Михаил Щербатов

Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам

ООО «Издательство Родина», 2024

«Везде народ притеснен и нигде защиты не обретает»

Письмо к правителям и вельможам российским

Вижу народ утесненный

Милостивые государи!

Достигши до старости моих дней и видя приближающуюся мою смерть, ни сила ваша, ни мщение не страшны мне становятся. Ибо что вы можете у меня отнять? Остаток малого числа дней, из коих каждый означен новыми болезненными припадками. Да хотя бы и сего не было, из юности своей привыкши рассуждать о состоянии смертных тварей и о неизбежности от всяких несчастий, я и тогда уже душу мою укрепил против ударов судьбы.

Я видел падших в несчастье вельмож, снисложивших свою гордость, слабость свою и подлость являющих. Видел других вельмож, утесняющих себе нижних, лишающих их имений и жизни; но видел в их деяниях не более силы и могущества, каковые самый разбойник может иметь, который грабит и убивает, или пресмыкающийся червь, поедающий плоды земные, надежду тщательного земледельца, – или какого насекомого, умерщвляющего своим ядом человека.

Я видел царей и вельмож, умирающих в цветущих летах своей младости, коих, вместе с жизнью, исчезала вся надежда, пышность и великолепие; и они в пепел обратились, и память их не по тому судилась, какое они место на грязном малом комке, что мы землею называем, занимали, но потому каковы они были.

Я видел над собою многие несчастья, был обманут счастьем, претерпел в имениях своих ущерб; лишился моих ближних, которых не перестаю оплакивать.

Вижу ныне вами народ утесненный, законы в ничтожность приведенные; имение и жизнь гражданскую в неподлинности; имя свободы гражданской тщетным учинившееся и даже отнятия смелости страждущему жалобы приносить.

Сие укрепило меня против суровостей рока или, лучше сказать, ваших самопроизвольств. Не злобою я на вас дышу, не страстью какою побужден; истина и человеколюбие суть путеводители мои. А посему не могу я вас считать извергами природы, рожденными от каких свирепейших зверей, питанных млеком бабры или медведицы, и воспитанных среди льдистых бугров Кавказа.

Вы человеки, рожденные от подобных нам, воспитанные между нами с млеком матерей своих, питались учением нашего святого закона; а посему не природа есть причиною ваших пороков, но незнание самого объяснения вашей должности; забвение самих себя, и страсти ваши, которые делают из вас не людей, но неких чудовищ, созданных на несчастье и на погибель ваших сограждан.

Что есть вельможа?

Первое объяснение, долженствующее быть в сердцах ваших, что есть вельможа? Се есть не иной кто, как человек по роду ли своему, по достоинству ли, или по случаю, возвышенный превыше других равных ему человеческих тварей; приближен к престолу царскому и обогащенный щедро даровитостью монарха от сокровищ народных.

Возвышен он превыше других равных ему человеческих тварей. Но сие не механическое возвышение, коим можно и навоз на верх высокой башни положить, но возвышение метафизическое, знаменующее, что кто возвышен перед другим саном, тот должен возвыситься и добродетелями. Но гордость, презрение законов, сластолюбие, праздность, нерачение и невежество возвышают ли человека? Впадая в сии погрешности, не становитесь ли не знатнейшими из всех Богом созданных тварей, но подлейшими из всех животных?

Не чинитесь ли вы сей самой кучею навозною, на верх великолепной башни вознесенною? Подобны жукам, которые любят жить в навозе, не живете ли вы так же в пороках?

Приближены вы к престолу царскому. Но для чего? Не для того ли, чтобы верно ему служить и чтобы его милосердия через вас к нижайшей части подданных отражались. А могут ли они иметь такое отражение, когда сему отражению гордость, леность, своевольство и прочее сопротивляется.

Вы к престолу царскому приближены с тем, чтобы сделать вашего государя любимым народом, но вы его делаете ненавидимым народом.

Вы обогащены щедрой даровитостью монарха от сокровищ народных; но чем же вы можете ему и народу воздать? Не усердием ли и нелицемерным откровением своих мыслей, хотя бы они противны были монарху, являя сим, что в подвигах ваших в его службе вы не сами себя в предмет имеете, не собственный ваш прибыток, но славу монарха, которому служите.

Чем вы воздадите народу, коего сокровища служат к обогащению вашему? Не тем ли, что явите ему снисхождения, окажите попечение о его блаженстве и явите, что вы достойны благодетелями народа именоваться?

Правители государства

Обыкновенно вельможи суть и правители государства. Посмотрим же, что сие именование разумеет и какие замыкает в себе должности?

Самое именование правитель являет, что он должен быть тот, кто направляет течение вещей к лучшему благоустройству. Ибо незачем бы иметь правителей, если бы они только для развращения и повреждения употреблялись.

Монарх есть один; он все видеть и все обнять в государстве, а паче в пространном, не может. Он определяет разных правителей, коим уделяет часть своей власти, дабы способом и посредством оных повсюду законы были исполняемы; дабы знаки его милостей повсюду разливались; дабы каждый безопасен был о своей жизни, чести и имениях.

Но власть сия препоручается не на самопроизвольность каждого, но для следования законам, которым частные правители должны только исполнителями быть, и исполнителями не злостными, ищущими вины, преступления и наказания; но исполнителями, представляющими лицо отца народа, т. е. милосердными и снисходительными, – к тому же, справедливыми и тщательными, старающимися не только силою законов, но и своим примером внести благонравие в народ, утвердить его умоначертание, возвысить его душу, без чего никакая добродетель быть не может, и не только законными деяниями своими, но и малейшим своим поступком должны показывать свое благосердие и снисхождение.

Но как все сие вами исполняемо?

Вы определены быть исполнителями законов; но стараетесь ли вы достигнуть совершенного познания оных, вникнуть в причины сочинения каждого из них? Оставляете вы сию важную науку вашим секретарям, которые или для собственных своих польз вас обманывают, – или вы сами, не узнав даже и через секретарей ваших о надлежащих законах, самопроизвольно судите; не правите, но в расстройство приводите правление; отнимаете у подданных известные им правила, которым должны последовать; в презрение приводите самые законы, и жизнь, честь и имения граждан во всегдашней опасности становятся.

Вы говорите, что сие есть для скорейшего решения дел. Но все, что скоро, еще хорошим назваться не может. Природа сама нам представляет примеры: нужные тварям растения не наспех растут, но всему надлежит время и спелость, дабы совершенство свое получило.

Как же вы думаете безумной вашею поспешностью пользу сделать? Пусть совесть ваша чиста; пусть желание ваше есть скорее сделать суд обиженному; пусть бы знали и законы, но возможно ли без мучительства требовать, чтобы каждый подданный подвергался к единому вашему суду? Чтобы иногда от того, что не выспитесь ночью, препроводив ее в роскоши, иногда совсем посторонней вещью будучи раздраженными, суждении бы ваши зависели от вашего веселого или огорченного расположения?

Но пусть, повторяю, вы бы и знание законов имели, есть ли такая на свете память, которая бы могла упомнить содержание и точный разум всех законов, которые у нас многие листовые книги занимают, из коих большая часть писаны на неупотребительном языке? Как же ваши решения, без справок и сличения учиненные, могут быть справедливы?

Видны в суждениях ваших предубеждения к лицам. Не стыдясь и не страшась на оном суждении свои основывать, а иногда, и не судя, отнимаете честь людей. Войдите сами в себя, подумайте о слабостях человеческих; если часто и яснейшие вещи нам темными кажутся, то можно ли благоразумному человеку понадеяться на единое свое суждение? Страстью или предубеждением пораженный человек есть вполовину безумный, а вы в сем вашем безумии судите судьбу и честь людей.

Законы для того составлены, что они лицеприятия не имеют; пристрастия в них нет: да и судится каждый по законам, чтобы отступление человека от известных ему правил наказывалось, а не потому, что кто-нибудь внушил управляющему вельможе о ком-то худо, или самому вельможе что-то показалось.

Вы на сие говорите, что хитрость развратных людей есть такая, что никакие законы не могут предупредить их коварства и злости, и часто они, за недостатком законов, без наказания остаются. Сему оспорить не можно. Но не лучше ли если бы кто виновный и избежал наказания, чем когда от вашего самовольства или худого воззрения безвинный претерпит и разрушится безопасность гражданская, защищаемая законами?

Вы хотите наказать других за проступок против законов, нарушая сами оные, и тем самым делаетесь злейшими извергами, разрушителями законов и злодеями, достойными жесточайшего наказания.

Исполнение законов

В самом исполнении вами законов я вижу такие нелепости, которые, конечно, в слезы и содрогание каждого доброго гражданина приводят.

Лучшие из вас, повторяя, как сороки, слово «милосердие», но не зная, что оно означает, потворствуют преступлениям. Поймите, что милосердие есть одно из предписаний, приличных божеству, равно как и правосудие. А потому милосердие есть то, когда взирая на обстоятельства, на слабости человеческие и пр., самое правосудие смягчается. Тит, император, которого считают примером милосердия в земных владыках, обливался слезами при подписании смертной кому казни, но ее подписывал, только когда этого со всей необходимостью правосудие требовало.

Другие, напротив того, думая строгостью одной все привести в порядок, для того чтобы удобно было якобы дела исполнять, – озлобя прежде всех, с кем они их исполнять должны, не взирая ни на слабости, ни на обстоятельства, ни иногда на невозможность, – за удовольствие считают только наказания налагать.

Не знают они сего правила, долженствующего бы быть начертанного в сердцах правителей: слабости препятствуют милосердию и покоряются ему; беззакония сопротивляются милосердию и вооружаются против него. Слабости человечеством извиняются, беззакония зверством самим извиниться не могут.

Се есть правила, которые составляют самые основания законов. Сим бы вы должны последовать, и если бы нашли самые законы противоречащими вашим добрым намерениям, могли бы принести перед престол монарший, ко власти законодательной, ваши представления о поправлении самых законов, а не самим вам чинить похищения над вышнею властью, коей вы есть хранители. Усугубляя же строгость законов, вы являете себя несмышлеными похитителями вышней власти, злодеями, которым приличнее быть палачами, нежели правителями государства.

Разные встречаются вам дела, а между тем и такие, которые требуют особого разбора актов. Вы же судите в одну минуту, решаете дела без справок и граждан в разорение приводите, не войдя ни в обстоятельства, ни в силу актов, иже составляют безопасность гражданских имений.

Не становитесь ли вы сим совершенно сходными разбойникам, которые наглостью имение чужое похищают? Но вы в оправдание говорите, что вам точно известно, что акты сии несправедливы; что то имение похищено или у государя, или у приватных людей. Не спорю; но вы ли есть закон? Оставьте такие дела течению закона, – пусть несправедливость их докажется.

Если же и так вещи сокрыты, или такие обстоятельства приведены, что похититель останется владетелем похищенного, не лучше ли, чтоб государь или некоторые граждане от хитрости такой претерпели, чем бы вашим скоропостижным суждением похитилась власть у государя, разрушились законы, и погибла бы безопасность подданных, а вы бы разбойниками стали?

Злоупотребления в должностях

Пристрастии ваши наиболее очевидны в определении вами судей.

Едва вы входите в начальство, уже несмышленая родня ваша важные места получает; другие ваши соискатели, хотя их прежнее пребывание в судьях против них свидетельствует, также на должности определяются. В тех же самых должностях вы отрешаете одних, а другие, не меньше участвующие в злоупотреблении законов, повышение получают.

Пусть вы скажете о сродниках себе в оправдание, что ваш надзор над ними научит их должности, и добрыми вы их судьями сделаете; пусть скажете о прежде бывших у дел, что ваше строгое наблюдение возвратит их к правосудию; пусть скажете об участвующих в злоупотреблениях, что обстоятельства не дозволили им оным сопротивляться, – оправдании ваши тщетны.

Если вы, по пристрастию родства, определили кого, то не может ли быть то же пристрастие и в наблюдении за ним? и как возможно вам, будучи главными начальниками, входить во все подробности нижних чинов? кто на ближнего вашего родственника или свойственника осмелится вам принести жалобы? и следственно большая часть дел его сокрыты от вас будут.

Как вы надеетесь привыкшего к распутству человека обратить к порядку, когда и над собою столь мало власти имеете, что не стыдитесь его определить?

Как вы можете извинить обстоятельствами злоупотребление законов? Как вы можете их в доскональность знать, и как вы можете понадеяться на человека, сказывающего вам, что он для товарищества плутовал?

А определение таких, выводя вас пристрастными на позорище и показывая, что вы не достоинства, но прихоти своей ищите, развратит не только сих, но и множество других, – и вы, если бы и хорошие имели намерения, коих, по крайней мере, знаков не видно, безуспешны в предприятиях останетесь; а народ увидит в вас пристрастного себе злодея.

Не хочу я вас обвинять в мздоимстве, ибо сие обвинение является мне мерзким, и не могу я подумать, чтоб души ваши до того были подлыми. Охотно желаю вас хотя добрым намерением оправдать, возлагая более худые ваши поступки на невежество ваше, нежели на умышленные развращения вашего сердца.

Однако, если вы не мздоимцы, то, по крайней мере, вы столь малоумны, что тщитесь показывать себя такими перед народом. Ибо что может сказать народ, видя ваше сластолюбие и роскошь, превосходящие ваши доходы? Что он скажет, видя ваше уважение ко всем богатым людям; видя расположение ваше к зловредным откупщикам? Сколько каждый из вас сделал им благодеяний, вспомоществуя всех их разорениям и притеснениям народа.

Вы, если во всем строгими смотрителями являетесь, пресекли ли несправедливую продажу соли, – несправедливый ее вес, подмешивание песку и прибавления цены? Пресекли ли вы в откупе табаку разные вкрадшиеся злоупотреблении, такие как недовесы, подмесь худого и прочее?

Нет, все сие в прежнем злоупотреблении остается. Тщетно народ жалуется, тщетно он вопиет. Везде он притеснен и нигде от вас защиты не обретает.

Вы говорите, что для пользы коронных доходов вы принуждены вспомоществовать откупщикам? Да разве корона отдавала им откуп на тех основаниях, чтобы они разоряли народ, повредили бы весы и меры и испортили бы примесью вещей самые нужные вещи для жизни человеческой?

Если такие ваши мысли, то вы разрушаете связь народную с государем и государством, и вы побудители возмущения. Если же не такие, чего ради вы столь во всем им способствуете? Никто из граждан не должен быть притеснен. Откупщики есть зло, но зло, по обстоятельствам государства, нужное. Не утесняйте их, исполните с ними точно те условия, на которых они обязались. Не утесняйте их, но не давайте им и народ утеснять. И тем более сие заслуживает вашего внимания, что сии люди из давних лет привыкли для своего корыстолюбия отягощать и притеснять народ.

Зачем же вы делаетесь соучастниками таких притеснений? Зачем вы, потворствуя откупщикам, разрываете неразрывную цепь, связующую народ с государем? Зачем вы в недействительность, ради откупщиков, приводите законы? Либо мздоимство в вас действует, либо вредом власти монаршей, по неразумию вашему, хотите сим богатым людям угодить. В первом случае вы злодеи, а во втором – безумные.

Ослабление народа

Грубой и властной ваш обычай, а паче, когда нечастный народ видит вас подкрепленными каким-нибудь временщиками, до того доводит народ, что он впадает в некое онемение, видя себя вами обиженным, видя вами разрушенные законы, претерпевая угнетение и разорение, и не смея даже жалобу на вас подать.

Таковое ослабление народа, вами причиненное, не точно ли есть такое, о каковом Цицерон, при падении Римской республики, говорит в письме своем к Куриону: «Sed, me hercule, ne cum veneris non habeas jam quod cures, ita sunt omnia debilitata jam prope et extincta» – «Все ослабленные уже вымерли, так что, Геракл, когда бы ты ни пришел, тебе больше не о чем будет беспокоиться».

Страшусь, что не сможете найти способы употребить ваши попечения, ибо таковое теперь ослабление разумов, и, скажу, почти истребление. А потому настают от разврата нравов «мiseris temporibus ас perditis moribus» – «ничтожные времена отчаянных поступков».

Сие есть обыкновенные следствия утеснения; разумы придут в ослабление, сердца в уныние, и нравы развратятся, и люди, желающие своего счастья, но не могущие получить оное прямыми и законными путями, обратятся в подлости и обману.

Какая же вам польза от сего происходит?

Вы подвергнуты тысячам обманам, подвержены презрению самых тех, которые вам наиболее раболепствуют; законы приходят в ослабление, ибо не могут безумные ваши поступки исправить; нравы повреждаются и приключенное вами зло не мимолетное, но долговременное становится; а все сие или от вашего неразумия, или от желания быть превыше законов. А все это безумие ваше и показывает; ибо если счастье ваше переменится, если вас непостоянная фортуна будет угнетать, в чем вы найдете себе защиту?

Да и какая вам честь повелевать бессловесным и порабощенным народом? Вы за честь себе считаете повелевать равными себе, но приведя их в скотское состояние, становитесь дурными пастухами бессловесных скотов!

Сколько вы ни силитесь скрывать малость вашу, она самим вам чувствительна. Сами вы на себя дивитесь, как вы могли вельможами и правителями государства учиниться, а потому, не имея ничего в себе, но заимствуя все от ваших чинов, вы оными и гордитесь.

Войдите в себя и подумайте

Я закончу, наконец, сие неприятное вам писание показанием еще одной вашей малости. Вы, по всему вышеописанному, показываете себя врагами нижних себя, показываете же себя врагами и равных вам. Едва кто из вас бывает возведен на место другого, то первое ваше попечение состоит охулять все поступки того.

Войдите в себя и подумайте, не совершенную ли подлость души вашей сие знаменует!

Вы, быв не в чинах, являли тому человеку почтение, может быть и льстили его слабостям; заняв же его место, вдруг стали его укорять, не сделав еще ничего лучшего. Тщеславие ваше уже льстится возвысить себя, унижая его. Но подумайте, не тем других унижают, что их злословят; будьте перед малым предшественником своим велики, он без злословия вашего унизится, а вы возвышены будете.

Безумное ваше хвастовство не будет вас погонять, как плетью, что-нибудь явное сделать, чем бы злословии ваши оправданы быть могли; а если что сделаете, то хотя того человека сим превратив в карлика, сами пигмеи становитесь!

Хотите быть великими и почтенными? Старайтесь следовать вещанию законов; ничего наспех и по произволению только своему не делайте; явите, что вы выше чина вашего; отвергните гордость, явите ласку и снисхождение; любите правду и благонравие и сами примером тому будьте и, наконец, старайтесь устроить безопасность и спокойствие и выгоды народные.

Без хвастовства слава вас увенчает и чины не будут вам украшением, но вы особою своею их будете украшать, и благословение имени вашего народом переживет ваш век и будет сопротивляться непостоянству счастья.

Рассуждения о правлении

Вообще о правлении

Хотя человек и снабжен даром разума, что должно было всегда его вести на прямой путь, по дорогам добродетели, которые изображены в его сердце, но так как он одаренная разумом тварь, могущая принимать разные впечатления, то сии чуждые вещи такое действие в нем произвели, что нынешний человек не таков уж, каков он от естества сотворен. Воспитание и разные предосуждении его сочинили, и счастлив тот, кто между сего терния может рассмотреть хорошую траву, которая подавлена.

Сие повреждение разума человеческого есть причина, что никакое сообщество, хотя бы малочисленное, не может пребывать без некоторых правил и законов, которые каждого поступок устанавливают, и без одного или многих определенных персон, дабы принуждать оные исполнять и надзирать над исполнением.

Сие сочинило разные роды правления, монархическое, которое от патриаршего правления начало свое имеет; деспотическое иль самовластное, введенное мучителями, а также аристократическое и демократическое, о коих можно мнить, что они произведены неудовольствием вельмож или всего народа правлением сих деспотов.

Все сии правления (кроме самовластного) имеют полезности и пороки: часто монархия переменяется в самовластие иль в ужасное мучительство, аристократия весьма утесняет народ, демократия производит беспорядки и смущения, которые иногда и самого государства погибель приключают.

Можно сказать, что нет ничего совершенного в делах человеческих, но поскольку совершенство нам не дано в удел, то будем, по крайней мере, стараться пороков избежать.

Правление монархическое

Поскольку монархическое правление имеет свое начало от правления патриархов, или отцов фамилий, тут государь – по избранию или по праву рождения он на престол возведен – должен не только себя почитать царем народа, он есть их покровитель, защитник, судья и проч.

В правлении каждого рода, хотя вышняя власть в персоне отца пребывает, однако тот в важных делах спрашивает совету у старейших или мудрейших своих детей, – в монархическом же правлении более важных дел случается, так не необходимо ли государю иметь совет, сочиненный из мудрейших и более знания имеющих в делах людей его народа, которые должны ему представлять то, что может служить к счастью государств, и отсоветовать, сколько возможно, в вещах, предосудительных государству и клонящихся к самовластию.

Итак, я считаю за величайшего и счастливейшего между монархов того, который, почитая себя отцом народа, не старается, отвергая законы, ввести самовластие, не разделять свои интересы с интересами государства, знает великое искусство избирать себе в советники таковых людей, которые сопрягают свое усердие к государю с любовью к отечеству и законам.

Но сколь мало таковых монархов, которые, имея уже вышнюю власть, склоняются честолюбием, разными страстями, а наипаче чудовищем (то есть лестью придворных) достигнуть самовластия!

Столь же мало министров, которые бы по слепой любви к государю, а более для собственной их корысти, не готовы бы были ему в том помогать, или сопротивляться блистанию злата и достоинств!

Так же мало и народов, которые бы не хотели простереть их привилегии чрез уменьшение власти и доходов государя.

Об аристократическом правлении

Аристократическое правление, по моему мнению, установилось через некоторые возмущении, сочиненные главными фамилиями, которые, видя, что монархия начала в самовластие переменяться, выдумали другой род правления, то есть такой, в котором власть вверена некоторому числу людей, отличных их достоинствами и летами.

С первого взгляда нет ничего прекраснее сего правления: тут мудрейшие люди сочиняют Сенат; не по своенравию одного правителя, но по здравому рассуждению разумнейших мужей государства дела течение свое имеют.

Учиненные проекты государем не изменяются, поскольку Сенат бессмертен и непоколебим; тут каждый не ожидает награждений и не страшится наказаний, как только по мере услуг государству. Сии достойные вожди народов, трудясь для пользы отечества, соединяют пользы их родов с пользою республики, которою управляют; законы тут не изменяются для пользы или своенравия одного правителя, поскольку члены Сената производит сему сопротивление; лесть, сие адское чудовище, не имеет власти в таковом правлении.

Вот вкратце изображение, с одной стороны, сего правления, которое бы можно почесть совершенным, если бы люди могли укрощать свои страсти; но сия столь мудрая форма правления, какова она, если ее в тонкости рассмотреть?

Сии столь мудрые люди, сочиняющие Сенат, также бывают заражены честолюбием и собственною к себе любовью; каждый, хотя и равен в Сенате, однако хотел бы властвовать, и чтобы его голос предпочтительно перед другими следовал. Сие рождает происки, партии, ненависть и другое зло, которые не отделены от их страстей.

Хотя дела решаются по большинству голосов, однако большее число не всегда лучшее; бывают и разные споры, в которых каждый хочет отстоять свое мнение. И через препятствия, которые чинит, если что-то против его мнения определится, столь медлит, что часто дела в ничто обращаются.

Предпочитая пользы своих родов интересам государства, стараются учинить вечными в их домах достоинства и богатства, и утесняют народ, который нигде так ни несчастлив, как под аристократическим правлением.

Хотя благие законы не столь легко переменяются для прибытку и честолюбию одного человека, но и вредные также не легко переменяются, поскольку многие члены Сената себе в них пользу обретают.

И если лесть от нижнего к высшему в сем роде правления не обретается, зато другой род лести, дабы кого привлечь на свою сторону, между членов Сената бывает, – а главное, лесть от народа вельможам для приобретения их покровительства.

О демократическом или народном правлении

Те же причины, которые подали случаи переменить монархию в аристократию, то есть мучительство от государей вельможам, были причиною установления народного правления, то есть мучительства от вельмож простому народу.

Демократическое правление с первого взгляда является сходственнейшим с естественным законом; поскольку все были рождены от одного отца, не все ли имеют справедливость требовать сию равность состояний, которая (ныне) является изгнанной из сообществ?

Но, рассматривая с другой стороны, нет ничего непостояннее сего правления; оно снедает свои недра, разделяясь в разные партии, которые разные смуты поджигают, – как корабль на волнующемся море хотя часто искусством кормщика от потопления избегает, но чаще еще и погибает иногда и у самой пристани.

Поскольку, кроме обыкновенного порока медленности, общего всем республикам, никакое государственное таинство скрываться не может, быв сообщаемо всему народу: издержки, весьма нужные и необходимые для государства, бывают не соблюдены для того, что народ не хочет новые наклады на себя наложить; люди справедливого обычая и неприятели лести не только презрены остаются, но и гонение претерпевают; вместо (того) люди лукавые, пронырливые, которые за правило их поступка принимают не добродетель и справедливость, но собственный прибыток, как Сулла, Цезарь, Август, Альцибиад, Периклес и другие, суть почтены и любимы.

Тщетно несправедливо обвиняемый человек, надеясь на свою добродетель и справедливость, мнит избежать казни; довольно ему иметь двух смутных неприятелей, дабы осужденным быть, а преступник не теряет надежды с помощью хорошего ритора, который приятным очарованием своего красноречия умеет разжалобить народ и затмить законы, быть оправданным сим смутным собранием.

Любовь народа непостояннее ненависти: они без всякого зазрения совести казнят того, который за несколько дней перед тем был избавителем отечества почитаем.

О самовластии

Я не знаю, можно ли про справедливости самовластие именем правления именовать, поскольку сие есть мучительство, в котором нет иных законов и иных правил, кроме безумных своенравий деспота.

В самовластном правлении народ является как бы сделанным для государя. И действительно, какие законы могут быть полезны для такого народа? Я уже не упоминаю о дарованиях счастья, но и самую жизнь имеет только до тех пор, пока угодно деспоту дозволить ему оной пользоваться – и навсегда народ лишен величайшего дара природы, то есть вольности.

Возможет ли что ужаснее, как видеть миллионы людей, сравненных со скотами, которые работают лишь для одного человека и для его визиря и фаворита, который, быв рожден в неволе, достиг до милости государя лишь через мерзкую лесть и подлость – и он требует, чтобы другие ему подобное же почтение воздавали и делали для него то же, что он.

Таким образом, под сим правлением народ стонет в неволе, воин старается более угодить, нежели нести свою службу, судья продает правосудие, духовного чина человек вместо наставлений лишь панегирики сочиняет; торговля ослабевает, науки, сии украшения разума, не имея вольности мыслить, бегут от сих мест.

О правах народов под сими разными правлениями

Поскольку ничто более действия не имеет над правами человеческими, как воспитание, и так как воспитание разное по разным родам правления, – постольку под всяким правлением народ имеет особливые нравы, более или менее сходственные с законами государства.

Таким образом, в монархии люди честолюбивы, в аристократии горды и тверды, в демократии смутнолюбивы и увертливы. В самовластном же правлении подлы и низки.

О законах

Дабы сочинить благие законы, надлежит, чтобы тот, кто захочет предписывать законы, не только бы знающ был в древних узаконениях страны, но так же в истории, дабы мог бы предвидеть (через взятые примеры из истории), какие могут следствия произойти.

Надлежит, чтобы он знал главные установления своей страны, дабы в некоторых пунктах их не опровергнуть; имел бы знание сердца человеческого, чтобы проникнуть внутрь и искоренить пороки в самом их начале; надлежит ему знать владычествующую склонность своей нации, дабы предписать жесточайшие наказания за преступления, к которым она более склонности имеет; надлежит, чтобы он некоторым образом последовал предупрежденным мыслям народа во его обычаях, которые древнюю силу законов получили, и которые часто не могут быть переменены, не приключая более вреда, нежели пользы; наконец, надлежит, чтобы законодатель был довольно мудр, дабы мог сносить учиненные ему споры, и мог бы поправиться; довольно милосерд, дабы отпустить малые вины и довольно тверд, чтоб предписать строгие наказания за великие преступления.

Законы должны быть писаны слогом кратким, внятным, и не двояко знаменующим. Но поскольку лукавство сердца человеческого столь велико, что тщетно употреблять все способы к написанию законов без двоякознаменования, неправедные судьи все же найдут что-либо для утверждения их неправосудия. И для сего является мне, что сие бы великой полезности было, есть ли бы высшее судебное место каждой страны ежегодно велело печатать подлинником все дела, которые были в нем решены. Нижние же судебные места, имея перед глазами решения высшего суда, не осмеливались бы от оных отдалиться.

Все законы не могут быть полезны для всякого роду правления; те, которые сочиняют для благополучия народа в монархии, лишь смущение в беспорядок в республике произведут; таким образом, можно обозначить пристойные законы для всякого правления: они милосердны в монархии, мучительны под самовластием и строги в республиках.

О награждениях

Можно вообще сказать о награждениях, что не меньше надлежит умеренности в них давать, как наказывать. Великая скупость в награждениях ослабляет бодрость, а великая щедрость чинит, что великими почитаются всякие заслуги, и сие производит в сердцах корыстолюбие.

Часто государи, для показания их щедрости, или для приобретения любви своих подданных, обильно милости свои разливают; что же от сего происходит?

Награждения, с излишним расточением даваемые, теряют свою цену; бодрость корыстолюбивой становится; люди, оказавшие услуги, вскоре в сластолюбие впадают и мнят, что им всегда должно давать, они никогда и ничем довольны не бывают. Казна государственная истощается, и вместо прибытка, какой бы государство могло получить от исполненных достоинства людей, они ему и тягость становятся.

Достоинства, с излишеством умноженные, блистание свое теряют, так что желая избежать неприятностей, которые могут последовать от скупости в награждениях, в большее и опаснейшее зло впадают, тем более не исцелимое, что привыкши к сему расточительному раздаянию, будут почитать, как бы у них отняли все то, что им не дадут.

О наказаниях

Хотя во всех правлениях законодатели соглашаются наказывать смущающие общества преступления, однако сии в некоторых странах строже наказаны, нежели в других, по мере того, как нация больше или меньше имеет склонность в них впадать.

Также и род правления действие свое производит: так в республиках, где разные партии часто колеблют государство, преступления оскорбления величества не столь строго наказываются; под монархическим правлением милосердие государя иногда некоторое ослабление дает; а самовластие, поскольку оно на страхе основано, содержится мечом и кровью.

Сохрани меня, Боже, похвалить бесчеловечные законы, которые наказывают смертною казнью самые малейшие преступления: поскольку надлежит иметь уважение к человечеству. Но так же я не могу похвалить и неумеренное послабление, которое прощает и дарует жизнь всяким преступникам; отцеубийца, разбойник, смертоубийца, обагренный кровью своих братьев, достоин ли такого милосердия? Или лучше сказать, милосердие к таковому чудовищу не возбуждает ли других в таковые же преступления впадать? И сей самый человек, если простится, опять в них впадет. То учиненное милосердие не злость ли для невинных?

