем. Важнейшие из них Королев брал под свой личный контроль.

Особое место среди них он отводил системе мягкой посадки. Тут требовалась повышенная надежность. Сергей Павлович то и дело встречался с разработчиками, с Исаевым, добивался ускорения работ. Это он настоял на использовании двухкупольной парашютной системы. Когда она была изготовлена, Главный штаб ВВС стал добиваться проведения ее натурных испытаний путем сбрасывания макета корабля с самолета.

В июне на испытаниях, из-за отказа временного датчика, макет «Восхода» ударился о Землю. Главный конструктор поехал в Звездный, встретился с Феоктистовым, наигранно-шутливо спросил кандидата на полет в «Восходе»:

– Вчера на испытаниях «шар» ударился о Землю, разбился из-за отказа в системе приземления… Теперь, Костя, не боишься лететь на первом «Восходе»?

– Нет, не боюсь, Сергей Павлович, – твердо заявил Феоктистов и добавил: – Конструкция системы приземления выполнена надежно. Я в ней полностью уверен. А тут выявилась досадная техническая ошибка датчика.

Перед отъездом из Центра подготовки Королев встретил в учебном корпусе Титова, спросил космонавта-2 о делах.

– Заканчиваю второй курс академии. Думаю над темой выступления на научно-практической конференции по космосу, – бодро ответил наставнику Титов.

– А что тут думать, Герман? Твоя тема лежит на поверхности, – заметил Главный конструктор. – Возьми хотя бы контроль за положением корабля на орбите. Или еще лучше, займись астроориентацией. Это тебе, по-моему, ближе.

– Спасибо, Сергей Павлович. Я так и сделаю, – поблагодарил своего наставника Титов.

После участившихся проблем со здоровьем в конце июня Королев подробно озадачил своих заместителей, а сам взял короткий отпуск и вместе с женой отправился инкогнито в Чехословакию. Избрал не санаторий «Карловы Вары», а активный отдых, чтобы как следует познакомиться с братской страной.

Первые четыре дня Королевы посвятили осмотру Праги. После победного сорок пятого, когда ему удалось только проехать по ней из конца в конец на трофейном «опеле», город сильно изменился, обустроился, похорошел.

Затем «профессор Сергеев» ознакомился с научно-исследовательским авиационным институтом и испытательной лабораторией в Летнянах. Там его внимание привлекла тренировочная пилотская кабина транспортного самолета Л-29. Вслед за тем Сергей Павлович побывал на авиационном заводе в Водоходах, который серийно выпускал эти практичные машины.

Продолжительной получилась остановка в Пльзене. Он осмотрел маневровый локомотив на «Шкодовке», построенный с использованием пластика. После этого побывал на машиностроительном заводе, сооружающем реактор для первой в стране атомной электростанции. Здесь внимание Главного конструктора привлекла закрывающая его сложная крышка.

В промышленном Брно Королевы ознакомились с производством охотничьего оружия. В Бланко он побывал на «Метре», а в Готвальдове – на знаменитом «Свите».

На авиазаводе в Куновицах совершил воздушную прогулку на учебном самолете Л-200 и даже некоторое время, после сорокалетнего перерыва, взял на себя управление машиной, восхитился легкостью ее пилотирования.

На «Новой Гуте» Королев познакомился с организацией труда в кузнецком и сталелитейном цехах. Здесь металлурги похвастались уникальным прессом, работающим под давлением двенадцать тысяч тонн. Главный конструктор в ответ сообщил им, что в Советском Союзе действует пресс с усилием семьдесят тысяч тонн!

Посетив затем Словакию, Королевы остановились на отдых в отдельном домике вблизи Штребского плеса в Высоких Татрах.

А в полдень 16 июля рейсовый самолет доставил их в Москву.

В конце июля, когда опытный «Восход» выставили на привычном заводском пролете, Королев позвонил Каманину:

– Николай Петрович, новая машина готова. Хочу показать ее испытателям нашей техники. Соблюдем традицию и с многоместным кораблем. Приезжайте.

В ОКБ прибыл большой космический десант – те, кто уже летал, и те, которые продолжали подготовку к полетам. Сергей Павлович, улыбнувшись, распорядился:

– Места в корабле занимают Гагарин, Комаров и Волынов.

Когда космонавты в таком порядке разместились в пилотских креслах, осмотрелись, Главный конструктор заключил:

– Вижу, что по объему получается для начала неплохо. По весу, это я знаю из расчетов, тоже вписываемся нормально. Значит, товарищи космонавты, планируем в сентябре полет троих.

Вечером 21 августа состоялось заседание Государственной комиссии, рассмотревшей вопрос о готовности ракеты-носителя и многоместного корабля-спутника «Восход» к орбитальному полету. Был заслушан доклад Королева. Хотя Главный конструктор и доложил о полной готовности системы к старту, все же и он вынужден был признать наличие у нее существенных недостатков.

Размещение экипажа на «Восходе» получилось крайне стесненным. На каждого его члена приходилось пространства и воздуха впятеро меньше, чем это имело место на «Востоке». Система не предусматривала средств спасения экипажа в течение первых двадцати семи секунд полета в случае аварии носителя. С двадцать седьмой по сорок четвертую секунду спасение экипажа получалось затруднительным. Далее, до пятьсот первой секунды экипажу обеспечивалась посадка на нашей территории, и до выхода на орбиту, на пятьсот двадцать третьей секунде, – за ее пределами. Не имел положительного решения и отказ парашютной системы «Восхода» при спуске с орбиты. Кроме того, полностью исключалась возможность благополучной посадки корабля за счет естественного торможения – экипаж не располагал для этого достаточными запасами воздуха, пищи и воды. Не исключалась вероятность перегрева «Восхода» при спуске.

Вопрос о составе экипажа первого многоместного корабля конкретно не рассматривался. Комиссия лишь познакомилась с кандидатами на полет – Комаровым, Волыновым, Лазаревым, Катысом, Феоктистовым, Егоровым и Сорокиным. Каждый из них коротко доложил о себе и о готовности к полету. Было принято предварительное решение о пуске технологического корабля «Восход» до 5 сентября и о полете его с экипажем в середине месяца, ориентировочно 15–20 сентября.

На заседании Государственной комиссии 17 сентября был исследован вопрос о причине не отстрела крышки парашютного люка на «Восходе» при испытаниях в Феодосии. Докладывал заместитель главного конструктора Черток. Борис Евсеевич признал, что отказ произошел по вине разработчиков системы в ОКБ. Затем выступил Сергей Павлович. Он заявил, что электросхема перерабатывается заново, основные ее элементы будут непременно дублированы. Королев согласился с предложением Тюлина: подготовить и вновь провести испытания «Восхода» в Крыму. Вместе с тем он попросил Государственную комиссию разрешить пуск корабля с манекенами в последних числах сентября, независимо от результатов феодосийских испытаний.

Закрыв заседание, Тюлин попросил остаться в зале Королева, Руденко, Каримова, Мрыкина и Каманина. Георгий Александрович сообщил, что в ЦК партии и Совете Министров СССР очень интересуются составом экипажа «Восхода». Тут же от своего имени и от имени Королева он внес предложение послать в полет Комарова, Феоктистова и Егорова. Керимов и Мрыкин поддержали это предложение. Против названного состава выступил Каманин.

Считая определение состава экипажей прерогативой руководства Центра подготовки, «главный куратор» космонавтов обрисовал неизбежные трудности предстоящего полета на «Восходе», привел сравнительную характеристику кандидатов Лазарева и Егорова и рекомендовал вместо Егорова включить в экипаж подполковника Лазарева. Маршал Руденко согласился с предложением Каманина и заявил, что это предложение по составу экипажа «Восхода» командование ВВС доложит Совету Министров СССР.

Главный конструктор был не согласен с такой заменой в экипаже, бросил в адрес Руденко обидную реплику:

– Главный штаб ВВС всегда ставит нам палки в колеса! Придется мне готовить своих космонавтов-испытателей!

Сентябрь был на исходе, но Королев все не разрешал планировать старт «Восхода», пока беспилотный корабль не выполнит всю программу предстоящего полета без замечаний. Его заключение по этому поводу было памятно всем сотрудникам ОКБ: «Перед полетом должно быть абсолютно и полностью отработано все – от “а” до “я”. Только так и не иначе!»

В полдень 27 сентября Главный конструктор возвратился в Москву с космодрома, чтобы подбодрить Нину Ивановну, которая находилась в больнице в ожидании сложной операции. Врачи назначили ее на 1 октября, и Королев снова отправил на Байконур для продолжения подготовки к полету «Восхода».

В тот же день Королев получил радостное сообщение: система посадки в эксперименте сработала в Феодосии безупречно.

– Я другого результата и не ожидал, – прокомментировал событие Сергей Павлович.

Предстартовые дни «Восхода» разрывали Королева на части. 30 сентября он снова спешит в Москву. Убедившись, что операция у Нины Ивановны прошла благополучно, Главный конструктор тут же вылетел на Байконур.

Вечером, накануне полета, Королев появился в стартовом домике и предложил космонавтам подышать свежим воздухом. Сергей Павлович долго смотрел на Луну, потом повернулся к космонавтам:

– Самому хотелось бы полететь туда, но возраст не позволит. Поручаю эту задачу вам. Вы и полетите.

Старт многоместного «Восхода» состоялся 12 октября в десять тридцать по Москве. В просторной комнате командного пункта раз за разом Главный конструктор включается в радиопереговоры с экипажем.

– «Рубин!»… «Рубин!»… Доложите «Заре» о самочувствии.

– Отлично! Отлично! Отлично! – один за другим докладывают Комаров, Феоктистов и Егоров.

Следующий вопрос Королева – Феоктистову:

– Константин! Как выполняется научная программа?

– Все идет штатно, Сергей Павлович, – отвечает инженер-исследователь. – Время летит быстро, а работы очень много.

– Так что же, Константин Петрович, – улыбка впервые озаряет лицо Главного конструктора. – Могу оставить тебя на сверхсрочную работу. Но учти, двойной оплаты и отгулов не планируется.

– Готов сутки отработать на общественных началах, – слышится в ответ бодрый голос Феоктистова.

Не забыл Королев и врача Бориса Егорова:

– Борис, не забудь проколоть всем пальцы. И себе сделай укол. Иначе чем будешь отчитываться?

– Пока уколами не занимался, Сергей Павлович. По часам слежу за давлением и температурой, – докладывает Егоров.

Главный конструктор, умевший смело идти на риск, никогда не шел на него зря, бездумно, бесцельно. Особенно щепетильно он поступал в случаях, когда речь шла о жизни и безопасности людей.

Полет «Восхода» был спланирован на одни сутки, хотя мог продолжаться значительно дольше. По инициативе Феоктистова, Комаров обратился к Главному конструктору с просьбой:

– Увидели много интересного, Сергей Павлович. Хочется кое-что уточнить, разобраться глубже. Экипаж просит Государственную комиссию продлить полет еще на одни сутки!

– Программу полета менять нет оснований, товарищи, – возразил Королев. – Цель вашего полета достигнута. Лучше в следующем полете пойдем на новое качество. Потребуется выйти в открытый космос. Вот когда станет важным срок пребывания экипажа на орбите. Так что будем выполнять утвержденную программу.

Программа полета была выполнена. После анализа обстановки на борту «Восхода», состояния космонавтов и условий передачи команд на спуск Государственная комиссия приняла решение произвести посадку корабля 13 октября в начале семнадцатого витка.

Первые подтверждения о прохождении команд на спуск поступили с наших морских судов, находящихся у берегов Африки. На командном пункте с нетерпением ждали сигналов, подтверждающих срабатывание тормозной двигательной установки и отделение спускаемого аппарата от приборного отсека.

Мощные радиопеленгаторы «Круги» засекли спускающийся «Восход» над Кавказом. Вскоре с командного пункта ВВС поступил очередной доклад: «Объект подходит к району Кустаная. Прошла команда на отстрел крышки парашютного люка».

Через считанные минуты динамик доносит новый доклад с командного пункта ВВС: «Летчик Михайлов на самолете Ил-14 видит в воздухе объект в сорока километрах восточнее Марьевки». Одиннадцать с половиной минут спустя слова генерала Кутасина тонут в громе аплодисментов: «Летчик Михайлов видит корабль “Восход” и около него трех человек, машущих ему руками».

Сергей Павлович тихо, почти шепотом, произносит:

– Неужели все кончено, и экипаж многоместного корабля вернулся из космоса без единой царапины?.. Никогда бы никому не поверил год назад, что из «Востока» можно сделать «Восход» и слетать на нем в космический полет сразу трем космонавтам!..

Выход в открытый космос

Работая над «Лунным проектом», Королев, не без участия Мозжорина, понял, что так называемая пакетная схема для тяжелого носителя непригодна. Такую мысль в ноябре шестьдесят четвертого как раз и высказал в споре Юрий Александрович. Давний сподвижник Главного конструктора сделал это фигурально: «Ошибка, которую мы отказываемся признать сегодня, завтра обязательно утроится, Сергей Павлович».

Тогда и родилась идея создания ракеты по моноблочной схеме со сферическими баками большого диаметра. Получалась фантастическая по тем временам конструкция. Заместитель Главного конструктора Мишин возразил: «А как будем доставлять узлы с Куйбышевского машиностроительного завода на Байконур?» В самом деле, диаметр первой ступени носителя достигал почти семнадцати метров! Королев признал: «Проблема есть. По железной дороге такой габаритный груз не доставишь».