Меч правосудия не меньше нужен для укрощения мздоимства судей, которых я почитаю, как разбойников, тем более опаснейших, что труднее избежать от их рук, и что они разбои и грабительства свои среди градов и в священных местах чинят.

О несчастной судьбе людей, подвергнутых самовластному правлению

…Нет государства и государя, который бы не желал, что бы подданные ему единому служили, но желание сие тщетно, когда происки двора, временщики, вельможи должны упражнять большую часть жизни служащего человека.

Между столькими идолами, которые стояли в Пантеоне, не узнавали Юпитера, а между столькими вельможами у двора не узнают государя. Но если кто и узнает, может ли достигнуть его? Если достигнет, то может ли склонить его к себе, окруженного толпой врагов тех, кто им не приносит фимиаму?

Бедные народы! Вы подвергнуты правлению таких, которые, начав жизнь свою подлостью и истребив все чувства добродетельные из сердца своего, множество лет упражняясь в двух только искусствах – трусости и лести, изгнав сперва из своего сердца все благородные мысли и человечность, достигают правления, и уже не люди, но как бы такие естества, которые почитают себя едиными предметами к управлению народными судьбами.

Печально, о цари, и ваше состояние! Самолюбие ваше влечет вас любить льстецов, а они оподляют ваши сердца, лестью и трусостью своими надевают они на вас приятную узду, и чем более вы самовластны являетесь, тем больше вы невольники своих любимцев.

Тщетно желаете вы делать какое добро, окружающие вас до того не допускают! Священнейшие ваши слова, проходя сквозь уста тех, повреждаются, законы от вас скрыты, плач народный отдален, неправосудие ваше выхвалено, и вы, думая, что век свой к благодеянию народному и славе определили, не суть, в самом деле, иные как гонители самому тому народу, который вы хотите миловать, и имена ваши лишь черными страницами в истории света будут между такими людьми, которые, будто бичи, от Бога посланы были на Землю.

Итак, бегите лести, размышляйте сами собой и твердо исполняйте, что на правилах истины основано. Петр Великий вам тому пример. Он был груб, но правосуден, за смелость бил людей, коих же и награждал. Он умер, удары и побои его забыли, а помнят его правосудие, и как в наш век, так и в будущие его имя будут обожать.

«Сколь ни черны мои повествования, они не пристрастны»

О повреждении нравов в России

Повредились повсюду нравы в России

Взирая на нынешнее состояние отечества моего с таковым оком, каковое может иметь человек, воспитанный по строгим древним правилам, у коего страсти уже летами в ослабление пришли, а довольное испытание подало потребное просвещение, дабы судить о вещах, не могу я не удивиться, в сколь краткое время повредились повсюду нравы в России.

Воистину могу я сказать, что вступив позже других народов в путь просвещения, и нам ничего не оставалось более, как благоразумно последовать стезям прежде просвещенных народов. Мы подлинно в людскости и в некоторых других вещах, можно сказать, удивительные имели успехи и исполинскими шагами шествовали к поправлению наших внешностей, но тогда же гораздо с вящей скоростью бежали к повреждению наших нравов и достигли даже до того, что вера и божественный закон в сердцах наших истребились, тайны божественные в презрение впали.

Гражданские законы презираемы стали. Судьи во всяких делах не столь стали стараться объясняя дело, учинить свои заключении на основании законов, как о том, чтобы, лихоимственно продавая правосудие, получить себе прибыток или, угождая какому вельможе, стараются проникать, какое есть его хотение. Другие же, не зная и не стараясь познавать законы, в суждениях своих, как безумные бредят, и ни жизнь, ни честь, ни имения гражданские не безопасны от таковых неправосудей.

Нет почтения от чад к родителям, которые не стыдятся открыто их воли противоборствовать и осмеивать их старого века поступок. Нет родительской любви к их исчадию, которые, как иго с плеч слагая, с радостью отдают воспитывать чужым детей своих; часто жертвуют их прибытком, и многие учинились для честолюбия и пышности продавцами чести дочерей своих.

Нет искренней любви между супругами, которые хладно терпя взаимные прелюбодеяния, разрушают собою церковью заключенный брак, и не только не стыдятся, но хвалятся сим поступком.

Нет родственных связей, ибо имя родов своих ни за что почитают, но каждый живет для себя. Нет дружбы, ибо каждый жертвует другом для пользы своей; нет верности к государю, ибо главное стремление почти всех обманывать своего государя, дабы от него получать чины и прибыточные награждения; нет любви к отечеству, ибо почти все служат более для пользы своей, нежели для пользы отечества; и, наконец, нет твердости духа, дабы не только истину перед монархом сказать, но даже временщику в беззаконном и зловредном его намерении противиться.

Источник повреждения благих нравов

Столь совершенное истребление всех благих нравов, грозящее падением государству, конечно, должно основательные причины иметь, которые, во-первых, я постараюсь открыть, а потом показать и самую историю, как нравы час от часу повреждались, даже как дошли до настоящей развратности.

Стечение многих страстей может произвести такое повреждение нравов, а однако главнее из них я почитаю сластолюбие. Ибо оно рождает разные стремительные хотения, а дабы достигнуть до удовольствия оных, часто человек ничего не щадит.

В самом деле, человек, предавшей себя весь своим беспорядочным хотениям, и обожая внутри сердца своего свои охулительные страсти, мало уже помышляет о законе божий, а тем меньше еще об узаконениях страны, в которой живет. Имея себя единого в виду, может ли он быть сострадателен к ближнему и сохранить нужную связь родства и дружбы?

А как государя считает источником, от коего может получить такие награждения, которые могут дать ему способы исполнить свое сладострастие, то привязывается к нему, но не с тою верностью, каковую бы должен преданной к самодержцу своему иметь, но с тем стремлением, к чему ведет его страсть, то есть, чтобы угождать во всем государю, льстить его страстям и подвигнуть его награждать его.

А таковые расположении не рождают твердости; ибо может ли тот быть тверд, которой всегда трепещет не достигнуть до своего предмету, и которого твердость явным образом от оного удаляет? Юлий Цезарь, – столь искусный в познании сердец человеческих, как искусен в военных и политических делах, который умел побеждать вооруженных против его врагов и побежденных сердца к себе обращать, – не иное что к утверждению своей власти употребил, как большие награждения, дабы, введши через сие сластолюбие, к нему как к источнику даяний как можно более людей привязывались.

Не только всеми своими поступками изъявлял такие свои мысли, но и самыми словами единожды их изъяснил. Случилось, что ему доносили нечто на Антония и на Долабелу, якобы он их должен опасаться. Отвечал, что он сих в широких и покойных одеждах ходящих людей, любящих свои удовольствии и роскошь, никогда страшиться причины иметь не может. Но сии люди, продолжал он, которые ни о великолепности, ни о спокойствии одежд не заботятся, и роскошь презирают, и даже малое за излишнее считают, каковы Брут и Кассий, ему опасны из-за намерений его лишить вольности римский народ.

Не ошибся он в сем, ибо подлинно сии его тридцати тремя ударами издыхающей римской вольности пожертвовали. И так самый сей пример доказывает нам, что не в роскоши и сластолюбии издыхающая римская вольность обрела себе защиту, но в строгости нравов и в умеренности.

Отложив все суровости следствий непросвещения и скитающейся жизни диких народов, рассмотрим их внутренние и не истребленные, внесенные природою в сердце человеческое добродетели. Худы ли или хороши их законы, они им строго последуют; обязательства их священны, и почти не слышно, чтобы когда кто супруге или ближнему изменил; твердость их невероятна, они за честь себе считают не только без страху, но и с презрением мук умереть; щедрость их похвальна, ибо все, что общество трудами своими приобретает, то все равно в обществе делится, и нигде я не нашел, чтоб дикие странствующие и непросвещенные народы похитили у собратьев своих плоды собственных своих трудов, дабы свое состояние лучше других сделать.

А все сие происходит, что нет в них и не знают они сластолюбия, следственно и никакого желания, клонящегося в ущерб другому, а к пользе себе, иметь не могут.

Состояние нравов россиян до царствования Петра Великого

Довольно я уже показал, что источник повреждения есть сластолюбие; теперь покажу, какими степенями так повредило оно сердца моих земляков. Но, дабы говорить о сем, надлежит сперва показать состояние нравов россиян до царствования Петра Великого.

Не только подданные, но и самые государи наши жизнь вели весьма простую, дворцы их были не обширны, как свидетельствуют оставшиеся древние здания. Семь или восемь, а много десять комнат составляли уже довольное число для вмещения государя. Оные состояли: крестовая, она же была и аудиенц-камера, ибо тут приходили и ожидали государя бояре и другие сановники; столовая небольшая, ибо по разрядным книгам видим, что весьма малое число бояр удостаивалось иметь честь быть за столом у государя; а для каких великолепных торжеств была назначена Грановитая палата.

Не знаю я, была ли у государей передспальняя, но кажется по расположению старых дворцов, которые я запомню, ей быть надлежало. Спальня была не розная с царицами, но всегда одна. За спальнею были покои для девушек царицыных, и обыкновенно оная была одна, и для малолетних детей царских, которые по два и по три в одной комнате живали; когда же возрастали, то давались им особливые покои, но и оные не больше состояли как из трех комнат, то есть, крестовой, спальни и заспальной комнаты.

Самые дворцы сии больших украшений не имели, ибо стены были голые, и скамьи стояли покрыты кармазинным сукном, а особенное было великолепие, когда дурною резною работою вокруг дверей были сделаны украшения, стены и своды вымазаны иконописным письмом, образами святых, или цветами наподобие арабеска; и если было несколько ореховых стульев или кресел для царя и царицы, обитых сукном или трипом, то сие уже высшая степень великолепия была.

Кроватей с занавесами не знали, но спали без занавесок. А уже в последние времена только, когда знатное великолепие было, обили в царском доме крестовую палату золотыми кожами, – которую палату, бывшую возле красного крыльца, я сам помню с почернелыми ее обоями.

Стол государев соответствовал сей простоте, ибо хотя я точно утвердить и не могу, чтобы государи кушали не на серебре, но потому, что в мастерской палате не вижу порядочного сервизу серебреного, заключаю, что тогда государи кушали на олове; а серебреные блюда и сделанные горы наподобие Синайских, также и другие столовые украшения употреблялись только в торжественные дни.

* * *

Кушанье их сходственно с тем же было, хотя блюда были многочисленны, но они все состояли из простых вещей. Говядина, баранина, свинина, гуси, куры индейские, утки, куры русские, тетерева и поросята были довольны для составления великолепнейшего стола, с прибавлением множества пирожного, не всегда из чистой крупчатой муки сделанного. Телятину мало употребляли, а поеных телят и каплунов и не знали. Высочайшее же великолепие состояло, чтоб круг жареного и ветчины обернуть золотою бумагою, местами пироги раззолотить, и подобное. Потом не знали ни капорцов, ни оливков, ни других изготовлений для побуждения аппетиту, но довольствовались огурцами солеными, сливами, и наконец за великолепие уже считалось подать студень с солеными лимонами.

Рыбный стол еще тощее мясного был. Садков купеческих было очень мало, и не имели искусства из дальних мест дорогую живую рыбу привозить, да к тому же государев двор был не на подряде, но из волостей своих всем довольствовался.

От этого в Москве, где мало обилия рыбы, довольствовались только тою рыбою, которую в Москве-реке и в ближних реках ловили, а как происходил чувствительный недостаток в столе государевом, то сего ради как в самой Москве, так и по всем государевым селам, сделаны были пруды, из которых ловили рыбу про стол государев; впрочем же употребляли соленую, привозя из городов, из которых на многие, где есть рыбные ловли, в дань оная была положена, как мне случилось самому видеть в Ростове грамоты царские о сей дани. А зимою привозили и из дальних мест рыбу мерзлую и засольную, которая к столу государей употреблялась.

Десерт их такой же простоты был, ибо изюм, коринка, винные ягоды, чернослив и медовые пастилы составляли оной, что касается до сухих вещей. Свежие же летом и осенью были: яблоки, груши, горох, бобы и огурцы. А думаю, что дынь и арбузов и не знали, разве когда несколько арбузов привезут из Астрахани.

Привозили еще и виноград в патоке, а свежего и понятия не имели привозить, ибо оный уже на моей памяти в царствование императрицы Елизаветы Петровны, тщаниями Ивана Антоновича Черкасова, кабинет-министра, начал свежей привозиться.

Для столь малого числа покоев не много бы освещения надобно, но и тут не только не употребляли, но и за грех считали употреблять восковые свечи, а освещены были комнаты сальными свечами, да и тех не десятками или сотнями поставляли, а велика уже та комната была, где четыре свечи на подсвечниках поставлялись.

Напитки состояли: квас, кислые щи, пиво и разные меды, из простого вина сделанная водка. Вины: церковное, то есть красное ординарное вино, рейнское, под сим именем разумелся не только рейнвейн, но также и всякое белое ординарное вино; романея, то есть греческие сладкие вина, и аликант. Которые чужестранные напитки с великою бережливостью употребляли. И погреба, где они содержались, назывались фряжские, потому что как первые оные, а паче греческие, получались через франков, а другие знали, что из Франции идут, то общее имя им и дали фряжских вин.

* * *

Таков был стол государев в рассуждении кушанья и напитков; посмотрим, какие были их экипажи. Государи и все бояре летом ездили всегда верхом, а зимою в открытых санях, но в чрезвычайных случаях, как находим по летописцам, что в случае болезни, когда государь в походе занеможет, то также сани употребляли и летом.

И правда, что в верховой езде государской великое было великолепие, как видно по оставшимся конским уборам, хранящимся в мастерской палате. Арчаги седел были с каменьями, стремена золотые или с каменьями, муштуки также драгоценными камнями были покрыты, подушки бархатные, шитые или золотом, или серебром, или унизанные жемчугом, с запонами драгоценных камней, попоны тому же великолепию подобные, бархатные или аксаметные золотые, с шитьем иль с низаньем и с каменьями. Но сие азиатское великолепие неубыточно было, ибо, сделанные единожды, таковые уборы на многие столетия могли служить.

Царицы же ездили обыкновенно в колымагах, роде карет, сделанных снаружи на подобие фурманов, где не было ни места, чтоб сидеть, ни окошек, но клали внутрь пуховики для сиденья, а вместо нынешних драгоценных точеных стекол, опускающейся кожею окошки и двери закрывали. Не могли такие коляски удобны быть ни к какому украшению, ибо снаружи они все обиты были кожею, а верх великолепия в делание оных состоял, чтоб наружную кожу, местами позолоченную и тисненную, употребить.

Карет же не только не знали, но и воображения о них не имели, ибо уже и в царствовании Петра Великого ближний мой свойственник, боярин князь Михаил Иванович Лыков, человек пребогатый, бывши воеводою у города Архангельского, выписал ореховую, украшенную резьбою карету с точеными стеклами, – по смерти его сия карета досталась деду моему, и почиталась столь завидною и драгоценной вещью, что князь Меншиков делал нападки на деда моего, чтобы ее получить, и за неотдание учинил, что дед мой лишился всех недвижимых имений, которые бы надлежало ему наследовать после супруги князя Лыкова.

* * *

Возрим теперь на одежды царские. Они были великолепны. В торжественных их одеяниях злато, жемчуг и каменье повсюду блистали; но обыкновенные одежды, в коих более наблюдали спокойствие, нежели великолепие, были просты, а потому не могли быть причиною сластолюбия, а торжественные столь редко употреблялись и столь крепки были, что их за носильные одежды и почитать не должно, но были они как бы коронными сосудами, определенными для показания великолепия монаршего, – и если не одежды, то по крайней мере украшения их, сделанные из золотых блях, жемчугу и камней, из рода в род переходили.

Но общим образом сказать, не было никаких ни изысканных украшений, ни великого числа платьев, но пять или шесть, а много до десяти платьев когда имел царь или царица, то уже довольно считалось, да и те нашивали до износу, разве из особливой милости кому плеча своего платья пожалуют.

Главная же роскошь в царских обыкновенных платьях состояла в драгоценных мехах, которые для подкладки и на опушку одеяний употребляли, но мехи сии не купленные и не из чуждых государств привезенные были, но дань, собираемая с сибирских народов. Впрочем, царицы имели обычаи носить длинные тонкие полотняные у сорочек рукава, которые на руку набирали, и сии были иногда столь длинны, что даже до двадцати аршин полотна в них употреблялось.

* * *

Се есть все, что я мог собрать о роде житья, выезду и одежде царских, а сие самое и показывает, какая простота во всем оном находилась.

Бояре и прочие чиновники по мере их состояния подобную же жизнь вели, стараясь притом, из почтения к царскому сану, никогда и к простому сему великолепию не приближаться. А более всего сохраняло от сластолюбия, что не имели понятия о перемене мод, но, что деды нашивали, то и внучата, не почитаясь староманерными, носили и употребляли.

Бывали у бояр златотканые, богатые одеяния, которые просто золотами называли, и не иначе надевали, когда для какого торжественного случаю велено им было в золотах ко двору собираться; а посему сии одежды им надолго служили, и я подлинно слыхал, что не стыдились и сыновья по кончине родителей своих тоже платье носить.

Однако поскольку нет такого общества, куда бы великолепие и роскошь не вкрадывались, то, как кажется мне, главное великолепие состояло у бояр иметь великое число служителей. Великолепие, может статься, до излишности доведенное, но в самом деле основанное на нужде, ибо бояре с людьми своими хаживали на войну, и оные и воинами государственными, и защитниками в опасном случае своим господам были. Но в мирное время за честь себе бояре считали, когда ехали по городу, чтобы предшествовали человек пятьдесят слуг пешками; слыхал я, что и боярыни не только куда в знатное посещение, но даже к обедне к своему приходу стыдились без предшествования двадцати или тридцати слуг ехать.

Однако содержание сих слуг недорого стоило, давали им пищу и весьма малое на сапоги жалованье, а в прочем они содержались своим искусством, дома носили серые сермяжные кафтаны, а при выезде господина или госпожи, какой у кого получше кафтан сыщется, ибо тогда ливреи не знали. И я сам помню, что без гостей званых во всех домах лакеи ливреи не надевали, а употребленные к должностям люди, которых бывало мало, носили такие кафтаны, какие случится.

Остается мне еще сказать, что не было тогда ни единого, кто бы имел открытой стол, но разве ближние самые родственники без зову куда обедать ездили, а посторонние не иначе приезжали, как только званые. И могли сидеть по утру до часа обеденного, а вечеру до ужина, не быв уняты обедать или ужинать.

Таковые обычаи чинили, что почти всякой по состоянию своему без нужды мог своими доходами проживать и иметь все нужное, не простирая к лучшему своего желания, ибо лучше никто и не знал. А к тому же воспитание в набожность, хотя иногда делало иных суеверными, но влагало страх закона божия, которой утверждался в сердцах их ежедневною домашнею божественною службою. Не было разных для увеселения сочиненных книг, и такая скука и уединенная жизнь заставляла читать божественное писание, и паче в вере утверждаться.

* * *

Еще почтение к родам умножило твердость в сердцах наших предков; пребывание в совокуплении умножало связь между родами и укрепляло их безопасность, а тогда же и налагало узду, кому что недостойное имени своего сделать; ибо бесчестие одного весь род того имени себе считал. А сие не только молодых людей, но и самых престарелых в их должности удерживало.

Благородной гордости бояр мы многие знаки обретаем. Князь Симский-Хабаров, быв принуждаем уступить место Малюте Скуратову, с твердостью отрекся, и когда царем Иоанном Васильевичем осужден был за сие на смерть, последнюю милость себе просил, чтоб прежде два сына его были умерщвлены, поскольку, будучи людьми молодыми, ради страха гонения и смерти чего недостойного роду своему не учинили.

Князь Михаила Петрович Репнин лучше восхотел претерпеть гнев царя Иоанна Васильевича и наконец убиение, нежели сообщником учиниться распутных его забав.

Соединение же родов столь твердо было, что ни строгой обычай царя Иоанна Васильевича, ни казни не могли возбранить, чтобы, совокупясь многими родами, не просили у сего государя пощады своим родственникам и свойственникам, осужденным на казнь, и брались быть поруками впредь за поступки того, как свидетельствуют сие многие сохраненные грамоты в архиве иностранной коллегии, где таковые поручные подписи есть.

И дед мой князь Юрий Федорович Щербатов не устрашился у разгневанного государя Петра Великого по царевичеву делу за родственника своего, ведомого на казнь, прощения просить, прося, что если не учинено будет милосердия, дабы его самого, в старых летах сущего, лишить жизни, да не увидят очи его бесчестия роду и имени своего. И пощаду родственнику своему испросил.

Такая тесная связь между родов обуздывала страсти юношей, которые, не только быв воспитываемы в совершенном почтении и беспрекословном повиновении к их родителям, обязаны были почитать всех старших своего рода, и в них обретали строгих надзирателей своих поступков, так как защитников во всяком случае. Самые еще хотя и мало остающийся обычаи ныне сие свидетельствуют, которые, в младости моей помню, как священные законы хранились, чтобы молодые люди каждый праздник проезжали по утрам к их старшим родственникам для изъявления почтения их.

Самые самовластнейшие государи принуждены иногда бывают последовать умоначертанию своего народа, так наши государи и последовали утверждать сии обычаи, не только снисходя на просьбы благородных, но также производя предпочтительно перед другими из знатнейших родов, и мы находим, в роде князей Репниных, что многие из стольников, миновав чин окольничего, прямо в бояре были жалованы.

Преимущество сие, часто и младым людям учиненное, могло бы подать причину подумать, что оное обращалось в обиду другим, но сего не было, ибо не по одним чинам тогда благородных почитали, но и по рождениям их, и так чины давали только должности, а рождение приобретало почтение.

В возмездие за такое снисхождение государей получали они, что находили в благородных верных, усердных и твердых слуг. Могу я несколько мне известных примеров предложить. Афанасий Нагой, быв послом в Крыму и многое претерпевая от наглостей Крымских, хотя выбиваем был ханом из Крыму, чувствуя нужду своего пребывания в сем полуострове, объявил, что он разве связанной будет вывезен из Крыму, а без того не поедет, хотя бы ему смерть претерпеть.

Князь Борис Алексеевич Голицын предпочел сохранение здоровья государева возвышению своего рода, спас Петра Великого в младенчестве, и виновному родственнику своему пощаду живота испросил.

Прозоровской, во время трудных обстоятельств начала шведской войны великое число казны и государственные вещи, которые велено было государем изломать и перебить в монету, утаил, дав вместо них собственное свое серебро, и при благополучнейших обстоятельствах, когда государь сам сожалел об истреблении сих вещей, целые, не желая никакого возмездия, возвратил.

Борис Петрович Шереметев суд царевичев не подписал, говоря, что он рожден служить своему государю, а не кровь его судить, и не устрашился гневу государева, которой несколько времени на него был, как на тайного доброжелателя несчастного царевича.

Князь Яков Федорович Долгоруков многие дела, государем подписанные, останавливал, давая ему всегда справедливые советы, и гнев государской, за частое его противоборство воли его, на почтение обращал, а тем открывал путь и к славе своего государя, и к блаженству народному.

Си были остатки древнего воспитания и древнего правления.

Перемены, произведенные Петром Великим

Воззрим же теперь, какие перемены учинила в нас нужная, но, может быть, излишняя перемена Петром Великим, и как пороки начали вкрадываться в души наши, – даже как от царствования от царствования они, час от часу вместе с сластолюбием возрастая, дошли до такой степени, как выше о них упомянул.

Петр Великий, подражая чужестранным народам, не только тщился ввести познание наук, искусств и ремесел, военное порядочное устроение, торговлю и приличнейшие узаконения в свое государство, также старался ввести и таковую людскость, сообщение и великолепие, которые ему сперва Лефорт показал, а потом которое и сам он усмотрел.

Среди нужных установлений законодательства, учреждения войск и артиллерии, не меньше он прилегал намерение являющиеся ему грубые древние нравы смягчить. Повелел он бороды брить, отменил старинные русские одеяния и вместо длинных платьев заставил мужчин немецкие кафтаны носить, а женщин вместо телогреи – бостроги, юбки, шлафроки и самары, вместо подколков – фантанжами и корнетами голову украшать.

Учредил разные собрания, где женщины, до сего отделенные от сообщения мужчин, вместе с ними при весельях присутствовали. Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя одеяниями и уборами, умножающими красоту лица их и показывающими их хороший стан; не малое же им удовольствие учинило, что могли прежде видеть, с кем на век должны совокупиться, и что лица женихов их и мужей уже не покрыты стали колючими бородами.

А с другой стороны, приятно было младым и незаматерелым в древних обычаях людям вольное обхождение с женским полом, и что могут наперед видеть и познать своих невест, на которых прежде, доверяя взору родителей их, женились. Страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнаемая, начала чувствительными сердцами овладевать, и первое утверждение сей перемены от действия чувств произошло. А сие самое и учинило, что жены, до того не чувствующие свои красоты, начали силу ее познавать, стали стараться умножать ее пристойными одеяниями, и более предков своих распростерли роскошь в украшении.

О, сколь желание быть приятной действует над чувствами жен! Я от верных людей слыхал, что тогда в Москве была одна только уборщица для волос женских, и к какому празднику, когда должны были младые женщины убираться, случалась, что она за трое сутки некоторых убирала, и они принуждены были до дня выезду сидя спать, чтобы убору не испортить. Может быть, сему не поверят ныне, но я подтверждаю, что я сие от столь верных людей слышал, что сомневаться не должно.

Если страсть быть приятной такое действие над женами производила, не могла она не иметь действия и над мужчинами, хотящими им угодным быть, – она то же тщание украшений, ту же роскошь рождала. И уже перестали довольствоваться одним или двумя длинными платьями, но многие с галунами, с шитьем и с пондеспанами делать начали.

* * *

Только сам государь держался древней простоты нравов в своей одежде, так что, кроме простых кафтанов и мундиров, никогда богатых не нашивал, и только для коронации императрицы Екатерины Алексеевны, своей супруги, сделал голубой гродетуровой кафтан с серебреным шитьем, – да сказывают, еще у него был другой кафтан с золотым шитьем, не знаю, для какого знатного же случая сделанной. Прочее все было так просто, что и беднейший человек ныне того носить не станет, – как видно по оставшимся его одеждам, которые хранятся в Кунсткамере при императорской академии наук. Манжет он не любил и не нашивал, как свидетельствуют его портреты; богатых экипажей не имел, но обыкновенно ездил в городах в одноколке, а в дальнем пути в качалке. Множества служителей и придворных у него не было, но были у него денщики, и даже караулу кроме как полковника гвардии не имел.

Однако при такой собственно особы его простоте хотел он, чтобы подданные его некоторое великолепие имели. Я думаю, что сей великий государь, которой ничего без дальновидности не делал, имел себе в предмет, чтоб великолепием и роскошью подданных побудить торговлю, фабрики и ремесла, быв уверен, что при жизни его излишнее великолепие и сластолюбие не утвердит престола своего при царском дворе. И так мы находим, что он побуждал некоторое великолепие в платьях, как видим мы, что во время торжественного входу, после взятия Азовского, генерал-адмирал Лефорт шел в красном кафтане с галунами по швам, и другие генералы также богатые кафтаны имели, ибо тогда генералы мундиров не нашивали.

Богатые люди из первосановников его двора, или которые благодеяниями его были обогащены, как Трубецкие, Шереметев и Меншиков, в торжественные дни уже старались богатые иметь платья. Парчи и галуны стали как у жен, так и у мужей во употреблении, и хотя не часто таковые платья надевали, моды хотя долго продолжались, однако они были, – и по достатку своему оные уже их чаще, нежели при прежних обычаях делали. Вместо саней и верховой езды и вместо колымаг, не терпящих украшений, появились уже кареты и коляски, которых до того не знали, и приличные украшении к сим экипажам. Служители переодеты на немецкий манер, не в разноцветных платьях стали наряжаться, но каждый по гербу своему или по изволению делал им ливреи, а официанты, которых тогда еще весьма мало было, еще в разноцветных платьях ходили.

* * *

Касательно до внутреннего житья, хотя сам государь довольствовался самою простою пищею, однако он ввел уже в употребление прежде незнаемые в России напитки, которые предпочтительно другим пивал. То есть вместо водки домашней, водку голландскую анисовую, которая приказной называлась. И вины эрмитаж и венгерское, до того не знаемые в России.

Подражали сему его и вельможи, и те, которые близки были ко двору, да и в самом деле, надлежало им сие иметь, ибо государь охотно подданных своих посещал, то подданный чего для государя не сделает? Правда, сие не только ему было угодно, но напротив того, он часто за сие гневался, и не только из простого вина подслащенную водку, но и самое простое вино пивал, но и собственное желание удовольствия, до того ими не знаемого, превозмогло и самое запрещение государево, дабы последовать его вкусу. Уже в домах завелись не только анисовая приказная водка, но и гданьские вина не только старинные, о коих выше помянул, но также эрмитаж, венгерское и некоторые другие. Правда, что их сначала весьма бережливо подавали, и в посредственных домах никогда в обыкновенные столы употребляемы не были, но только во время праздников и пиршеств, да и тут не стыдились принести четвертную или сулею запечатанную и, налив из нее по рюмке, опять запечатав, на погреб отослать.

Однако, хотя сам не любил, и не имел времени при дворе своем делать пиршества, то оставил сие любимцу своему князю Меншикову, который часто оные как в торжественные дни, так и для чужестранных министров с великим великолепием по тогдашнему времени чинил. Имел для сего великой дом, и слыхал я, что часто государь, видя из дворца своего торжество и пиршество в доме его любимца, чувствовал удовольствие. Говоря: «Вот как Данилыч веселится».

Равно ему подражая, так и быв обязаны самыми своими чинами, другие первосановники империи также имели открытые столы, как генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, генерал-фельдмаршал граф Борис Петрович Шереметев, канцлер граф Гаврила Иванович Головкин и боярин Тихон Никитич Стрешнев, которому, поскольку он оставался первым правителем империи во время отсутствия в чужие края императора Петра Великого, на стол и деревни были даны.

Сим знатным людям и низшие подражали, – уже во многих домах открытые столы завелись, и столы не такие, как были старинные, то есть, что только произведения домостройства употреблялись, но уже старались чужестранными приправами придать вкус мясу и рыбе. И, конечно, в таком народе, в коем странноприимство всегда составляло отличную добродетель, не трудно было ввести в обычай таковые открытые столы в употребление, что соединяясь и с собственным удовольствием общества, и с лучшим вкусом кушанья, против старинного, самым удовольствием утверждалось.