Возникло несколько вариантов транспортировки конструктивных узлов. Вначале сам Сергей Павлович предложил построить специальный самолет-гигант. Его зам Бушуев пошел гораздо дальше. Он выдал дорогостоящий проект: из Куйбышева конструкцию на барже спускать на Каспий, а там либо построить специальный канал, либо проложить в песках автомагистраль до Байконура. Другой зам, Воскресенский, предложил использовать дирижабль или перенести заводские цехи на полигон и там готовить всю конструкцию. Маловероятным показалось предложение члена Совета главных Бармина о строительстве нового космодрома.

Варианты не заканчивались голым обсуждением. Они обязательно анализировались, просчитывались экспертами. В конце концов остановились на оптимальном варианте: сделать конструкцию технологичной, а сборку габаритных узлов производить в монтажно-испытательном корпусе на Байконуре.

Работы над проектом Н-1 проводились в сложных условиях. Не хватало производственных мощностей: требовалось изготавливать в год не менее четырех экспериментальных ракет, а возможностей имелось только на полторы. Наступивший шестьдесят пятый не облегчил сложившуюся ситуацию. Сроки вынужденно растягивались. Комплектация срывалась, сборка узлов оттягивалась на месяцы. Еще труднее решался вопрос о создании испытательных стендов и экспериментальных установок для доводки узлов. Главные конструкторы встали на путь серьезных послаблений к требованиям наземной отработки: «Дорого и долго, – утверждали они. – Будем отрабатывать в лете».

Серьезным тормозом в продвижении проекта Н-1 явилась проблема баков для горючего и окислителя. Шесть баков носителя имели форму сфер диаметром от тринадцати до пяти метров. Такое решение объяснялось тем, что у сферической емкости минимальная площадь поверхности по отношению к объему, минимальная толщина оболочки при нагружении внутренним давлением, минимум теплопритоков и теплоизоляции.

Но эти плюсы не компенсировали их конструктивный недостаток. Сферические емкости можно компоновать только по схеме с подвесными баками. К тому же изготовление баков шести типоразмеров требовало разработки и строительства уникальных сварочных стапелей и штампов. Вот почему директор научно-исследовательского экспертного института Мозжорин и выступил против использования в «Лунном проекте» такой схемы. Она действительно уступала схеме с несущими топливными баками.

Выбор для столь мощного носителя нетоксичных компонентов – керосина и кислорода – являлся дальновидным и рациональным решением. И хотя такая композиция относится к взрывоопасным, уже накопленный опыт, низкая стоимость, имеющаяся производственная база, а главное – экологическая чистота компонентов делали выбор оправданным и перспективным.

Не менее сложно решался вопрос о приемлемой для Н-1 двигательной установке. Задел готовых ЖРД на кислородно-керосиновом топливе был неприемлем для нового носителя из-за их малой размерности и технического несовершенства. Требовался двигатель с уровнем тяги, на порядок превышающим достигнутый к тому времени. Это была сложнейшая задача, требующая конструкторского риска, концентрации усилий смежников, дополнительного времени. Главный конструктор настойчиво добивался кооперации с ОКБ Янгеля и Челомея, но его предложения не были приняты в расчет. Более того, ОКБ Королева и Янгеля оказались вообще на вторых ролях. Решающие предпочтения были отданы работам ОКБ Челомея.

Более простым и коротким представлялся путь создания двигательной установки из нескольких десятков ЖРД. Возобладало мнение, что тридцать двигателей в одной связке – это хорошо, поскольку можно методически увеличивать ее надежность путем отключения в полете дефектных двигателей. При этом выключался и нормально работающий, расположенный симметрично. Вот почему Сергей Павлович и заказал Кузнецову ЖРД с тягой сто пятьдесят тонн.

Но последующий опыт показал, что система аварийного выключения «Корд» не успевала диагностировать «заболевший двигатель» и своевременно выключить его. Он взрывался. Таким образом, рушилась сама идея многодвигательной связки.

При создании носителя Н-1 был нарушен неписаный закон ракетостроения – обязательная огневая отработка на стендах всех ракетных ступеней. Тут этим правилом пренебрегли. В целях экономии времени и средств было решено не строить стенд для первой ступени. Центр тяжести отработки искусственно перенесли на этап летных испытаний. Оказался недооцененным масштабный фактор – большая размерность носителя, каждый пуск которого являлся событием в жизни всей страны.

Не ладились дела у Кузнецова. Аварии на стендах следовали одна за другой. Вроде бы подтверждались опасения Глушко в возможности завязки устойчивого рабочего процесса в камере сгорания такой размерности на кислородно-керосиновом топливе – взрывоопасном и несамовоспламеняющемся. Именно поэтому Валентин Петрович применил на Р-7 четырехкамерный ЖРД.

На заседании Военно-промышленной комиссии 25 ноября был заслушан доклад Королева о готовности к старту «Восхода-2». Главный конструктор смело заявил, что корабль готов, готова шлюзовая камера. Дело за скафандром пилота, которому предстоит выйти в открытый космос. Его конструкция еще находилась в доработке. Оборонный министр Устинов поставил вопрос: «А зачем нужно выходить в открытый космос?» Снова потребовались разъяснения Главного конструктора:

– Летая в космос, Дмитрий Федорович, нельзя не выходить в него. Такая операция может потребоваться при встрече кораблей на околоземной орбите, при проведении специальных наблюдений, а также в случае необходимости ремонтных работ на внешнем оборудовании корабля. Нельзя исключать и такую ситуацию, когда экипаж одного корабля должен будет оказать помощь экипажу другого.

Доводы Королева прозвучали весомо.

В отличие от первого «Восхода» «Восход-2» имел шлюзовую камеру. В камеру из кабины корабля вел внутренний люк, а из нее в открытый космос – другой, внешний. Оба люка открывались либо вручную, либо с помощью электродвигателя.

Перед выходом пилота в шлюзовую камеру давление в ней выравнивалось с давлением внутри корабля. Только тогда открывался внутренний люк и пилот «заплывал» в шлюзовую камеру. Внутренний люк закрывался, и пилот открывал внешний люк для покидания шлюзовой камеры. Люк при этом оставался открытым.

После «свободного плавания» космонавта за бортом корабля он возвращается в шлюзовую камеру, закрывает внешний люк. Вновь сравнивается давление внутри корабля и в шлюзовой камере. Тогда открывается внутренний люк, и космонавт возвращается в свое пилотское кресло. При спуске шлюзовая камера отсоединяется от корабля и в дальнейшем, как и приборный отсек, сгорает в плотных слоях атмосферы.

Скафандры у выходящего в открытый космос пилота и остающегося в корабле командира экипажа были одинаковыми. Ведь и командир, в случае необходимости, должен быть готов выйти из корабля и оказать экстренную помощь товарищу.

Особое внимание Главный конструктор уделил герметизации скафандра. Его оболочка состояла из нескольких слоев, а в шлеме имелось двойное герметическое остекление и защитный фильтр. От солнечного жара космонавта спасало специальное синтетическое покрытие. На спине у выходящего за борт пилота располагался небольшой ранец с суточным запасом кислорода.

На следующий день после заседания Военно-промышленной комиссии Главный конструктор пригласил к себе на производство в Подлипки генерала Каманина и весь отряд космонавтов, чтобы ознакомить их с «Восходом-2». Традиционно приехал Гагарин, планируемый экипаж корабля, Беляев и Леонов, а также их возможные дублеры, Горбатко и Хрунов.

Когда испытатели космической техники подошли к кораблю, снабженному впереди каким-то «странным наростом», Сергей Павлович объяснил предназначение шлюзовой камеры. Тут же он предложил Леонову облачиться в скафандр и выполнить предстоящий эксперимент выхода через шлюзовое устройство. Он занял по времени около двух часов. В дальнейшем, во время практических тренировок, корабль помещали в барокамеру с вакуумом, соответствующим разреженности воздуха на высоте тридцать шесть километров, и тщательно отрабатывали технологию реального выхода в открытый космос.

В середине декабря Главный конструктор организовал на Байконуре показ космической техники. Планируемый экипаж «Восхода-2» демонстрировал операцию выхода за борт корабля. Леонов облачился в скафандр, не надев защитный чехол. Это не прошло мимо внимания Королева. Он велел непременно надеть чехол, чтобы в процессе выхода из корабля не цепляться за многочисленные вентили и технологические скобы.

Стремительно пролетели для Главного конструктора январь и февраль шестьдесят пятого. Сразу после полудня 9 марта «космический десант» из Звездного прилетел на Байконур. День выдался по-весеннему теплым и солнечным. Однако по мере приближения старта «Восхода-2» напряжение возрастало. Сергей Павлович признался академику Благонравову: «Даже тогда, когда, казалось бы, все тщательно проверено, остается доля риска, которая не дает покоя. Такая сложная у нас техника».

В письме жене с космодрома Королев писал:

«Мы стараемся все делать, не торопясь, основательно. Наш девиз: беречь людей. Дай-то бог нам сил и умения достигать этого всегда, что, впрочем, противно закону познания жизни. И все же я верю в лучшее. Все мои усилия, мой разум и опыт направлены на то, чтобы предусмотреть, предугадать как раз то худшее, что подстерегает нас на каждом шагу в неизведанное».

Ближе к полуночи 15 марта генерал Тюлин позвонил Главному конструктору. Сергей Павлович еще не спал.

– Три часа назад заходил к космонавтам, – поделился он с председателем Государственной комиссии. – Приятно было на них смотреть, Георгий. Собранны, веселы, к работе готовы.

– У тебя, Сергей, имеются какие-то сомнения? – поставил прямой вопрос генерал Тюлин.

– Сомнения, – послышалась усмешка на другом конце провода. – А ты, Георгий, разве живешь без сомнений?

– У меня должность сейчас такая, товарищ Главный конструктор, – ответил председатель Государственной комиссии. – Я должен ставить под сомнение все то, что ты придумываешь со своим конструкторским коллективом.

– А что думаешь, о предстоящем полете?

– Зная твою щепетильность, верю в полный успех эксперимента с выходом Леонова.

Дальше разговор пошел уже намного бодрее. Сергей Павлович вернулся к мысли о космонавтах:

– А ты знаешь Георгий, Леонов собирается взять с собой на борт толику цветных карандашей и подготовить отчет о полете в красках. Вообще, он, конечно, молодец. Я одобрил его намерение.

– А что ты скажешь о Беляеве? Генерал Каманин считает его одним из лучших в отряде. Я с этой оценкой согласен.

– Беляев – человек зрелый, многоопытный. Он, как и Комаров в прошлом полете, наверняка не подведет.

– Я тоже так думаю. Павел Иванович очень импонирует мне своей сдержанностью и умением анализировать сложившуюся ситуацию. В нашем деле – это похвальное качество.

– Правильно, Георгий. Я ведь из-за Комарова и Беляева, в связи с их проблемами со здоровьем, едва не рассорился с Яздовским. Повздорил с ним очень крупно.

– А что Владимир Иванович не верил в их возможное выздоровление и возвращение в отряд?

– Он настойчиво предлагал мне обоих отчислить из Центра подготовки. Но я не дал такого согласия. Спасибо, Каманин меня здорово поддержал.

– Что ты сказал, Сергей, ребятам при встрече?

– Я не скрывал от них сложностей предстоящего полета. Предупредил, что главное в их действиях – четкость. Надо постоянно учитывать все обстоятельства и принимать разумные решения. Всего на земле предусмотреть невозможно.

Тут Королев замолчал на минуту, а потом перевел разговор на другую тему, спросив:

– А ты почему не спишь, Георгий?

– Думаю о наших проблемах, в том числе о твоих взаимоотношениях с Глушко и Мозжориным.

– И что же ты думаешь об этих отношениях?

– Думаю, что Мозжорин – наш твердый единомышленник, а вот Валентин Петрович тормозит твой «Лунный проект» по причине собственных сомнений в его осуществимости.

– А ты знаешь, Георгий, почему Челомей уволил недавно сына Хрущева, Сергея, из своего ОКБ?

– Слышал о каких-то претензиях к нему по работе, но деталей дела не знаю. Мало ли что может прийти в голову Владимиру Николаевичу. Он ведь человек амбициозный.

– Сергей будто бы стал мешать ему в работе. Брежнев ведь не станет щедро финансировать сомнительные проекты, как это делал поначалу Никита с ракетой УР-700.

– Понятно. Теперь буду знать детали. А вообще, скажу тебе прямо, Сергей, что ты взвалил на свои плечи слишком тяжелую ношу… Производство техники, открытый космос, «Лунный проект». Тут на одни согласования нужно столько времени, что…

Но Главный конструктор не позволил давнему сподвижнику довести свою мысль до конца:

– Не надо сочувствий. Ты ведь знаешь, Георгий, что я этого не люблю.

– Раз не любишь, тогда ложись спать, – бодро закончил разговор Тюлин. – Завтра на Государственной комиссии продолжим предметную дискуссию… Спокойной ночи, Сергей.

С приходом Брежнева пошли сдвижки в руководстве, сменялись люди на местах, но подходы и оценки остались практически прежними. Отцом космонавтики теперь стали называть нового лидера. Это нравилось Леониду Ильичу. Он подписывал нередко явно невыполнимые постановления, щедро раздавал государственные награды и почетные звания. В результате появилась целая армия лизоблюдов.

Сразу после заседания Государственной комиссии 17 марта Сергей Павлович имел продолжительную беседу с генералом Каманиным. «Главный наставник» космонавтов рассказал Королеву, со слов Главкома ВВС Вершинина, о последнем заседании Совета обороны страны в начале марта. Дискуссия развернулась на нем нешуточная. Сыр-бор разгорелся по поводу принятия на вооружение и постановки на боевое дежурство в ракетных войсках стратегического назначения пусковых установок и ракет Р-9А конструкции Королева.