* * *

Не неприятель был Петр Великой честному обществу, но хотел, чтобы оно безубыточно каждому было. Он учредил ассамблеи, на которые в назначенные дни множество народу собиралось. Но сим ассамблеям предписал печатными листами правила, что должно на стол поставлять и как принимать приезжих. Сим упреждая и излишнею роскошь, и тягость высших себе принимать. Ибо общество не в обжирании и опивании состоит, и не может оно быть приятно, где нет равности. Сам часто государь присутствовал в сих ассамблеях и строго наблюдал, дабы предписанное исполнялось.

Но слабы были сии преграды, когда вкус, естественное сластолюбие и роскошь стараются поставленную преграду разрушить, и где неравность чинов и надежда получить что от вельмож истребляют равность. В присутствии государевом учиненные им предписания сохранялись в ассамблеях, но в простом житье роскошь и унижение утверждали свои корни.

И подлинно мы видим, что тогда начали уже многие дома упадать, и упадающие ожидать от милости государской и от защиты вельмож своего подкрепления. Из первых знатных домов мне случалось слышать об упадшем доме князя Ивана Васильевича Одоевского, которого дом был на Тверской, тот самой, которой после сего был Василия Федоровича Салтыкова, потом Строганова, а ныне за князь Алексеем Борисовичем Голицыным состоит, в приходе у Спаса.

Сей князь Одоевской неумеренным своим сластолюбием так разорился, что, продав все деревни, оставил себе некоторое число служителей, которые были музыканты, и сии, ходя в разные места играть и получая плату, тем остальное время жизни его содержали. Воистину при древней простоте нравов музыканты не нашли бы довольно в упражнении своем прибыли, чтобы и себя, и господина своего содержать.

Я сказал о сем князе Одоевском, как о разорившемся человеке, но и многие другие, если не в разорение от сей перемены жизни пришли, но по крайней мере чувствовали не малую нужду. Дабы умолчать о прочих, Борис Петрович Шереметев, фельдмаршал, именитый своими делами, обогащенный милостью монаршею, принужден однако был вперед государево жалованье забирать и с долгом сим скончался, как свидетельствует его духовная. И после смерти жена его подавала письмо государю, что она от исков и других убытков пришла в разоренье.

Переменившейся таким образом род жизни, в начале первосановников государства, а в подражании им и других дворян, и расходы достигши до такой степени, что стали доходы превозвышать; начали люди наиболее привязываться к государю и к вельможам, как ко источникам богатства и награждений.

Страшусь я, чтобы кто не сказал, что по крайней мере сие добро произвело, что люди наиболее к государю стали привязываться. Сия привязанность не есть благо, ибо она не точно к особе государской была, но к собственным своим пользам; привязанность сия учинилась не привязанность верных подданных, любящих государя и его честь, и соображающих все с пользою государства, но привязанность рабов-наемщиков, жертвующих все своим выгодам и обманывающих лестным усердием своего государя.

* * *

Грубость нравов уменьшилась, но оставленное ею место лестью наполнилось. Оттуда произошло раболепство, презрение истины, обольщение государя и прочее зло, которое и сегодня при дворе царствуют, и которое в домах вельможей вогнездилось.

Не сокрылся сей порок от остроумного монарха, и сей государь, строг и справедлив до крайности, старался сколько можно лесть отгонять; когда случилось, как я слыхал, что один из знаемых ему офицеров, быв с ним на ассамблее, выхвалял свое усердие к государю, говоря, что он во всяком случае готов за него умереть. Услышав сие, государь ему говорил, что ни он не желает, ни должность его ему не повелевает, чтобы он хотел, не разбирая случаю, для него умереть, но требует только того, чтобы в случае нужды или опасности его особы, что ни может быть не соединено с пользою государственною, он расположен был пожертвовать своею жизнью.

Офицер, хотя наиболее показать свое усердие, начал еще более утверждать, что он сие готов учинить всякой час, когда угодно будет государю. Остроумный монарх, ничего не отвечая, взяв его руку, палец его поднес к горячей свече и зачал его жечь; от боли офицер начал силиться выдернуть руку. Тогда, ее опуская, сказал ему государь, что когда он малой боли обожжения пальца вытерпеть не мог, не по нужде, но по воле государя, то как он столь щедро обещает с радостью и все тело свое без нужды пожертвовать?

Другой случай, слышанной же мною, доказывает, сколь любил государь истину. Захар Данилыч Мешуков, бывший поручиком во флоте, любимый государем как первый русский, в котором он довольно знания в мореплавании нашел, и первый, которой командовал уже фрегатом, был на пиршестве с государем в Кронштадте и, напившись несколько пьян, стал размышлять о летах государя, о слабом его здоровье и о наследнике, какого оставляет, – и вдруг заплакал.

Удивился государь, возле которого он сидел, о текущих его слезах, и спрашивал причину оных. Мешуков ответствовал, что он размышлял, что место, где они сидят, град, столичный близ построенный, флот заведенный, множество русских, входящих в мореплаватели, самый он, служившей во флоте и окружающей его милости, суть деянии рук его, – и вот, взирая на сие и примечая, что здоровье государя и благодетеля ослабевает, не мог от слез не удержаться, добавляя притом простою речью: «На кого ты нас оставишь».

Ответствовал государь: «У меня есть наследник», – разумея царевича Алексея Петровича. На сие Мешуков спьяна и неосторожно сказал: «Ох! Ведь он глуп, все расстроит».

При государе сказать так о наследнике, и сие не тайно, но перед множеством председящих! Что сделал государь? Почувствовал он вдруг дерзость, грубость и истину и довольствовался, усмехнувшись, ударить его в голову с приложением: «Дурак, сего в беседе не говорят».

Но, невзирая на такую любовь к истине и на отвращение от лести, не мог государь вкрадывающейся сей яд искоренить. Большая часть окружающих его ни в чем не смели ему противоречить, но льстили, хваля все сделанное им и не противореча его изволениям, а иные и угождая страстям его. Хотя он знатным образом никогда обманут и не был, однако князь Яков Федорович Долгоруков никогда не нашел в сопротивлениях своих государю в сенате себе помощников. И тщетно он суровыми и справедливыми своими предложениями два определения, подписанные государем, отменил, – о привозе на переменных лошадях провианту в Петербург на армию, и о наборе отряда, на содержании народном, для делания Ладожского канала, – в обоих случаях, а также в других, никто соучастником его твердости и справедливости быть не хотел; один государь терпел его грубые, но справедливые предложении, и, хотя с стеснением сердца, превозмогая себя, на оные соглашался.

Я слышал от очевидных свидетелей, и Василей Никитич Татищев в истории своей сие вместил, что когда был государь в Кронштадте в одном пиршестве, окружающие его вельможи начали превозносить его хвалами, говоря, что он более отца своего. Между таковых похвальных воплей единый князь Яков Федорович Долгорукой в молчании пребывал. Приметя сие, государь требовал его мнения.

Сей остроумный и твердый муж не мог вдруг ответствовать на такой вопрос, где состояло суждение между царствующего государя и его отца, обеих отличных их качествами. Взяв несколько времени подумать, сказал следующее. Исчислил он все подробно, что Петр Великий сделал для пользы отечества, исчислил его труды и подвиги, и наконец сказал, сколь велик он есть во владыках земных; но, продолжая, говорил, все сии труды, все сии установлении не утверждают еще внутреннего спокойствия государства, и безопасность гражданскую в жизни и в имениях; отец же твой, говорил, при тихости нравов, начинал многое, но паче всего, что он сделал, уложенье, которое ныне, по перемене обычаев, перемены требует, когда окончишь ты все свои подвиги благими узаконениями, тогда справедливо можно будет сказать, что весьма превзошел твоего отца.

Государь восчувствовал всю справедливость его глаголов и согласием своим мнение его утвердил.

* * *

Сказал я, что сластолюбие и роскошь могли такое действие в сердцах произвести, но были еще и другие причины, происходящие от самых учреждений, которые твердость и добронравие искореняли.

Михаил Щербатов родился 22 июля (2 августа) 1733 года в Москве в семье князя Михаила Юрьевича Щербатова и княгини Ирины Семёновны, урождённой Сонцовой-Засекиной. По отцовской линии род вёл своё происхождение от Рюрика. Щербатов получил глубокое и разностороннее домашнее образование. В раннем детстве был записан в гвардейский Семёновский полк, вышел в отставку сразу после манифеста «О вольности дворянства» в чине гвардии капитана 29 марта 1762 года. Поступил на гражданскую службу, был выбран от ярославского дворянства в Комиссию по составлению нового свода законов, затем был определён в Комиссию о коммерции, пожалован в ранг генерал-майора, стал президентом Камер-коллегии с чином тайного советника и, наконец, в 1779 году назначен сенатором в Правительствующий сенат.

Разрушенное местничество (вредное, впрочем, службе и государству) и не замененной никаким правом знатным родам, истребило мысли благородной гордости во дворянах, ибо стали не роды почтенны, но чины и заслуги и выслуги; и так как каждый стал добиваться чинов, а не всякому удавалось прямые услуги учинить, то, за недостатком заслуг, стали стараться выслуживаться, всякими образами льстя и угождая государю и вельможам; а при Петре Великом введенная регулярная служба, в которую вместе с холопами их писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойным их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялись начальниками господам своим и бивали их палками. Роды дворянские стали разделены по службе так, что иной однородцев своих и век не увидит.

Могла ли остаться добродетель и твердость в тех, которые с юности своей от палки своих начальников дрожали, которые иначе, как подслугами, почтения не могли приобрести, и быв каждый без всякой опоры от своих однородцев, без соединения и защиты, оставался един, могущий предан быть в руки сильного.

Похвально есть, что Петр Великий хотел истребить суеверии в законе, ибо в самом деле, не почтение есть богу и закону суеверие, но поругание. Ибо приписывать богу неприличные ему деянии, сие есть богохульство. В России бороду образом божиим почитали, и за грех считали ее брить, а через сие впадали в ересь антропоморфитов.

Чудеса, без нужды учиненные, явленные образы, редко доказанные, повсюду прославляли, привлекали суеверное богомолье и делали доходы развратным священнослужителям.

Все сие Петр Великий тщился отвратить; указами повелел брить бороды, а духовным регламентом положил преграду ложным чудесам и явлениям, равно как и неблагопристойным сборам при поставленных на распутьях образах. Зная, что закон божий есть к сохранению рода человеческого, а не к истреблению его без нужды, благословением от синода и от вселенских патриархов учинил позволение есть мясо в посты в нужде, а паче в морской службе.

Но когда он сие учинил, тогда, когда народ еще был непросвещен, и так, отнимая суеверие у непросвещенного народа, он самую веру к божественному закону отнимал. Сие действие Петра Великого можно применить к действию неискусного садовника, которой у слабого дерева отрезывает водяные, пожирающие его сок, ветви. Если бы оно было корнем сильно, то сие обрезывание учинило ему произвести хорошие и плодовитые ветви, но как оно слабо и больно, то урезание сих ветвей, которые через способ листьев своих, получающих внешнею влагу, питали слабое дерево, отняв ее, новых плодовитых ветвей не произвело, ниже соком раны затянуло, и тут сделались дупла, грозящие погибелью древу.

Так урезание суеверий и на самые основательные части веры вред произвело, уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера. Исчезла рабская боязнь ада, но исчезла и любовь к богу и к святому его закону; и нравы, за недостатком другого просвещения исправляемые верою, потеряв сию подпору, в разврат стали приходить.

Со всем почтением, которое я к сему великому в монархах и великому в человеках в сердце своем сохраняю, со всем чувствием моим, что самая польза государственная требовала, чтобы он имел, кроме царевича Алексея Петровича, законных детей преемниками его престола, – не могу удержаться, чтобы не охулить развод его с первою супругою, рожденной Лопухиной, и второй брак, по пострижении первой супруги, с пленницею Екатериною Алексеевною, ибо пример сей нарушения таинства супружества, ненарушимого в своем существе, показал, что без наказания можно его нарушать.

Пусть монарх имел к тому сильные причины, которых однако я не вижу, кроме склонности его к Анне Монс и сопротивления жены его новым установлениям; но подражатели его имели ли государственные причины подобное делать? Павел Иванович Ягужинский, постригши первую свою жену и женясь на другой, рожденной Головкиной, имел ли государственные причины стараться иметь себе потомство, в нарушение божественных законов? Многие и другие сему подражали и не только из вельмож, но и из малочиновных людей, как князь Борис Солнцев-Засекин сие учинил.

* * *

Итак, хотя Россия чрез труды и попечения сего государя приобрела знаемость в Европе и вес в делах, войска ее стали порядочным образом учреждены, и флоты Белое и Балтийское море покрыли, коими силами победила давних своих неприятелей и прежних победителей, поляков и шведов, приобрела знатные области и морские пристанища.

Науки и художества, и ремесла в ней стали процветать, торговля начала ее обогащать, и преобразовались россияне из бородатых в гладкие, из долгополых в короткополые, стали сообщительное, и зрелища благонравные известны им учинились. Но тогда же искренняя привязанность к вере стала исчезать, таинства стали впадать в презрение, твердость уменьшилась, уступая место нагло стремящейся лести, – и роскошь и сластолюбие положили основание своей власти.

Утверждение пороков при Екатерине Алексеевне и Петре II

Таково есть состояние, в котором (невзирая на все преграды, которые собственной своей особою и своим примером полагал Петр Великий для отвращения от пороков) в рассуждении нравов осталась Россия по смерти сего великого государя.

Воззрим теперь сколько при двух кратких царствованиях Екатерины Первой и Петра II пороки сделали шагов, дабы наиболее утвердиться в России.

Женский пол обыкновенно более склонен к роскоши, нежели мужской, и так видим мы, что императрица Екатерина Алексеевна Первая, еще при жизни супруга своего Петра Великого, имела уже двор свой. Камергер у нее был Монс, которого излишняя роскошь был первый знак, доведший его до позорной смерти; камер-юнкеры ее были Петр и Яков Федоровичи Балковы, его племянники, которые также при несчастии его от двора были отогнаны.

Любила она украшаться разными уборами и простирала сие хотение до того, что запрещено было другим женщинам подобные ей украшении носить, также как убирать алмазами обе стороны головы, а только позволяла убирать левую сторону. Запрещено стало носить горностаевые мехи с хвостиками, которые одна она носила, и сие не указом, не законом введенное обыкновение учинилось почти узаконение, присвояющее сие украшение единой императорской фамилии, тогда как в немецкой земле и мещанки его употребляют.

А такое тщание не показывает ли, что если лета начали убавлять ее красоту, то уборами, отличными от других, тщилась оную превозвысить? Не знаю, справедливо ли сие мнение было, и прилично ли государю ежечасно подобно как в маскарадном платье перед подданными своими быть, якобы не доставало ему других украшений, могущих его отличить.

По восшествии ее на престол, довольно чудным образом последовавшим, ибо Петр Великий не с тем ее венчал царским венцом, чтоб наследницею своею учинить, – никогда он того не желал, но умирая, не назначил наследника. Тогда вельможи, а именно: князь Меншиков, зная слабость императрицы, Толстой, боясь мщения от сына царевича Алексея Петровича, законного наследника, за привезение и за смерть отца его, спросив Ивана Ильича Мамонова, подполковника гвардии, надеется ли он на согласие гвардии полков, и получив утвердительный ответ, перед собранными полками ее самодержицею провозгласили.

Так взошла сия государыня на всероссийский престол, вследствие недостатка основательных законов. И Петр Великий еще не охладел мертвый, а уже не воля его, не право наследственное и привязанность к крови, но самовольное желание вельмож решило важнейшую вещь в свете, то есть наследство его престола.

Восшествие ее таким образом на престол следующие действии над нравами народными произвело. Она была слаба, роскошна во всем пространстве сего названия, вельможи были честолюбивы и жадны. А из сего произошло, что упражняясь в повседневных пиршествах и роскошах, она оставила всю власть правления вельможам, из которых вскоре взял верх князь Меншиков. Пышность и сластолюбие у двора его умножились, упала древняя гордость дворянская, видя себя управляемой мужем, хотя достойным, но из подлости происшедшим, а место ее заступило раболепство к сему вельможе, могущему все.

Краткое царствование сей императрицы, впрочем, больших перемен не могло учинить, кроме что ввоз разных драгоценных уборов и вин весьма умножился, и сластолюбие сие во все степени людей проникло, умножило нужды, а умножив нужды, умножило искание способов без разбору, дабы оные наполнить.

* * *

Какое тогда состояние было сына царевича Алексея Петровича, по несчастию отца своего лишенного принадлежащего ему наследия? Он был в юных летах, о воспитании его не помышляли, наследником престола его не признавали, и ниже моления в церквах о здравии его было, как бы надлежало о происшедшем от царского корня, и все его поступки надзираемы были.

Дабы наиболее надзирать его поступки и примечать его слова и движении, определен был к нему младой, умный и честолюбивый человек, князь Иван Алексеевич Долгоруков. Сей, примечая жизнь императрицы Екатерины Алексеевны, и рассуждая, что маловероятно, чтобы две дщери Петра, до браку рожденные, великая герцогиня Анна и цесаревна Елизавета могли на российский престол после матери своей взойти, – вместо того чтобы под видом служения Петру Алексеевичу быть его предателем, рассудил сыскать его к себе милость и доверие.

В один день; нашедши его одного, пал перед ним на колени, изъясняя всю привязанность, какую весь род его к деду его, Петру Великому, имеет, и к его крови, изъяснил ему, что он по крови, по рождению и по полу почитает его законным наследником российского престола, прося, да уверится в его усердии и преданности к нему.

Таковые изъяснении тронули сердце младого чувствующего свое несчастие Петра Алексеевича. Тотчас доверенность последовала подозрениям, а после и совершенная дружба, по крайней мере, со стороны Петра Алексеевича, сих младых людей соединила. Однако князь Меншиков, – видя себя правителем государства и столь близко к престолу, не мог осмелиться желать оный себе приобрести, зная, что никто из россиян не потерпит, чтобы, имея еще многих царского рода, происшедшей из низких людей мог похитить себе престол, – обратил мысли свои, если не быть самому государем, то учиниться его тестем.

Князь Петр Алексеевич, оставленный от всех и непризнанный наследником престола, ему показался удобным орудием. Но прежде он хотел обязанного ближним родством венского двора мысли о сем узнать, то есть, чтобы и оный согласился оставить ему правление государства до возрасту императора и дочь свою за оного выдать.

По бывшим переговорам с графом Вратиславом, послом цесарским, на все сие согласие получил, и цесарский двор прислал 40 тысяч рублей в подарок госпоже Крамер, камер-фрау императрицы Екатерины Алексеевны, дабы она ее склонила именовать по себе наследником князя Петра Алексеевича.

* * *

Петр Алексеевич вскоре по именовании своем наследником Российского престола под именем императора Петра II взошел на престол, по смерти императрицы Екатерины Алексеевны.

Сила и могущество князя Меншикова умножились, государь был в юных летах, а сей вельможа, хотя не был именован регентом, но действительно таковым был. А сие самое уже доказывает, сколь упал дух благородных; при младенчестве царя Иоанна Васильевича законной властью утвержденному совету для управления во время малолетства государева, боярам, выбранным из среды самих их, из среды знатнейших родов государства, повиноваться не хотели. И когда в болезни своей царь Иоанн Васильевич хотел утвердить престол малолетнему сыну своему, то, не хотя быть управляемы боярами, сыну государя своего присягать не хотели.

Во время младенчества самого Петра Великого на случай Нарышкиных негодовали, а ныне из подлости происшедшему мужу, без всякого законного утверждения его власти, бесспорно повиновались. Да рассудите по сему, верность ли сие было к государю, или падение духу благородного.

Истинна заставила меня сие сказать, но я не могу, поскольку мне известно, не похвалить поступок князя Меншикова. Он честолюбием на место сие был возведен, но управление его было хорошо, а паче попечение его о воспитании и обучении младого государя; часы были установлены для наук, для слушания дел, для разговоров и обласкания первосановников государства и, наконец, часы для веселия. И можно сказать, что князь Меншиков был одновременно правитель государства и дядька государев.

Еще бы похвальнее его поступок был, если бы он не имел собственных своих видов, а делал бы сие для пользы отечества и в воздаяние за то, чем он должен Петру Великому, деду царствующего государя. Но он не имел столь героической души, и все мысли его клонились, чтобы обручить дочь свою за младого государя, что наконец против самой склонности государя исполнено им было. По сему приумножил свои старании о воспитании и обучении государя. Взял его жить в дом свой, неотлучно при нем пребывая, и дом князя Меншикова учинился дворец государев.

Во время сие сделал он два дела, которые, присоединенные к против склонности государевой обручения его с княжною Меншиковою, приключили, наконец, падение сего вельможи. Первое, был при государе учитель, родом венгерец, именем Зейкин. Сей противен учинился владычествующему министру, и сего он в тайне от государя удалил. Хотя государь промолчал, но не оставил подозревать, от кого сей его наставник был удален, не смея и вопрошать о нем, дабы более ему несчастия не приключить.

Второе, принесено было от купечества несколько тысяч червонных к государю, – они были благосклонно приняты, но тогда случившаяся тут сестра государева, принцесса Наталья Алексеевна, сих денег к себе просила. Государь, который весьма любил сестру свою, приказал их отнести еще тогда, как принесшие их купцы в прихожей находились.

Тут встретился князь Меншиков с несомыми сими деньгами в комнату принцессы и их немедленно возвратил, и, пришедши в комнату государеву, представлял ему, что такой немедленно учиненный дар принесенных денег купцами показывает презрение к оным и может огорчить его подданных. Может быть, представил ему и правила бережливости, какие Петр Великий имел.

Сие огорчило государя и сестру его, и подало случай наедине любимцу его, князь Ивану Алексеевичу Долгорукову, представить ему, коль мала его власть. Властолюбие в сердцах прежде всего родится, а паче в сердцах монарших, – и так сие оскорбление, тем большее, что отметить за него Петр Алексеевич не мог, на сердце младого монарха оставалось.

Однако приличными весельями и удовольствиями, частыми съездами ко двору старался князь Меншиков благопристойным образом в праздные чесы веселить своего государя и зятя. А пример двора, разливаясь сперва на вельмож, а потом и на других граждан, чинил, что и они по мере достатку своего, а иногда и свыше, старались сообществом веселиться, и простота нравов исчезала.

* * *

Наконец пришло время падения князя Меншикова, и произошло оно от следующего случая. Сей вельможа, всячески стараясь утешить своего государя и укрепить движением и трудами его тело, повез его с псовою охотою. Гоньба, травля, и прочее, что веселит в сей охоте, весьма полюбились младому государю.

Часто князь Меншиков отъезжал в мызу свою Ораниенбаум, и случилось, что однажды в небытность его в Петербурге, в пасмурной и холодной день, государь поехал на поле. По возвращении своем, нашел он Меншикова весьма раздраженным сею ездою, которой с тою горячностью, каковая может произойти от желания сохранить его здоровье и от опасности потерею его лишиться столь великого союза, ему представлял, коль нерассудительно было в пасмурное и холодное время ездить и здоровье свое опасности подвергать.

Хотя горячи были его изъяснении, но они от усердия происходили, однако младой государь ощущал только в них единую горячность и нарушение почтения к себе, однако скрыл и то в сердце своем: и князь Иван Алексеевич Долгорукий, ищущий погибели Меншикова, дабы самому и род свой на ту степень возвести, не оставил, паче очернить все слова сего вельможи.

Помнится мне, в июле месяце поехал князь Меншиков в мызу свою Ораниенбаум для освящения созданной им церкви. Сей ожидаемый уже давно случай и был употреблен к погублению его. Государь, по совету князя Ивана Алексеевича Долгорукова, поехал в Петергоф окружен гвардией, и велено было князю Меншикову сказать, чтобы он в Петергоф не ездил, а проехал бы прямо в Петербург, где тогда же двору государеву велено было из дому князя Меншикова выбираться.

Тщетно ниспадавший сей министр просил милости, чтобы видеть государя и оправдания свои принести, тщетно княжна Катерина Александровна, его дочь, невеста государева, писала к великой княжне Наталье Алексеевне, дабы она упросила у государя, своего брата, прощение родителю ее. В первом случае опасались, чтобы сохраняемая некая князем Меншиковым власть и сильные его представления не тронули сердце государево, и ему отказано было; а от нелюбимой невесты, от которой избавиться хотел сам государь, просьбы также действия не возымели, – и князь Меншиков по приезде своем в Петербург назавтра был арестован и сослан в ссылку.

Так ниспал сей пышный вельможа, пример перемены и непостоянства счастья: из низкого состояния почти до трона дошедший, и пуще того в низость и несчастье ввергнутый.

* * *

После этого Петр Второй начал править сам государством, если можно назвать правлением правление юноши-государя.

Князь Иван Алексеевич Долгоруков, друг и наперсник государев, столь ему любимый, что даже на одной постели с ним спал, всемогущий учинился. Пожалован немедленно был в обер-камергеры, возложена на него была андреевская лента, пожалован в капитаны гвардии Преображенского полку, гренадерской роты, и все родственники его были возвышены, правя по изволениям их всеми делами империи. Министры лишь для виду были допускаемы; все твердое и полезное изгонялось от двора, и, пользуясь склонностью государевой к охоте, она всех важных упражнений место заняла.

Однако, что погубило князя Меншикова, то не устрашило Долгоруких, – они употребили старание, дабы им родственницу свою, княжну Екатерину Алексеевну, дочь князь Алексея Григорьевича, сестру же князя Ивана Алексеевича, за государя обручить. И в сем обручении нечто странное было, ибо хотя обручение сие было в присутствии всех и всего двора, но во время обручение государь и его невеста были окружены Преображенского полка гренадерами, которые вокруг их, под начальством своего капитана князь Ивана Алексеевича Долгорукова, батальон каре составляли.

Князь Иван Алексеевич Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всеми страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшего порядку заступили.

В пример сему, к стыду того века, скажу, что слюбился он, иль лучше сказать, взял на блудодеяние себе между прочими жену князя Трубецкого, урожденную Головкину, и не только без всякой закрытности с нею жил, но при частых съездах у князя Трубецкого с другими своими молодыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов, имеющего чин генерал-майора, и с терпением стыд свой от прелюбодеяния своей жены сносящего.

Мне самому случилось слышать, что однажды, быв в доме сего князя Трубецкого, по исполнении многих над ним ругательств, хотел наконец его выкинуть в окошко, и если бы Степан Васильевич Лопухин, свойственник государев по бабке его, Лопухиной, первой супруге Петра Великого, бывший тогда камер-юнкером у двора и в числе любимцев князя Долгорукова, сему не воспрепятствовал, то бы сие исполнено было.

Но любострастие его одною или многими неудовольствовалось, согласие женщины на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало, и он иногда женщин, приезжающих из почтения к матери его, затаскивал к себе и насиловал. Окружающие его другие младые люди, распутством дружбу его приобретшие, сему примеру подражали, и можно сказать, что честь женская не менее была в безопасности тогда в России, как от турок во взятом граде. Привычка есть и к преступлениям, а сей был первый шаг, которым жены выступали из скромности и тихого жития, которое от древних нравов они еще сохраняли.

Отец его, князь Алексей Григорьевич, человек посредственного разума, единственно страстный к охоте, после коронации государя, которая, как всегда, была в Москве, после оной присоветовал Петру Алексеевичу там утвердить свое житие, оставив навсегда Петербург. Приехал двор в Москву, но распутство не престало, а по месяцу и по два отлучение государево для езды с собаками остановило течение дел; сила рода Долгоруких учинила, что искатели только в оном чины и милости получали, а другие уже и к грабежу народа приступали.

* * *

Воззрим теперь, какие были сии поездки государевы на охоту, и какие были там упражнения. Ибо пример двора великое действие над образом мысли и всех подданных имеет.

Ездил государь в Боровском, Коломенском и других уездах иногда и по месяцу, – не взирая ни на сырую погоду, ни на холод, езда с собаками была ежедневно от утра до вечера. Кроме того, что на охоте государевой и сокольники находились, и все придворные, которые поневоле должны были охотниками сделаться, со всей России собранные знаменитейшие охотники-дворяне имели позволение быть здесь. Сие должно было составить великую толпу людей и великое множество собак. Всякой из сего себе представить может, пощажены ли были тогда поля с хлебом, надежда земледельца; стада скота, хотя и отгонялись, но не могли ли иногда с сею толпою собак встретиться. А окружающие государя вельможи, которые были тогда же и охотники, для удовольствия своего не представляли молодому и незнающему государю, сколько таковые поездки вреда земледелию наносят.

Иззябши, возвращался государь вечеру на квартиру, тут встречала его невеста его княжна Долгорукова, со множеством жен и девиц, и бал начинался, которой иногда гораздо поздно в ночь был продолжен. Младые государевы лета от распутства его сохраняли, но подлинно есть, что он был веден, чтобы со временем в распутство впасть; а до тех пор любимец его, князь Иван Алексеевич Долгоруков, всем сам пользовался, и утружденного охотою государя принуждал поневоле представляемые ему веселья вкушать.

Наконец возвратился государь в Москву из Коломенского уезда, и новые начались веселья – ежедневно медвежья травля, сажание зайцев, кулачные бои, с весельями придворными все часы жизни его занимали. Затем простудившись, занемог он оспой и в девятый день скончался, и вся надежда Долгоруких, как скудельный сосуд о твердый камень сокрушилась.

Осталось только памяти сего царствования, что неисправленная грубость с роскошью и с распутством соединилась. Вельможи и вышние впали в роскошь, жены стыд, столь украшающий их пол, стали забывать, а нижние граждане приобвыкли льстить вельможам.

Тираническое правление и ослабление нравов при императрице Анне

По смерти Петра Второго никого не было назначенного к приятию российского престола. Первостепенные вельможи собрались дабы учинить важное решение, кого во владыки столь великой части света возвести. Коль ни дерзки, коль ни самолюбивы, однако не смели без взятия мнения от именитейших благородных сего решить.

Разные мнения были поданы. Иные представляли, что как вторая супруга Петра Великого уже царствовала над Россиею, то надлежит взять из монастыря первую супругу Петра Великого и оную на престол возвести. Другие представляли, что есть в живых две дочери Петра Великого – принцесса Анна в супружестве за герцогом Голштинским и принцесса Елизавета в девицах, – и хотя они прежде браку рождены, но как уже законными признаны, то рождение их не препятствует взойти на российский престол. Третьи представляли принцессу Екатерину, герцогиню Мекленбургскую, старшую дочь царя Иоанна Алексеевича, наконец четвертые – принцессу Анну, вдовствующую герцогиню Курляндскую.

Уже собиравшиеся вельможи предопределили великое намерение, ежели бы самолюбие и честолюбие оное не помрачило, то есть учинить основательные законы государству и власть государеву сенатом или парламентом ограничить. Но заседание в сенате только нескольким родам предоставили, и так, уменьшая излишнюю власть монарха, предавали ее множеству вельмож, с огорчением множества знатных родов, и вместо одного толпу государей сочиняли.

Сии вельможи прияли в рассуждение разные выше предложенные мнения о наследстве престола. Были многие и дальновиднейшие, которые желали возвести царицу Евдокию Федоровну на российский престол, говоря, что как она весьма слабым разумом одарена, то силе учрежденного совета сопротивляться не может, а через сие даст время утвердиться постановляемым узаконениям в ограничении власти монаршей.

Но на сие чинены были следующие возражении. Что закон препятствует сан монашеский, хотя и поневоле возложенной, с нее снять, и что она, имея множество родни Лопухиных, к коим весьма привязана, род сей усилит, и он может для счастья своего склонить ее разрушить предполагаемые постановления.

Дочерей Петра Великого, как незаконнорожденных, отрешили. Принцессу Екатерину Иоанновну, герцогиню Мекленбургскую, отрешили ради беспокойного нрава ее супруга, потому что Россия имеет нужду в покое, а не вмешательства в ее дела сего герцога. И наконец, решили, что столь нечаянно предложенное наследство герцогине Анне Ивановне заставит искренно ее наблюдать полагаемые ими статьи. А паче всего склонил всех на избрание сие князь Василий Лукич Долгоруков, которой к ней особливую склонность имел и, может быть, мнил, отогнав Бирона, его место заступить.

Все согласились, и он сам послан был с пунктами призывать ее на престол российский, если будет обещаться и подпишет сии предустановляемые законы.

Герцогиня Анна не отреклась подписать уменьшающие российского императора власть статьи, которые ее возводили из герцогинь Курляндских в российские императрицы, и, поехав из Митавы, не доехав до Москвы за семь верст, остановилась в селе Всесвятском, принадлежащем царевичу Грузинскому, в его доме, в ожидании приготовления торжественного ее восшествия в Москву.

* * *

Тогда же было дано дозволение всем благородным приезжать в оное село для принесения своего поздравления государыне. Долгорукие знали, что множество благородных были весьма недовольны учиненными ими статьями, которые в руки некоторых родов всю власть правительства вручали, и сего ради имели великую осторожность, дабы кто какой записки, подходя к руке, не подал, и сего ради всегда кто из Долгоруких стоял возле государыни, повелевая всем подходящим к руке монархини иметь руки назади, не принимая руку монаршую на свою, как сие обыкновенно есть.

И подлинно еще прежде приезда в Москву императрицы Анны, известно было Долгоруким и другим, что некоторым людям уменьшение власти монаршей противно было; оказалось, что Павел Иванович Ягужинский, генерал-прокурор, зять канцлера Гаврила Ивановича Головкина, послал тайно от себя офицера, Петра Спиридоновича Сумарокова, с письмом, увещающим герцогиню Курляндскую не подписывать посланные к ней с князь Василием Лукичем пункты.

Сие письмо было оным князем Долгоруковым поймано и он посланного немилосердно сам бил, и о таком писании сообщил в московской совет вельмож, которой намеривался Павла Ивановича немедленно казнить, но по предложению князя Григория Алексеевича Долгорукова, чтобы таковую счастливую перемену кровью подданного не обагрять, впредь до решения посажен был Павел Иванович под жестокую стражу.

Сказал я уже выше, что дух благородной гордости и твердости упал в сердцах знатно рожденных россиян; и так, хотя великая часть ощущала неудовольствие, но никто ни к чему смелому приступить не дерзал. Однако, если не точно пользою отечества побуждены, то собственными своими видами, нашлись такие, которые предприняли разрушить сие установление. Феофан Прокопович, архиепископ Новгородский, муж исполненный честолюбия, хотел себе более силы и могущества приобрести. Василий Никитич Татищев, человек разумный и предприимчивый, искал своего счастья. Князь Антиох Дмитриевич, человек ученой, но бедный по причине права перворождения брата своего, князь Дмитрия Дмитриевича, искал себе и почестей и богатства, которые надеялся через умысел свой против установления получить, и тем достигнуть еще до желания его жениться на княжне Варваре Алексеевне Черкаской, дочери и наследнице князь Алексея Михайловича Черкаского, богатейшего из российских благородных.

Сии три, связанные дружбою, разумом и своими видами, учинили свое расположение для разрушения сделанного Долгорукими узаконения. Они, во-первых, открылись в сем князь Алексею Михайловичу Черкаскому, человеку весьма недовольному Долгорукими, а паче за причиненные ими оскорбления князю Никите Юрьевичу Трубецкому, его шурину. Сей человек молчаливый, тихий, коего разум никогда ни в великих чинах не блистал, но повсюду являл осторожность, не вошел точно сам в сей умысел, а довольствовался только стараться о мнениях подданных императрице сообщить.

Сие он исполнял чрез свояченицу свою, Прасковью Юрьевну Салтыкову, супругу Петра Семеновича, – Салтыковы несколько в свойстве с императрицею. Сия жена хитрая – она нашла способ, быв при надзираемой императрице, наедине ей записку о начинающихся намерениях сообщить.

Однако воспоследовала коронация, и императрица Анна Иоанновна, не как самодержавная, но как подчиненная неким установлениям, была коронована. Долгорукие и их сообщники несколько успокоились, полагая, что сила клятвы, учиненной императрицею при коронации, воздержит ее сделать какую-нибудь перемену.

Тщетная надежда! Императрица после коронации своей не столь стала наблюдаема, а потому о продолжении умысла возвратить ей самодержавство удобнее известия получала, а Прокопович и Кантемир, сочиняя челобитную от всех граждан, наспех множеству недовольных дали ее подписать, и наконец, вдруг в назначенный день, под предводительством князя Черкаского представ на аудиенцию к императрице, подали ей челобитную, по прочтении которой, как бы снисходя на желание народное, подписанные пункты были принесены и ею самою разодраны, – так она самодержавной учинилась, а вскоре несчастье Долгоруких последовало.

Обстоятельства сии, хотя казались бы и несовместны с описанием состояния нравов, однако если кто прилежно рассмотрит оные, то умоначертание народное и перемены мыслей ясно усмотрит; и так можно сказать, что перемены в государствах всегда суть соединены с нравами и умоначертанием народным.

* * *

Воззрим же теперь, как при правлении сея императрицы, еще больше упала твердость в сердцах, и как роскошь наиболее стала вкореняться. А для показания сего надлежит рассмотреть, во-первых, обычаи самой сей императрицы, второе, обычаи ее любимца Бирона, после бывшего герцогом Курляндским, и его могущество, и третье, состояние двора, и какие были сделаны при сей государыни учреждения в рассуждении великолепности оного.

Императрица Анна не имела блистательного разуму, но имела сей здравый рассудок, который тщетной блистательности в разуме предпочтителен; с природы нрава грубого, отчего и с родительницею своею в ссоре находилась, и ею была проклята, как мне известно сие по находящемуся в архиве Петра Великого одному письму от ее матери, ответственному на письмо императрицы Екатерины Алексеевны, через которое она прощает дочь свою, сию императрицу Анну.

Грубой ее природный обычай не смягчен был ни воспитанием, ни обычаями того века; ибо родилась во время грубости России, а воспитана была и жила тогда, когда многие строгости делались, а сие учинило, что она не щадила крови своих подданных и смертную мучительную казнь без содрогания подписывала, а может статься, еще к тому была побуждаема любимцем своим Бироном.

Не имела жадности к славе, и потому новых законов и учреждений мало вымышляла, но старалась старое учрежденное в порядке содержать. Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства, ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все ее узаконении суть ясны и основательны.

Любила приличное великолепие императорского сана, но только поскольку оно сходственно было с благоустройством государства.

Не можно оправдать ее в любострастии, ибо подлинно, что бывший у нее гофмейстером Петр Михайлович Бестужев имел участие в ее милостях, а потом Бирон и явно любимцем ее был; но наконец при старости ее лет является, что она его более как нужного друга себе имела, нежели как любовника.

Сей любимец ее Бирон, возведенной ею в герцоги Курляндские, при российском же дворе имеющей чин обер-камергера, был человек, рожденный в низком состоянии в Курляндии, и сказывают, что он был берейтор, и склонность его к лошадям до смерти его сохранялась. Впрочем, он был человек, одаренный здравым рассудком, но без малейшего просвещения, горд, зол, кровожаждущ, и не примирительный злодей своим неприятелям.

Однако, что касается России, он никогда не старался во время жизни императрицы Анны что-либо в ней приобрести, и хотя в рассуждении Курляндии снабжал ее сокровищами российскими, однако зная, что он там от гордого курляндского дворянства ненавидим, и что он иначе как сильной защитой России не может сего герцогства удержать, то и той пользы пользам России подчинял.

Впрочем, был груб, как свидетельствует один его поступок, когда съездив на малое время к границам Курляндии и найдя мосты плохими, отчего и карета его испортилась, призвав сенаторов, сказал, что он их вместо мостовин велит для исправления мостов положить. Сие первого правительства присутствующие, – правительство, к которому Петр Великий такое почтение имел, – принуждены были от любимца-чужестранца вытерпеть безмолвно. Настолько уже упала твердость в сердцах россиян.

* * *

Правление императрицы Анны было строго, а иногда и тираническое. За самые малейшие дела сажали в тайную канцелярию, и в стене сделанные казармы петербургской крепости не могли вместить сих несчастных.

Казни были частые, – так, Долгорукие за попытку их ограничить власть монаршую, были сосланы, а потом за ту же вину из Сибири привезены и казнены в Шлиссельбурге. А также узнано было, что Долгорукие, князь Алексей Григорьевич с сыном и другие, сочинили духовную грамоту, согласно которой якобы при смерти своей Петр Второй признавал, что имел сообщение с княжною Екатериною Алексеевною Долгорукой и оставлял ее беременную, и сего ради оказывал свое желание возвести ее на престол. Сие безумное сочинение, бесчестившее княжну Долгорукую без всякой пользы, переписал князь Григорий Федорович Долгорукий, и он также смертную казнь только за переписку претерпел.

Было гонение и на род Голицыных: князь Дмитрий Михайлович, человек разумнейший того века, был сослан в ссылку, и напрасное его осуждение довольно видно по самому манифесту его сослания. Дети его: князь Сергий Дмитриевич, дабы отдалить его от двора, послан был в Казань в губернаторы, а князь Алексей Дмитриевич, бывшей тогда уже штатским действительным советником, послан нижним офицером в Кизляр. Князь Петр Михайлович Голицын, который и услуги Бирону показал, без всякого суда, из камергеров послан был в Нарым в управители.

Наконец, Артемий Петрович Волынский, обер-егермейстер, по единой его ссоре и неприязни бироновой был мучительными пытками пытан и потом казнен. Дело его столь мало доводило его до такого наказания, что мне случилось слышать от самой ныне царствующей императрицы, что она, прочитав его с прилежностью, запечатав, отдала в сенат с предписанием, дабы наследники ее прилежно прочитывали оное и остерегались бы учинить такое неправосудное бесчеловечие. Но можно сказать с одним стихотворцем:

На пышные верхи гром чаще ударяет.

Хотя трепетал весь двор, хотя не было ни одного вельможи, который бы от злобы Бирона не ждал себе несчастья, но народ был порядочно управляем. Не был отягощен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности, страшились вельможи подать какую причину к несчастью своему, а не быв ими защищаемы, страшились и судьи что неправое сделать, или мздоимству коснуться.

Был уставлен кабинет, где без подчинения и без робости один другому каждый мысли свои изъяснял, и осмеливался самой государыне при докладах противоречить, ибо она не имела почти никогда пристрастия то или другое сделать, но искала правды. И так по крайней мере лесть в таковых случаях отогнана была, да можно сказать, и не имела она льстецов из вельможей, ибо просто следуя законам, дела надлежащим порядком шли.

Лета же ее и болезни ей не оставляли время что другое предпринять; чины и милости все по совету или, лучше сказать, по изволению Бирона, герцога Курляндского, истекали; имела она для своего удовольствия несколько женщин, а именно: княгиню Аграфену Александровну Щербатову, к которой, как по веселому ее нраву, так и по другим причинам привязана была; Анну Федоровну Ешкову и Маргариту Федоровну, монахиню, которых императрица знала еще в молодости своей, когда они были при дворе простыми девушками.

Любила шутов и дураков, и были при ней князь Никита Федорович Волконской, Балакирев и князь Михайло Голицын, которые иногда и с дурными шутками ее веселили. Се высший знак деспотичества, что благороднейших родов люди в столь подлую должность были определены.

Но вместо императрицы все вельможи дрожали перед Бироном. Взгляд его благороднейших и именитейших людей в трепет приводил, при этом столь был груб и неприступен, что лести место не давал. Однако были некоторые преданные, то есть граф Остерман, которого он другом почитал и уважал его по делам, принимая от него советы, и князь Александр Борисович Куракин, обер-шталмейстер, который угождал ему лошадьми и как умный человек льстил ему словами; он же веселил иногда государыню своими шутками, и часто сделанные им в пьянстве дерзости, к чему он склонен был, ему прощались. Петр Федорович Балк шутками своими веселил государыню и льстил герцогу, но ни в какие дела впущен не был.

* * *

Сказал уже я выше, что императрица Анна Иоанновна любила приличное своему сану великолепие и порядок, и так двор, который еще никакого учреждения не имел, был учрежден, умножены стали придворные чины, серебро и злато на всех придворных возблистало, и даже ливрея царская серебром была покрыта; уставлена была придворная конюшенная канцелярии, и экипажи придворные всемогущее блистание того времени возымели. Итальянская опера была выписана, и спектакли начались, так же как оркестр и камерная музыка. При дворе учинились порядочные и многолюдные собрания, балы, торжества и маскарады.

А все вышеописанное и показывает, какие шаги обстоятельствами правления и примерами двора злые нравы учинили. Жестокость правления отняла всю смелость подданных изъяснять свои мысли, и вельможи учинились не советниками, но льстецами государевыми во всех делах, в которых имели причину опасаться противоречием своим неудовольствие приключить; любовь к отечеству убавилась, а себялюбие и желание награждений возросли.

Великолепие, введенное у двора, понудило вельмож, а подражая им и других умножить свое великолепие. Оно уже в платьях, столах и других украшениях начинало из меры выходить; так что самою императрицею Анною примечено было излишнее великолепие, и изданным указом запрещено было ношение золота и серебра на платье, а только позволено было старое доносить. Но тщетное приказание, когда сам двор, а паче тогда по причине сыновей герцога Курляндского, людей молодых, в сей роскошь впал. Не только сей роскошь виден был на торжественных одеяниях придворных и других чинов людей, но даже мундиры гвардии офицеров оной ощущали, а паче мундиры конной гвардии, которые тогда были синие с красными обшлагами, выложенные петлями и по швам широким золотым галуном.

Многие из знатных людей стали иметь открытые столы, как фельдмаршал граф Миних, вице-канцлер граф Остерман, хотя впрочем весьма умеренно жил; Гаврила Иванович Головкин, генерал-адмирал, граф Николай Федорович Головин и другие. Число разных вин уже умножилось, и прежде незнаемые шампанское, бургундское и канское стало привозиться и употребляться на столы.

Уже вместо сделанных из простого дерева мебелей стали не иные употребляться как английские, сделанные из красного дерева, дома увеличились, и вместо малого числа комнат уже по множеству стали иметь, как свидетельствуют сие того времени построенные здания; начали дома сии обивать штофными и другими обоями, почитая неблагопристойным иметь комнату без обоев; зеркал, которых сперва весьма мало было, уже во все комнаты стали употреблять.

Экипажи тоже великолепие восчувствовали и экипажи, богатые, позлащенные кареты, с точеными стеклами, обитые бархатом, с золотой и серебреной бахромой; лучшие и дорогие лошади, богатые тяжелые и позлащенные и посеребренные шоры, с кутасами шелковыми и с золотом или серебром; также богатые ливреи стали употребляться. А паче такая роскошь была видна, ибо она по приказанию учинена, во время свадьбы принцессы Анны Меклембургской, племянницы императрициной, за принца Антона Ульриха Брауншвейгского.

Всякая роскошь приключает удовольствие и некоторое спокойствие, а потому и приемлется всеми с охотою, и по мере приятности своей распространяется. А от сего, от великих, принимая малые, повсюду она начала являться; вельможи, проживаясь, привязывались более ко двору, как к источнику милостей, а нижние к вельможам для той же причины.

Исчезла твердость, справедливость, благородство, умеренность, родство, дружба, приятельство, привязанность к божию и к гражданскому закону, и любовь к отечеству; а места сии начинали занимать презрение божественных и человеческих должностей, зависть, честолюбие, сребролюбие, пышность, раболепие и лесть, чем каждый мнил свое состояние сделать и удовольствовать свои хотения.

Роскошь и сластолюбие во время правления Елизаветы Петровны

Между множества людей оставалось еще, однако, великое число, которые, не быв столь близко у двора, сохраняли древнюю строгость нравов – и правосудие, если не по склонности, но по крайней мере по страху казней, исполняемое, еще в довольном равновесии весы свои сохраняло. При таковых обстоятельствах (по кратком правлении принцессы Анны Леопольдовны, вместо сына ее, принца Иоанна Брауншвейгского, именованного наследником империи умирающей императрицею Анною) принцесса Елизавета, дщерь Петра Великого и императрицы Екатерины, взошла на российский престол.

Умалчивая, каким образом было учинено возведение ее на всероссийский престол гренадерскою ротою Преображенского полка, и многие другие обстоятельства, приступаю к показанию ее умоначертания, служащего к показаниям причин развратности нравов.

Сия государыня в младости своей была отменной красоты, набожна, милосерда, сострадательна и щедра, от природы одарена довольным разумом, но никакого просвещения не имела, так что меня уверял Дмитрий Васильевич Волков, бывшей конференц-секретарь, что она не знала, что Великобритания есть остров. С природы веселого нрава и жадно ищущая веселий, чувствовала свою красоту и страстна умножать ее разными украшениями; ленива и недокучлива ко всякому требующему некоего прилежания делу, так что за леностью ее не только внутренние дела государственные многие иногда лета без подписания лежали, но даже и внешние государственные дела по несколько месяцев за леностью ее подписать ее имя у нее лежали. Была она роскошна и любострастна, дающая многую поверенность своим любимцам, но однако такова, что всегда над ними власть монаршую сохраняла.

Хотя она, при принятии всероссийского престола, перед образом Спаса обещалась, что если взойдет на родительской престол, то во все царствование свое повелением ее никто смертной казни предан не будет; однако, приняв престол, многих из вельмож повелела судить, – в чем? в том, что они к царствующим тогда государям были привязаны, и что, не почитая ее наследницею престола, но опасаясь имя ее родителя и рождения ее, давали сходственные с пользою тех государей предосудительные ей советы, и оные были осуждены на смерть, приведены к эшафоту, и хотя освобождение от казни получили, но были в ссылки разосланы.

Таков был отличной своим разумом генерал-адмирал граф Остерман, который управлением своим министерских дел многие пользы России приобрел; таков был фельдмаршал граф Миних, многажды победитель над турками и первый из европейских вождей, который укротил гордость сего вражеского христианам народа. Сии и некоторые другие были за усердие их к императрице Анне и принцу Иоанну сосланы в ссылку.

Но одни ли они усердны к ним были и верно им служили? Вся Россия четырнадцать лет в том же преступлении была, а окружающие двор, доследуя изволениям императрицы Анны, и весьма малое уважение к принцессе Елизавете имели, следственно, и все справедливо должны были опасаться ее мщения, хотя не казни, но ссылки.

Сему единый пример приложу. При восшествии на престол, был дежурным генерал-адъютантом граф Петр Семенович Салтыков. Родственник же его Василий Федорович Салтыков, человек злой и глупый, имел сведение о намерениях принцессы Елизаветы. И когда вышеименованный дежурный генерал-адъютант был арестован и приведен перед вновь восшедшей императрицей и пал перед ней на колени, тогда родственник сей Василий Федорович Салтыков ему сказал, что, вот, теперь ты стоишь на коленях перед нею, а вчера и глядеть бы не хотел, и готов бы всякое ей зло сделать. Пораженный такими словами, не мог граф Петр Семенович ничего ответствовать. Но милостивое снисхождение самой государыни, запретившей врать Василию Федоровичу, его ободрило.

В таком страхе находился весь двор, а где есть страх, тут нет твердости.

* * *

Первый бывший не весьма любимым при дворе принцессы Анны князь Никита Юрьевич Трубецкой вошел в силу. Человек умной, честолюбивый, пронырливый, злой и мстительный, быв пожалован в генерал-прокуроры, – он, льстя новой императрице, и может быть, имея свои собственные виды, представлял о возобновлении всех законов Петра Великого. Почитающая память родителя своего императрица Елизавета на сие согласилась, и все узаконения императрицы Анны, которые были учинены в противность указам Петра Великого, кроме о праве перворождения в наследстве, были уничтожены, между коими многие весьма полезные обретались.

Льстя государю, надлежало льстить и его любимцу, а сей был тогда Алексей Григорьевич Разумовской, после бывший графом. Сей человек из Черкас, из казаков, был ко двору принцессы Елизаветы привезен в певчие, учинился ее любовником, был внутренне человек доброй, но недальнего рассудка, склонен, как и все черкасы, к пьянству, и сей его страстью старались ему угождать.

Степан Федорович Апраксин, человек также благодетельной и доброго расположения сердца, но мало знающий в вещах, пронырлив, роскошен и честолюбив, а к тому и хотя не был пьяница, но не отрекался иногда в излишность сию впадать, и привезенный из ссылки граф Алексей Петрович Бестужев, бывший при императрице Анне кабинет-министром и добрым приятелем Бирону, за которого он и в ссылку был сослан. Человек умный, через долгую привычку искусный в политических делах, любитель государственной пользы, но пронырлив, зол и мстителен, сластолюбив, роскошен и имеющий страсть к пьянству.

Сии двое, пив с ним вместе и угождая сей его страсти, сочинили партию при дворе, противную князю Никите Юрьевичу Трубецкому.

Были еще другие, носящие милость на себе монаршую, сии суть родственники императрицыны, по ее матери императрице Екатерине Алексеевне, и по бабке ее Наталье Кирилловне, и оные первые были Ефимовские, Скавронские и Гендриковы, о которых о всех можно сказать, что они были люди глупые и распутные.

Поумнее или, лучше сказать, поживее из них изо всех был, но и тот был недалек, Николай Наумович Чеглоков, за которого ближнея свойственница государынина Марья Симоновна Гендрикова была выдана; и Михайло Ларионович Воронцов, женатой на Анне Карловне Скавронской, двоюродной сестре императрицы, после пожалованной графом и бывший канцлером, коего тихой обычай не дозволял оказывать его разум, но по делам видно, что он его имел, а паче дух твердости и честности в душе его обитал, как не раз он имел случай показать.

Вторые были Нарышкины, и хотя род сей и довольно многочислен, но ближним родственником своим считала императрица Александра Львовича Нарышкина, к которому всегда отличное уважение показывала.

Потом были в особливом уважении у двора те, которые знали о намерениях императрицы взойти на престол, и сии были, кроме Михаила Ларионовича Воронцова, князь Гессен-Гомбурской и его супруга княгиня Катерина Ивановна, и Василий Федорович Салтыков с его женою.

Признательность императрицы простиралась и на тех, которые у двора ее с верностью ей служили, и сии были: два брата Александр и Петр Ивановичи Шуваловы, которого второго жена Мавра Егоровна и любимица императрицына была, и о сей последней чете буду иметь случай впредь упомянуть. Скворцов, Лялин, Возжинской и Чулков, из которых некоторые и из подлости были.

Все сии разные награждения получили, а недостаточные стали обогащены. И как не одно рождение, и по долголетним службам полученные чины стали давать преимущество у двора, то и состоянии смешались, и что из подлости или из незнатных дворян происшедшей, обогащенный по пышности делал, того знатной, благородной или заслуженной, но не награжденный человек за стыд почитал не делать.

Когда смешались состояния, когда чины начали из почтения выходить, а достатки не стали равняться – одни, от монаршей щедроты получая многое, могли много проживать, а другие, имея только рождение и службу и небольшой достаток, с ними восхотели равны быть, – тогда естественно роскошь и сластолюбие сверху вниз стали переходить и разорять нижних; а как сие сластолюбие никогда пределов излишностям своим не полагает и самые вельможи начали изыскивать умножить оное в домах своих.

Двор, подражая или, лучше сказать, угождая императрице, в златотканые одежды облекался; вельможи изыскивали в одеянии все, что есть богатее, в столе все, что есть драгоценнее, в пище, что реже, в услуге возобновляя многочисленность служителей, приложили к оной пышность в одеянии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столько для нужды удобные, как единственно для виду, учинились нужные для вожения позлащенных карет. Домы стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогами мебелями, зеркалами и другими. Все сие составляло удовольствие самым хозяевам, вкус умножался, подражание роскошнейшим народам возрастало, и человек делался почтителен по мере великолепное его житья и уборов.

* * *

Очевидный будучи свидетель роду жизни и сластолюбия тогдашнего времени, я некоторые примеры постараюсь представить.

Граф Алексей Петрович Бестужев имел столь великой погреб, что он знатной капитал составил, когда после смерти его был продан графом Орловым. Палатки, которые у него ставились на его загородном дворе на Каменном Острову, имели шелковые веревки.

Степан Федорович Апраксин всегда имел великой стол, гардероб его из многих сот разных богатых кафтанов состоял; в походе, когда он командовал российскою армиею против прусского короля, все спокойствия, все удовольствия, какие возможно было иметь в цветущем торговлею граде, с самою роскошью при звуке орудий и беспокойстве маршей ему последовали. Палатки его величиною город составляли, обоз его более нежели 500 лошадей отягчал, и для его собственного употребления было с ним 50 богато убранных лошадей.

Граф Петр Борисович Шереметев, сперва камергер, а потом генерал-аншеф и генерал-адъютант, богатейший тогда в России человек, как по родителе своем графе Борисе Петровиче Шереметеве, так и по супруге своей графини Варваре Алексеевне, рожденной княжне Черкаской, дочери и наследнице князь Алексея Михайловича Черкаского, человека также весьма богатого.

Человек весьма посредственной разумом своим, ленив, незнающ в делах, и, одним словом, таскающей, а не носящей свое имя, и гордящейся единым своим богатством, в угодность монархине со всем возможным великолепием жил. Одежды его наносили ему тягость от злата и серебра и блистанием ослепляли очи; экипажи его, выписанные из Франции, были наидрагоценнейшими; стол его великолепен, услуга многочисленна, и житье его, одним словом, было таково, что не однажды случалось, что нечаянно приехавшую к нему императрицу с немалым числом придворных, он в вечернем кушанье мог угощать. А сие ему достоинством служило, и он во всяком случае у двора, не взирая на разные перемены в рассуждении его особы, был особливо уважаем.

Граф Иван Григорьевич Чернышев, сперва камер-юнкер, а потом камергер, человек не столь разумный, сколь быстрый, увертливый и проворный, и, словом, вмещающий в себе все нужные качества придворного, многие примеры во всяком роде сластолюбия подал. К несчастию России, он немалое время путешествовал в чужие края, видел все, что сластолюбие и роскошь при других европейских дворах наиприятнейшего имеют, – он все сие перенял, все сие привез в Россию, и всем сим отечество свое снабдить тщился.

Одеянии его были особливого вкусу и богатства, и их столь много, что он однажды вдруг двенадцать кафтанов выписал; стол его, со вкусом и из дорогах вещей сделанный, обще вкус, обоняние и вид привлекал; экипажи его блистали златом, и самая ливрея его пажей была шитая серебром; вина у него были на столе наилучшие и наидражайшие.

И подлинно он сим некоторое преимущество получал, как человек имеющей вкус, особливо всегда был уважаем у двора, а женился на богатой невесте Ефимовской, родне государыни и любимой ею; потом учинился другом фавориту Ивану Ивановичу Шувалову, через него прежде других тогда весьма в почтении находящуюся ленту польскую Белого орла получил, а сим же защищением через Сенат за малую цену, то есть не более 90 000 рублей, получил медные заводы, где слишком на сто тысяч готовой меди было, и которые, через несколько лет приведенные им в разоренье, с великим иском на них, за 700 000 продал обратно короне.

Вкореняющаяся такая роскошь проникла и в такие состоянии людей, которые бы по чинам и обстоятельствам своим не имели нужду ее употреблять. Князь Борис Сергеевич Голицын, сперва бегающей от службы поручик или капитан, а потом отставной майор, оную в Москве сколько возможно оказывал; богатые одеяния его и жены его, ливреи, экипажи, стол, вина, услуга и прочее, – все было великолепно. Таковое роскошное житье привлекало ему некоторой род почтения, но изнуряло его состояние, так как и действительно он как от долгов приватным людям, так и от долгов казне разоренный умер, и жена его долгое время должна была страдать и претерпевать нужду в платеже за безумие своего мужа, для оплаты нажитых долгов.

* * *

Так сластолюбие повсюду вкоренялось, к разорению домов и к повреждению нравов. Но где оно наиболее оказало вредных своих действий? И где оно, соединяясь с пышностью и властолюбием, можно сказать, оказало свою победу над добрыми нравами?

Сие было в особе графа Петра Ивановича Шувалова. Имя сего мужа памятно в России не только всем вредом, который сам он причинил, но и примерами, которые он оставил к подражанию.

Род Шуваловых у нас никогда в великих чинах не бывал, и отец сего Шувалова, Иван Максимович, в младости своей у деда моего, брата родного моего деда князь Юрия Федоровича Щербатова, у князя Федора Федоровича был знакомцем.

Войдя в службу, долговременным продолжением оной достиг наконец до генерал-майорского чину, был губернатором у города Архангельского, откуда отец мой его сменил, и оттуда был употреблен в губернаторы или в Ригу или в Ревель, где и умер.

Он был человек умный и честной, имел двух сыновей Александра и Петра Ивановичей, которым дав приличное воспитание, определил их в службу ко двору цесаревны Елизаветы Петровны. В царствование императрицы Анны Ивановны старались наполнять двор сей цесаревны такими людьми, которые бы ни знатности рода, ни богатства не имели, и так сии достигли из пажей даже до камер-юнкеров.

Петр Иванович Шувалов был человек умный, быстрый, честолюбивый, корыстолюбивый, роскошный; был он женат на Мавре Егоровне Шепелевой, женщине исполненной многими пороками, а однако любимице императрицыной. Он, пользуясь памятью о прежней своей службе, когда быв при дворе ее, тогда цесаревны, разделял ее утеснения, и милостью императрицы к жене его, с самого начала приятия престола императрицы Елизаветы Петровны отличную стал иметь силу; вскоре был пожалован в камергеры, и разумом своим, удобным к делам и к лести, силу свою умножил, пожалован был в генерал-поручики и сенаторы.

Тут соединил он все, что хитрость придворная наитончайшего имеет, то есть лесть, пышное не многознаменующее красноречие, угождение монарху, подслуживание любовнику Разумовскому, дарение всем подлым и развратным женщинам, которые были при императрице и которые были сидельщицы у нее по ночам, и иные гладили ее ноги.