Положительное решение по этому вопросу принималось еще при Хрущеве. Теперь требовалось лишь окончательно его утвердить. Такое предложение и внес генерал Мозжорин. Обосновал его Юрий Александрович довольно убедительно – имеются производственные мощности, налажен серийный выпуск ракет. Ведущее ОКБ страны согласно курировать войсковую эксплуатацию наземных и шахтных комплексов. Но первый заместитель министра обороны Гречко выступил против. Свое отрицательное отношение он мотивировал тем, что уже на подходе более дешевые мобильные пусковые комплексы.

Главный конструктор с интересом выслушал Николая Петровича, но все его мысли в этот момент были подчинены предстоящему полету «Восхода-2». На каждом этапе своей напряженной творческой жизни Королев умел выделить главное звено и всеми силами добивался реализации поставленной задачи.

На рассвете 18 марта Главный конструктор вновь появился в стартовом домике. Беляев и Леонов еще спали. Все делалось по утвержденному им распорядку. Тут же Королев направился на стартовую площадку. Погода резко изменилась. Похолодало. Выпал свежий снежок. Предстартовые работы на корабле и на борту продолжались. Когда появились Исаев и Ткачев, переговорил с ними. Оба главных конструктора подтвердили, что на этот раз и тормозная двигательная установка, и парашютная система непременно должны обеспечить качественную мягкую посадку.

При проверке системы ориентации «Восхода-2» неожиданно погас сигнальный транспарант. Специалисты быстро разобрались с дефектом. Сергей Павлович подозвал главного конструктора корабля Богомолова, предупредил:

– Александр Павлович, следует тщательно проанализировать сбой. В лаборатории надо воспроизвести ситуацию, выяснить истинные причины сбоя, и завтра доложите мне о результатах… Дефект не должен впредь повториться!

Ровно в шесть – «предзаправочное заседание» Государственной комиссии. По существу, уже формальные доклады разработчиков систем и полигонщиков по результатам предстартового контроля. Утверждается окончательное решение о готовности корабля и носителя к полету.

Главный конструктор нервно прохаживается по площадке, пристально вглядываясь вдаль. Наконец-то. Белоголубой автобус доставляет к ракете оба экипажа. Беляев и Леонов уже в скафандрах. Горбатко и Хрунов помогают товарищам выйти из автобуса. Командир Беляев докладывает генералу Тюлину о готовности экипажа к полету.

Особое пожелание – от Главного конструктора:

– Дорогие мои орелики! Науке требуется очень серьезный эксперимент. Если в космосе случатся какие-нибудь неполадки, то вы сами должны принять разумные решения.

Перед входом в лифт Сергей Павлович придерживает Леонова за рукав, трогательно просит его:

– Леша, я не буду тебе много советовать и желать. Я попрошу тебя только об одном: ты выйди из корабля и войди обратно. Вот и все. Рекордов мне не надо. Попутного тебе солнечного ветра!

Вопрос о составе экипажа «Восхода-2» решился вроде бы сам собой. Никто ни с кем не спорил, не доказывал, что для такого полета лучше, чем Беляев, подходит Волынов или Шонин. Ни Каманин, ни Кузнецов ни разу не обмолвились перед членами Государственной комиссии, что вместо Леонова стоит включить вторым пилотом Горбатко или Хрунова. Эту надежную связку, Беляев – Леонов, задолго до марта шестьдесят пятого назвал сам Главный конструктор, и с ним все согласились.

Для самих космонавтов ситуация с экипажем начала проясняться более-менее в середине октября шестьдесят четвертого, когда «ударная четверка» – Беляев, Леонов, Горбатко и Хрунов – не полетела на Байконур, чтобы присутствовать при старте первого пилотируемого «Восхода», а продолжала упорные тренировки на своей базе. Они выдались не менее трудными, чем были в год полетов Гагарина и Титова. Парашютные прыжки сменялись вестибулярными тренировками, а те – ночными полетами на МиГе и «Иле» с целью изучения звездного неба и работы с секстантом.

В конце ноября Сергей Павлович пригласил весь отряд космонавтов в ОКБ для знакомства с новым кораблем. Он подробно рассказал о задачах предстоящего полета, а затем предложил Леонову облачиться в тяжелейший скафандр и произвести выход из кабины через шлюзовую камеру. Для Алексея получилось очень волнующее занятие, ведь за его действиями наблюдали десятки глаз специалистов предприятия и коллег. Волнение усиливалось и от того, что после выполнения операции по шлюзованию требовалось дать грамотное заключение о возможности выполнения задуманного эксперимента с выходом в открытый космос.

…«Восход-2» стартовал ровно в десять по Москве 18 марта. В конце первого витка корабль, миновав мыс Горн, оказался над Африкой. Леонов покинул свое кресло и открыл люк шлюзовой камеры. Внутрь кабины ворвался сноп света, по яркости не уступающий пламени электросварки. Беляев предупреждает: «Не спеши, еще рано, Алексей». Проходит несколько томительных минут…

Динамик на командном пункте транслирует все переговоры космонавтов между собой и с Землей. Слышится голос Беляева:

– Вот теперь пора… Пошел!

Леонов выплывает из кабины корабля, докладывает:

– Я – «Алмаз-2». Место в шлюзовой камере занял!

Командир закрывает люк, соединяющий кабину и шлюзовую камеру, и докладывает на командный пункт:

– Я – «Алмаз-1»… «Алмаз-2» находится в шлюзовой камере. Крышка люка в шлюзовую камеру закрыта. Все идет по плану. Самочувствие отличное. Я – «Алмаз-1»… Прием.

Хоть и мечтали космонавты об этом, хоть и ждали встречи с открытым космосом, а все-таки было тревожно на душе: как-то получится на самом деле, как сработают технические устройства, насколько надежным окажется скафандр?..

Снова четко звучат слова Беляева:

– Люк шлюзовой камеры открыт. Приготовиться к выходу!

Ослепительный поток нестерпимого солнечного света хлынул в тесное пространство шлюзовой камеры. Впечатление такое, будто сквозь синие стекла очков смотришь на кипящую сталь мартена или на дугу электросварки.

– К выходу готов! – докладывает Леонов. И тут же: – Я – «Алмаз-2», нахожусь на обрезе шлюзовой камеры. Самочувствие отличное. Под собой вижу облачность… Море.

– «Алмаз-2», тебя понял, – констатирует Беляев. – Слышу хорошо. Говори немного потише… Поздравляю с выходом! Время одиннадцать тридцать пять… Все идет по плану.

– Я – «Алмаз-2»… Понял тебя, командир… Спасибо!

Леонову вспомнилось, что две пластины, сложенные в вакууме, свариваются. А что получится с ним? Не прилипнет ли он к обрезу люка шлюзовой камеры, сможет ли свободно развести в стороны, сложенные вместе руки? Алексей наполовину высовывается из люка, разводит в стороны руки… Все нормально.

– «Алмаз-2», снять крышку с кинокамеры, – четко отдает команду Беляев.

– Крышка с кинокамеры снята, – докладывает Леонов.

В переговоры экипажа вмешивается командный пункт. На связи Гагарин. Юрий спрашивает:

– «Алмаз-2»… Я – «Заря»… Что наблюдаешь?

– Кавказ… Наш Кавказ вижу под собой! – звучит радостный голос «Алмаза-2», Алексея Леонова.

– «Алмаз-2», каковы условия для работы? – снова спрашивает «Заря», Гагарин.

Бодрый тон доклада Леонова не меняется:

– Я – «Алмаз-2»… Докладываю: «Условия нормальные. Начинаю отход от корабля… Чувствую себя отлично!»

Космонавт, не спеша, полностью выбирается из шлюзовой камеры. Лишь тонкий шнур фала соединяет его отныне с «Восходом-2». Алексей осторожно отталкивается от обреза люка и плывет рядом с кораблем. Внизу зияет бездна Вселенной. Земля кажется ему плоской, как блин, и только по окоему ясно обозначается слегка изогнутая линия, окрашенная в цвета радуги.

– Да, Земля все-таки круглая, – заключил про себя Леонов и улыбнулся своему неожиданному открытию.

На командном пункте тут же набатом прозвучали слова командира «Восхода-2» Павла Беляева:

– Я – «Алмаз-1»… Человек вышел в космическое пространство… Человек вышел в космическое пространство… Находится в свободном плавании… «Заря», как поняли?.. Прием.

Его доклад всколыхнул командный пункт. Все сгрудились у телевизионного экрана, с замиранием сердца наблюдая, как Алексей Леонов работал в открытом космосе. Раскрылив в стороны руки, он парил рядом с кораблем. Это было феноменальное зрелище.

Стоя рядом с Гагариным, Королев раз за разом проводил платком по высокому лбу. Лицо его внешне не выражало эмоциональных переживаний, но каждый из присутствующих знал, что нервы Главного конструктора напряжены до предела. Наконец лицо Сергея Павловича расплылось в радостной улыбке, помолодело. К нему стали подходить члены Государственной комиссии и поздравлять с удивительным успехом.

Пожимая руку Каманина, Королев сказал:

– Вот и свершилось чудо, Николай Петрович. А мы так боялись встречи с открытым космосом!

Полет продолжался. Экипажу «Восхода-2» было передано Брежневым приветствие ЦК партии, президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров страны. В нем говорилось: «Весь советский народ с большой радостью узнал о вашем героическом полете и с огромной любовью следит за тем, с каким мужеством и достоинством выполняете вы почетное задание Родины. Мир знает, что наиболее выдающиеся дерзания в космосе осуществляются в Советском Союзе. Но то, что свершили вы, Павел Иванович и Алексей Архипович, превосходит самое смелое воображение…»

Те двенадцать минут, что Леонов находился в открытом космосе, потрясали воображение, ведь скорость его перемещения превышала двадцать восемь тысяч километров в час! Покинув шлюзовую камеру над Черным морем, Алексей пролетел над Енисеем, над своей родной Листвянкой и вернулся в кабину «Восхода-2» над Сахалином. Все свои впечатления космонавт, «Алмаз-2», тут же записал в бортовой журнал для истории.

В десять часов 19 марта закончились сутки исторического полета. На семнадцатом витке Гагарин передал на борт корабля команду о посадке. Быстро летели тысячи километров. Внизу проплывали океаны и материки, но… показатель спуска не регистрировал изменение орбиты.

Экипаж охватило необычное волнение:

– Отказ техники или такое решение принято на командном пункте?.. Но почему нас не предупредили об этом?

Следует доклад командира «Восхода-2»:

– «Заря»… Я – «Алмаз-1»… Тормозная двигательная установка в автомате не сработала… Как поняли?.. Прием!

В отдельной комнате, из которой шел радиообмен с экипажем, четверо – Королев, Тюлин, Келдыш и Гагарин. Каждый из них отлично понимал, что значит этот отказ. Времени для принятия решения в обрез – корабль находится в зоне радиовидимости всего с десяток минут! Гагарин впился глазами в руководителей полета: «Что будем делать?» На обсуждение критической ситуации, происшедшей впервые, уходит около трех минут… Приемлемое решение найдено. Юрий уверенно передает на борт:

– Я – «Заря»… «Заря»… Ребята, вам разрешена посадка вручную… Как поняли меня?.. Прием!

Беляев отлично вышел из создавшегося положения, хотя ориентация через иллюминатор заставила космонавтов достаточно «покувыркаться» в корабле.

На восемнадцатом витке «Восход-2» сошел с орбиты и устремился к Земле. Но район посадки уже изменился. Она приходилась теперь не на окрестности Кустаная, а значительно севернее. На определенной высоте в действие вступила система мягкой посадки. Она, как и на «Восходе», сработала надежно. Корабль опустился в лесу, в ста восьмидесяти километрах от Перми, в глубокий снег между тремя высокими соснами. На их кроне повис гигантский парашют, с ярко видимыми издалека оранжевыми полосами.

Когда на командном пункте получили подтверждение о благополучном приземлении «Восхода-2», Тюлин от имени Государственной комиссии тотчас обратился в Пермский обком партии с просьбой о помощи. Местное руководство хорошо знало район приземления и, создав оперативную группу, помогло в течение нескольких часов эвакуировать экипаж из тайги.

Через сутки Байконур встречал отважных космонавтов. Государственная комиссия заслушала отчеты Беляева и Леонова о смелом эксперименте, еще более расширившем дорогу к звездам.

Лунная программа

Около полудня 23 марта Главный конструктор встретил Беляева и Леонова, вернувшихся с космодрома в Москву, а через неделю вновь улетел на Байконур. Там продолжалась подготовка важного запуска автоматической станции «Луна-5». На ближайшее время Сергей Павлович наметил запуск нескольких сложных аппаратов. Они отличались от «Луны-1», «Луны-2» и «Луны-3» тем, что стартовали не прямо с космодрома, а с околоземной орбиты, на которую аппарат выводился вместе с последней ступенью ракеты-носителя.

Конечно, это было главное отличие. Но имелись и другие качественные усовершенствования: проведение коррекции траектории движения по результатам ее измерений в процессе полета, а также отработка торможения на предпосадочном участке и осуществление мягкой посадки.

Королев обладал удивительным даром точного и смелого научного предвидения. При проектировании станции для мягкой посадки на лунную поверхность конструкторы то и дело спрашивали у Сергея Павловича, как лучше ее сделать, чтобы станция не зарылась в лунную пыль. Главный конструктор некоторое время отшучивался, дескать, пыль посадке не помеха, но однажды на совещании настойчивому скептику ответил совершенно определенно. Он вырвал из блокнота листок, написал на нем: «Луна твердая!», расписался и поставил дату ответа.