* * *

Проникнул он, что доходы государственные не имеют порядочного положения, а императрица была роскошна и сластолюбива; тогда когда Сенат, не имея сведения о суммах, где какие находятся, всегда жаловался на недостаток денег, сей всегда говорил, что их довольно, и находил нужные суммы для удовольствия роскоши императрицы.

Дабы на умножающееся сластолюбие иметь довольно денег, тогда как другие, взирая на недостаток народный, не дерзали ничего накладывать, сей, имея в виду свою пышность и собственные свои пользы, увеличил тщаниями своими доходы с винных откупов, и для удовольствия своего корыстолюбия сам участником оных учинился.

Монополии старался вводить, и сам взял откуп табаку, рыбные ловли на Белом и Ледяном море, и леса олонецкие, за все получая себе прибыль.

При милосерднейшей государыне учредил род инквизиции и обагрил российские области кровью пытанных и сеченных кнутом, а пустыни сибирские и рудники наполнил сосланными в ссылку и на каторги, так что считают до 15 000 человек, претерпевших такое наказание.

Взирая на торговлю, умножил пошлины на товары без разбору, и тем приумножением убытку по цене оных, при умножении сластолюбия, принужденно многих в разорение повлек.

Умножил цену на соль, а сим самым приключил недостаток и болезни в народе. Коснувшись до монеты, возвышал и уменьшал ее цену, так что пятикопеечники медные привел ходить в грош, и бедные подданные на капитале медных денег, хотя не вдруг, но три пятых капиталу своего потеряли; по его предложению делана была монета медная по восьми рублей из пуда, а потом опять переделана по шестнадцати рублей из пуда.

Хотя ни одно из сих действий не было учинено без тайных прибытков себе, но еще дошедши до чину генерал-фелцехмейстера, и быв подкрепляем родственником своим Иваном Ивановичем Шуваловым, которого ввел в любовники к любострастной императрице, тогда когда повсюду в Европе умножали артиллерию, и Россия, имея тысячи пушек, могла бы, только их перелив, снабдить армию и флот, он множество старых пушек в медную монету переделал, приписав себе в честь, что якобы неизвестное и погибшее сокровище в сокровище обращающееся обратил.

Не могши скрыть свои желания корыстолюбия, силою и властью своей, и пользуясь указом Петра Великого, чтобы заводы рудокопные отдавать в приватные руки, испросил себе знатные заводы, и между прочими, лучший в государстве, Гороблагодатский. Сие с такою бессовестностью, что когда сей завод, могущей приносить прибыли многие сотни тысяч рублей, был оценен в 90 тысяч рублей, то он не устыдился о дорогой оценке приносить жалобу Сенату и получил завод по новой переоценке, где не справедливость и не польза государственная были наблюдаемы, но страх его могущества, – получил он сей завод за 40 тысяч рублей.

Откупа, монополии, мздоимства, торговля, самим им заведенная, и грабительства государственных имений не могли однако его жадность и сластолюбие удовольствовать; учредил он банк, по-видимому, могущей бы полезным быть подданным, и оной состоял в медной монете, занимая из которого должно было платить по два процента и через несколько лет внести капитал серебром.

Но кто сим банком воспользовался? Он сам, взяв миллион; Гот, взявший у него на откуп олонецкие леса, и взятые деньги отдавший ему; армяне, взявшие в монополию астраханской торг и большую часть взятых денег отдавшие ему. Князь Борис Сергеевич Голицын, который столь мало взятием сим пользовался, что уверяют, якобы в единое время из 20 тысяч, им взятых, только 4 тысячи в пользу себе употребил.

* * *

Властолюбие его, равно как и корыстолюбие, пределов не имело. Не довольствуясь, что он был генерал-фелцехмейстер, генерал-адъютант и сенатор, восхотел опричную себе армию сделать. Представление его, так как и все чиненное им, было принято, и он сочинил армию, состоящую из тридцати тысяч пехоты, разделенную в шесть легионов или полков, каждый по пяти тысяч человек, которые ни от кого, кроме его, не зависели.

Является, что в России судьба таковых ненужных затей есть скоро родиться и еще скорее упадать, – армия сия, сочиненная из лучших людей государства, пошла в поход против прусских войск, много потерпела, ничего не сделала, часть ее превращена была в состоящие под его же начальством фузелерные полки, а потом и совсем исчезла.

Мало я не забыл, исчисляя честолюбивые затеи сего чудовища, помянуть об изобретенных им пушках, – эти пушки шуваловскими назывались, – и единорогов, которые и ныне есть в употреблении, ради легкости их. Он, выдумку свою всему предпочитая, гербы свои на сих новых орудиях изображал, гнал всех тех, которые дерзали о неудобности их, ныне доказанной, говорить, и между прочими содержал под арестом князя Павла Николаевича Щербатова, сказавшего по приезде своем из армии, что их действие весьма близко, не может быть действительно, как на совершенно гладком месте; что отдача назад сих пушек может самим действующим им войскам вред нанести и расстроить их порядок, а что тягость их не удобна ни к вожению, ни к поставлению после выстрела на прежнее место.

Наконец, что достойно смеху то, что их столь секретными почитают, и с особливою присягою к ним люди употреблены, которые даже от главных начальников скрывают сей мнимый секрет с обидою оных, коим вверено начальство армии, а самое сие расстраивает всю дисциплину в войске тем что введенные в сие таинство, якобы отличные люди от других, не по достоинству, но по опричности своей, излишние чины получают и более других им всемощным начальником уважаемы суть.

* * *

Между многих таковых развратных его предприятий начаты однако были два по его предложениям, то есть генеральное межеванье и сочинения нового уложения. Но за неоспоримую истину должно сие принять, что развратное сердце влечет за собою развратный разум, который во всех делах того чувствителен бывает. Хотя не можно сказать, чтобы намерения генерального межеванья не полезно было государству и чтобы межевая инструкция не содержала в себе много хороших узаконеней, но многие в ней находились и такие, которые не сходственно со справедливостью, но по дальновидности его ли самого или его окружающих были для собственных их польз учинены.

А исполнение еще хуже было. Порочного сердца человек выбирал порочных людей для исправления разных должностей, – те, не на пользу общественную, но на свои прибытки взирая, также порочных людей одобряли, отчего множество тогда же произошло злоупотреблений; и не пользою обществу сие межеванье учинилось, но учинилось верным способом к наживе избранных и к грабежу народа.

Сочинение уложенья не лучший успех имело, ибо были к сему столь полезному делу государства определены люди не те, которые глубокою наукою состояние государства и древних прав, сообщенных с наукою логики и моральной философии, а равно и с долговременным исполнением беспорочно своих должностей, могли удостоиться имени законодателей и благотворителей своего отечества. Но Емме, человек ученый, но груб и бесчеловечен с природы; Дивов, глупый, наметливый на законы человек, но мало смыслящий их разум, а к тому же корыстолюбивый; Ешков, добрый и не мздоимщик и знающей по крайней мере российские законы человек, но ленивой, праздной и не твердый судья; Козлов, умной и знающий законы человек, но только перед тем вышел из-под следствия по мздоимствам и воровствам; Глебов, угодник графу Шувалову, умной по наружности человек, но соединяющий в себе все пороки, которые сам он, Петр Иванович, имел.

Такие люди, таково и сочинение. Наполнили они сочиненное свое уложенье множество пристрастными статьями, по которым каждый хотел или свои дела решить, или, начавши новые, воспользоваться разорением других. Наполнили его неслыханными жестокостями пыток и наказаний, так что, когда по сочинении оное было без чтения Сенатом поднесено к подписанию государыни, и уже готова была сия добросердечная государыня, не читая, подписать, перебирая листы, вдруг попала на главу пыток, взглянула на нее, ужаснулась тиранству и, не подписав, велела переделывать. Так чудесным образом избавилась Россия от сего бесчеловечного законодательства.

* * *

Но я слишком отдалился от моей причины, сколько она ни достойна любопытства, и только ее продолжил для показания умоначертания сего именитого мужа, а развратность вельможи влекла примером своим развратность и на нижних людей. И подлинно, до его правления хотя были взятки, были неправосудия и был разврат, но все с опасением строгости законов, и народ, хотя малое что и давая, не мог справедливо жаловаться, что разорен есть от судей.

Но с возвышением его неправосудие чинилось с наглостью, законы стали презираться, и мздоимства стали явные. Ибо довольно было быть любимым и защищаемым им, графом Шуваловым, иль его метресами, иль его любимцами Глебовым и Яковлевым, чтобы не страшась ничего, веяния неправосудия делать и народ взятками разорять. Самый Сенат, трепеща перед его властью, принужден был хотениям его повиноваться, и он, Шувалов, первый правосудие и из сего высшего правительства изгнал.

Довольно думаю описал я разные клонящиеся к своим собственным прибыткам предприятии графа Шувалова, наводящий тогда же мне огорчения не только по самому злу, чинившемуся тогда, но и по даваемому примеру, о котором я пророчествовал, что он множество подражателей себе найдет.

Так и действительно воспоследовало. Князь Вяземский показанием, что он умножает доходы, хотя то часто со стенанием народа, в такую силу вошел, что владычествует над законами и сенатом. Князь Потемкин не только всю армию по военной коллегии под властью своей имеет, но и особливую опричную себе дивизию из большей части армии сочинил, а нерегулярные все войска в опричнину себе прибрал, стараясь во всех делах настолько превзойти графа Шувалова, насколько он других превосходил.

* * *

Мне должно теперь помянуть о его нравах и роскоши. Беспрестанно в замыслах и беспрестанно в делах не мог он иметь открытого дома и роскошь свою великолепным житьем показывать. Но был сластолюбив и роскошен в приватном своем житье. Дом его был убран сколь возможно лучше по тогдашнему состоянию, стол его наполнен был всем тем, что есть драгоценнейшее и вкуснейшее; десерт его был по тогдашнему наивеликолепнейший, ибо тогда как многие, изживши век, вкусу ананасов не знали, а о банане и не слыхивали, он их в обилии имел и первый из приватных завел ананасовую большую оранжерею.

Вина, употребляемые им, не только были лучшие, но, не довольствуясь теми, которые обыкновенно привозятся и употребляются, делал дома вино ананасовое.

Экипаж его был блистающим златом, и он первый английских, тогда весьма дорогих лошадей имел; платье его соответствовало также пышности: золото, серебро, кружева, шитье на нем блистали, и он первый по графе Алексее Григорьевиче Разумовском имел бриллиантовые пуговицы, звезду, ордены и эполеты, с тою только разностью, что его бриллиантовые уборы богаче были.

В удовольствие своего любострастия всегда имел многих метрес, которым не жалея деньги сыпал, а дабы и тело его могло согласоваться с такой роскошью, принимал ежедневно горячие лекарства, которые и смерть его приключили. Одним словом, хотя он тогда имел более 400 тысяч рублей доходу, но на его роскошь, любострастие и дары окружающих императрицу недоставало, и он умер, имея более миллиона на себе казенного долгу.

* * *

Примеры таковые не могли не разлиться на весь народ, и повсюду роскошь и сластолюбие умножились.

И в экипажах видна была роскошь; уже русского дела карета в презрении была, а надлежало иметь, заплатив нескольких тысяч рублей, французскую и с точеными стеклами, чтоб шоры и лошади оной соответствовали и прочее.

И дома стали великолепно убираться и стыдились не английскую мебель иметь; столы учинились великолепные, и повара, которые сперва не за первого человека в доме считались, стали великие деньги в жалованье получать. Так что Фукс, бывшей повар императрицын, и служившей ей в цесаревнах, хотя имел бригадирской чин, но жалованье получал по 800 рублей в год, а уже тогда и приватные стали давать рублей по пятисот, кроме содержания.

Лимоны и померанцы не могли быть дороги в Петербурге, куда они кораблями привозятся, но в Москве они были раньше столь редки, что разве для больного или для особливо великого стола их покупали, а теперь учинились и в Москве в изобилии. Вина дорогие, до того незнаемые, не только в знатных домах вошли во употребление, но даже и низкие люди их употреблять начали, и за щегольство считалось их разных сортов на стол подавать, даже, что многие под тарелки в званые столы клали записки разным винам, дабы каждый мог попросить какое кому угодно.

Пиво английское, до того и совсем не бывшее во употреблении, но введенное во употребление графиней Анной Карловной Воронцовой, которая его любила, стало не только в знатных столах ежедневно употребляться, но даже подлые люди, оставив употребление русского пива, оным стали опиваться.

Свечи, которые до сего по большей части употреблялись сальные, а где в знатных домах, и то перед господами, употребляли вощеные, но и те из желтого воску, стали везде да и во множестве употребляться белые восковые.

Роскошь в одеждах все пределы превзошла: парчовые, бархатные, с золотом и серебром, платья шитые золотом, серебром и шелками, ибо уже галуны за подлое почитали, и те в таком множестве, что часто гардероб составлял почти равной капитал с прочим достатком какого придворного или щеголя, а и у умеренных людей оного всегда великое число было.

Да можно ли было сему иначе быть, когда сама государыня прилегала все свои тщании к украшению своей особы, – когда она за правило себе имела каждый день новое платье надевать, а иногда по два и по три на день, и стыжусь сказать число, но уверяют, что несколько десятков тысяч разных платьев после нее осталось.

* * *

При сластолюбивой и роскошной государыне не удивительно, что роскошь имела такие успехи, но достойно удивлению, что при набожности сей государыни, касательно до нравов, во многом божественному закону противоборства были учинены. Сие есть в рассуждении хранения святости брака – великого таинства по исповеданию нашей веры.

То есть истинно, что один порок и один проступок влечет за собою другие. Мы можем положить сие время началом, в которое жены начали покидать своих мужей. Не знаю я обстоятельств первого странного развода, но в самом деле он был таков. Иван Бутурлин имел жену Анну Семеновну; с ней слюбился Степан Федорович Ушаков, и она, отошедши от мужа своего, вышла за своего любовника, публично содеяв любодейственный и противный церкви сей брак.

Потом Анна Борисовна графиня Апраксина рожденная княжна Голицына, бывшая в супружестве за графом Петром Алексеевичем Апраксиным, от него отошла. Я не вхожу в причины, чего ради она оставила своего мужа, который подлинно был человек распутного жития. Но знаю, что развод сей не церковным, но гражданским порядком был сужен. Муж ее, якобы за намерение учинить ей какую обиду в немецком позорище, был посажен под стражу и долго содержался, и наконец велено ей было дать ее указную часть из мужнего имения при живом муже, а именоваться ей по-прежнему княжною Голицыной. И так, отказавшись от имени мужа своего, приведши его до помещения под стражу, наследница части его имения учинилась, по тому только праву, что отец ее, князь Борис Васильевич, имел некоторой случай у двора, а потом, по разводе своем, она сделалась другом княгини Елене Степановне Куракиной, любовнице графа Шувалова.

Пример таких разводов вскоре многими другими женами был последуем, и я только двух в царствовании императрицы Елизаветы Петровны именовал, а ныне их можно сотнями считать.

Еще Петр Великий, видя, что закон наш запрещает князю Никите Ивановичу Репнину вступить в четвертый брак, позволил ему иметь метресу, и детей его, под именем Репнинских, благородными признал.

Так же князь Иван Юрьевич Трубецкой, быв пленен шведами, имел любовницу, сказывают, единую благородную женщину, в Стокгольме, которую он уверил, что он был вдов, и от нее имел сына, которого именовали Бецким, и сей еще при Петре Великом почтен был благородным и уже был в офицерских чинах.

Такому примеру следуя, при царствовании императрицы Елизаветы, Рукин, выблядок князя Василия Владимировича Долгорукова, наравне с дворянами был производим. Алексей Данилович Татищев, не скрывая, холопку свою, отнявши у мужа жену, в метресах содержал, и дети его дворянство получили.

А сему подражая, ныне столько сих выблядков дворян умножилось, что повсюду толпами их видно. Лицыны, Ранцовы и прочие, которые либо дворянство получают, либо по случаю или за деньги до знатных чинов доходят. Кажется, желая истребить честь законного рождения и открыто содержа метрес, являются знатные люди насмехаться и над святостью закона, и над моральным правилами, и над благопристойностью.

Можно сказать, что и сие зло, столь обыкновенное в нынешнее время, имело корень свой в сие царствование.

Любострастие Петра Третьего

Такое было расположение нравов при конце императрицы Елизаветы, и она, скончавшись, оставила престол свой племяннику своему, сыну старшей своей сестры, Анны Петровны, бывшей за герцогом Голштинским, Петру Федоровичу, государю, одаренному добрым сердцем, если может оно быть в человеке, не имеющем ни разума, ни нравов, ибо, впрочем, он не только имел разум весьма слабый, но как бы и помешанной, погруженный во все пороки: в сластолюбие, роскошь, пьянство и любострастие.

Сей государь имел при себе главного своего любимца Льва Александровича Нарышкина, человека довольно умного, но такого ума, который ни к какому делу стремления не имел, труслив, жаден к чести и корысти, удобен ко всякой роскоши, шутлив, и, словом, по обращениям своим и по охоте шутить более удобен быть придворным шутом, нежели вельможей. Сей был помощник всех его страстей.

Взошедши сей государь на всероссийский престол без основательного разуму и без знания во всяких делах, восхотел поднять вольным обхождением воинский чин. Все офицеры его голштинские, которых он малой корпус имел, и офицеры гвардии часто имели честь быть при его столе, куда всегда и дамы приглашались.

Какие сии были столы? Тут вздорные разговоры с неумеренным питьем были смешены; тут возле стола поставленный пунш и положенные трубки, продолжение пьянства и дым от курения табака представляли более трактир, нежели дом государский; коротко одетый и громко кричащий офицер выигрывал над знающим свою должность.

Похвала прусскому королю, тогда только переставшему быть нашим неприятелем, и унижение храбрости российских войск составляли достоинство приобрести расположение государево.

* * *

Имел государь любовницу, дурную и глупую, графиню Елизавету Романовну Воронцову, но ею, взошедши на престол, он доволен не был, а вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты.

Уверяют, что Александр Иванович Глебов, тогда бывший генерал-прокурор, подвел ему падчерицу свою Чеглокову, бывшую после в супружестве за Александром Николаевичем Загряжским. Уже помянутая мною выше княгиня Елена Степановна Куракина была привожена к нему на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, и я сам от него слышал, что бесстыдство ее было таково, что, когда он ее отвозил домой по утру рано и хотел, для сохранения чести ее, и более чтобы не учинилось известно сие графине Елизавете Романовне, закрывши гардины ехать, она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что она с государем ночь переспала.

Примечательна для России сия ночь, как рассказывал мне Дмитрий Васильевич Волков, тогда бывшей его секретарем. Петр Третий, дабы сокрыть от графини Елизаветы Романовны, что он всю ночь будет веселиться с новопривозной, сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла, государь пошел веселиться с княгинею Куракиной, сказав Волкову, чтобы он к завтрашнему дню какое знатное узаконение написал, и был заперт в пустую комнату с датской собакою.

Волков не зная ни причины, ни намерения государского, не знал, о чем писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливой, то вспомнил нередкие прошения государю от графа Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства, и написал манифест о сем. Поутру его из заключения выпустили, и манифест был государем обнародован.

Не только государь, угождая своему любострастию, так благородных женщин для удовольствия себе употреблял, но и весь двор в такое пришел состояние, что каждый почти имел открыто любовницу, а жены, не скрываясь ни от мужа, ни родственников, любовников себе искали.

Назову ли я имена, к стыду тех жен, которые не стыдились впадать в такие любострастия, с презрением благопристойности, которая составляет одну из главнейших добродетелей жен? Нет, да сокроются от потомства имена их, и роды их да не бесчестятся напоминанием преступлений их матерей и бабок – итак, довольствуясь описанием, какой был разврат, подробно об именах не упомяну.

Умножение пороков при Екатерине II

Так разврат в женских нравах, угождение государю, всякого рода роскошь и пьянство составляло умоначертания двора, и оттуда они уже некоторые разлились и на другие состоянии людей в царствование императрицы Елизаветы Петровны, – а другие разливаться начинали, когда супруга Петра Третьего, урожденная принцесса Ангальт-Цербская, Екатерина Алексеевна, взошла с низвержением его на российский престол.

Не рожденная от крови наших государей, жена, свергнувшая своего мужа возмущением и вооруженною рукою, в награду за столь добродетельное дело корону и скипетр российский получила, вместе с наименованием благочестивой государыни, как в церквах о наших государях моление производится.

Не можно сказать, чтобы она не была качествами достойна править столь великой империей, если женщина может поднять сие иго, и если одних качеств довольно для сего вышнего сану. Одарена довольной красотой, умна, обходительна, великодушна и сострадательна по системе, славолюбива, трудолюбива по славолюбию, бережлива, предприимчива, некое чтение имеющая.

Впрочем, мораль ее состоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камне закона божия, и потому, как на колеблющихся светских главностях основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив же того, ее пороки суть: любострастна, и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить; принимая все на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, столь переменчива, что редко и один месяц одна у ней система в рассуждении правления бывает.

* * *

Взошедши на престол и не учиняя жестокого мщения всем тем, которые до того ей досаждали, имела при себе любимца своего, который и вспомоществовал ей взойти на престол, – человека, взросшего в трактирах и в неблагопристойных домах, ничему не учившегося и ведущего развратную жизнь, но сердца и души доброй.

Сей, вошедши на вышнюю степень, до какой подданной может достигнуть, среди кулачных боев, борьбы, игры в карты, охоты и других шумных забав, почерпнул и утвердил в сердце своем некоторые полезные для государства правила, равно как и братья его. Оные состояли: никому не мстить, отгонять льстецов, оставить каждому месту и человеку непрерывное исполнение их должностей, не льстить государю, выискивать людей достойных, и не производить как только по заслугам, и, наконец, отбегать от роскоши, – которые правила сей Григорий Григорьевич Орлов, после бывшей графом, а, наконец, князем, до смерти своей сохранил.

Хотя графы Никита и Петр Ивановичи Панины его явные были неприятели, никогда ни малейшего им зла не сделал, а напротив того, во многих случаях им делал благодеяния, и защищал их от гневу государыни.

Изрубившему изменническим образом брата его, Алексея Григорьевича, не только простил, но и милости сделал; множество льстецов, которые тщились обуздать его самолюбие, никогда успеху не имели, и напротив того, более грубостью можно было снискать его любовь, нежели лестью; никогда в управление не принадлежащего ему места не входил, а если бы и случилось ему за кого попросить, никогда не сердился, ежели ему в том отказывали; никогда не льстил своей государыне, к которой не ложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостью все истины, но всегда на милосердие подвигал ее сердце, чему и сам я многажды очевидцем бывал; старался и любил выискивать людей достойных, поскольку понятие его могло постигать, но не только таких, которых по единому их достоинству облагодетельствовал, но даже ближних своих любимцев не любил иначе производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить отечеству и в опаснейшие места употреблять, как учинил с Всеволодом Алексеевичем Всеволожским, которого в пущую в Москве язву с собой взял и там употребил его к делу.

Хотя смолоду развратен и роскошен был, но после никакой роскоши в доме его не видно было, а именно, дом его отличного в убранстве ничего не имел, стол его не равнялся с столами, какие сластолюбцы имеют; экипажи его, хотя был и охотник до лошадей, ничего чрезвычайного не имели, и, наконец, как сначала, так и до конца никогда ни с золотом, ни с серебром платья не нашивал.

Но все его хорошие качества были затемнены его любострастием: он учинил из двора государева дом распутства; не было почти ни одной фрейлины у двора, которая не подвергнута бы была к его исканиям, и много было довольно слабых, чтобы на оные преклониться, и сие терпимо было государыней, а наконец тринадцатилетнею двоюродную сестру свою, Катерину Николаевну Зиновьеву, иссильничал, и, хотя после на ней женился, но не прикрыл тем порок свой, ибо уже всенародно оказал свое деяние, и в самой женитьбе нарушил все священные и гражданские законы.

В 1768 году Екатерина II поручила М. М. Щербатову разобрать бумаги Петра Великого.

Это стало началом работы над основным произведением Щербатова «Истории Российской от древнейших времен» – она печаталась с 1770 года на протяжении более чем двадцати лет; всего было издано семь томов в пятнадцати книгах. Французский дипломат Корберон, познакомившись с Щербатовым в 1776 году, записал в дневнике: «Князь, кабинетный человек, литератор, пишет историю России. Он очень образован, и по всей вероятности философ, поговорить с ним весьма интересно».

Однако во время его фавора дела довольно порядочно шли, и государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным; не было многих раздач, но было исполнения должностей, и расположение государево вместо награждений служило. Само самолюбие государыни истинами любимца укрощаемо часто было.

Но, поскольку добродетели не столь удобны к подражанию, сколь пороки, мало число людей последовали достойным похвалы его поступкам, а женщины, видя его и братьев его любострастие, старались их любовницами учиниться и разрушенную уже при Петре Третьем стыдливость во время фавора Орловых совсем погасили, тем наипаче, что сей был способ получить и милость от государыни.

* * *

Не падение, но отлучение Орлова от места любовника подало случай другим его место возле любострастной императрицы занять, и можно сказать, что каждый любовник, хотя уже и коротко их время было, каким-нибудь пороком за взятые миллионы одолжил Россию (кроме Васильчикова, который ни худа, ни добра не сделал).

Зорич ввел в обычай непомерно великую игру. Потемкин – властолюбие, пышность, подобострастие ко всем своим хотениям, обжорливость и, следственно, роскошь в столе, лесть, сребролюбие, и, можно сказать, все другие знаемые в свете пороки, которыми и сам преисполнен, и преисполняет окружающих его, и так далее в империи.

Завадовский ввел в чины подлых малороссиян; Корсаков приумножил бесстыдство любострастия в женах; Ланской жестокосердие поставил быть в чести; Ермолов не успел сделать ничего, а Мамонов ввел деспотизм в раздаче чинов и пристрастие к своим родственникам.

Сама императрица, как самолюбивая женщина, не только примерами своими, но и самым ободрением пороков является, желая их силу умножить. Она славолюбива и пышна, любит лесть и подобострастие. Из окружающих ее Бецкой, человек малого разума, но довольно пронырливый, чтобы ее обмануть, зная ее склонность к славолюбию, многие учреждения сделал, такие как сиротские дома, девичий монастырь, на новом основании кадетский сухопутной корпус и Академию художеств, ссудную и сиротскую казну, – поступая в том, как александрийский архитектор, построивший маяк, на коем здании на алебастре имя Птолемея царя изобразил, давшего деньги на строение, а под алебастром на мраморе свое изваял, дабы, когда от долготы времен алебастр отпадет, единое его имя видно было.

Так и Бецкой, хотя показывал вид, что все для славы императрицыной делает, но не только во всех проектах его, на разных языках напечатанных, имя его, как первого основателя является; при этом он не оставил монархине и той власти, чтобы избрать правителей сих мест, а сам повсюду начальником и деспотом был до падения его кредита. Дабы закрыть сие, все способы были им употреблены ей льстить: повсюду похвалы гремели ей; в речах, в сочинениях, и даже в представляемых балетах на театре, так что я сам однажды слышал при представлении в кадетском корпусе балета Чесменского боя, что она сказала мне: «Il me loue tant, qu'enfin il me gatera» – «Он так хвалит меня, что наконец-то мне понравится». Счастлива бы была, если бы движения душевные последовали сим речам, но нет, когда сие изрекала, душа ее пышностью и лестью упивалась.

Не меньше Иван Перфильевич Елагин употреблял стараний приватно и всенародно ей льстить. Быв директром театра, разные сочинения в честь ее слагаемы были, балеты танцами возвещали ее дела, иногда слава возвещала пришествие российского флота в Морею, иногда бой Чесменской был восхваляем, иногда оспа с Россиею плясала.

Также князь А. А. Вяземской, человек неблистательного ума, но глубокого рассуждения, бывши генерал-прокурором и имевши в руках своих доходы государственные, искуснейший способ для лести употребил. Притворяясь глупым, представлял императрице совершенное благоустройство государства под властью ее, и, говоря, что он, являясь глупым, все только ее наставлениями и побуждаемый духом ее делает, и по силе премудрость ее не только равнял, но и превозвышал над божией, а сим самым учинился властитель над нею.

Безбородко, ее секретарь, граф, член иностранной коллегии, гофмейстер, генерал-почтдиректор, за правило имеет никогда против нее не говорить, но похваляется исполнять все ее веления, и за сие непомерные награждения получил.

Дошедшая до такой степени лесть при дворе начала и другими образами льстить. Построит ли кто дом, на данные от нее отчасти деньги, или на наворованные, зовет ее на новоселье, где на люменации пишет: «Твоя от твоих тебе приносимая»; или подписывает на доме: «Щедротами великой Екатерины», забывая прибавить «разорением России»; или, давая праздники ей, делают сады, нечаянные представлении, декорации, везде лесть и подобострастие изъявляющие.

* * *

Итак, по описанию нравов сей императрицы можно расположения души и сердца ее видеть. Дружба чистая никогда не вселялась в сердце ее, и она готова лучшего своего друга и слугу предать в угодность любовника своего. Обо всех за правило себе имеет ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице, как выжатый лимон кидать.

К вящему же разврату нравов женских служит пример ее множества любовников, один другому часто наследующих и корыстно снабженных. Видя храм сему пороку, сооруженный в сердце императрицы, едва ли за порок себе считают ей подражать, но паче мню, почитает каждая себе в добродетель, что еще столько любовников не переменила!

Хотя седины уже покрывают ее голову, и время нерушимыми чертами означило старость на челе ее, но еще не уменьшается в ней любострастие. Уже чувствует она, что тех приятностей, каковые младость имеет, любовники в ней находить не могут, и что ни награждении, ни сила, ни корысть, не может заменить в них того действия, которое младость может над любовником произвести.

Стараясь закрывать ущерб, летами приключенной, от простоты своего одеяния отстала, и хотя в молодости и не любила златотканых одеяний, хотя осуждала императрицу Елизавету Петровну, что довольно великий оставила гардероб, чтобы целое воинство одеть, сама стала к изобретению приличных платьев и к богатому их украшению страсть свою оказывать, а сим, не только женам, но и мужчинам подала случай к такой же роскоши. Я помню, что, придя ко двору в 1768 году, видел один шитый золотом красный суконный кафтан – у Василия Ильича Бибикова; в 1769 году в апреле месяце императрица разгневалась на графа Ивана Григорьевича Чернышева, что он в день рождения ее в шитом кафтане в Царское село приехал, – а в 1777 году, когда я отстал от двора, то уже все и в простые дни златотканые с шитьем одеяния носили и почти уже стыдились по одному борту иметь шитье.