Вернувшись с космодрома 9 апреля, Королев вечером 11-го, в канун Дня космонавтики, приехал в Звездный, на торжественное собрание. В кругу своих молодых единомышленников он чувствовал себя великолепно. После собрания зашел на чашку чая к Гагариным. Много шутил. На вопрос Юрия: «Как идут дела по “Луннику”?», Сергей Павлович ответил словами Гёте: «Из всех воров дураки самые вредные. Они похищают у нас настроение и время».

– Но в вашем конструкторском бюро нет дураков, Сергей Павлович, – возразил Гагарин. – Вы всех дураков у себя искоренили.

– Зато в других ведомствах, Юрий, их, к сожалению, еще хватает, – уже серьезным тоном сказал Главный конструктор.

Именно в то время напряженной работы над Н-1 и Л-3, «Союзом» и ближайшей автоматикой по Луне к Королеву пришло осознание перегруженности его ОКБ. Главный конструктор принял решение – ограничиться пусками готовых «Луны-5», «Луны-6» и «Луны-7». В дальнейшем все свое внимание сосредоточить на пилотируемых полетах, стыковке объектов на орбите, создании долговременных орбитальных станций. Все другие «заделы» Сергей Павлович решил передать другим конструкторским организациям отрасли. Программы исследований Луны, Венеры и Марса получило в разработку конструкторское бюро Бабакина. Георгий Николаевич с благодарностью принял эту эстафету. «Луна-8» окончательно дорабатывалась его коллективом.

Сразу после победных майских праздников Главный конструктор руководил на космодроме запуском станции «Луна-5», которая достигла Селены вблизи Моря облаков.

Через три недели Сергей Павлович снова на Байконуре. Готовится запуск станции «Луна-6». Утром 8 июня очередной «Лунник» отправился в путь. В конце дня 9 июня, во время коррекции траектории, автоматы осуществили солнечную ориентацию станции. Хотя станция прошла в ста шестидесяти тысячах километров от Луны, все же этот эксперимент приблизил решение проблемы мягкой посадки на поверхность спутника Земли.

Сергей Павлович появился на работе 2 августа и напрямую занялся своим важнейшим детищем на ближайшие годы – многоцелевым кораблем «Союз». Решалась та задача, которую он наметил сразу же после суточного полета «Востока-2». В докладной записке на имя Устинова Главный конструктор писал:

«Одной из важнейших задач, стоящих ныне перед техникой, является решение проблемы сближения и сборки космических аппаратов на орбитах спутников Земли. Применение этого метода позволит решить при использовании существующих носителей ряд задач, имеющих большое народно‐хозяйственное значение.

К таким задачам относятся:

1. Создание орбитальной пилотируемой станции.

2. Создание космических кораблей-спутников, обладающих возможностями значительного маневра на орбите.

Обслуживание постоянно действующих пилотируемых спутников (смена экипажа, доставка продовольствия, специального снаряжения и оборудования) связано с регулярным использованием процессов сближения и стыковки на орбите. Освоение процессов сборки на орбите позволит осуществлять спасение экипажей спутников и космических кораблей в случае необходимости…»

Несмотря на отпускное время, Королеву удалось собрать 3 августа почти всех ведущих специалистов, причастных к созданию «Союза». Присутствовали Бушуев, Феоктистов, Башкин, Столповский, Шустин, Легостаев, Коновалов, Сыромятников и Молодцов. Шустин возглавлял группу проектантов по сближению и стыковке кораблей, Башкин – по системе ориентации и управления движением «Союза», Легостаев занимался стыковочным узлом.

Для ускорения работ Шустин продолжал отстаивать первоначальную идею – решить главную проблему сближения и стыковки кораблей с помощью средств модифицированного «Востока». Бушуев предлагал более прагматичный вариант: создать корабль для облета Луны и на нем отрабатывать средства сближения.

Королев твердо высказался за новую разработку. Было принято решение о создании специально спроектированного корабля, предназначенного для решения самых разных задач. Тут же он поддержал идею о заправке кораблей топливом на орбите.

Работы ускорились. Хотя требовалось заниматься и проектом в целом, и компоновкой, весовыми расчетами, составом оборудования, но больше всего внимания пришлось уделить задаче сближения и стыковки. Над ее решением в тесном содружестве работали баллистики, управленцы, логики и компоновщики.

В качестве метода сближения двух машин Шустин и Столповский отстаивали метод свободных траекторий. При нем измерялись параметры относительного движения кораблей. Учитывалось, что эту операцию, возможно, придется проделывать на орбите не один раз. Особенностью метода являлось и то, что вычисления в ходе сближения без бортовой электронно-вычислительной машины провести оказывалось практически невозможно. Но надежных в работе микро-ЭВМ тогда еще не существовало.

Родилась идея использовать метод параллельного сближения кораблей. Он оказался менее экономичным, но зато более простым и надежным. Этот метод уже использовался в системе управления зенитными комплексами. Так, к участию в программе «Союз» был привлечен главный конструктор системы «Игла» Кандауров. Его изобретение намечалось применить, начиная с расстояния между кораблями в двадцать километров, а до того осуществлять сближение на основе наземных радиоизмерений.

Группа Легостаева решала задачу непосредственного причаливания с разработкой стыковочного узла. Предложение об использовании схемы «петля – крючок» не прошло. Старейший специалист ОКБ Коновалов предложил схему «штырь – конус» с винтовой системой стяжки. Она очень понравилась Королеву, и он поручил группе ее дальнейшую разработку.

Все корабли до «Союза» были рассчитаны на кратковременные полеты, до двух недель. Жилую часть многоцелевого корабля было решено сделать двухкомнатной. Один отсек – специальный аппарат, в котором пилоты находятся во время выведения на орбиту и спуска на Землю. Другой – орбитальный отсек для выполнения конкретной программы на орбите. Ему не нужна тепловая защита. Перед входом в плотные слои атмосферы он отделяется вместе с приборным отсеком и сгорает… Так, шаг за шагом, рождалась космическая система «Союз».

Глубокой осенью все больше давало о себе знать нездоровье. Но Главный конструктор крепился, не позволял себе расслабиться. В ноябре случилось горловое кровотечение. Нина Ивановна настаивала на госпитализации, но Сергей Павлович отказался, сославшись на занятость. Предстоял важный доклад в ЦК партии по «Лунному проекту», а также неотложная поездка в Куйбышев, к Кузнецову. Николай Дмитриевич все никак не мог выйти на нужные параметры по заказанному Королевым двигателю.

И все же с 3 по 8 декабря Сергей Павлович с интересом следил на наблюдательном пункте за полетом «Луны-8». Это была последняя работа, в которой он принимал прямое участие.

Еще до полудня 14 декабря Главный конструктор отправился в больницу на медицинское обследование. Трое суток, проведенные в клинике, показались ему вечностью. Во время утреннего обхода лечащим врачом 17 декабря Сергей Павлович отпросился домой, чтобы до конца года подытожить служебные дела, а 1 января обязательно встретить с матерью и женой, что в последние годы у него получалось очень редко.

С утра 3 января шестьдесят шестого Королев снова на больничной кровати. Держит себя в руках. Много читает. Интересы его многогранны. Сергей Павлович в который раз перечитывает «Сорок пять» Дюма и «Этюды об Эйнштейне». В поле его зрения научно-технические новинки: «Элементарная физика твердого тела» Кителя, «Жизнь как форма движения материи» Опарина, «Академик Ландау» Абрикосова.

В день его рождения, 12 января, в палате долго находились Мария Николаевна и Нина Ивановна. Вспоминали прожитые годы, общих знакомых, с которыми столкнула их судьба. Сергей Павлович рассказал матери о своей последней поездке в город юности, Одессу, минувшим летом.

На следующий день, в присутствии жены, лечащий врач ознакомил Королева с данными гистологического анализа.

Сергей Павлович выслушал его до конца, потом спросил:

– Евгений Алексеевич, скажите прямо, сколько мне еще осталось прожить на этом свете?

Прямой вопрос требовал и прямого ответа:

– Я думаю, лет двадцать, Сергей Павлович, – ответил доктор.

– Мне бы, Евгений Алексеевич, хватило и десяти… Хочется еще многое доделать, – с грустью в голосе сказал Королев.

В числе этих многих дел было и написание четырехтомной космической энциклопедии… Не получилось.

Вечером Главный конструктор принял душ. Ему сделали укол. Утром 14 января – операция. Нина Ивановна покинула палату за час до полуночи. Сергей Павлович проводил жену до лестницы, попросил прийти утром. Вернулся в палату и позвонил Тюлину.

Георгий Александрович, только что назначенный заместителем министра общего машиностроения, поднял трубку и, услышав голос Королева, понял, что настроение у давнего друга отнюдь не лучшее. Чтобы отвлечь его от тяжелых мыслей, инициативу в разговоре сразу взял в свои руки. Намеренно бодро сказал:

– Что-то ты застрял, Сергей, в белых палатах. А тут все застопорилось, потому что принципиальные технические и организационные вопросы можно решать только с тобой.

– Почему ты так говоришь, Георгий?.. Что-нибудь плохое случилось? – насторожился Главный конструктор.

– Да нет, катастроф и аварий не произошло, – изменил тон Тюлин. Объяснил свою позицию: – По моей комиссии возникли неясности. На какие педали надо бы нажать в первую очередь. Готовим к запуску «Луну-9». Она стартует в начале февраля, но у Бабакина возникли существенные неясности по программе. Хотел бы как-то посоветоваться с тобой…

– Так что же он тянет? У него есть мой телефон, пусть завтра же и позвонит сюда, – сразу откликнулся Королев.

Председатель Государственной комиссии продолжал гнуть свою «вдохновляющую линию»:

– Келдыш торопит Бушуева с подготовкой «Союза». Каманин его активно поддерживает и предлагает обязательно включить в состав экипажа вторую женщину. Он очень боится, что Соловьева и Пономарева «перегорят» и перестанут активно готовиться к полету. Он хочет сохранить их для Звездного.

– Мстиславу легче торопить меня, Бушуева, Феоктистова, но ты же знаешь, Георгий, что по «Союзу» еще не решены вопросы компоновки и по стыковочному узлу, – в задумчивости возразил Королев. – Там чисто техническое дело, и Академия наук нам не поможет. Что же касается женских стартов, то я солидарен с Николаем Петровичем. Полеты Соловьевой и Пономаревой отодвигать далеко нельзя. Мы готовили их не ради престижа, а для совершенно определенной работы, для науки.

– Пару дней назад я встречался в Химках с Валентином Петровичем, – продолжал Тюлин. – Глушко интересовался твоим здоровьем и пожелал быстрейшего выздоровления. Я понял из разговора с ним, что не ладится у него кооперация с Янгелем. Обрезано финансирование по новым проектам.

– Я звонить Валентину не буду, Георгий. Но ты, при случае, можешь ему передать, что я всегда готов принять его помощь, иначе могут вообще возникнуть проблемы с продолжением работ по Н-1 и Л-3. А это стало бы для меня жестоким ударом.

Разговор подошел к концу. Чувствуя, что все же сумел как-то отвлечь Королева от тяжелых мыслей, Тюлин начал прощаться:

– Ладно, об остальных делах поговорим потом, когда выйдешь… Мы все очень ждем тебя, Сергей!

Операция получилась долгой и закончилась… летальным исходом. Кровотечение на печени Главного конструктора остановить не удалось. Когда оперирующий профессор сообщил Нине Ивановне о кончине Сергея Павловича, она потеряла сознание.

В одиннадцать 14 января началось заседание коллегии министерства общего машиностроения. Через полчаса генералу Тюлину передали из приемной записку. Георгий Александрович прочитал ее и не поверил своим глазам. В записке сообщалось, что Сергея Павловича Королева не стало…

Страна потеряла своего «главного ракетчика», человека исключительной конструкторской смелости. Через призму сегодняшнего дня он умел видеть перспективы развития космонавтики на десятилетия вперед. Своим трудом, своей неуемной энергией Сергей Павлович настойчиво сокращал дорогу всего человечества к звездам.

В морозный полдень 16 января поток людей, шедших в Колонный зал Дома союзов проститься с Королевым, протянулся по всей Пушкинской улице. У гроба Великого Конструктора в почетном карауле стояли члены правительства, его верные последователи – космонавты Гагарин, Титов, Николаев, Попович, Быковский, Терешкова, Комаров, Феоктистов, Егоров, Беляев и Леонов. Прах Сергея Павловича нашел упокоение на Красной площади, в глубокой нише Кремлевской стены.

«Союз»

Время ускоряло свой бег. Гром новых стартов продолжал разрывать небо над Байконуром. Вечером 31 января состоялось заседание Государственной комиссии. Главный конструктор смежного ОКБ Бабакин доложил о готовности «Луны-9» к полету. Старт автоматической станции состоялся на рассвете 3 февраля и прошел штатно. Она успешно завершила долгий маршрут и «по-мягкому» спустилась на Селену. Более трех суток Земля принимала со своего спутника интереснейшую и разнообразную информацию.

Новый главный конструктор ОКБ Василий Павлович Мишин активизировал работы по «Союзу». Их объем выдался огромным. Только конструкторская документация составила свыше трех тысяч листов чертежей, схем и инструкций. В середине шестьдесят шестого началось изготовление экспериментальных установок. Появился электрический макет корабля. Сразу же испытатели начали включать на нем аппаратуру. Постепенно, шаг за шагом, добивались его полной работоспособности.

На электрическом макете, как казалось разработчикам, все было выверено максимально, и тем не менее в первом беспилотном полете корабля поздней осенью произошло три очевидных сбоя. В двух случаях команды срабатывали наоборот и как бы компенсировали друг друга. А вот отказ в системе ориентации не позволил благополучно спустить «Союз» с орбиты.

В середине марта шестьдесят седьмого в ОКБ обсуждался вопрос о переходе к пилотируемым полетам на «Союзах». В обсуждении приняли участие: председатель Военно-промышленной комиссии Смирнов, президент Академии наук Келдыш, председатель Государственной комиссии Керимов. Всего одиннадцать человек. Главный конструктор Мишин предложил дать «добро» на пилотируемый полет. Василия Павловича поддержали все участники совещания, кроме эксперта министерства общего машиностроения Прудникова. Осторожный инженер выступил за запуск еще одного беспилотного «Союза». Вот, дескать, если и он пройдет без замечаний, тогда возможность успешного пилотируемого старта будет гарантирована.

Предложение Прудникова было решительно проигнорировано. Подготовка к пилотируемому полету приняла авральный характер. В командире первого «Союза» никто не сомневался. Инженер-полковник Комаров с лучшей стороны проявил себя на многоместном «Восходе-2».

Сразу после полудня 13 апреля весь состав Государственной комиссии прибыл на Байконур и обсудил готовность корабля «Союз», ракеты-носителя и полигонных служб к старту. Спустя четверо суток на космодроме появились космонавты. Вместе с экипажами обоих «Союзов» прилетел и недавний покоритель открытого космоса Алексей Леонов.

На пятом году своего вынужденного простоя Гагарин получил наконец разрешение на второй орбитальный полет. Приближался старт многоцелевого корабля-спутника «Союз». К полетам на нем в Центре подготовки отнеслись очень серьезно. К этому обязывала и сама программа предстоящего старта. Во всех отношениях она являлась качественным шагом вперед как по части оснащения корабля, так и в научном смысле – ничего подобного в космосе еще не происходило.

Программа полета включала старт, с суточной задержкой, двух «Союзов». Первый, активный, стартовал с одним пилотом на борту. Второй, пассивный, через сутки, с тремя космонавтами. После установления надежной радиосвязи между экипажами требовалось осуществить сближение кораблей и их стыковку. Следующий шаг, не менее ответственный, заключался в переходе двух членов экипажа пассивного корабля в активный через открытый космос и в нем возвращение на Землю.

За три недели до старта специальная комиссия приняла у космонавтов экзамен по «Союзу» и рекомендовала составы экипажей. Для «Союза-1»: командир – Комаров, дублер – Гагарин. Для «Союза-2»: командир – Быковский, члены Елисеев и Хрунов. Их дублеры – Николаев, Горбатко и Кубасов.

По установившейся на Байконуре традиции накануне запуска двух «Союзов» состоялся митинг-встреча космонавтов с личным составом полигонных подразделений, а также специалистами научных организаций и промышленных предприятий, которые участвовали в подготовке ответственных стартов.

Запуск «Союза-1» состоялся в половине четвертого 23 апреля. За два с половиной часа до старта из полигонного автобуса вышли Комаров и Гагарин. Владимир Михайлович доложил председателю Государственной комиссии Керимову о готовности к полету. Попрощавшись с ним, маршалом Крыловым, Каманиным, Мишиным, Келдышем и коллегами по Звездному, вместе с Юрием он поднялся на верхнюю площадку ферм обслуживания, к входному люку корабля. Там, наверху, в лучах мощных прожекторов командир «Союза-1» и дублер по-братски расцеловались, крепко пожали друг другу руки, Гагарин пожелал быстрого возвращения на Землю.

Светало небо, подернутое наплывшими из-за горизонта перистыми облаками. Подуло предутренним ветерком. Начался отсчет предстартового времени. От сверкающего белизной под лучами прожекторов корпуса ракеты, словно могучие руки, разошлись в стороны многоярусные башни ферм обслуживания. Гагарин, спустившись в бетонный бункер, прильнул к пультам управления. Вскоре последовали привычные, сотни раз звучавшие здесь команды: «Ключ на старт!» и через мгновения: «Пуск!»

В грозном реве возникла и, все расширяясь, понеслась ввысь огненная феерия. Грандиозное пламенное облако поднималось все выше и растекалось по горизонту. Ракета стремительно набирала скорость и блестящим штырем вонзалась в небосвод. «Союз-1» яркой звездой уходил все дальше на восток, к Солнцу.

На командном пункте то и дело раздавались четкие доклады командира корабля. Каждая его фраза говорила о глубоком анализе ситуации этим опытным летчиком-инженером, испытателем космической техники. Владимир Михайлович четко отвечал на вопросы «Зари», давал точные характеристики работе систем жизнеобеспечения корабля. Так продолжалось до выхода «Союза-1» на околоземную орбиту.

Напряженное ожидание сменилось радостным оживлением на лицах всех присутствующих на командном пункте. Однако через полчаса после выхода корабля на орбиту начались неполадки. Не раскрылась левая панель солнечной батареи. Это означало, что «Союз-1» не получит достаточного количества энергетики, и ставило под сомнение возможность его стыковки с пассивным кораблем. Комаров понял, что нелепая случайность может сорвать сложную программу всего полета, и не скрывал своего огорчения.

Пружинный механизм, откидывающий «солнечные крылья» корабля, прост. Конструкция надежно работала в барокамере, при повышенных нагрузках, искусственно создаваемых помехах, но в открытом космосе вдруг закапризничала. Командир несколько раз стукнул ногой в то место, за которым находился стопор, но освободиться от него не удалось. В очередном сеансе связи он доложил на Землю:

– Параметры кабины в норме… Не открылась левая панель. Зарядный ток всего тринадцать-четырнадцать ампер. Не работает коротковолновая связь. Попытка закрутить корабль на Солнце не прошла. Закрутку пробовал осуществить вручную…

Неполадки на борту могли привести к нарушению теплового баланса и израсходованию электроэнергии в первые сутки полета, тогда как «Союз-1» должен был совершать маневры сближения и стыковки с «Союзом-2», требующие повышенных затрат энергетики. В таком положении корабль трое суток не пролетает. Ко всему прочему не открылась дублирующая антенна телеметрической системы и козырек, защищающий солнечно-звездный датчик системы ориентации от загрязнения выхлопами двигателей.

На Земле мучительно искали варианты спасения программы. Заседание Государственной комиссии проходило за закрытой дверью. Никакого другого решения, кроме того, что она приняла, быть не могло. Решение являлось оптимальным: «Старт второго корабля отменить. Баллистикам просчитать подходящий виток для посадки Комарова».

Прошли сутки. За это время Комаров пробовал выполнять различные маневры, контролировал работу бортовых систем, часто выходил на связь, давал квалифицированную оценку технических характеристик нового корабля. Он еще не знал решения Государственной комиссии, но понимал, что возникшие осложнения непременно заставят его свернуть программу.

Отмена пуска «Союза-2» очень огорчила его экипаж. Космонавты осуждали Государственную комиссию за перестраховку и нерешительность, вспоминали, как поступал в подобных случаях Королев. Но все это были лишь разговоры. Гагарин тотчас вылетел в Центр дальней космической связи министерства обороны, расположенной под Евпаторией, где находилась Главная оперативная группа управления.

Утром 24 апреля на борт «Союза-1» была передана команда о посадке. Комаров воспринял ее спокойно. На расчетном витке из-за низкой чувствительности ионных датчиков корабль не был сориентирован для посадки в автоматическом режиме, и тормозные двигатели не сработали. Было принято решение о ручной ориентации корабля при посадке. Гагарин передал его Комарову, который безупречно выполнил все операции по программе.

Тормозная двигательная установка включилась над Африкой на девятнадцатом витке, и «Союз-1» пошел на снижение. Последний доклад его командира был о разделении спускаемого аппарата с бытовым и приборным отсеками. Затем по телеметрии прошла команда «Авария-2», сигнализирующая о том, что двигатель причаливания и ориентации не справился с возмущающим моментом из-за асимметрии, создаваемой только одной раскрытой панелью солнечной батареи. Вращение корабля набирало обороты.

Прекращение связи с «Союзом-1» при входе в плотные слои атмосферы тоже не вызвало тревоги на командном пункте. Члены Государственной комиссии Керимов, Мишин, Келдыш, Афанасьев, Руденко и Каманин обменивались короткими репликами.

Тут же на командный пункт поступило короткое сообщение от Гагарина: «Объект прошел зону. Время видимости – две секунды». Примерно через минуту Юрий уточнил: «Предполагаемая точка приземления – пятьдесят километров восточнее Орска».

Последовательность операций включения парашютной системы корабля при спуске казалась не сложной. После входа в атмосферу сначала вводился тормозной парашют. Он обеспечивал спуск корабля до скорости, безопасной для ввода основного парашюта на семикилометровой высоте. Затем тормозной парашют отцеплялся от корабля и вытаскивал из контейнера упаковку купола основного парашюта. Выполнив эту операцию, тормозной парашют отделялся, и спуск корабля происходил на основном парашюте. При отказе основного парашюта на высоте в пять километров автоматика выдавала команду на ввод запасного парашюта.

При полете «Союза-1» из-за отказа основного парашюта отделение тормозного парашюта не произошло. Запасной же парашют по команде автоматики вышел из контейнера. Но Комарову так и не удалось справиться с вращением корабля. По этой причине в ходе дальнейшего спуска произошло спутывание строп парашютов и «задушение» купола запасного парашюта.

Последующее выяснение причин отказа основного парашюта показало, что эллиптический по форме контейнер, в который запрессовывалась укладка парашюта, имел недостаточную жесткость стенок. При открытии в разреженной атмосфере крышки контейнера образовывался перепад давления снаружи и внутри корабля, из-за которого произошел зажим упаковки в контейнере.

Проверить и подтвердить работоспособность парашютной системы в нормальных условиях полета при проведении беспилотных испытаний корабля не удалось. Во втором беспилотном пуске из-за прогара днища корабля при спуске перепад давлений, сжимающий стенки парашютного контейнера, отсутствовал, и основной парашют сработал безотказно.

«Союз-1» приближался к Земле со скоростью почти сто пятьдесят километров в час! Двигатель мягкой посадки не мог погасить столь стремительное падение. При ударе спускаемого аппарата о Землю корпус его развалился на части, внутри возник пожар. Спасатели из группы поиска забросали огонь землей и с трудом извлекли из кабины останки космонавта. В конце апреля, после мучительных раздумий, Главком ВВС Вершинин распорядился показать их летавшим и не летавшим космонавтам, чтобы не строили иллюзий и осознанно шли в рискованный полет.

В мае шестьдесят седьмого Гагарин дал интервью корреспонденту «Комсомольской правды» Пескову, в котором с теплотой говорил о смысле необычной профессии «космонавт», развеял сомнения, возникшие в связи с недавней гибелью Владимира Комарова: «Полеты в космос остановить нельзя. Это не занятие одного какого-то человека или даже группы людей. Это исторический процесс, к которому закономерно подошло человечество в своем развитии. И космонавты полетят. И новые космонавты, и те, которые уже летали. И я, и мои товарищи отдают себе отчет в том, что гибель Володи – это трагическая случайность. Что же касается разговоров о задержках, то здесь не надо быть пророком, чтобы понять – полет нового корабля типа «Союз» будет возможен лишь при полном выяснении причин гибели корабля, их устранении в последующих испытаниях. Разумеется, для этого надо время».

Реквием по Королеву

Смерть Королева, казалось, вырвала душу из грандиозного «Лунного проекта». Но еще в сентябре шестьдесят шестого правительство утвердило сроки высадки первого космонавта на Луне – третий квартал шестьдесят восьмого! И работы были продолжены. На представительном совещании у оборонного секретаря ЦК Устинова 5 мая шестьдесят седьмого заместитель Мишина по конструкции Н-1 Охапкин заявил: «Мы хотим решить эту задачу. Мы можем ее решить. И мы ее решим в утвержденные сроки, если смежные организации окажут нам некоторую помощь».

Директор головного института Мозжорин не согласился с доводами Охапкина. Он выдвинул неотразимые аргументы.

– Чтобы уложиться в установленные правительством сроки, необходимо на пятьдесят пять – шестьдесят процентов увеличить производственные мощности по неотложным работам на двигательной установке и непременно обеспечить их приоритетное финансирование. Иначе, я не уверен, что…

Устинов резко прервал Мозжорина:

– Но Сергей Осипович тоже говорил именно об этом?

– Не совсем, Дмитрий Федорович, – возразил маститый эксперт. – Охапкин говорил о некоторой помощи смежников, а я веду речь о собственных производственных мощностях ОКБ. Это совсем разные вещи.

Ракетный министр Афанасьев поддержал Мозжорина на словах, но выделить ОКБ какие-то мощности отказался:

– Самому, Дмитрий Федорович, не хватает свыше пяти процентов мощностей на неотложные работы по новым ракетам Янгеля… Они у меня в особом плане.

– Решим так, товарищ Охапкин, – заключил совещание Устинов, – вы готовите письмо за моей подписью в адрес Воротникова, чтобы Куйбышевский обком партии помог Кузнецову уложиться в установленные сроки с комплектацией его двигателей. А тут, по Москве, я сам приму необходимые меры. Мы не имеем права уступить первенство по высадке на Луну американцам.

Прошла еще треть года. В феврале шестьдесят седьмого правительством было принято новое решение о форсировании работ по «Лунному проекту», но и оно, по тем же причинам, осталось на бумаге. Необходимого материально-технического и финансового обеспечения вновь не последовало. Основные прогоночные стенды в нужном объеме не строились. Проблематичными оставались результаты испытаний и у двигателистов. Комплектация по носителю Н-1 не улучшилась ни на йоту.

Одновременно с работами по проектам Н-1 и Л-3 создавался автоматический аппарат для доставки на Землю лунного грунта. Энергетики хватало. Главный конструктор Бабакин разработал посадочно-взлетную ступень. Запуск «Луны-15» практически совпадал по времени с экспедицией «Аполлона-11». Американцы заявили протест: существует, мол, опасность столкновения объектов на орбите Луны. Специалисты-баллистики все просчитали и ответили: «Гарантируем, что столкновения не произойдет»… Если бы тот старт оказался успешным, то советская станция доставила бы на Землю лунный грунт на два дня раньше американцев. Но в то время еще плохо знали гравитационное поле Луны. При прилунении станция угодила в гору и разбилась.