Нельзя сказать, чтобы императрица была прихотлива в кушанье, но можно сказать, что еще слишком умеренна, но бывшей ее любовник, оставшись всемогущим ее другом, князь Григорий Александрович Потемкин не только прихотлив в еде, но даже и обжорлив; неосторожность обер-гофмаршала князь Николая Михайловича Голицына приготовить ему какого-то любимого блюда подвергла его подлому ругательству от Потемкина и принудила идти в отставку; после сего каждый да рассудит, наследники князя Голицына, Григорий Никитич Орлов и князь Федор Сергеич Барятинской не употребляют ли теперь все свое тщание, дабы удовольствовать сего всемогущего в государстве обжору. И подлинно стол государев гораздо великолепнее и лучше ныне стал. А также, дабы угодить сему другу монаршему, повсюду стали стараться умножать великолепие в столах (хотя и до него оно довольно было), и от вышних до нижних болезнь сея роскоши и желание лучшими вещами насытиться распространилось.

* * *

Общим образом сказать, что жены более имеют склонности к самовластию, нежели мужчины, о сей же императрице со справедливостью можно уверить, что она есть из жен жена. Ничто ей не может быть досаднее, как то, когда, докладывая ей по каким делам, в сопротивление воли ее законы поставляют, и тотчас ответ от нее вылетает – разве я не могу, невзирая на законы, сего учинить? И не нашла никого, кто бы осмелился ответствовать ей, что может как деспот, но с повреждением своей славы и доверия народного.

Таковые примеры, видимые в самой государыне, не побуждают ли и вельмож к подобному же самовластию и к несправедливостям? Стонущая от таковых наглостей Россия ежедневные знаки представляет, сколь заразителен пример государский.

Случилось мне читать в одной книге ясный пример, что тщетно будешь стараться начертить верный круг, когда центр неверен и колеблющийся, – никогда черта круга точно не сойдется; и слова священного писания, ясно же означающие должность начальников: учителю, исправься сам!

Можно ли подумать, чтобы государь, чинящий великие раздачи, государь, к коему стекаются большей частью сокровища всего государства, мог быть корыстолюбив? Однако сие есть, ибо иначе я не могу назвать введение столь всеми политическими писателями охуляемого обычая чины за деньги продавать.

А сему есть множество примеров. Развратный нравами и корыстолюбивый откупщик Лукин, дав восемь тысяч из наворованных денег в народное училище, чин капитанский получил. Прокопий Демидов, бывший под следствием за битье в доме своем секретаря юстиц-коллегии, делавшей беспрестанно наглости и проказы, противные всякому благоучрежденному правлению, за то, что давал деньги в сиротский дом, чин генерал-майорской получил, а за дарение пяти тысяч в пользу народных школ учинено ему всенародно объявленное через газеты благодарение.

Якобы государыня не могла полезных учреждений завести, не принимая деньги от развратных людей, и якобы деньгами могли искупиться развратные нравы!

Пример сей еще других заразительнее учинился. Чины стали все продажными, должности не достойнейшими стали даваться, но теми, кто более за них заплатит, а и те, платя, на народе взятками стали сие вымещать. Купцы, воровством обогатившиеся, большие чины получили: Логинов, бывший откупщик, и не только вор по откупам, но и участвующий в воровстве коммисариатской суммы, чины штатские получил. Фалеев, в подрядах с государством взимая везде тройную цену, не только сам штатские чины и дворянство получил, но и всех своих прислужников в штаб-офицеры и в офицеры произвел.

Торговля впала в презрение, недостойные вошли во дворяне, воры и злонравные награждены, развратность ободрена, а все под очами и знанием государыни, – так можно ли после сего правосудия и бескорыстности от нижних судей требовать?

* * *

Все царствование сей самодержицы означено деяниями, относящимися к ее славолюбию.

Множество учиненных ею заведений, якобы для пользы народной заведенных, в самом деле только знаки ее славолюбия, ибо, если бы действительно имела пользу государственную в виду, то, учиняя заведения, прилагала бы старания и о успехе их, но, довольствуясь заведением и уверением, что в потомстве она как основательница оных вечно будет почитаться, об успехе не заботилась, и, видя злоупотребления, их не пресекала.

Свидетельствует сие заведение сиротского дома, девичьего монастыря для воспитания благородных девиц, преобразование кадетского корпуса и прочее, из которых в первом множество малолетних померло; во втором ни ученых, ни благонравных девиц не вышло, и воспитание более состояло играть комедии, нежели сердце и нравы и разум исправлять; из третьего вышли с малым знанием, и с совершенным отвращением всякого повиновения.

Начатые войны еще сие свидетельствуют. По пристрастию возвели на польский престол Понятовского, хотели ему против вольностей польских прибавить самовластию; взяли под защиту диссидентов. И вместо чтобы стараться сих утесненных в Россию к единоверным своим призывать, ослабить тем Польшу и усилить Россию, через сие подали причину к турецкой войне, счастливой в действиях, но поболее России стоившей, нежели какая прежде бывшая война.

Послали флот в Грецию, который божеским защищением победу одержал, но мысль о сей посылке была одно славолюбие.

Разделили Польшу, а тем усилили австрийский и бранденбургские дома и потеряли у России сильное действие ее над Польшею.

Приобрели или, лучше сказать, похитили Крым, – страну, по разности своего климата служащую гробницею россиянам.

Составили учреждении, которые не стыдятся законами называть, к умножению ябеды и разорения народного, да и за теми надзора не имеют, исправляют ли точно по данным наставлениям.

Испекли законы, правами дворянскими и городовыми названные, которые более лишение, нежели предоставление прав в себе вмещают и всеобщее делают отягощение народу.

Таковое необузданное славолюбие также побуждает стремиться к созиданию неисчетного числа и повсюду великих зданий – доходов государственных едва ли достаточно для таких строений, которые, и построившись, в тягость своим содержанием будут; и приватные, подражая сей охоте, основанной на славолюбии, чтобы через многие века имя свое сохранить, безумно кинулись в такие строения и украшение их. Один от избытка многие тысячи полагает для спокойствия и удовольствия своего в созидание домов, огородов, беседок; другой из пышности, а третий, наконец, следуя вредному примеру, то же сверх достатку своего делает, чтобы не отстать от других – а все вместе, находя себе спокойствие и удовольствия, мало-помалу в разорение сей роскошью приходят, тяготят себя и государство, и часто недостаток своих доходов лихоимством и другими охулительными способами наполняют.

Совесть моя свидетельствует мне, что сколь ни черны мои повествования, но они не пристрастны, – разврат, в которой впали все отечества моего подданные, и от коего оно стонет, принудил меня оные на бумагу переложить.

Заключение

Такими степенями достигла Россия до разрушения всех добрых нравов, о каковом при самым начале я помянул. Плачевное состояние, о коем только должно просить бога, чтоб лучшим царствованием сие зло истреблено было.

А до сего дойти иначе не возможно, как тогда, когда мы будем иметь государя, искренно привязанного к закону божию, строгого наблюдателя правосудия, умеренного в пышности царского престола, награждающего добродетель и ненавидящего пороки, показывающего пример трудолюбия и снисхождения на советы умных людей, твердого в предприятиях, но без упрямства, мягкосердного и постоянного в дружбе, показывающего пример собою своим домашним согласием с своей супругою и гонящего любострастие; щедрого без расточительности для своих подданных, ищущего награждать добродетели и заслуги без всякого пристрастия, умеющего разделить труды, что из которых должно принадлежать каким учрежденным правлениям, и что государю на себя взять, – и наконец, могущего иметь довольно великодушия и любви к отечеству, чтобы составить и придать основательные права государству, и довольно твердого, чтобы их исполнять.

Тогда изгнанная добродетель, оставив пустыни, утвердит среди градов и при самом дворе престол свой, правосудие не покривит свои весы ни для мзды, ни для сильного; мздоимство и робость от вельмож изгонятся, любовь отечества возгнездится в сердца гражданские, и будут не пышностью житья и не богатством хвалиться, но беспристрастием, заслугами и бескорыстностью. Не будут помышлять, кто при дворе велик, и кто упадает, но, имея в предмете законы и добродетель, будут почитать их компасом, могущим их довести и до чинов, и до достатка.

Уменьшится ввоз сластолюбие побуждающих чужестранных товаров, а вывоз российских произведений процветет; искусства и ремесла умножатся, дабы внутри России сделать нужное для людей.

Прошение Москвы о забвении ее

Всемилостивейшая Государыня!

Древнейший град, прежде бывшего царствия, а потом Империи Российской, припадает к стопам своих монархов, да изъят будет от восьмидесятичетырехлетнего забвения, да обновится благоволением своих монархов, да покрытая сединами глава его возрадуется о напоминании древних его заслуг!

Видя столь долговременное забвение, в которое подвержен есть, размышлял о древнем своем состоянии и дерзаю краткую повесть заслуг и верности моей, также и пользе, перед очи монаршие представить, да не затмится веками оказываемое усердие мое к владетелям России, и если сие меня из забвения и оставления не извлечет, да будет сие, по крайней мере, свидетелем, что в горести моей испускал я болезненный глас, но что рок несчастный мой превозмог и пользу, и правость, и заслуги, и милосердие.

* * *

Молчу о начале моем, сокрытом темнотою времен, однако не я ли первый поднял главу свою против опустошителей и покорителей России, т. е. татар? Не из недр ли моих подвинулся с воинствами великий князь Димитрий Донской на разрушение силы Мамаевой? Не я ли претерпел тяжкое разорение при том же великом князе от злобного Тохтамыша, и трупами наполненные мои стены, сожженные здания и обагренная вся земля кровью моих граждан – не суть ли знаки моего усердия?

Не из стен ли моих ходили сии победоносные войска, которые Одоев, Козельск, Можайск, Вязьму, Белев, Воротынок и Смоленск к Российской державе приобщили? Из стен моих потом подвинулись и те воинства, которые Казань, Астрахань и Вятку покорили; а Великий Новгород и Псков, пользующийся своими вольностями, принуждены были мне уступить, и вечевые их колокола, привезенные в мои стены и повешенные на моих бойницах, суть знаки моей верности.

Подвигшаяся Девлет-Гиреева сила окружала мои стены, предместья мои сожгла; погибли тут именитые мои чада, но верность моя не была поколеблена, и имел после всего вскоре я удовольствие почти зрить с бойниц моих разбитие сего самого Девлет-Гирея под Молодями, где единый из любезных моих сынов, князь Воротынский, прославился.

Воздвигнулись потом из стен моих воинства – Полоцк, часть Литвы и Лифляндию покорили, хотя переменою счастья лишилась Россия сих своих завоеваний, но верность моя к своим царям равновесие против счастья и побед содержала. При младом царе Феодоре Ивановиче пришедшие татары тщетно облежали мои стены, прогнаны и рассеяны, оставили только знаки сынов моих победы, и вечный знак сооружения Донского монастыря тому есть верный памятник.

* * *

Много источников слезных пролили очи мои, когда смертью царя Феодора Иоанновича пресекся корень моих царей, корень сидящих на Московском престоле: Рюрика, Святого Владимира, и Владимира Мономаха. В тоске моей не знала я <Москва>, куда убежище иметь; я, союз брачный древнему происшествию предпочитая, бывшей на ложе с ним правление над собою предала и только за отречением ее, по ее повелению, брата ее, Бориса, возвела на престол свой.

Не сведомо мне было тогда его злодейство, что он руки свои обагрил в безвинной крови моих прежних государей. Но таинство, сокрытое от меня, видно пред Господом было; Борис в беспокойстве препроводил время царствования своего, а сын его от хищной же руки погиб. Сие время заблуждения моего, заблуждения, а не неверности.

В Самозванце мнила зрить последнюю отрасль моих государей, с радостью недра мои ее приняла, увенчала его царским венцом и под власть его предалась. Поступок внешний мой виновен был, невинно было сердце. Вскоре лесть Самозванца открывается, любезные сыны оружие приемлют, защищают веру и отечество, хищника пленяют и, доказав его вину, предают жестокой казни. Тогда, лишенная отрады и надежды видеть уже древних моих государей непосредственно текущую кровь, царствующую надо мной, обратила я очи мои на избавителя моего, на кровь Рюрикову и Владимирову, на ближнего свойственника моих царей, и державство ему вручила.

Шуйский лишь в смутности время царствования своего препроводил; самозванцы умножились, повсюду кровь русская лилась, и разделенная Россия к пагубе своей приближалась. Терзая внутренность свою и не находя способов сопротивляться, я гибель – не роду царскому – царя предпочла опасению России, предала его литовцам, дабы возведением сына Сигизмундова Россию успокоить.

Сие новые несчастья ошибки моей последовали: поляки, овладев частью Москвы, ни Владислава не давали, ни обещаний своих не содержали, и гибель моя уже приближалась, когда мои же любезные дети, изгнанные междоусобием, Трубецкой и Пожарский с другими россиянами, избавили меня от ига вражеского, дали по претерпении моем мне свободу оказать паки совершенную мою верность к моим государям.

* * *

Глаголют все естественные и народные права, что по окончании царского племени народ вступает в первобытные свои права избирать себе нового царя или переменить законы. Воспользовался ли я сим? Нет. Но свойственника по женскому колену, внука брата царицы Анастасии Романовны, Михаила Федоровича Юрьева Романова, малолетнего и в изгнании находящегося, на престол российский возвела.

Напрягая все свои силы в помощь малолетнему государю, от междоусобий, от шведов и поляков Россию освободила, родителя его, Филарета Никитовича, из плена извлекла, и утвердила престол его.

Ту же верность сыну его и внуку, царю Феодору Алексеевичу, сохраняла, даже когда смерть, скосив дни его в цветущей младости, опять меня в младенческое правление ввергла. Я сперва малолетнего брата его, остроумного Петра, а потом, по возмущениям стрелецким, брата Иоанна на престол возвела.

Сопротивляясь всем бунтам стрелецким, среди его опасностей покрывала его моим щитом и телесами любезных чад моих, была первая свидетельница его младенческим, но героическим забавам, в отсутствии его хранила ему верность. Увы! Сей самой меня оставил. Сей, по нужде ли, для учреждения флота и торговли и для близкого надзирания производящейся войны, или гнушаясь старых моих обычаев, перенес столицу во вновь отстроенный во имя его град.

Источники слез, как у вдовицы, потекли из глаз моих, умолкли веселые клики в моих стенах, и гусли, молчащие на сухих древесах, повешены зрились. Колико часто звучные победы и полезные отечеству установления не возвеселяли сердце мое, но мгновенное и редкое видение моего монарха пронзало душу мою. Лучшие мои граждане, отвлеченные от стен моих, в чуждую землю пошли утвердить жилище свое, толпы поселян посланы были обрабатывать болотистую и неплодную землю, здания мои, за неповелением их возобновлять, сокрушались, и новые запрещено было строить.

* * *

Наконец, скончался сей государь, живший долго по числу трудов своих, но мало для пользы России. Преемница его, Екатерина, также вскоре дни свои прекратила; и внук Петра Великого, Петр Алексеевич, в младых летах взошел на престол российский.

Утешились очи мои видением младого государя, возобновилась надежда в сердце моем, видя его опять любящего праотеческий град. Но как тень проходит, так прошло счастье мое; и сей младой государь, подобно расцветшей лилии, пал под острия смертной косы.

Две сестры в юных летах и две тетки остались наследницы к престолу, и собравшиеся вельможи избрали Анну, дщерь царя Иоанна Алексеевича, но избрали с положением пределов ее власти и владычеству. Не могла я терпеть, быв всегда облагодетельствована моими государями, чтобы границы власти их полагали, и вскоре, разрушив все условия, беспредельно на добрую веру ее предалась.

Увы! И сия также воздала мне отделением себя от стен моих, и во все время царствования ее уже очи мои не зрили лица ее.

С того же времени и доныне лишилась я удовольствия зрить пребывающих монархов в стенах моих. Елизавета и ныне царствующая Екатерина лишь на малое время удостаивают меня присутствием своим. Но увы – такое присутствие, – присутствие, показующее самое их, моих государей, неудовольствие; насилу явятся в град мой, в древнюю столицу предков своих, спешат его оставить, дабы с веселием возвратиться на невские берега.

Ни стечение множества благородных, потомства тех, кои пролили кровь свою для службы отечества, ни бесчисленного <числа> народа, радостными восклицаниями изъявляющего свою верность и усердие к государям, ни святость мест, знаменитых многими чудесами и почивающими божьими угодниками, ни гроба праотцев своих, ни древние здания, где <обитали?> прежние мои государи, положившие основание величеству России, и ни прекрасные окружности мои сдержать и привлечь сердца их не могут.

* * *

В горести своей самый сей прискорбный поступок государей моих тщусь оправдать, взирая на красоту вновь созданного града, на величество протекающие реки и на цветущую торговлю в оном. Но, Всемилостивейшая Государыня, воззрите на мое состояние! Древние развалины мои имеют некоторые приятности, смешанные еще с полезностью; приятны они тем, что самую древность мою в Вашей Империи представляют; полезны тем, что воспоминают разные услуги, учиненные отечеству.

Во мне зрится непространное и нехорошее здание старинного дворца за золотой решеткой; там царь Иоанн Васильевич жил; там видно то окошко, коим от грозящего ему наказания расстрига спастись хотел, но, гнетом Божиим гоним, преломив ногу, опять в царские чертоги был внесен и достойную месть за свои преступления приял; тут существует еще Красное Крыльцо, где изменник Басманов от руки Шуйского наказан был; откуда Нарышкин, за государя своего претерпевая, на острие копий стрельцами низринут был.

Еще известны места, где за верность свою убит стрельцами Языков, и где Долгорукие, отец о сыном, жизни лишены. Священные здания, сооружения и знак набожия твоих предков, суть купно свидетели их добродетелей и напоминатели, где императорским венцом венчалась, где помазалась священным елеем и сан монарший священным обрядом важнее учинила, к вящему привлечению верности и любви народной.

На что я исчисляю все знаменитые места? Пространство, приличное прошению моему, возможет ли все оное поместить? В стенах моих созданные божественные храмы представляют единые памятники таких побед и приобщения к России, как Покровский собор, и прочие, другие созданы в память какого знаменитого врагов поражения, как церковь Покрова в Кудрине – поражения второго Самозванца, вором Тушинским именованного.

Иные суть памятники такого злоключения, как Илья Обыденный – бывшей в Москве язвы. Сретенский монастырь – памятование купно внесения образа Владимирской Богородицы в Москву и избавления России от Темир-Аксака. Самые улицы и урочища знатные деяния представляют. Пролом на Трубе воспоминает знатное учиненное отражение полякам; Замоскворечье – храброе сопротивление Девлет-Гирею, где многие чада мои погибли; урочище Арбат показует, что татары некую власть имели во граде и обозы свои тут останавливали; Болвановка, что тут они жительство имели, и прочее.

Так что российский гражданин не может сделать шага, чтобы не вспомнить верность и усердие своих праотцев к отечеству и государю и к оному бы более не побуждаться.

Шумящие струи реки моей не имеют ни пространства, ни чистоты невских вод, а паче быв без призрения, ежедневно чистоту свою теряют, но, однако, показывают по живущей в ней нежной рыбе, что они более чистоты могли иметь и, конечно, не отягчают жителей такими болезнями, которые невские воды производят.

* * *

Итак, если бы милосердное око Вашего Величества воззрило на мои стены, если бы частое пребывание Ваше обновило юность мою, то огромные здания гораздо с большим успехом возвысились бы в стенах моих, и новое зодчих искусство, смешаясь с древними строениями, двойную бы красоту мне придали. Коломенское, Воронцово и другие окружные села могли бы, при лучшем воздухе растворения, заменить место Петергофа и Царского Села, и поля бы изобильные не болота представляли, но обильные жатвы, изображающие обильность монаршего милосердия, или паче сказать, воспоминание обильной в милости десницы, питающей вселенную. Возвеселилось бы сердце царево, и возвеселилась бы я о Царе своем.

Средоточное местоположение среди Империи моего града было бы удобным к скорейшему дохождению всех известий до правительства, и власть монаршая, повсюду равно простираясь, нигде <бы?> ослаблена не была; вельможи бы, кроме того, от повсюду зримых ими памятников усердия и верности их праотцев, более бы внутренность страны познали, и нужды бы народные известнее им были; а к тому, быв ближе к своим деревням, своим собственным домоводством и домоводство других возбуждали, и из стечения приватных польз польза общественная могла <бы?> проистечь.

Наконец, цветущая в Петровом граде торговля может ли монархов моих остановить? Ибо, коль она ни есть пространна и коль ни есть полезна, но пространство ее не от окружности Петербурга происходит, но от обильства других стран России, ближайших к граду моему; оживление же моего состояния паче укрепит и сию часть государственных доходов, а паче тем, что вельможи, быв отдалены от порта, не имея столько удобности получать чужестранные товары, самим сим сластолюбие и роскошь их стеснится, а пример их, воздействуя и над прочими, повсюду сие зло, вкрадшееся в Россию, сократит.

* * *

Воззри, Всемилостивейшая Государыня, что состарившийся в верности своим монархам град с покорностью представляет, воззри на все мои заслуги, на верность мою и чад моих; на полезность, приносимую прежде и ныне в России, и да не буду я, как отвергнутая раба, лишена зрения монархов моих; да чада мои, служащие тебе, не будут забвенны от воззрения твоего!

Они не менее жаром любви к тебе и к отечеству пылают, как те, которые имеют счастье тебя окружать, с той только разностью, что те питаются надеждою милостей твоих, и сии и без всякой надежды те же чувства ощущают.

Ободри мою старость, их же усердие, вложи присутствием твоим ту твердость и великодушие, какое отцы их ощущали, и будь обновительницей старости моей, а также нравственных добродетелей и блаженства России!

«Не народ для царей, но цари для народа»

Путешествие в землю Офирскую

Введение (от редакции)

«Путешествие в землю Офирскую» – сочинение М. М. Щербатова, рисующее неизвестную страну, название которой взято из Библии. На самом деле, он обращается к российской действительности и пытается нарисовать идеальный образ общественного правления. И хотя названия городов и областей носят экзотический характер, они представляют собой измененные разными способами (с помощью анаграмм и т. п.) названия известных русских городов и губерний: например, столица Офирской земли город Квамо – это Москва, Облотская область – Тобольская губерния, Агиара – Архангельская и т. д.

Точно соответствует русской и офирская история. Во всяком случае, на том ее этапе, когда, по словам офирского жителя: «Было и у нас повреждение нравов…» Рассказ о нем заключает собственные оценки Щербатова политики русских монархов, и в первую очередь деятельности Петра Великого.

Щербатов признает большие исторические заслуги Петра (в утопии – Переги) в просвещении России. Перега – «первый учредил познание наук и военного искусства» – рассказывает офирец. Но «после победоносной войны с дысвами» (шведами) офирский император принялся за реформы «против чаяния и против естества вещей», которые нанесли государству огромный вред.

Те обвинения, которые офирцы предъявляли своему императору (в частности, по вопросу о местоположении столицы государства), Щербатов прямо от своего имени высказывал в известном «Прошении Москвы о забвении ее», написанном в форме письма к Екатерине II.

При этом, в утопической Офирии в отличие от реальной России политический перелом к допетровским формам государственного существования не заставил себя ждать: страна вернулась к самобытным началам, столица переехала обратно в Квамо, общество стало жить по новым, идеальным, с точки зрения Щербатова, законам.

Реформы, если они и проводились, строго соответствовали этим законам, были постепенны и разумны. Одна из главных забот офирцев – планомерное созидание собственного благоденствия: в стране развиваются ремесла, торговля, строятся новые города.

Щербатов изложил и основные принципы, по которым следует жить государям. Среди них: строгость и власть делают рабов, а правосудие и милосердие привлекают сердца; не народ для царей, но цари для народа, ибо прежде, чем были цари, был народ; царь должен сам первый законам страны повиноваться, ибо именно по законам он царь, а разрушая их власть, разрушает и почтение подданных к себе; добродетели царские, как лучи солнечные, все оживляют, а пороки, как зараза, истребляют все.

Книга первая

Глава I, служащая предисловием

Наполнены уже все библиотеки множеством путешествий, а сего ради и являлось бы весьма напрасно оные изданием новые книги умножать, чтоб, может статься, быв смешана со столь многими другими, и не удостоена была быть прочитанной. Но я не мог, однако, воздержаться, чтобы не предложить свету того, что я видел и чему научился в такой стране, в которой, насколько мне известно, никто не бывал, или, по крайней мере, о которой никто никакого не только описания, но ни даже упоминовения не учинил, да до которой и достигнуть трудно, а еще труднее все то познать, что по особливому мне счастью удалось увидать.

При чтении сих первых слов моего сочинения да не подумают здесь найти великие чудеса в рассуждении естественного состояния, чудных зверей, птиц, гадов и прочее – богатства, кои бы могли привлечь европейское корыстолюбие, ибо хотя оно и есть, но тот народ, о котором я описываю, никогда не согласится вступить в торговлю, и сам, не имея нужды в наших произведениях, ни своих [к нам не посылает], чтобы приучить нас, невзирая на превеликие трудности к ним доезжать, учредить свое плавание в их страну.

Не для того сие, чтобы сей народ не был общителен и человеколюбив, но по неким политическим причинам, о которых в течение сего путешествия помянется, неохотно чужестранных приемлет.

А дабы первое учинить показание о сей стране, она, лежащая близ полюса антарктического, есть страна холодная и совсем сходственная на европейские северные страны, даже что те же в ней находятся растении, те же звери и прочее, а есть только некоторая разность в водяных птицах, которым уже естествоописатели, как о живущих близ полюса антарктического, описание учинили. И так, с сей стороны любопытства не заслуживает. Но если чем она достойна примечания – сие есть: мудрым учрежденным правлением, в коем власть государская соображается с пользою народною, вельможи имеют право со всею приличною смелостью мысли свои монарху представлять, ласкательство прогнано от царского двора, и истина имеет в оный невозбранный вход; в коем законы сделаны общим народным согласием и еще беспрестанным наблюдением и исправлением в лучшее состояние приходит; правительств немного и немногочисленно, но и дел мало, ибо внушенная с детства в каждого добродетель и зачатия их не допускает; в коем вельможи не пышные, не сластолюбивые, искусные, трудолюбивые, похвальное честолюбие имеют сделать счастливыми подчиненных им людей; остаток же народа, трудолюбивый и добродетельный, чтит, во-первых, добродетель, потом закон, а после царя и вельмож. То если желание познать таковое счастливое правление, которому бы желательно, чтоб называющие себя просвещенными европейские народы подражали, возбудит чье любопытство, то льщу себя, что тот будет иметь причину по прочтении сего путешествия довольным остаться.

По крайней мере, я приложил мое старание, во время четырехлетней бытности моей в сей стране, елико можно все познать и здесь то предложить.

Глава II. История сего путешественника

Обыкновенно путешественники начинают свое рассказывание причинами и местами отъезда их в отдаленные страны, а для сего и я необходимым себе почитаю учинить повествование о моей истории.

Я родился в Швеции от господина С., человека, имеющего многие отличные достоинства и бывшего употребленным во многие знатные дела; мать же моя была рожденная баронесса Р., которой я на десятом году от рождения моего лишился. Родитель мой, от знатной фамилии происходящий, имел знатный достаток, но мать моя была весьма небогата, и все имении их состояли в провинции Скании. С самой юности моей родитель мой весьма старался меня изучить разным наукам, и я от девяти лет до семнадцатилетнего моего возраста проводил время в Упсальском университете, где не щажено было ничего для научения меня всему тому, что может просветить мой разум; и я осмелюсь сказать в мою похвалу, что успехами моего учения никогда ни родителю моему, ни наставникам моим не подавал причин ни к малейшему огорчению.

Меня особливо вела склонность к познанию математики и прав, в чем я довольно и преуспел.

Уже приспевало то время, когда родитель мой намерен был отправить меня путешествовать во Францию, и чтобы там я мог принять службу, ибо сие есть обычай в Швеции, утвержденный на трактатах: что служившие во Франции теми же чинами принимаются в шведскую службу. Во Франции же по политическим причинам охотно шведов в службу принимают и дают им чины превосходные; и уже чрез друзей своих родитель мой предупредительно писал о принятии меня и мне чин капитана артиллерии обещан был.

При таковых обстоятельствах, когда все являлось мне счастливую судьбину предвещать, вдруг разрушилось все мое счастье следующим образом: известно было всей Европе, в каком замешательстве правление шведское находилось от двух партий: «шапки и шляпы» (г-н С. описывает здесь внутриполитическую ситуацию, сложившуюся в первой половине XVIII века в Швеции. Этот период знаменуется крайним, до минимума, ограничением королевской власти и введением в стране режима сословного парламентаризма.

Две основные дворянские группировки в шведском парламенте – рикстаге получили в 30-е годы иронические прозвания «ночных колпаков», или «шапок» – как знака простонародья и «шляп» – как символа аристократического происхождения.

«Шапки» были правящей партией и активно выступали за прочный союз с Россией, стремясь восстановить подорванный в Северной войне международный престиж страны. «Шляпы» были агрессивными, и после их прихода к власти в 1741 году России объявляется война, закончившаяся через год полным поражением Швеции. – Прим. ред.).

Власть королевская была приведена в ничто; во всех рассуждениях о делах государственных не польза отечества, но внушения тех держав, на которые сии партии опирались, действовали и под видом содержания вольности народа шведского «шапки» в анархию Швецию привели. Родитель же мой был противной партии, не желающий, однако, разрушить вольность своего отечества и ввести деспотичество, но желал, чтобы благоучрежденное правление, сходственно с пользою государственною, было утверждено. Многие наилучшие сыны отечества, наиразумнейшие и наименитейшие в государстве, вошли в умышление исправить форму правления, к коим родитель мой присоединился.

Умышление противной и сильнейшей стороною было узнано, сии умыслители были пойманы, суждены и казнены. Родитель же мой, находящийся тогда для посещения меня в Упсале, уведав о сем и предвидя всю опасность настоящего своего положения, немедленно взяв меня, скрывая свое имя, уехал вон из государства. Он, отсутствовавший, был осужден, собственные его имения конфискованы, а на имение матери моей наложен был секвестр (секвестр – юридический термин, обозначающий запрещение или ограничение, налагаемое государственной властью на пользование каким-либо имуществом – Прим. ред.).

Я несколько времени в необыкновенной мне нужде принужден был странствовать с родителем моим в Германии, скрывая повсюду свое имя; а наконец, приехав во Францию, явился родитель мой министру, который и прежде, в бытность его во Франции, был ему знаком. Он был изрядно принят и дан ему был пансион. Я же, как по знакомству родителя моего с министром, так и по прежде бывшим рекомендациям, хотя не мог был вдруг определен в капитаны артиллерии, ради политических видов, но на девятнадцатом году был определен в кадеты, а через год пожалован в капитаны артиллерии.

Вскоре после сего, то есть в 1761 году, на двадцать же первом году от рождения моего, я лишился моего родителя, который не толь от старости лет или от болезней, коль от огорчения изгнания его из отечества скончался в Париже. Друзья мои мне советовали тогда писать в Швецию о возвращении мне материнского имения, и сие я учинил по возвращении; сие тянулось два года. Правда, тогда же ко мне писали свойственники и друзья отца моего, что могу я отеческие имения возвратить, ежели приеду в Швецию.