В декабре шестьдесят седьмого в Центре подготовки появился тренажер, имитирующий условия передвижения по Луне, где сила тяжести в шесть раз меньше, чем на Земле. В институте авиационной и космической медицины на центрифуге отрабатывались навыки ручного управления космическим кораблем при входе в атмосферу Земли после завершения лунного рейса.

В январе шестьдесят восьмого начались тренировки, а спустя два месяца была утверждена специальная программа подготовки космонавтов для полета на Луну. Полагая, что потребуется несколько основных и столько же дублирующих экипажей, генерал-полковник Каманин распорядился о включении в лунную группу сразу восемнадцати человек. К тому времени определилась ведущая четверка космонавтов, реально претендующая на выполнение этой задачи. В нее вошли «бывалые» – Быковский и Леонов, а также новички из ОКБ – Кубасов и Рукавишников.

Но объективно все шло к тому, что полет Н-1 в установленные сроки не состоится. Последовала замена, хотя и не равноценная… Утром 25 октября шестьдесят восьмого в космос взлетел беспилотный «Союз-2». Государственная комиссия поступила предусмотрительно, изменив номерной порядок пилотируемых кораблей. На этот раз «Союз-2» стал беспилотным. Сутки спустя на «Союзе-3» на околоземную орбиту взлетел Георгий Береговой.

Полковнику Береговому выпало продолжить испытания «катастрофного» корабля. При испытании первого «Союза» погиб Владимир Комаров. Это был трудный шаг. Но опытнейший летчик-испытатель, которому перевалило уже за сорок семь, пошел на него без колебаний. Георгий понимал, что совместный полет пилотируемого и беспилотного кораблей, маневрирование в космосе должны стать генеральной репетицией на пути создания экспериментальной орбитальной станции.

«Союз-3» стартовал в одиннадцать часов тридцать четыре минуты по Москве. Его полет стал одним из самых значительных событий в жизни Берегового. Уже в момент старта, а затем и приземления корабля он понимал, что ему предстоит вновь и вновь возвращаться к мгновениям полета отнюдь не ради приятных воспоминаний, не ради самого прошлого, а во имя будущего, которое становилось его закономерным продолжением.

Старт «Союза-3» прошел штатно. Береговому предстояло реализовать обширную программу исследований и фотографирования обширных участков Земли. Но стержневым элементом программы оставалась, как и в предыдущем полете, стыковка двух «Союзов». Однако выполнить столь сложную операцию космонавту не удалось. При сближении в темноте Георгий не смог установить, где верх, а где «низ» корабля. Об этом сигнализировали четыре огня: два светящихся непрерывно верхние и два мигающих нижних.

В процессе ручного управления причаливанием взаимная ориентация продольных осей кораблей осуществлялась автоматически с помощью антенн, расположенных не по их осям, а сбоку. На «Союзе-2» эта антенна находилась справа от плоскости симметрии, а на «Союзе-3» слева. Увидев беспилотный корабль, Георгий не обратил внимания на то, что он, хотя и приближался к нему носом, перевернут «вверх ногами».

Автоматическая взаимная ориентация кораблей по антеннам приводила к тому, что на большом расстоянии отклонение было практически незаметно. По мере же уменьшения расстояния между кораблями обнаруживалось, что линия ориентации не параллельна продольным осям кораблей, а все более и более перекашивается, в результате чего пилот наблюдает, как нос беспилотного корабля по мере приближения к нему отворачивается в сторону. Две попытки сближения не позволили кораблям состыковаться. Все топливо, выделенное на эту операцию, было израсходовано. Пришлось Государственной комиссии принять решение об отказе от попыток стыковки. Режимы автоматического управления были затем дважды проверены в беспилотных полетах и завершились нормальной стыковкой.

Космонавты-лунники настойчиво готовились стартовать на земной спутник, а «машина» их доставки все не выходила из стадии бесконечных доводок. Их окончание в основном тормозила совершенно недостаточная экспериментальная база. Не удавалось создать надежный двигатель носителя. Страдал Кузнецов. Страдало важнейшее королевское дело. Подошли и прошли сроки высадки наших космонавтов на Луну, установленные правительственным постановлением.

И все же в начале третьей декады февраля шестьдесят девятого начались летные испытания Н-1. Пополудни 21 числа – первый полет. Пуск получился штатным, но на семидесятой секунде на борту носителя возник пожар, приведший к взрыву конструкции. Мощное сооружение рухнуло за пределами космодрома. Установить причину взрыва не удалось. Но главный конструктор Мишин был удовлетворен и мизерным итогом. Василий Павлович хорошо помнил, как радовался Королев, когда опытные ЖРД Глушко работали устойчиво по восемь – десять секунд!

После этой аварии головной институт Мозжорина выступил с рекомендацией об обязательном введении огневого контроля двигателей и ступеней до сборки в составе носителя. В сопроводительной записке было высказано несколько верных замечаний: «Лучше авария на стенде, чем в полете»… Юрий Александрович вновь ссылался на известный опыт соперников: «Американцы затратили на разработку “Сатурна-5” уже более двенадцати миллиардов долларов, а мы на все про все – менее одного!» Экспериментальная база стала нашей «ахиллесовой пятой».

Именно в то время специалистам королевского ОКБ стало известно, что Глушко принялся за разработку новой мощной ракеты – носителя «Энергия» с ЖРД на переохлажденном кислороде и керосине, отказавшись от синтетических компонентов – азотного тетроксида. Это было как раз то, за что упорно боролся Королев. Но осознание правоты Сергея Павловича, к сожалению, пришло к главному двигателисту страны слишком поздно. Очевидная неуверенность и нежелание идти на риск отняли у нашей космической программы не менее трех драгоценных лет и привели к заметному отставанию от конкурентов.

Конец шестидесятых поставил в повестку дня экстренное создание орбитальных станций. Они выдавались в качестве магистрального пути космонавтики. В их разработке соперничали королевское ОКБ и конструкторское бюро Челомея. У Владимира Николаевича уже имелись хорошо сконструированная ракета «Протон» и межконтинентальные баллистические ракеты на токсичных высококипящих компонентах. Следовало отдать им должное – ведь специалисты челомеевского КБ далеко продвинулись в работах по военной орбитальной станции «Алмаз» и вышли на этап экспериментальной отработки элементов конструкции.

Но в работах по «Алмазу» выявился существенный недостаток. Плохо шли дела с разработкой бортовых систем. Корпуса были уже изготовлены, а бортовых систем и оборудования еще не имелось. С этой стороны предпочтительнее выглядело королевское ОКБ. Для орбитальной станции оно могло использовать почти всю бортовую аппаратуру, агрегаты и двигатели с «Союза». Но Мишин колебался. Такая программа почему-то казалась ему не серьезной, слишком мелкой работой.

В отсутствие главного конструктора, с согласия его заместителя Чертока, начальник проектного отдела Феоктистов обратился в начале декабря к оборонному секретарю ЦК партии Устинову с просьбой принять его по вопросу создания орбитальной станции. Вечером 5 декабря Дмитрий Федорович принял Феоктистова.

Константин Петрович хорошо продумал свои предложения:

– Есть возможность, Дмитрий Федорович, в пределах одного года создать работоспособную орбитальную станцию. Технические возможности для этого сегодня, по-моему, имеются.

– Как это мыслится практически, Константин Петрович? – Устинов положил перед собой лист бумаги, приготовился записывать основные мысли ведущего конструктора.

– Базой для ее создания должны послужить работы нашего и челомеевского КБ, – уверенно сказал Феоктистов. – Я предлагаю взять за основу бортовые системы, двигательную установку, солнечные батареи и стыковочный узел нашего «Союза» и цилиндрическую часть корпуса от «Алмаза» Владимира Николаевича. Потребуются минимальные доработки, в частности, по стыковочному узлу и, возможно, по системе регенерации.

Устинов записал на листе три слова: «Союз» плюс «Алмаз» и тут же поручил помощнику Илларионову пригласить на Старую площадь Смирнова, Келдыша и Афанасьева. Помощник перешел к столу с телефонами, а Дмитрий Федорович продолжил важный разговор с проектантом:

– У тебя есть эскизная проработка станции, Константин Петрович? Она согласована с Челомеем?

– Нет, Дмитрий Федорович, ни то, ни другое еще не сделано. Я не уверен, что наш главный конструктор поддержит мою идею.

– Мишина мы уломаем, если с этим предложением согласятся производственники и Академия наук. Но как в общих чертах мыслится доработка стыковочного узла?

– Стыковочный узел должен позволить прямой переход экипажа из корабля на станцию, – с ходу заявил Феоктистов. – Никаких сложных переходов через открытый космос.

– Что ж, по-моему, правильное решение, – поддержал проектанта оборонный секретарь ЦК партии…

Дискуссия продолжалась до позднего вечера. Прибывшие вскоре председатель Военно-промышленной комиссии Смирнов, президент Академии наук Келдыш и ракетный министр Афанасьев тоже в конце концов согласились с идеей Константина Петровича о создании долговременной орбитальной станции.

Помог «Союз». После полета Берегового прошел совсем небольшой накопительный срок, разразившийся в шестьдесят девятом подлинным штурмом околоземного пространства. Пилотируемые старты многоместных кораблей следовали один за другим. И каждый из них, словно в память о Сергее Павловиче, обязательно нес в себе важную изюминку новизны. Всего за год набралось пять таких стартов. Ни в один год до того не происходило столько. Умный «Союз» вполне оправдывал надежды своих творцов.

Все больше испытателей ракетной техники стартовало в космическое пространство. Командиром «Союза-4» стал Владимир Шаталов. Он взлетел на орбиту 14 января. Вслед, через сутки, стартовал «Союз-5», на борту которого было трое – Волынов, Елисеев и Хрунов. Два пилотируемых корабля встречались на орбите, впервые состыковывались, образуя единый комплекс. Елисеев и Хрунов через открытый космос перешли в «Союз-4» и в нем, вместе с Шаталовым, возвратились на Землю. Волынов, после отстыковки от «Союза-4», совершил спуск один.

В октябре – фейерверк стартов. Один за другим, начиная с 11 числа, через сутки уходят на орбиту: «Союз-6» с Шониным и Кубасовым на борту; «Союз-7» – с Филипченко, Волковым и Горбатко; «Союз-8» – с Шаталовым и Елисеевым. В течение трех суток корабли совершали совместный групповой полет. Во время него Валерий Кубасов провел уникальный эксперимент по сварке различных материалов в условиях космоса и невесомости. Это был первый технологический эксперимент на околоземной орбите!

Очередной «Союз-9» с Николаевым и Севастьяновым на борту стартовал 1 июня семидесятого, но летал значительно дольше предыдущих, почти три недели. Дорога к орбитальной станции была открыта. «Союзы» еще продолжали свою космическую вахту, но на подходе был уже новый корабль, «Салют», ставший в дальнейшем основой долговременной орбитальной станции.

Почти полтора года продолжались доработки Н-1. На рассвете 3 июля семидесятого состоялся второй старт. Ракета оторвалась от пусковой площадки, поднялась на сто метров, и тут последовал взрыв одного из боковых двигателей. Система «Корд» отключила двигательную установку первой ступени. Носитель рухнул на пусковую площадку, разворотив стартовый комплекс.

Такой «кучности стрельбы», что выдалась Шаталову и Елисееву, до них не переживал ни один космонавт Центра подготовки: за два с половиной года – три успешных космических старта! На «Союзе-10», как бы дублером Елисеева, взлетел инженер-исследователь Рукавишников. Чтобы заслужить право на полет с профессионалами, Николаю потребовались исключительные человеческие и деловые качества.

Рукавишникова отличали: эмоционально-волевая устойчивость, ясный аналитический ум, прекрасное знание электроники, физическая выносливость, способность мгновенно реагировать на сиюминутное изменение полетной обстановки. Такие изменения в космосе – не редкость. Они предсказуемы.

Незадолго до старта «Союза-10» первенец в семье Рукавишниковых, тоже Николай Николаевич, обратился к отцу с вопросом:

– Папа, а ты смог бы быть космонавтом?

– Наверное, смог бы, – уклончиво ответил отец.

– Ну, тогда стань им! – продолжил диалог сынишка. – Когда я вырасту, то обязательно полечу к звездам, как Юрий Гагарин!

Откуда было знать парнишке, что его отец уже готовится в Звездном к своему первому космическому старту, чтобы в невесомости, на околоземной орбите испытать новейшие физические приборы. Но самое главное, экипажу предстояло испытать системы поиска, сближения и сцепки их корабля с орбитальной станцией «Салют». От этого полета зависело выполнение большой и сложной программы космических исследований. Дружный экипаж успешно справился со сложной задачей.

Через год с небольшим, в конце июля семьдесят первого, – третий старт. Во избежание повторного разгрома пускового комплекса, баллистики предусмотрели «заваливание ракеты» по тонгажу в самом начале полета. Но последовал новый качественный сбой – с девятой секунды началось вращение носителя вокруг продольной оси. Когда угол поворота превысил десять градусов, автоматика отключила двигательную установку.

Новые доработки затянулись аж на полтора года. Проверки бортовых систем следовали одна за другой, стали бесконечными. Дефектные узлы и детали безжалостно заменялись новыми, многократно проверенными на работоспособность.

Но и четвертый пуск 23 декабря семьдесят второго не привел к успеху. На сто седьмой секунде полета начались продольные колебания ракеты с возрастающей амплитудой… Двигательной установке первой ступени оставалось отработать еще сорок три секунды… Превысив прочностные характеристики, металлическая громадина начала разрушаться. Многочисленные повреждения трубопроводов и самих топливных баков привели к сильному пожару и взрыву конструкции.

Это был конец для Н-1… Прислушавшись к рекомендациям головного института, Кузнецов приступил к модернизации двигателя, оценив все преимущества многоразовой конструкции. В течение года был изготовлен и прошел огневую проверку первый отечественный ЖРД фактически в многоразовом исполнении. К пятому пуску все двигатели были доведены. В необходимости такой же модернизации ступеней убедить главного конструктора Мишина не удалось. Исчерпав кредит доверия после четырех аварийных пусков, правительство закрыло «Лунный проект».

Гибель Гагарина

Юрий стремился жить активно. Строил смелые жизненные планы. Время для него летело стремительно. После гибели Комарова пилотируемых полетов не было, но Юрий упорно готовился к своему, очередному, он ведь являлся дублером у Владимира. На другой день после защиты дипломного проекта в инженерной академии имени Жуковского, 18 февраля, Гагарин, выступая перед коллективом сотрудников газеты «Известия», на вопрос: «Когда вы снова полетите в космос?», ответил: «Обязательно полечу! Я не мыслю себе жизни без авиации, без полетов, без космоса!» Это была правда.

На рассвете 2 марта, как член Государственной комиссии, Юрий улетел на Байконур для участия в запуске автоматических «Зондов». Он поднялся в салон транспортника, поздоровался с экипажем, попросил разрешения у командира о занятии правого пилотского кресла. Надевая шлемофон и поудобнее усаживаясь на место второго летчика, Гагарин, с блеском в глазах, сказал:

– Как прекрасна наша профессия! Хочу летать и летать. Вернусь с космодрома – буду много летать. Разрешение получено!

С утра 6 марта у Юрия – особая работа. Он прихватил на космодром верстку книги «Психология и космос», написанную совместно с профессором Лебедевым. Это было, по существу, первое в мире исследование, соединившее в себе взгляды на актуальную проблему космонавта и ученого. Юрий пообещал вернуть верстку в издательство «Молодая Гвардия» в конце месяца и старался сдержать слово, используя каждое «окно» в работе.

Конец первой декады марта у Гагарина всегда был в особом почете. Как-никак женский праздник и рядом его день рождения. Он позвонил в Звездный, поговорил с дочерьми, потом с Валюшей, которая находилась в это время в больнице. Ближе к полудню отправил телеграммы матери и сестре в Гжатск. Прямо с почты позвонил в Звездный и поздравил с праздником Валентину Терешкову, первого коллегу из женской группы, которую с первого знакомства особо опекал Главный конструктор.

Вечером 10 марта Юрий вернулся домой. Позвонил жене в Москву, пообещал на другой день приехать. Потом допоздна читал Лене и Галочке интересную книжку Чуковского. Когда дочери улеглись спать, заместитель начальника Центра подготовки космонавтов разобрал накопившуюся за время отсутствия почту, изучил предстоящие летные упражнения.

В погожее утро 13 марта Гагарин занял наконец пилотское кресло в «спарке». Налет составил в этот день почти два часа. Он совершил несколько полетов по кругу, а закончил упражнение контрольным полетом в закрытой кабине. Инструктор Александр Устенко, опытный летчик, особенно придирчиво проверял технику пилотирования, ведь Юрию предстоял вскоре самостоятельный полет. Но полковник Гагарин работал четко и грамотно. Упражнения выполнял с изяществом.

Летный порыв Гагарина пытался сдержать генерал Каманин. «Главный куратор» космонавтов от командования ВВС был обеспокоен высоким темпом учебных полетов. 23 марта Николай Петрович пригласил к себе Гагарина на беседу.

– Я тоже летчик, Юрий Алексеевич, и отлично понимаю твое стремление быть в надлежащей форме, – доброжелательность и забота сквозили в голосе уважаемого наставника. – Но меня тревожит набранный тобой темп. Три летных дня в неделю – это очень много. Возможны перегрузки.

– На то мы и космонавты, Николай Петрович, чтобы выдерживать любые перегрузки, – улыбнулся в ответ Гагарин. – Заказано ведь десять «Союзов», и мы обязаны научить их летать. Этому учил нас Сергей Павлович.

Тут генерал Каманин понял, что уговорами ничего от Юрия не добиться, и переменил тему разговора:

– Как чувствует себя Валентина? Когда ты встречался с женой в последний раз?

– Вчера встречался, Николай Петрович. Чувствует она себя получше, на следующей неделе собирается вернуться домой, – четко, по-военному, доложил Гагарин.

– Ты с кем-нибудь из медперсонала уже разговаривал о дальнейшем лечении жены? Может, ей полезней съездить на пару месяцев в Крым? Там уже совсем тепло.

– Я разговаривал с ее лечащим врачом, а на обратном пути заехал в институт, к Евгению Анатольевичу, попросил его профессионального совета в уточнении диагноза.

– Карпов пообещал тебе помочь?

– Конечно, Николай Петрович. У нас с ним близкие, дружеские отношения.

Сроки поджимали. 24 и 25 марта Гагарин до полуночи работал над версткой книги «Психология и космос». Внимательно проверял фактический материал, вносил на полях необходимые дополнения и комментарии. А утром следующего дня он поехал в издательство, зашел к главному редактору Осипову. В долгой беседе по содержанию рукописи участвовал и редактор книги Федченко. В заключение встречи Осипов пригласил к себе сотрудников, которые участвовали в подготовке книги к изданию. Гагарин поблагодарил их за большую работу над его вторым произведением, пообещал, что непременно напишет книгу о своих встречах с Королевым. Тут Юрия словно прорвало:

– Вы не можете себе представить, товарищи «молодогвардейцы», что значил для будущих космонавтов Сергей Павлович. Лично я считал его при жизни и теперь считаю своим духовным отцом. Главный конструктор не реже раза в месяц приезжал в Звездный, непременно встречался с нами, интересовался ходом подготовки, привозил какую-нибудь интересную новость. Сам тщательно редактировал программу наших занятий, подбирал толковых преподавателей. Ему очень понравилось, когда мы всем отрядом отстояли от врачебных придирок Володю Комарова…

Тут кто-то из сотрудников издательства спросил:

– Юрий Алексеевич, а кто именно решил вопрос о первом космонавте? Кто сказал, что им должен стать Гагарин?

Тут Юрий высказался осторожно, предположительно:

– Я не уверен, что кто-то в Главном штабе ВВС, Руденко или Каманин, у нас, в Центре подготовки, знает этот вопрос совершенно точно. Официально, его решила уже на Байконуре Государственная комиссия 10 апреля. Но я убежден, что Сергей Павлович принимал в принятии такого решения активное участие, а может быть, именно он и предложил мою кандидатуру. Вам очень трудно сегодня представить, каким огромным авторитетом он пользовался повсюду – в ЦК партии, в правительстве, в Академии наук, в собственном ОКБ и на производстве, где делается ракетная техника. Его авторитет повсюду был непререкаем…

Сказав так, Гагарин на секунду умолк, посмотрел на Осипова и Федченко, а потом сказал:

– Я не ошибусь, если скажу, что никто из сотрудников «Молодой Гвардии» не был дома у Сергея Павловича. Мне посчастливилось у него быть много раз. Это – музей космонавтики в миниатюре. Я был на его даче в Сочи. Его жена, Нина Ивановна, жива. Давайте вместе к третьей годовщине со дня смерти Королева подготовим большой интересный материал. Я обещаю принять в этом издании активное участие.

В три часа пополудни, в тот же день, Юрий присутствовал на предварительной подготовке к полетам. В дневнике, вечером, он сделал короткую запись: «Разрешены полеты 27 марта в одной из авиачастей. Я в них участвую. На телевидении готовится большая передача к Дню космонавтики. Генерал Кузнецов получил письмо от руководителей Останкинского телецентра с просьбой поучаствовать в праздничном «Огоньке». Начальник Центра подготовки еще не решил, кто от нас конкретно примет в нем участие».

Вечером 27 марта, несмотря на полеты, он вместе с дочками собирался опять навестить Валюшу в больнице… Не приехал.

В тот летный день в тренировочных полетах, кроме Гагарина, должен был участвовать полковник Николаев, а полковник Леонов готовил не летавших еще космонавтов к парашютным прыжкам в соседнем квадрате. Готовились Шаталов, Волынов, Елисеев, Кубасов, Филипченко, Волков, Горбатко, Рукавишников.

В кабинете полковника Серегина на командном пункте начальник Центра подготовки генерал Кузнецов тщательно проверял летную книжку Гагарина, правильность ее заполнения, общий налет. Дал «добро» на участие в полетах.

Юрий прошел в класс предварительной подготовки. Начальник связи полка Понкратьев предложил Гагарину проверить данные запасных аэродромов в Щелково и Монино. Юрий достал планшет, сверил свои контрольные записи.

В класс предварительной подготовки вошли Серегин и Кузнецов. Командир полка распорядился:

– Проводите предварительную подготовку!

Заместитель командира Сухинин начал постановку задач. Затем выступили руководитель полетами, дежурный штурман, главный инженер и начальник связи.

Полковник Серегин слушал сообщения начальников служб, просматривал полетные листы, собственноручно правил их в отдельных местах, потом отыскал глазами того «учлета», чей документ оказывался в его руках, утверждал его право на полет в этот день.

– Через два часа резко ухудшится погода, Юрий Алексеевич, – тихо предупредил Гагарина командир полка.

– Мы успеем отлетать при сносной погоде, Владимир Сергеевич, – уверенно отозвался заместитель начальника Центра подготовки.

Тут же Серегин и Гагарин отправились на аэродром и в десять девятнадцать взлетели. В полете предстояло выполнить несколько обязательных упражнений: виражи с креном тридцать градусов, витки малой спирали, пикирования и выходы боевым разворотом. Завершалась программа выполнением двух «бочек».

В десять двадцать шесть УТИ МиГ-15 под бортовым номером 18 занял свою зону и получил разрешение продолжать выполнение контрольной программы.

В десять тридцать Гагарин запросил разрешение на переход с курса «70» на курс «320» и получил «добро» от руководителя полетов. Через четыре минуты он должен был завершить разворот на привод и доложить о начале снижения до высоты круга. Доклада об этом не последовало. На запрос руководителя полетов «625-й» не ответил. Все борта, находящиеся в том районе, попросили связаться с самолетом Гагарина – Серегина. Он молчал.

Через сорок пять минут, когда стало ясно, что горючего на «спарке» Гагарина – Серегина не осталось, тревога охватила всех занятых на полетах… По радио последовали команды: «Всем самолетам, готовым к взлету, выключить двигатели. Всем летчикам прибыть в штаб. Поднять в воздух транспортный Ил-14».

Пошло томительное время надежды. Включаются дополнительные радиоэлектронные средства. В воздух поднимаются поисковые вертолеты. Комплектуются наземные поисковые группы.

Наконец с борта Ил-14 поступает донесение:

– Южнее поселка Новоселово в лесу видна большая воронка…

Поисковая группа полка тотчас отправляется к месту возможной катастрофы, указанной самолетом-разведчиком.

Истребитель УТИ МиГ-15 Гагарина – Серегина столкнулся с землей в десять тридцать одну минуту ровно…

Что же произошло за эту минуту?

Вслед за «спаркой» Гагарина – Серегина в воздух поднялся «614-й», тоже учебная «спарка», которая облетывала двигатель после ремонта. В момент катастрофы она находилась в соседней зоне. А через минуту после взлета «625-го» руководитель полетов разрешил взлет паре МиГ-21. Он предупредил пилотов, что где-то рядом находится «625-й», но оба летчика ответили Сухинину, что никаких других машин они по курсу не видят.

В связи с резким ухудшением погодных условий парашютные прыжки были отменены. Полковник Леонов отдал команду своим коллегам возвращаться в Звездный, а сам машинально посмотрел на часы, подумал: «Сейчас Гагарин – Серегин должны заходить на посадку, но что-то не слышно привычного гула двигателя?» И тут до слуха Алексея докатилось эхо сильного взрыва…

Позднее правительственная комиссия по расследованию причин катастрофы «625-го» установила:

«На самолете разрушений и отказов агрегатов и оборудования в полете не имелось… Пожара и взрыва на самолете не было… Двигатель в момент столкновения с землей работал… Электрическая сеть самолета находилась под током… Кислородная система была исправна… Экипаж находился в работоспособном состоянии. Позы обоих летчиков до конца были рабочими…»

Эпилог

Мы начали свое повествование со времени подготовки запуска первого искусственного спутника Земли. Никому из переживших те дни не забыть радости и небывалого триумфа нашей державы. В начале октября пятьдесят седьмого большинство живущих на планете ощутило себя землянами. А некоторых охватила тогда неописуемая растерянность, близкая к панике.

Руководитель внешнеполитического американского ведомства Даллес пригласил к себе газетного магната Херста-младшего и с нескрываемым неудовольствием спросил:

– Билл, почему твои газеты, словно по команде из Кремля, подняли невероятный шум вокруг этого куска металла русских?

Отбросив всякую дипломатию, Херст-младший возразил:

– Этот, как ты говоришь, кусок металла русских, Джон, изменил жизнь людей на многие века вперед!

Русское слово «спутник» зазвучало с тех пор без перевода на всех языках планеты. И даже честолюбивые американцы предпочитают его своему «сэталайт».

Первых космонавтов растил, пестовал, по-отечески любил великий мыслитель и страстный творец новой техники Сергей Павлович Королев.