Но я, довольствуясь малым имением, которое получил после матери моей, не хотел туда ехать, где память родителя моего была предана осуждению, и так, препоручив полученное мною имение в правленье моим ближним родственникам, которые самою своею щедростью и во время самого нашего несчастия нас не оставляли, получая с сего имения доходы, продолжал пребывание свое во Франции в службе артиллерийского корпуса.

Сколько не могу я похвалиться учтивостью и благосклонностью того народа, среди которого я жил, и благоволениями моих начальников по лишении моего родителя, и изображение, что я есть как изгнанник из отечества моего, влагало в сердце мое такое огорчение, которое в самой наружности моей являлось. А сего ради, когда в 1765 году определено было послать войска в французские селения в Восточной Индии, тогда я охотно попросился туда быть послан, и в сем удовлетворял я и возгнездившемуся внутри сердца моего огорчению и моему непомерному любопытству.

В сем году, на двадцать пятом году моего рождения, я в Индию отправился.

Прибыв туда, как в Пондишери, так и в разных других французских селениях, равным же образом подаваемым мне комиссиям, пребывал одиннадцать лет, и между тем немалое время на Коромандельских брегах, где я имел случай спознаться и подружиться с единым знатным брамином Паднапаба, который, по особливому ко мне благоволению, изучил меня священному их языку, называемому санскрит.

В 1774 году, когда я уже был на тридцать четвертом году от моего рождения, получено было приятное для меня известие, что нынешний шведский король Густав III, разрушив все партии, столько лет раздирающие Швецию, приобрел себе пристойную королю власть, без нарушения прав и вольности Швеции, которая, по учению монархического правления, более нежели прежде в Швеции процветает. А поскольку само желание таковых перемен было причиною несчастий родителя моего и моих, то я немедленно принял намерение проситься о возвращении в Европу и оттуда намерение взял ехать в Швецию, просить о восстановлении памяти родителя моего и о возвращении мне его имений.

По одиннадцатилетнем пребывании в сих отдаленных от Европы местах, не можно было мне сего отказать.

Я был отпущен, и на фрегате «Надежда», на коем был капитан г-н Б., в исходе ноября месяца сего самого года, из Пондишери отправился в Европу.

Декабря 12 числа, уже по исчислению нашему, считали мы себя быть близ мыса Доброй Надежды, когда сделалась вдруг превеликая и необыкновенная в сих местах буря. Ветер был со стороны северной, которому никакое искусство мореплавателей сопротивляться не могло, и мы были посреди беспрерывно продолжающегося мрака и при сильном дыхании ветра несены на полдень к полюсу антарктическому. По шестидневном беспрестанном страдании, среди сильных валов морских, в которые мы потеряли две свои мачты, когда уже корабль, разбитый и поврежденный, во многих местах впускал в себя воду, и уже мы иного, кроме смерти, не ожидали, вдруг буря утишилась.

Декабря 19 числа блистающее солнце оказалось и остался только посредственный прохладный ветерок, несущий нас к полудню. Конечно, вдруг такая перемена долженствовала в нас произвести совершенную радость, но мы и при утишении бури зрели себя в такой же опасности, какую и в саму бурю ощущали, то есть что поврежденный от биения вод корабль наш повсюду воду впускал, и все помпы, которыми действовали беспрестанно, не могли не только достигнуть сделать уменьшения влияния воды, но паче она умножалась, и следственно ежеминутно мы должны были ожидать, что корабль наш потопит. Однако капитан, г-н Б., взял высоту и нашел, что мы были в 58 с половиной градусах полуденной широты, то есть в таком месте, куда еще, сколько известно, ни один европейский корабль не проникал, ради великих льдов, окружающих антарктический полюс, и считалось невозможным туда проникнуть. Но ко удивлению нашему мы их тогда, кроме малых льдинок, не видали.

В таком мы были состоянии, когда новая опасность нам стала угрожать, то есть, что часть корабельных служителей взбунтовалась и приняла намерение, сколько их поместиться могут на находящемся боте на корабле, уехать. Сие возмущение произвело некоторое ослабление в работе, ибо единые, неповинующиеся своим начальникам, спускали бот, накладывали припасы, другие старались их до сего не допустить, а работа выливки воды ослабевала, и корабль водою наполнялся.

Тогда г-н Б. старался их увещевать к пребыванию на корабле, представляя отдаленность от всех мест знаемых, куда бы им пристать, дальность мореплавания и должность, которой они обязаны друг другу, что отъездом своим в конечную погибель всех сотоварищей своих приведут; напротив того, по видению некоторых морских птиц, которые обыкновенно не в дальнем расстоянии от берега живут, он надеялся найти какую землю. Если же и в сем ошибается, то, конечно, огромные льды, окружающие антарктический полюс, не могут быть далеко, то он может хотя к какой льдине пристать и сделать исправление корабля, а тогда и все спастись могут.

В случае же неудачи всего сего, предлагал им взять еще на себя терпение на сутки, ибо он предвидит, что с выливанием воды некое время еще корабль не потонет, и когда в сие время никакой надежды на спасение не получат, то могут, севши на бот и привязав сделанный из досок корабельных плот, все к единой части для спасения своего себя подвергнут. Но он говорил не слушающим его слов, и уже многие стали сходить на бот, а другие им сопротивлялись, и едва еще при сем случае кровопролитие не произошло, когда вдруг один матрос, сидящий на последней нашей мачте, закричал, что он видит несколько лодок, и кажется, что вдали и земля ему видна.

Каждый может себе представить, коликую сие перемену во всех нас произвело; мы зрели себя погибающими, а тут надежда к жизни обновилась, неповиновение престало, и все с усердием кинулись выливать воду, которая в бывший беспорядок в корабль натекла, да капитан и другие побежали на мачту и, смотря в трубу, удовольствие и удивление их паче умножилось, примечая, что не только видят землю, но землю населенную и вид града имеющую. А между тем, к вящему нашему ободрению, ветер немного усилился, и корабль весьма скоро несся к желаемому пристанищу.

Уже мы с самого корабля начинали видеть землю: чрез трубу усматривали построенный хороший град – тут, где мы только думали льды или по крайней мере пустую землю, или населенную варварскими народами обрести. Мы мало почти давали вероятия очам нашим, когда еще новое обстоятельство нас удивило: сие есть, что узрели мы из-за единого мыса вышедшие два великие гребные судна, которые, как мы после увидали, были строением своим смешение морской архитектуры: индейских народов и европейской, имели мачты и паруса, и снабженные великим числом людей, которые к нам прямо шли.

Сие удивление, однако, смешано было с некоторою опасностью, ибо хотя по всему, что мы зрели и могли надеяться найти тут народ изученный и в обществе живущий, который и не мог варварским быть, но состояние наше было такое, что нам возвратиться было не можно, и хоть бы и к каннибалам в руки попались, должны были и на сие решиться.

Однако корабль наш, имея скорый ход по ветру, а и те плыли на парусах навстречу нам, мы вскоре сблизились; но как мы уже спускали бот, чтоб ехать на те суда просить о приятии нас, узрели, что и от них плыла к нам большая лодка, на которой было восемь человек гребцов, и сидел в ней единый человек, держащий нечто густое, зеленое, которое по приближении к ним мы усмотрели, что сие было связанные сосновые и еловые ветви.

Лодка сия к нам без всякого страха приближалась, и как мы все прибежали к тому борту, чтобы ее видеть, и уже можно легко было слышать произносимые слова с оные, тогда начальник, встав и простирая к нам руку с сим пуком зелени, зачал говорить санскритским языком. Довольно всем, уповаю, известно, что в Индии сей язык считается священным, и знатные брамины, которые его знают, не обучают тому никого из чужестранных, но я выше сказал, что по особливой дружбе ко мне одного брамина оному научился, и так как я был единый на нашем корабле, который мог его разуметь.

Речь его к нам была следующая: «Кто бы вы ни были, но видим по состоянию вашего корабля, что вы имеете нужду в помощи, примите ту, которую от искренности сердца мы вам, как подобным себе, представляем, и будьте уверены, что никогда наисильнейшие наши попечения не могут сравняться с горячим желанием, каковое мы имеем вам благодеяния наши оказать».

Я истинно скажу, что радость и удивление на несколько минут привели в онемелость уста наши; однако ответ ему был через меня со всеми изъяснениями нашей благодарности и с показанием нужды нашей. А между тем временем он пристал к нашему кораблю и взошел на оный. Сей был человек лет тридцати, взрачный собою, имеющий бороду выбритую; голова его была покрыта серою с малыми полями, но высокою шляпою, одежду имел из белого сукна длинную, подпоясанную ремнем, на котором висел не очень длинный, но широкий тесак, а за поясом был заткнут нож. На груди у него был черной шерстью вышит якорь, наверху которого кедровая шишка – желтым гарусом.

По первых приветствиях, в коих он много учтивости показал, мы хотели его потчевать, но он ничего, кроме воды, пить не стал, говоря, что у них есть запрещение пить все то, что может пьянство произвести, и сам попросил кусок хлеба, [вместо] которого мы ему подали морских сухарей. Он один разломил, подал нам, говоря, что преломление хлеба и вкушение его у них за клятву доброго согласия и союза почитается.

Мы, можно сказать, о всем, что видели, были в изумлении; мы думали, что человечество и учтивость в одной Европе пребывают, но нашли в таком народе, который казался быть отделен от всего обитаемого света, более прямого любомудрия, нежели вообразить себе могли.

Однако между тем, как мы чинили такие размышления, сей бывший у нас офицер на корабль свой приехал, и мы узрели вскоре оба корабля, приближающиеся к нам, и немалое число лодок, наполненных людьми, ехавших к нам. Сие нас в некоторое сомнение привело, которое однако вскоре кончилось, ибо первая лодка, которая пристала к нашему кораблю, была лодка начальника сих кораблей, который, войдя к нам на корабль, первое сказал нам приветствие, что, не распростирался в напрасных учтивостях на словах, лучше самым действием оказать свое благоволение, а как он чрез посланного прежде от него офицера уведомил о худобе нашего корабля, то повелел немалому числу своих людей ехать на наш корабль, которые бы постарались скорее выливать воду, освободив тем и наших людей от столь тяжкой работы, которую они, конечно, толь немалое время претерпевают и дать им приличное по долговременному путешествию успокоение; и к тому же, чтобы и излишние вещи нам выгрузить на его корабли, дабы наш тем легче был; он же ради унявшегося ветра повелит привязать наш корабль к его судам и буксировать в порт.

Мы не смогли иного учинить, как с совершенным признанием приносить ему благодарности; и действие словам его последовало, но с такою точностью, что, хотя и велено было нашим офицерам смотреть за выливанием воды, но они только что смотрели, не имея нужды побуждать, ибо работа с таким усердием и тщанием производилась, что и наши, спасающие себя от потопления, более усердия не показывали; одним словом, мы нашли в последнем из них такие знаки человеколюбия и благоволения, что каждый из нас сему удивлялся, и мы считали, что как бы не к незнаемой земле приближались, но к земле отечества нашего, и не неведомый народ зрим, но братии и родственников.

Между тем временем позван был начальник в каюту нашу; мы его потчевали сколько могли индейскими закусками и винами и при отъезде его хотели его подарить часами и бриллиантовым большим перстнем, но он точно так же с нами поступил, как и прежде посланный от него, однако со всею учтивостью; званы мы были им на его корабль.

Когда мы приехали на его корабль, то с удивлением увидели на оном пушки, которые были поставлены на верхнем деке и покрыты, дабы они невидимы были. Однако мы им были со всею возможною учтивостью, и можно сказать, родственническою ласкою приняты – он потчевал нас разными закусками и родом чаю из разных трав сделанным. Тут в первый раз он спросил нас, какого мы народа и какая была причина нашего путешествия?

Мы, не отстав от обычая европейцев выхвалять силу и могущество своих государей перед народами, которых мы варварами считаем, с великолепными изъяснениями сказывали ему, что мы суть подданные короля французского, наисильнейшего и богатейшей страны государя в свете, что предки его еще учинили завоевание на брегах индийских, весьма отдаленных от его страны, учредили город Пондишери, где производится великая торговля и получаются великие богатства, откуда мы, возвращался во Францию, в сии места ужасною бурею были занесены.

На сие, подумав несколько, начальник офирский нам ответствовал: «Простите мне, что я с тою искренностью, которая составляет главнейшее умоначертание народа отечества моего, вам на все ваши слова скажу: мне кажется, видеть [можно] некоторое противоречие в ваших словах. Вы называете государя своего властителем наибогатейшей страны в свете, но если то так, зачем же делать завоевания в отдаленных местах от своей державы и посылать подвергаться подданных своих к толиким опасностям, чтоб новые богатства получить, когда земля его собою богата есть. По нашему мнению, все богатства суть относительны.

Я не могу усомниться в речении вашем, что отечество ваше есть богато само собою; но, конечно, оно бедно в рассуждении разных нужд, коим оно подвергнуто, а без того бы и не было нужды ни дальние приобретения делать, ни толиким опасностям подвергать народ свой. Я не мог удержаться, чтоб не изречь вам моих мыслей; но прекратим о сем наш разговор, ибо каждая страна имеет свои обычаи, с коими она и должна остаться, если их полезнейшими находит. Но вы теперь у нас гости; хотите ли возвратиться на ваш корабль и на нем доехать в пристанище наше, или за лучшее рассудите остаться здесь на корабле, где менее для вас опасности есть, а более будете иметь спокойствия?»

И как мы выбрали возвратиться на свой корабль, то им и были отпущены, и он нас до самого борта провождал.

Все сие происходило в течение 19 числа декабря месяца. И мы уже поздно поехали с корабля офирского начальника и, найдя уже наш корабль облегченный и людей офирских беспрестанно работающих для выливания воды – не видя никакой опасности, легли спать.

Однако все сие он делал с великою поспешностью, прося нас, чтобы дозволили ему осмотреть наш корабль, дабы он мог начальнику своему о нашем состоянии донести.

Мы не могли ему в сем отказать, и он, не спросив нас о нации нашей, ни о причине нашего путешествия, по осмотре корабля поспешил уехать, с уверением, что мы вскоре увидим действие его обещаний в подаянии нам помощи, и как мы хотели его подарить несколько блистательных цветов сукон и индийских парчей, то он их не принял, говоря, что лучший дар и лучшее удовольствие, каковое мы могли сделать им, есть, что подали способ оказать им свое человеколюбие – и, сказав сие, поехал.

Глава III. Приезд писателя в офирское пристанище, город Перегаб

Мы были в самое то время года, когда в сих странах самые длинные дни, а потому когда мы в четвертом часу проснулись, то уже зрели себя входящих в единую великую реку и видели пред собою на обеих сторонах сию реку и построенный град с великолепными зданиями. Приметили мы, однако, что многие из сих зданий были только одни развалины.

Любопытство наше не могло довольно удовольствоваться воззрением на все и вопросами находящихся на корабле нашем офицеров, и от них мы узнали, что страна, к которой мы приближались, имела общее именование Офирской Империи, град и пристанище, в которое входим, назывался Перегаб, а река Пегия.

Между тем как мы делали наши вопросы, корабль наш достиг в пространную, сделанную руками человеческими, гавань, отверстие которой имело два укрепления, снабженные пушками, а в оной мы увидели немалое число парусных и гребных великих судов.

Корабль наш был прикреплен к берегу, и вскоре приехал к нам один офицер звать нас на берег к тому самому начальнику, который был на тех судах, которые нас встретили. Мы немедленно поехали с судна нашего и нашли его стоящего на берегу. Он, по первых приветствиях, звал нас к себе обедать, и уже род карет, сделанных наподобие наших фурманов (крупных крытых экипажей), однако с малыми стеклами – каждая запряженная двумя быками – стояли на берегу, и мы, четыре человека офицеров корабля и я, поехали в дом его, который находился близ гавани.

Дом его был весьма посредственной величины и ничего великолепного не представлял. Встречены мы были на крыльце женою его, женщиною молодою и прекрасною собою, которая одета была в белом камлотовом платье; голова ее была повязана родом вязаной ленты пунцового цвета, и волосы ее черные, косами сплетенные, лежали по плечам ее. Она с великой радостью приняла своего супруга и, прознав от него о нас, сделала нам многие учтивости. Мы были ею введены в комнаты, которые не имели никаких излишних украшений; стены были подмазаны алебастром, столы и стулья из простого дерева; но удивило меня то, что я видел поставленных несколько малых зеркал.

И тут пришли еще три человека морских офицеров, находящихся под его начальством, как их мундиры белые показывали.

Через час по приезде званы мы были к столу; он накрыт в одной большой комнате. Скатерть была простая, лежали тарелки, ножи, вилки и ложки, так как по-европейски восседали на стульях. Сервиз был жестяной, и хотя все с великою чистотою, но и с великою простотою было. Кушанья было очень мало, ибо хотя нас было и десять человек за столом, но оно состояло в большой чаше похлебки, с курицею и с травами сваренной, в блюде говядины с земляными яблоками, блюде рыбы вареной, в жареной дичи, пирожном, сделанном с медом, молоке и яйцах.

Пили мы в зеленых стеклянных больших сосудах воду, а потом мы потчеваемы были разными напитками: пересиженной водою из сосновых шишек с медом, водою из черной смородины и единым питьем густым, о котором мы узнали после, что оно было сделано из проса, наподобие нашего пива.

После стола вошли мы в прежнюю комнату; там нашли мы землянику, клубнику, чернику и морошку, сот меду и патоку в горшках, с которой тамошние жители все сии ягоды ели.

Во время продолжения стола приметил я в прекрасной нашей хозяйке великую скромность и, хотя я сидел возле нее, хотя она мне оказывала учтивое внимание, однако мало спрашивала об обычаях нашей страны, а также казалось удивлялась, что я был уже в таких летах не женат и что капитан наш оставил свою супругу.

Вскоре после стола начальник сей, наш хозяин, который был капитан корабельный и именовался Ганго, сказал нам, что завтрашний день мы должны предстать Адмиралтейскому правлению, и тогда мы получим повеление о починке нашего корабля и определены нам будут квартиры, а между тем временем он предоставляет в квартиру свой дом, где хотя нам и тесно будет, но однако уповает, что мы спокойнее можем препроводить сутки, нежели на корабле. Мы его благодарили за его учтивость, и он нас отвел в две комнаты, где мы нашли и постели.

Назавтра в седьмом часу по нашим часам хозяин наш пришел нас взять, чтобы вести в правление Адмиралтейства.

Дом, где сие правительство имело присутствие, был старинной, но великолепной архитектуры и великой пространности; он был возле самой единой крепости, обнесенной земляным валом, где были все хранилища и работы адмиралтейские производились. Мы были с береговой стороны приведены к сему дому и, взойдя на великолепную мраморную лестницу, были ведены разными покоями даже до места присутствия.

Тут, при отворении нам дверей, введены мы были в присутственную комнату, где мы нашли поставленный позлащенный трон и обращенные кресла. Возле сих кресел на приступке трона другие – и возле них стул, на котором сидел единый не старый человек – немного одаль от стола. Сей был, как мы после познали, поверенный главного начальника морских сил, или Генерал-Адмирала, ибо сей в правлении сем не всегда присутствует, но обретается в столице при Императоре, а чрез поверенного своего получает известия о всем происходящем и предложении свои дает.

Потом за столом, как после же нам сказали, сидели два миага, то есть адмиралы; два мамиага, то есть вице-адмиралы; каласнар, или начальник морской артиллерии; калагир, или строитель и снабдитель кораблей; казкола, или казначей, и колатедер, или начальник тутошнего порта.

Все они были в белом платье, имея разные знаки на грудях, изъявляющие их чины. Адмиралы – дабы употребить европейские именования – имели черной шерсти вышитый якорь с тремя в кругу сосновыми шишками, все в тройном кругу из красной шерсти и золота; вице-адмиралы и другие [имели] такие же знаки, но только с двумя кругами.

Начальник порта, иже был четвертого класса, как мы после узнали, имел такое же изображение и один круг простой; но поверенный Генерал-Адмирала имел на груди на кресте положенные два якоря без прибавления сосновых шишек и в одном красном кругу, и сие было нам истолковано, потому что поскольку он был генерал-адмиральский поверенный, то только его знак и носит, без прибавления сосновых шишек, иже есть герб государственный; имеет же вокруг сего знака один круг в показание, которого он класса по собственной своей службе.

Как скоро мы были введены, то все сии присутствующие, из коих многие уже были престарелых лет, встав, учтиво нам поклонились и на поставленные стулья повелели нам сесть. По кратких минутах начальник порта именем всего присутствия нам следующее говорил: «Правительство здешнее, получив вчерашний день донесение от начальника кораблей, который вас встретил в крайней опасности находящихся среди моря, определило для изъявления человеколюбия правления нашего и незнаемым нам народам, из всех государственных припасов и нашими работниками корабль ваш починить, как можно скорее, и, снабдив вас всем нужным для дальнего путешествия, отпустить немедленно, дабы великие льды мореплавание ваше не учинили опасным, и препоручило сие исполнение мне, но как архитектура вашего корабля есть отличная от нашей, то вам только надлежит определить своих приставов, которые бы делали указания нашим работникам. Что же касается собственно до ваших особ и до всех подчиненных вам, то примите предложение нашего странноприимствия, состоящего, чтобы жить вам в разных домах наших граждан, довольствуясь всем от них, и вы, конечно, найдете в оных всевозможное спокойствие и удовольствия, какие они приобрести вам могут».

Выслушав таковую речь через меня, единого знающего санскритский язык, коим в сей земле говорили, мы все принесли наше благодарение. А тогда начальник порта, обратившись к г-ну Б., нашему капитану, говорил, что как ему препоручено иметь попечение о починке корабля, то, имея частую нужду с ним объясняться, он и просит, чтобы он принял его предложение жить в его доме.

Г-н Б., с благодарностью сие приемля, просил только, чтобы позволено было и мне, могущему служить переводчиком, с ним жить, на что также колатедер охотно согласился. А по сем мы были отпущены из сего присутствия и вышли вместе с прежним нашим хозяином и колатедером.

В другой комнате все прочие офицеры были другими прошены жить в их домах, и мы просили дозволения заехать в дом нашего первого хозяина, принести ему благодарение за все его учтивости, и так к нему поехали с обещанием быть оттуда на пристани, дабы купно с колатедером учредить о немедленной починке корабля.

Приехавши мы в дом прежнего нашего хозяина, приносили ему и супруге его благодарение за все их оказанные к нам учтивства, и ими поручик наш г-н С. удержан был жить в их доме.

Оттуда мы пошли на пристанище, где уже начальник порта нас дожидался; он вскоре с капитаном нашим распорядился всем для починки нашего корабля, и уже при нас зачали выгружать остальное из корабля, дабы его ввести в док для починки. Тогда прислан был к нам один офицер от первого Адмирала звать нас к нему обедать и таковые, как прежде я помянул, были присланы колесницы, куда с колатедером и поехали.

Дом его стоял на едином рукаве реки Пегий, не малой пространности, но внутренность его совсем была проста и только чисто подмазана штукатуркою; приняты мы были им с великим учтивством, и по кратких разговорах, обращающихся о некоторых приключениях мореплавания и о корабельной военной и купеческой архитектуре, званы мы были к столу.

Хотя повсюду видна была совершенная чистота, но нигде роскоши не было; сервиз его был глиняный, испещренный разными красками. Ели мы хорошее мясо, но немного и просто приправленное; вин, кроме разных вод и единого содеянного из проса, никаких других не было.

За столом была весьма прехорошая музыка, составленная из роду круглых и прямых труб, из флейт многоствольных, каковы были древние; из роду барабанов и висячих со струнами треугольников, по коим, бив палочкою, играли.

Но, можно сказать, лучшее украшение стола составляла его особа; он был человек за семьдесят лет, но еще бодр и здоров, разговоры его были приятны, и он между важных дел искусно мешал дела веселые, приятно рассказывал случившиеся с ним вещи, и между прочим, что он еще был в молодых летах, когда в едином походе для прикрытия ловителей китов, видел одно судно среди льдов, носящее такой точно флаг как наш. Что сие судно было так стеснено льдами, равно как и его, что хотя и в близости он находился, но помощи подать не мог и с сожалением видел его погибель.

По сем полюбопытствовал знать, чего ради у нас так много флагов на кораблях; и как мы ему сказали, что сие было для учинения сигналов, то он весьма удивлялся, хвалил выдумку сию европейцев и просил, чтобы мы дали ему описание, как делать сии сигналы, с усмешкою сказав, что сие, вероятно, не таинство государственное и что они не уповают никогда сие искусство в действо против нас употребить.

В самое сие время вбежал офирский морской офицер, сказывая, что матросы наши на берегу завели драку и что они, вооружаясь смертоносными оружиями, поражают. Как сие было сказано вслух, то я тоже, взяв позволение у капитана, просил, чтобы мы были отпущены для унятия своих.

На сие получив дозволение, я сказал капитану, и мы спешили к сей драке и подлинно нашли, что уже наши с палашами и с топорами дерутся с офирцами, которые не толь стараются их поражать, как защищаться.

Мы, хотя видели своих пьяных, однако с обнаженными шпагами кидались в опаснейшие места и наглейших тщились унять; но может статься, в буйственном состоянии наших матросов, мы бы в сем и не успели, если бы на сие время не поспешил офирский отряд, состоящий в тысяче человек, имеющий весьма длинные копья, который, вскоре наших окружив и наклонив концы, начал стеснять так, что ни через копья ни поражать, ни защищаться не могши, наши все бывшие в драке, в числе сорока человек, принуждены были кинуть оружие и сдаться пленными, к чему и мы их побуждали.

Пленные сии были отведены в темницу, а мы спешили к Адмиралу стараться наших извинить и испросить им пощаду, но уже никого в доме его не застали, ибо Адмирал и все начальники адмиралтейские были на сей драке и оттуда прямо проехали в адмиралтейское присутствие, и вскоре нас настиг единый офицер, повелевающий нам туда идти.

По вхождении в присутственную горницу, мы нашли всех имеющих вид огорченный, которые с прискорбием нам говорили о бывшем приключении, объявляя, что единый из офирцев был убит. А как законы их всякое уголовное дело повелевают безо всякого промедления исследовать, то они, собравшись в тот самый час, уже определили судей. Но поскольу они имеют дело с чужестранными, то хотят, чтобы и мы присутствовали в сем суждении и чтобы мы дали по совести им знать, какие суть наши законы зачинщикам беспорядков, дабы офирские с нашими согласив, учинить наказание виновным. Окончили они свою речь, благодаря нас за все старания, какие мы оказали с опасностью себе унять сей беспорядок.

Мы тотчас были введены в другую комнату, где уже судьи, часть в белых платьях – о коих я уже сказал, что то были мундиры морские – и часть в голубых, о коих мы после сведали, что то были судьи гражданские.

Нас ожидали. По вхождении в сию комнату мы вместе с ними за стол были посажены, и немедленно словесно рапортовал морской офицер, представив свидетелей, что драка сия произошла от неких вольных поступков единого матроса, которые он учинил в рассуждении жены одного мещанина из стекшихся видеть чужестранных, что сей мещанин, видя сию наглость, хотел отвести сего матроса, но тогда же получил удар с показанием более наглости, и как он хотел еще его оттолкнуть, то другие вступились, и началась драка, в которой один из перегабских жителей был топором умерщвлен и некоторые переранены.

По сем были приведены связанные и скованные матросы, которых мы усмотрели быть пьяными, однако и от оных довольно узнали, что при выгрузке корабля они, нашедши горячие и другие вины, перепились пьяны. Мы, видя их в таком состоянии, просили, чтобы дали им сроку до завтра, дабы сии весьма отягченные пьянством, могли порядочно ответствовать. Нам показалось, что судьи изъявляли свое удивление о сем их состоянии, и как я истолковал силу сих напитков, то они на требование наше согласились, с удивлением однако спрашивая, зачем мы имеем столь ядовиты вещи? Я ответствовал, что они не суть ядовиты и, напротив, что много пользы приносят от умеренного их употребления, но излишество причиняет такой беспорядок.

С терпением выслушав, единый старый муж ответствовал мне, что из всех моих слов он понимает, что со всею их полезностью они не суть необходимы человеку, а по вреду происходящему он никогда себе не представит, чтобы и единочасный происходящий от них вред не превосходил многих лет полезность, получаемую от сих напитков.

Назавтра мы в шесть часов поутру опять собрались в ту же судебную палату; виновные наши и свидетели были представлены пред судьей, учинены были им допросы, а нашим я переводчиком был, и хотя сие так долго продолжалось, что уже время обеду наступило, но мы не пошли домой обедать, а приготовлен нам всем был стол в самом том доме.

После обеда потребовано было от нас, чтобы мы сказали, какие наши законы о подобных убийцах. Мы, – истинно сказать, – хотя сохранить наших людей, сказали, что таковые от нечаянно происшедшей ссоры учинившие убийство осуждаются на год в работу. А после сего единый из судей разогнул книгу законов, в которой читал следующие законы:

1) Каждый умышленно учинивший смертоубийство да накажется смертью, и четвертая часть его имения да отдается оставшимся после убитого.

2) Если кто неумышленно в какой драке или другим случаем умертвит человека, и сие в первый раз да осудится на три года в работу, и из имения его возьмется столько, сколько сей убиенный мог бы прибытку дому своему принести в три года, но только чтоб сие не превосходило четвертой части имения убиенного.

Следует длинная роспись, за кого сколько платить: за мещанина – шесть фунтов чистого золота.

3) По прошествии года приставы у таких осужденных в работу должны уведомить правительство, коли кое-кто показывает раскаяние в учиненном убийстве, и потому правительство может уменьшить время работы или и совсем освободить.

4) Ежели учинится драка между многими и многими, и в той, однако, убийца будет известен, учинить с ним тоже наказание; а возмездие дому убиенного учинить с зачинщика драки и с убийца – две трети, а третья треть – со всех бывших в сей драке.

5) Зачинщик драки, ежели он и убийца, должен быть осужден на пять лет в работу и прежде двух лет освобождение не получает. Платить же две трети в удовлетворение дому убиенного.

6) Ежели зачинщик драки не есть убийца – осуждается на два года в работу и прежде года свободы не получает; платить одну треть в удовлетворение виновного.

7) Ежели в слушании драки неизвестно будет, кто есть убийца, то зачинщик драки осуждается на два года в работу и прежде года свободы не получает, платить треть в удовлетворение дому убиенного, а прочее располагается на всех бывших в драке.

8) Из всех бывших в драке, хотя бы никто точно убийца найден не был, по жеребью, десятый человек осуждается на год в работу; прочие же на месяц и платят детально на зачинщика драки по положению в удовлетворение дому убиенного.