В конце мая шестьдесят первого, через месяц после полета Гагарина, весь отряд космонавтов отдыхал в Сочи. Там же, на даче в Явейной, находился и Главный конструктор. Молодые испытатели ракетной техники часто бывали у него на даче. Уже тогда Сергей Павлович стал для них центром всеобщего притяжения.

Однажды, после жаркой схватки у волейбольной сетки, молодежь сгрудилась у скамьи под его любимым каштаном, засыпала наставника вопросами. Улучив момент, Королев вдруг спросил:

– Так что же, орелики, кто полетит следующим?

– Разве скоро состоится новый полет, Сергей Павлович? – невольно вырвалось у первого космонавта.

– Скоро. В августе, Юрий, – с ходу ответил Королев.

Многие космонавты подумали тогда, что Главный конструктор просто шутит. А он на этот раз не шутил.

Сергей Павлович тогда повернулся к Титову и спросил у него:

– Думаешь, Герман, не успеем?.. Успеем! Это уже больше зависит от вас, космонавтов. Какой темп возьмете вы. Корабль же почти готов. Так что дорога на орбиту космонавту-2 открыта.

В сентябре шестьдесят третьего Сергей Павлович снова вырвался на короткий отдых в Явейную. Пригласил к себе ведущего конструктора ОКБ Иванова. Вечером, медленно прохаживаясь у самой воды, он поставил перед собеседником не простой вопрос:

– Алексей, ты когда был в последний раз в «Русском музее»?

– Лет десять назад, Сергей Павлович, – ответил конструктор.

– А с картинами Айвазовского в Брюлловском зале хорошо ознакомился? – поставил следующий вопрос Королев.

– Ознакомился, но бегло, не очень внимательно. Хороши его картины… Но я не маринист…

Главный конструктор прервал коллегу на полуслове:

– Вот-вот. Меня поразила картина Айвазовского «Волна». На нее можно смотреть часами. Кто бы и что бы ни говорил про этого художника, но он – великий мастер! Слышал я, что его кое-кто называет ремесленником. Ремесленник… Побольше бы нам таких ремесленников! А что, Алексей, как думаешь, мы тоже ремесленники?.. Трудное у нас ремесло. Очень трудное. Но интересное, черт возьми, и необычное. Жить просто нельзя. Жизнь надо прожить, старина, с истинным увлечением!

Космические идеи Королева простирались далеко за пределы его физического времени. Помимо перспективных планов межзвездных полетов, он все конкретнее очерчивал для себя и контуры ближайших задач в околоземном пространстве. Тут Сергей Павлович был верен заветам своего учителя Циолковского о том, что человечеству не удастся ограничиться земными ресурсами и производить на Земле все то, в чем оно будет нуждаться. Чтобы всем землянам достичь экономического уровня высокоразвитых государств при сегодняшней, шестимиллиардной, численности населения планеты, необходимо увеличить добычу сырья и потребления энергии не менее чем в тридцать, а то и сорок раз!

Это неизбежно приведет к дальнейшему загрязнению окружающей сферы. Сможет ли человечество выжить в таких осложнившихся условиях? Вряд ли. Но решить эту энергетическую проблему дает возможность космос. Одно из генеральных направлений развития космической науки на завтра – создание космических устройств, принимающих и перерабатывающих солнечную энергию в тепловую и электрическую. Такие устройства позволят сохранить земные ресурсы, вынести в космос вредные, токсичные и энергоемкие производства. Крупными потребителями энергии, получаемой на этих станциях, станут также космические системы связи с непосредственной передачей программ на приемники, космические комплексы для управления наземными производствами. Понадобится космическая энергия и для постановки во внеземных условиях (вакуум, сверхнизкие температуры, невесомость) физических экспериментов, проведение которых на Земле практически невозможно.

Космонавтика открывает большие возможности и для глобальной геофизической информационной системы, которая поможет разработать более точную модель Земли и общую теорию процессов на поверхности, в атмосфере нашей планеты и в околоземном пространстве. Она поможет получить ключ к разумному управлению природными процессами, освоению новых ресурсов, качественному изменению среды обитания. Очевиден вывод: в перспективе слияние космических комплексов различного назначения с земной индустрией, совместное развитие производительных сил, размещенных как на Земле, так и вне ее, придадут новую направленность развитию цивилизации. На этом направлении и надлежит сплотить усилия мировой науки и активных созидательных сил общественности. Задача не простая, но перспективная.

Землян не оставляет интерес к длительным космическим полетам. Они хотят совершить путешествия к далеким планетам, рассмотреть вблизи кольца Сатурна, познать сокровенные тайны Юпитера. Но вслед за исследованием Луны вначале предполагается познать все же Марс, Венеру и, конечно, Солнце.

Непростая задача – изучение возможности организации на Луне научного поселения. В будущем спутник Земли предполагается использовать в качестве пересадочной станции и полигона для отработки новейших технических средств перед неизбежными стартами на Марс и Венеру.

Венера – это прошлое Земли. Там сейчас бушуют одни вулканы. На красной планете продолжаются процессы, которые на Земле происходили миллионы лет назад. Сейчас на Венере давление – свыше ста атмосфер! Да и температура на Венере не менее четырехсот градусов по Цельсию! Но постепенно красная планета остывает, потому что остывает само Солнце.

А будущее Земли – это Марс. Полет к другим звездам пока невозможен, поскольку расстояния до других галактик исчисляются световыми годами. Для полета туда нужен корабль, имеющий скорость больше скорости света. Даже наши радиосредства не могут пока преодолеть такие гигантские расстояния…

В кабинете скромного двухэтажного коттеджа Главного конструктора в 6-м Останкинском переулке висел портрет молодого Циолковского и фотографии семи крупнейших, по мнению хозяина, советских ученых. То были С.И. Вавилов, П.Л. Капица, А.Н. Несмеянов, М.В. Келдыш… А на лестничной площадке, у входа в кабинет, висело большое красочное панно – чудесная фотография с изображением всех кратеров и морей обратной, невидимой с Земли, стороны Луны, заснятой автоматической станцией «Луна-3». Это изображение в пятьдесят девятом прислал Сергею Павловичу Международный конгресс астронавтов с надписью: «Творцу советских космических ракет»… Там, выходит, хорошо знали, кто создает уникальную советскую космическую технику!

Находясь в клинике по поводу роковой операции, Сергей Павлович ближе к вечеру 8 января позвонил своему преемнику, Мишину, неожиданно спросил:

– Ты чем занимаешься сейчас, Василий?

Мишин, не скрывая раздражения, сердито ответил:

– Готовлю рапорт об отставке, Сергей… С тобой тяжело работать, а с Афанасьевым вообще невозможно!

– Не горячись, Василий, расскажи, что случилось?

– Расскажу. Вчера, в твое отсутствие, Афанасьев созвал коллегию министерства и уничижительно разносил наше ОКБ за плохое качество конструкторской документации, многочисленные ошибки в ней и неоперативное решение технических проблем по Луне.

– Знаешь, Василий, порви рапорт! – посоветовал Королев и, подумав минуту, добавил: – Министры приходят и уходят, а мы и наше дело остаемся. При мне, кстати, Сергей Александрович никогда не позволял себе такого к нам отношения…

Юрий Гагарин родился в марте тридцать четвертого, а в середине апреля того же года ЦИК СССР учредил почетное звание «Герой Советского Союза». Так что когда этому событию должно было исполниться двадцать семь лет, в таком же возрасте деревенский смоленский паренек улетел на околоземную орбиту. Возникло немало значительных аналогий.

В двадцать семь лет народоволец Николай Кибальчич создал проект первого в мире ракетного летательного аппарата для полетов человека. В том же возрасте другой, не менее «известный ракетчик», Фридрих Цандер завершает работу над рукописью «Путешествие на воздушном и космическом корабле». В двадцать семь Константин Циолковский окончательно решил посвятить себя теоретическим проблемам летания, а его талантливейший ученик Сергей Королев возглавил группу изучения реактивного движения, построившую первую в нашей стране жидкостную ракету ГИРД-09. Наконец, в двадцать семь лет Юрий Кондратюк завершает разработку основных проблем мировой космонавтики.

Сразу после полета Юрия Гагарина в людском сознании возник некий «феномен Гагарина». Не обошлось и без курьезов. Эмигрировавшие после революции в Америку князья Гагарины решили «приобщить» его к своему княжескому роду, сделав об этом заявление для печати. Но на первой же встрече с журналистами Юрий решительно отклонил версию о своем знатном происхождении.

По окончании той же пресс-конференции американский корреспондент Эдвардс попытался выяснить у советских коллег тот же вопрос в «весьма лестных выражениях»:

– Черт бы вас, русских, побрал! Я могу допустить, что вы точно рассчитали свой космический корабль и космическую орбиту. Но как вы смогли точно рассчитать человека? Как рассчитали своего несравненного Колумба Вселенной?

И американец принялся перечислять, артистично загибая на руках пальцы, достоинства первого космонавта Земли:

– Красив. Умен. Мил. Обаятелен. Образован. Спортсмен. Летчик. Храбрец. Княжеская фамилия и… классическая красная биография!.. Как вам удалось добыть такого уникума, как Гагарин?

Но и купаясь в лучах всемирного признания и славы, Юрий никогда не отрывался от Земли. Строгий главный куратор космонавтов от командования ВВС генерал-полковник Каманин вспоминал о ходе одного зарубежного визита:

«Вечером после напряженного и трудного дня состоялась беседа с Юрием. Чувствовалось, что он очень устал за этот день, до предела насыщенный официальными встречами, атаками назойливых журналистов, усложненными требованиями протокола и дипломатического этикета.

– Николай Петрович, скажите, скажите прямо: как у меня идут дела? Нет ли ошибок? – спросил Гагарин.

– Пока что ты все делаешь правильно, Юрий. Рад за тебя, – успокоил я сомнения подопечного.

– Но завтра опять не менее ответственные встречи, Николай Петрович. Как мне вести себя? О чем рассказывать на этот раз? Как поступить, когда вне программы атакуют настырные корреспонденты? – снова спрашивал Гагарин.

– Будь самим собой, Юрий… Это – самое главное. Никого не изображай. Перед тобой хоть и зрительный зал, но ты не артист. Еще раз прошу тебя – будь самим собой.

– Спасибо за совет, Николай Петрович, – и Юрий подарил мне свою лучезарную улыбку. – Вот сразу и легче стало».

Вскоре после своего легендарного полета Гагарин с группой коллег по отряду космонавтов оказался в Ленинграде. Вначале космонавты поднялись на палубу «Авроры», а затем направились в Петропавловскую крепость. Здесь, за толстыми кирпичными стенами в Иоанновском равелине, десятилетия назад размещались мастерские Газодинамической лаборатории, в которой под руководством В.П. Глушко проводились испытания первых советских ракетных двигателей. На высокой крепостной стене навсегда остались белые следы от их ожогов при огневых испытаниях.

Позднее, в Москве, Гагарин спустился в глухой каменный подвал дома № 19 по Садово-Спасской улице, где располагалась ГИРД С.П. Королева. Именно отсюда была вывезена в Нахабино, на лесную поляну, ракета Р-09, совершившая 17 августа тридцать третьего года свой первый полет. Юрий Алексеевич прошел по подвалу, молча посмотрел на стены и потолок, вздохнул: «Вот она какая, наша космическая колыбель».

…Еще не было полета Гагарина, только первый искусственный спутник нашей планеты да автоматические станции к Луне бороздили просторы Вселенной, а великий творец космической техники С.П. Королев уже смело рисовал перспективы ее развития. В ноябре шестидесятого «профессор Сергеев» писал в «Правде»:

«Нет сомнения в том, что не за горами и то время, когда могучие космические корабли весом во много десятков тонн, оснащенные всевозможной научной аппаратурой, с многочисленным экипажем покинут Землю и, подобно древним аргонавтам, отправятся в далекий путь. Они отправятся в заоблачное путешествие, в многолетний космический рейс к Марсу, Венере и другим далеким мирам. Можно надеяться, что в этом благородном, исполинском деле будет все более расширяться международное сотрудничество ученых, проникнутых желанием трудиться на благо всего человечества, во имя мира и прогресса».

Хочется верить, что так и будет, как пророчествовал великий мыслитель, гениальный конструктор Сергей Павлович Королев…

Многое в исследовании космоса изменилось. Если Николаев и Севастьянов после восемнадцатисуточной экспедиции на орбиту в июне семидесятого вернулись на Землю в «нерабочем состоянии», то ошеломительные сто сорок суток провели в космосе Коваленок и Иванченков в семьдесят восьмом, сто восемьдесят пять суток – Попов и Рюмин в восьмидесятом.

Все мыслимые рекорды побили космонавты Кизим и Соловьев, врач Атьков – двести тридцать семь суток в невесомости!.. Так сколько же вообще можно находиться в космосе? Тут медики осторожны в оценках. Серьезный барьер, которого они, например, опасались, был стодвадцатисуточный полет. За это время полностью обновляется состав крови в человеческом организме. И они опасались, что условия космического полета так скажутся на работе кроветворной системы, что возникнут необратимые последствия. Этого не произошло. В рекордном полете космонавты без последствий прошли через двойное обновление крови. Освоение Солнечной системы продолжается.

Content

Анатолий Андреевич Александров
Первые. Космическая программа СССР

Пролог

Часть первая. Прорыв в космос

Первый спутник

Запуски к Луне

Центр подготовки космонавтов

Кто полетит?

Несчастный случай

«Восток»

Последние приготовления

Полет Гагарина

Часть вторая. Штурм космоса продолжается

На орбите – Герман Титов

Первый групповой

Полет «Чайки»

«Восход»

Выход в открытый космос

Лунная программа

«Союз»

Реквием по Королеву

Гибель Гагарина

Эпилог