По следствию же и нашлось, что хотя зачинщик сей драки и известен был, но не он учинил убийство и не найдено было, кто точно убил офирского гражданина, почему зачинщик и осужден был на два года в работу, а прочие на месяц, с платежом шести фунтов золота – почему и повелено было заключить определение.

Мы таковым повелением, как громовым ударом, были поражены, ибо сие отнимало у нас надежду возвратиться сей год в отечество наше. Я, иже по знанию моему санскритского языка всегда был употребляем чинить изъяснения, со общего согласия всех наших офицеров представлял судьям следующее: «Мы слышим ваше определение и справедливость оного оспаривать не можем; но случается, что и самая строгая справедливость несет с собою некоторый род жестокости, как и есть сие определение вины справедливо и милосердно, по законам вашим, наказуются; но вспомните, вы нас спасли от потопления, со всем возможным человеколюбием прияли в пристанище ваше. Мы были в самое время начала сей драки у ваших начальников.

Приемлем самих вас в свидетели, что мы своей жизни не щадили для унятия сей драки, то будем лишением способа, обещанного вами – отнятием у нас лучших и искусных людей, наказаны длинным опозданием возвратиться в отечество наше, и сего ради и просим о отмене сего определения, дабы тем исполнилось учиненное вами нам обещание».

Один из старших судей с усмешкою, но однако с важным видом ответствовал нам: «Когда вы толь чувствуете странноприимный поступок нашего народа, то мы имеем причину от вас надеяться, что вы и предадите судьбу свою и исполнения учиненного обещания нам; и уповая, что добросердечие офирского народа и доброта его законов не подаст вам причины жаловаться. Но да исполнятся законы положений; ибо если для вас учинимся неверны нашим законам, то какую можете веру к словам нашим иметь»?

Сим окончил он свою речь, и вскоре определение было готово, которое по прочтении всеми ими было подписано; требовали они, чтобы и мы его подписали, и мы, не смея раздражить судей, во власти коих находимся, также его подписали и уже за полночь вышли из собрания, дабы идти в свои квартиры; а судьи тут еще остались, и на завтра велено нам было в седьмом часу поутру быть паки в сие присутствие.

Возвращаясь в нашу квартиру с начальником порта, мы показали наше удивление о столь долгом присутствии в судебной палате. И он нам на сие ответствовал, что сие есть узаконение их страны, что как скоро уголовное дело дойдет к суждению, которые весьма редко случаются, то судьи должны от утра до полночи не выходить из присутствия, разве остановка будет за справками или за отысканием свидетелей, или винных, и тогда, хотя бы в полночь сие случилось, немедленно судьи собираются и продолжают дело.

Назавтра в седьмом часу мы приехали в судебную палату – нашли судей и всех наших взятых под стражу связанных. Признаться должно, что состояние их тронуло нас до слез, и как не останавливаясь, введены мы были в судебную палату, то уже не нашли мы такой ласки, какую прежде видели; но президент, сухо нам поклонившись, повелел единому из предстоящих тут в синем платье офицеру, носящему на груди знак меча, ввести винных для наказания, говоря, что и нам должно туда же следовать.

Мы родом некоторой церемонии последовали виновным, которые были взведены на высокое для сего уготованное место. Прочтено было определение осуждения их; принесен был сосуд для метания жеребья десятому, коим по году быть в работе; оный был кинут, и уже приступили стражи взять каждого отвести в места наказания их, когда вдруг раздался весь народ, и мы узрели председателя с двумя судьями, приехавшими к сему месту. Все остановились, и пленных наших, в ожидании нового повеления, не повели.

Председатель, прошедши мимо нас, повелел нам за собою следовать на возвышенное место и там, вынув бумагу, отдал читать секретарю, которая была следующая (ибо нам тогда же копия была отдана):

«Лета 1704 от возобновления Офирской Империи, месяца четвертого долгоденного, 10-го числа, по случившейся драке между служителями корабля короля французского, называемого „Надежда“, который был спасен от потопления офирскими морскими стражами и гражданами города Перегаб, и по следствию, учиненному в самый тот день и назавтра нашлось, что Генрих Флер, матрос сего корабля, был зачинщик оной, а 39 человек других к нему пристали, и неизвестно кем убит до смерти единый гражданин офирский, именем Занигор, ремеслом хлебник.

22 числа месяца, в полночь, подписано было определение, по точным узаконениям Офирской Империи, которые в том определении прописаны, учинить им наказание, а именно: зачинщику – отослать его на два года; из прочих от девяти десятого по жеребью на год, а остальные на месяц в работу, и должны они заплатить в пользу дома убиенного шесть фунтов чистого золота: треть зачинщик и две трети прочие, ежели сие не превосходит четверти их имения. Сие определение во время третьей стражи перед народом было чинено и к исполнению преступлено, кроме взыскания удовлетворения. И как еще офирский закон повелевает не оскорблять пришельцев, а учинивших преступление высылать вон из земли, того ради сии осужденные от работы избавляются, ибо и без того, по починке их корабля, они должны страну сию оставить.

Но дабы они не приключили еще какого беспорядка, отдать их в особливый дом под стражу и никуда не выпускать, разве потребует капитан их для нужд починки корабля, то и в сем случае отпускать их под стражею. Что же касается до платежа шести фунтов золота в удовлетворение дома убиенного, то сие как возмездие приватной семьи упущено быть не может и оное взыскать, и расписку от получившего его лица представить в суд.

Драка сия произошла, как сами офицеры объявили, от повреждения разума сих виновных, происшедшего от пития некоего их страны напитка. Достойны бы наказания были и офицеры, что, имея на корабле своем толь ядовитую вещь, ее не охраняли; но как они, по всему видно, искренно объявили, что у них нет обычая блюсти сию вещь, но она у них свободна каждому пить, сколько кто хочет и сказывают как бы здоровье приносила, да и самый их поступок изъявил в усердии их деяния драки, то в сем они не виноваты, но винен дурной обычай их страны, который и учинил оных содеять нечаянно такую неосторожность, а сего ради сие им прощается, а только повелевается, чтобы впредь с великим тщанием в бытность свою в сей стране хранили сей вредный напиток, дабы и еще какого беспорядка не приключилось; в противном случае они, как первая причина происшедшего зла, ответствовать будут».

Сим окончилось сие наказание, и мы, принесши благодарение за оказанное милосердие, спешили поскорей все находящиеся у нас вино отдать в магазины офицерские хранить, дабы за него и за пьянство не ответствовать. Подлежащее золото немедленно дому убиенного заплатили и расписку, засвидетельствованную бывшим офицером при исполнении и нашим хозяином, отнесли в суд.

По сем отъехали мы в дом нашего хозяина, где с обыкновенною ласкою и учтивостью с нами поступали.

После обеда прислан к нам был офицер в черном платье от Генерал-Губернатора, который чин у них называется Яги-Яг, звать нас к себе.

Мы, предводительствуемые хозяином нашим, капитаном над портом, к нему поехали. Дом его был среди города – пространное здание, но без всякого великолепия, также и внутренность его, имеющая множество комнат, никаких украшений, кроме белых стен и чистоты, не представляла и единого портрета, на доске написанного, каковы и у всех в домах.

Сей Яги-Яг был человек уже весьма старых лет, но еще довольно бодр, имел на себе черное платье и золотую цепь на шее, на которой висела четырехугольная медаль с изображением трех сосновых шишек. Он принял нас посреди комнаты весьма учтиво, говоря, чтобы мы извинили его в том, что он сделал нам труд званием к себе, но в том он желал только изъявить уважение к чужестранным. Мы, со своей стороны, извинялись, что не могли прежде изъявить ему нашего почтения за известными, конечно, ему обстоятельствами.

Он извинение наше благоприятно принял, звал нас в завтрашний день обедать и всегда тогда, когда мы можем иметь свободное время.

Так мы были от столь почтенного мужа приняты и были еще у многих начальников, о коих я уже не хочу входить в подробности, довольствуясь сказать, что не единого дня не проходило, чтобы мы не были куда званы обедать. А утро и около вечера время офицеры наши корабельные употребляли для надзора за починкой корабля, которая с крайним поспешением офирскими жителями под указанием наших офицеров исполнялась.

Я же, не зная кораблестроительной архитектуры, употреблял время обзирать град и все, что в нем находилось любопытного.

Глава IV. Описание града Перегаба, веры офирцев и некоторых обычаев и искусств

В самый тот день, как мы представлены были Генерал-губернатору, вечером говорил я нашему хозяину, капитану над портом, что я бы весьма желал видеть град и все, что в нем есть достойное любопытства.

Он на сие мне сказал, что сие состоит в моей воле и что он охотно желал сам везде меня водить, но, быв обязан по должности своей делами, исполнить сего не может, а для сего даст мне одного офицера, хотя молодого человека, но весьма разумного, который потщится мне показать все достойное примечания в сем городе и дать мне некоторое просвещение, впрочем, не отрекаясь, и сам по вечерам мне сделает изъяснения о сомнениях, какие я могу иметь.

Я самое утро завтрашнего сего дни употребил рассматривать многие заведения в сем граде; видел тут учрежденную академию наук, исполненную собранием великого числа натуральных вещей; слышал тут от находящихся профессоров, что главное установление сей академии состоит [в том, чтобы] иметь попечение о изыскании полезных вещей для Офирской Империи, как способы разные травы переделывать в краски или в род льну, или пеньки и прочее; в сыскании, как лучше сплавлять и очищать минералы, во изыскании разных машин, чтобы облегчить труд человеческий.

Ученики разных состояний во множестве в разных классов стекаются, которым и словами и опытами показывают сии науки и самых неученых основаниям оных тщатся научить, отчего [не]удачи в мастерстве их происходят.

Видел биржу, где продают разные товары и произведения рыбной ловли, ибо чужестранных купцов тут нет. Видел верфь, сделанную, как они называют, для купеческих кораблей, на самом же деле для кораблей, употребляемых для рыбной ловли. Веден потом был в литейный дом, где видел, как у них льются пушки, в чем никакой разности с европейскими в способе литья не нашел, но нашел разницу в пропорциях пушек, которые более имеют калибры, длиннее и толстостеннее европейских; и еще нашел то примечательного, что мастер, получая за литье пушки, получает только за ту, которая совсем исправно вылита; где же хотя малая найдется неисправность, пушка переливается, и мастер платежа не получает.

Близ литейного дому находился арсенал, небольшой, но хорошо отстроенный, и все в совершенном в нем порядке. По проходе из разных мест в другие, ко удивлению моему видел я множество развалин и многие пустые места, которые показывали, что прежде сей город гораздо многонароднее и пространнее был. Не успел я тогда спросить о причине сего у моего вожатого, предоставляя требовать о сем изъяснения у капитана над портом, моего хозяина.

С самого начала своей государственной и общественной деятельности Щербатов выдвинулся как лидер оппозиционного правительству родовитого дворянства. Он отвергал абсолютизм, поскольку тот ведет к деспотизму, правовому хаосу и упадку нравственности. Многочисленные произведения Щербатова на эту тему долго оставались неопубликованными – так, работа «О повреждении нравов в России» была впервые издана А. И. Герценом в Лондоне в 1858 году вместе с повестью А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», также запрещённой в России.

А как уже час обеда наступал, то спешил я идти к Генерал-Губернатору, куда я был зван, где уже нашел многочисленное собрание. Я был им весьма ласково принят. Он меня, посадив возле себя, о многих обстоятельствах нашей страны и тех мест, где я путешествовал, расспрашивал, и между тем временем пошли мы за стол, который был так же простой, как и прочие, и кушанье было на толстых блюдах фаянсовых.

Я также сидел возле Генерал-Губернатора, по левую сторону другим, уступив место нашему капитану, который сидел первым, а по правую сторону сидели чиновники Офирской земли, в том числе были и вышеупомянутые Адмиралы.

Между разговоров упомянул я, что я сегодня имел любопытство смотреть достойные примечания вещи в граде. Генерал-Губернатор тогда мне сказал, что о сем известен, ибо от самого приезду нашего он уже дал повеление, что, если мы будем иметь сие любопытство, чтобы нас потщились б удовольствовать. «Но, – продолжал он, – я не буду вас спрашивать, что вы видели и как вам что показалось, ибо учтивость чужестранцев не позволит вам все, что вы нашли достойное охулению, сказать, да и не можете, не знавши ни обстоятельств, ни положения вещей, справедливо о сем судить. Но не могли вы, подъезжая к сему граду и ходя сегодня полем, не приметить множества развалин, а сие и может подать вам, как чужестранному, худые заключения о нашем правительстве учинить; и так я за должность себе считаю кратко рассказать вам историю сего града и думаю, что самые сии развалины привлекут ваше почтение к правительству нашему.

Земля сия не плодородная, покрытая прежде лесами, едва могущими расти, болотистая, уступок, можно сказать, моря, находилась во владении единого народа дысв, который и ныне недалеко отсюда граничит с нами. Между древними нашими великими государями был единый, именуемый Перега; сей нашел государство свое непросвещенным и погруженным в варварство.

Он первый учредил у нас порядочное правление, он учредил познание наук и военного искусства.

Тогда еще мы не производили торговлю с разными народами; хотел он их в оную страну свою привлечь, но не имел пристанищ. Сего ради начал войну с дысвами и по многих переменах счастья покорил многие их области и во время самой войны град сей во имя свое создал. Невзирая на отдаление сего места от всех других частей его империи, на не плодоносность страны, на близость ко врагам нашим и на трудность привозу всех вещей, оставив срединное положение в Империи древней своей столицы града Квамо, учредил здесь свое жилище; вельможи ему последовали, коммерция зачалась, и вскоре сей град из болота, против чаяния и против естества вещей, возвеличился.

Наследники его, так же возлюбив сей град, украсили его огромными зданиями, берег крепким камнем обделали; протоки содеяли порядочными и также камнем одели, завели училища, воздвигли здания разные удивительной великолепности, создали увеселительные дома, болота осушили, леса вырубили и произвели, можно сказать, превыше естества, Вельможи, жившие при них, им подражали и истощали также свое имение.

Многие тысячи народу погибли в сих работах, и несчетные сокровища издержаны были. Но сделанного не возвратить, и сожаления достойно бы было попирать плоды многих трудов, цену стольких жизней человеческих и многих сокровищ, хотя и самое содержание града, где учинилось усилие природе, многого стоило.

Но тогда же примечено было следующие зло:

1) Государи наши, быв отдалены от срединного положения своей империи, знание о внутренних обстоятельствах оной потеряли.

2) Хотя град Квамо и оставлен был, по древности его и положению, сие учиняло, что всегда стечение лучшей и знатнейшей части народа в оном было, а сии, не видев как род своих государей, любовь и повиновение к ним потеряли.

3) Вельможи, жившие при государях, быв отдалены от своих деревень, позабыли состояние земской жизни, а потому потеряли и познание, что может тягостно быть народу, и оный налогами стали угнетать.

4) Быв сами сосредоточены у двора, единый оный отечеством своим стали почитать, истребив из сердца своего все чувства об общем благе.

5) Отдаление же других стран чинило, что и вопль народный не доходил до сей столицы.

6) Древние примеры добродетели старобытных наших великих людей, купно с забвением тех мест, где они подвизались, из памяти вышли, не были уже побуждением и примером их потомкам и 7) Близость к вражеским границам; от сего народ страдал, государство оскудевало, престол был поколеблен и многие по возмущениям оный похищали; бунты были частые и достигло до той великой перемены, которым отечество наше было обновлено.

Мне долго вам рассказывать о сей великой и счастливой перемене: превеликий наш государь Сабакола взошел на офирский престол. Он, хотя видел все зло, которому причина сей град, но не желая при первом случае огорчить знатную часть вельмож, имеющих дома и селения вокруг сего града, располагал попеременно свое житье: в сем граде и в древней столице Квамо, расстоянием отсюда в восьмидесяти лимах.

Сколько позволили его доходы и бережливость, покупал у вельможей дома, так что они не чувствительно лишились привязанности к сему граду; разным чинам определил для житья дома из сих купленных; дал многие преимущества тем заводам, которых работа дороже стоит, как особливой доброте всякого вооружения, драгоценные ковры, служащие только к украшению и великолепию царских домов, или кому от императора в дар дадутся, делание фарфору и другой драгоценной глиняной посуде, тканье лучших штофов и шитье разных украшений и другим подобным и роздал на исполнение, не только многие купленные дома, но многие и из своих, как городских, так и загородных домов, и наконец, умирая, в присутствии совета, наследнику своему дал не малую тетрадь, что, по мнению его, к направлению государства исполнить надлежит, в которой, между прочим, было написано».

Тут он, встав сам из-за стола, вышел в другую комнату и, войдя с книгою, следующее прочел: «По вышеописанным причинам ясно мною усмотрено, что пребывание офирских государей в граде Перегабе не нужно для государства, однако, жалея потерянных трудов, а более того имея нужду в сем граде для морского пристанища, не должно без призрения его покидать.

А дабы от непребывания в оном императорского двора сей град не пришел совсем в упадок, я, уже скупив многие дома, учредил тут разные фабрики, дал преимущества купцам и мореходцам, учредил тут пребывание адмиралтейской коллегии. Советую поступать на тех же правилах мало-помалу, посторонними способами от двора снабжать сей град. Когда не тягостно будет великому числу приватных людей, желательно, чтобы казна облегчила и каждому тягость. Пребывание императорского двора совсем перенести в древний столичный град, оставляя только через три года на несколько месяцев государям посещать сей град».

Закрыв книгу продолжал: «По сим заветам сего великого государя и поныне исполняется, в течение 1700 лет. И хотя подлинно многие заведения учинены, хотя довольно людей привязанных к разным должностям и к купечеству здесь во граде обитают, но все сие не может заменить пышность и великолепие сластолюбивого двора, а от сего и видно много развалин и пустых мест в сем граде. Но можно сказать, что оный сам доказал, что каждая развалина была причиною многим великим зданиям внутри государства, и каждая пустота была причиною населения, плодородия и блаженства великих областей».

Я удивлялся красноречию сего почтенного мужа, и причина сия подала повод к разговору о строении городов, и он с великою мудростью доказывал, что не власть монаршая строит города, но физическое или политическое положение мест, или особливые обстоятельства. Либо, говорил он, где уже завелись великие селения и требующие, кроме земского управления, управления гражданского, либо где есть мастерства и рукоделия, либо где есть торги и пристанища, сии места только требуют учреждения городами.

Прилагая, что общим образом его мнение есть согласное и с самыми главными узаконениями земли офирской, что [где] множество городов, там польза и вред государственный, ибо где есть стечение разного состояния людей, тут есть и больше повреждения нравов; и переименованные земледельцы в мещане, отставая от их главного промысла, развращаясь нравами, впадая в обманчивость и оставляя земледелие, более вреда нежели пользы государству приносят.

Не побудит, продолжал он, торговлю многое число названных мещанами и впадших в роскошь людей, но побудит ее сельская жизнь, воздержность и трудолюбие, которые, конечно, несравненно менее, невзирая на все учреждения, в городах находятся, нежели в деревнях.

А только надлежит иметь города в таком расстоянии единый от другого, чтобы в два или три дня мог земледелец доехать, для продажи плодов его трудов; а ежели и в сем расстоянии совершенно удобных мест и нужных к составлению городов нет, то, учредив торги и ярмарки, довольное спокойствие жителям деревенским можно сделать, ибо коли бы часто такие торги и ярмарки ни были, сие большего вреда не произведет, а паче будет способствовать ко внутреннему обращению торговли.

Таковые наши разговоры продолжались во все время стола, и после несколько времени. А после, откланявшись, я пошел с моим проводником паки смотреть разные заведения; был в некоторых училищах – в морском, математическом, академии художеств и на фабриках: часовой, математических инструментов и других, где все нашел – исключая разности наших обычаев с офирскими – весьма хорошо устроено по размеру знания и просвещения их, как народа, не имеющего искреннего сообщения ни с каким другим…

(В этом месте пропуск в тексте. Из логики дальнейшего фрагмента следует, что господин С… посетил офирский храм, где познакомился с верою и религиозными обрядами жителей утопического государства.

Это, и многое другое относительно структуры офирского общества, путешественник выяснил из разговора с офирским священником, который одновременно являлся и полицейским офицером, наблюдающим о гражданских правах, и обо всем, что касается до положения народа. Офирская полиция стоит на страже законного порядка и выполняет наряду с другими функции полиции нравов, следящей за «благочестием». За это ответственны особые чиновники, называемые санкреи (благочинные)).

Прочие должности полиции состоят в следующих частях: 1) попечение о здоровье жителей, 2) о их безопасности, 3) о спокойствии и 4) о освещении.

1) Попечение о здоровье состоит в следующем: в каждой части находится один пристав, который наблюдает, чтобы все продаваемые вещи для жизни человеческой были продаваемы не испорченными и здоровыми, и ежели что усмотрится им, то печатает то место, где сия продажа происходит и уведомляет о сем главного начальника полиции, который в самый тот час посылает с ним двух офицеров, двух лекарей и двух уже выбранных для сего мещан, и сии должны осмотреть доброту вещей, и чтобы – не менее пяти из семи – учинили засвидетельствование о худобе их, то они немедленно истребляются.

Если же мнения учинятся не согласны, то вещи сии приносятся перед большой трибунал о здравии народном учрежденный, где присутствует главный правитель того города полиции, четыре искусных лекаря и выбранные от граждан каждой степени по два человека, и тут сие дело решится, с наложением еще малой пени на того, кто таковые вещи продавал, и с означением его имени в списках, дабы впредь за ним прилежнее наблюдать.

Может, хотя бы и все были согласны из первых осмотрщиков на истребление сих вещей, хозяин оных требовать суда Большого трибунала, представив вещи пред него, а тогда ежели найдется виновен, не только вещи истребляются и он положит двойную пеню, но также и сам на неделю заключается в темницу, и сии самые поврежденные вещи даются ему в пропитание; ибо кто хотел вредить другим, да повредится сам первый теми самыми вещами.

Но ежели, напротив того, осмотрщики найдутся виноваты, то лишаются своих мест и возлагается на них пеня. Все сие однако должно быть исполнено не более как в течение четырех стражей (офирцы начинают день свой с полуночи и считают не часами, а стражами, каждая в три часа, разделяя их на четыре утренних и на четыре послеполуденных – Прим. авт.). Что же лишнее время пройдет, то полиция, смотря по качеству вещей, как сие описано в законах, платит сужденному человеку за каждую излишнюю стражу по сему делу.

Тот же частный пристав для здоровья с лекарем должен ежедневно осмотреть всю свою часть, и хоть никто не принужден взять такого или такого лекаря, но лечиться от кого хочет, но частный должен каждого больного видеть и Главному трибуналу учинить донесение. Если же найдутся какие заразительные болезни, то трибунал посылает другой осмотр и берет уже нужные осторожности.

Поскольку воздух и вода суть главные вещи для жизни человеческой, то тот же частный пристав имеет попечение, дабы как на улицах, так и в домах была чистота и ничего такого не было, что может воздух заражать, имея для сего работников, которым повелевает все очищать; также наблюдает, чтобы в реку никакой нечистоты не кидали и чтобы кладези были чисты. Позволяется ему, ежели случится встретиться с бочкою, едущей за водою или везомою с водою, ее осмотреть, и если найдет в ней дурной запах, велеть ее вычистить самому тому, кто ее везет.

2) Для безопасности жителей сделаны следующие учреждения: грады разделены на части по числу жителей, части же на число покоев неравным образом, смотря по домам великих и богатых господ, дома которых, род жизни и благопристойность требуют, чтобы имели лишние и пустые покои по десяти в жребии, а такие дома, где и когда и много в одном покое живут, те по двадцать в жребии; всякий жребий должен иметь денного и ночного сторожа перед воротами своими…

Каждый полдень один офирец в каждой части собирает известия и списки поименные, кто именно и на какой страже будет, кои и должны ответствовать за безопасность улиц. Они вооружены гораздо долгими палками с маленьким копьецом и с крюком, имея повешенные два или три колокольчика. И если случится, что должно ему унять какой беспорядок, о чем каждому точное наставление дано, или кого изловить, то может он зацепить его крюком, а самое движение произведет бренчание; тогда все ближние, не только действительно находящиеся на страже, но и те, которые только вписаны в стражевые в сей день, должны бежать ему помогать.

Сверх сего находится на концах каждой улицы караул, составленный из военных людей в числе четырех человек, в построенной караульне, каковые вы видели, которые также способствуют унятию каждого беспорядка, и они имеют пред собою поставленный тулумбас, по которому ударяют разными образы по разным случаям.

Сии караульные содержатся – половина от короны, а другая на иждивении жителей. Еженедельно выбирают в каждой улице по четыре человека из жителей, которые – каждый должен по два раза везде пройти для осмотрения стражи, а коронный уличный офицер обходит два раза.

В случае пожару, кроме того, что каждая часть имеет особливый дом, где хранятся разные орудия, удобные к отнятию пожара, а люди, умеющие ими действовать, при них жительство имеют; оставив только по единому стражу у каждых ворот и на концах улицы караулы, все должны с предписанными орудиями явиться к пожарному офицеру.

Также не только все другие коронные офицеры, но также и санкреи (кроме одного из каждой части очередного для службы Божией на тот день) все сии приемлют от пожарного офицера или от начальника благочиния и полиции некоторое число людей для старания унять пожар.

И главная в сем состоит должность от пожарных офицеров, которые в сем случае, как более искусные в сем люди, должны тщание свое употреблять, и по окончании каждого пожару все благочинные и полицейские офицеры, кроме пожарных, собираются к главному начальнику города, объявляют, какие кто видел знаки усердия в пожарных офицерах и служителях, то за сие иногда почетные, а иногда и денежные даются награждения; усмотренные же нерадивыми три раза – исключаются от их должности.

Необходимо изъяснить, каким образом в великих офирских градах чинятся знаки о пожаре. Первое, как усмотрится пожар уличными стражами, то зачинают особливым образом бить в кимвал полицейский той части; дом, где лежат пожарные орудия, немедленно тому же сопутствует, и на спицах поднимается, ежели то днем, флаг, а ежели то ночью, определенное число фонарей. Тогда на сей великой башне со шпицем (указуя и на единую высокую башню) немедленно такой же знак поднимается с выстрелом положенного числа пушек. Тогда уже и во всех домах, принадлежащих к полиции, бьют четверть часа в кимвалы, и знаки поднимаются, и отовсюду уже в известное место спешат определенные люди, расписанные по частям, которые для помощи которой части назначены для унятия пожара.

3) В спокойствии жителей наблюдается, чтобы мостовые были исправны, чтобы не было грязи и чтобы поборами на содержание полиции и постоями не были отягчены, а сие следующим образом исполняется.

Улицы мостить и чинить предоставлено каждому хозяину дома перед своим двором, а только частные пристава ежедневно осматривают оные, и хотя где мало повреждений найдется, то велят исправлять, ибо никому нетрудно камень или два положить для починки, хотя бы то и каждый день было, или свезти воз грязи; а когда худоба умножится или грязь накопится, то сие может трудность и убыток сделать; однако из сего исключается после зимы бывалое чищение, которое полиция или обретающимися под наказанием людьми или наймом вычищает, не касаясь до жителей.

Касательно же до поборов на содержание полиции и до постоев, то должно их или для сего, или для удобности стояния расписывать по домам. А как и сие есть тягость, то от каждой части ежемесячно санкреи вместе с Главным полиции собираются и расписывают дома, если нужда случится для постоев, не обходя ни единого гражданина, а каждые три месяца расписывают сборы на содержание полиции.

4) Долгота и темнота ночей большие в офирской стране, а от сего везде ночное бывает беспокойство и самая опасность чинить что есть твердое узаконение, чтобы через десять лисов (лис содержит в себе десять футов французских, и так десять лисов составит 16 сажен с половиною французских – Прим. авт.) был поставлен и содержан жителями, каждым против своего дома, фонарь с освещением, и офицеры полицейские только о сем смотрение имеют, ходя с вечера с рогом, и давая оным знак, чтоб зажигали и чрез каждую стражу чтобы подновляли масло.

Сверх сего строение домов в силу учиненных предписаний для спокойствия города и для безопасности зависит от полиции; а делание печей, как наиболее подающих причин к пожарам, ни один гражданин не может делать или починять печи или трубы без надзирания определенного в каждой части печника, которому от граждан и малая плата с числа печей производится. А более уже он брать под опасением вечной работы ничего не может; к тому же, ежели его неосмотрением сделается печь или труба так дурно, что сие подаст причину к запалению, то сей печник за сие наказуется определением в вечную тягостную работу.

Они же получают и сбор, положенный с печей, и содержат трубочистов, которые должны в предписанное время вычистить трубы, так что, платя малое, каждый гражданин, с каждой печи, уже не имеет нужды печься о сей важной должности полицейской; что воистину некоторые малостью починяют, в самом же деле от сего и сам приватный человек может разориться и другим разорение приключить.

Еще же пожарный офицер имеет должность наблюдать, чтобы во время летнее на крышке каждого строения, смотря по пространности оного, был один или многие чаны всегда полны воды, и при каждом бы фонаре или колодезь, или, по крайней мере, стоял чан с водою.

В сем, состоит все, что я могу кратко об учреждениях полиции сказать, ибо, конечно, не все изъяснил, потому что сия часть требует великих подробностей, а дабы и более иметь на все подробные узаконения, то, что кем найдется недостаточно, то представляется сперва в общее того города полицейское собрание, и оно требует узаконения от законодательного трибунала.

(Далее господин С. знакомится с Агибе – одним из «наименитейших вельмож государства»).

Глава IX. Продолжение знакомства писателя с Агибе и описание Офирского царства

…Отужинав с моим хозяином, с его супругою, в его передней спальне, я пошел к себе. Назавтра же, поутру, он, справившись со мною, могу ли я его принять, пришел ко мне с племянником своим. (Сей день был единственным, когда я во всю мою бытность видел, что он к должности своей не пошел в порт).

После первых приветствий изъяснил он мне свое желание видеть рисунки нашей артиллерии, крепостей и планы наших военных учреждений. Я немедленно стал казать ему оные, находящиеся в моих книгах, истолковывая ему все с подробностью, и самые причины, которые подали причину к разным изобретением.

Почтенный сей муж казался мне весьма всем довольным, и я могу отдать ему честь, что мне немногого труда стоило сделать ему уразумение толкуемого мною, ибо глубокое знание, каковое он имел в математике и многих частях физики, а паче быстрый его разум, можно сказать, упреждали самые мои изъяснения.

Во время самого нашего разговора из многих свертков карт, которые у меня на столе лежали, одна упала наземь, и как я ее поднял, тогда Агибе полюбопытствовал спросить меня, что это за сверток. Я ему сказал, что сие – всеобщая карта вселенной, он любопытствовал ее видеть. Когда я ее развернул перед ним, тогда он не изъявил мне удивления, что в двух кругах карта изображена, ни о градусах, ни о равноденственной черте, ни о зодиаке, ни о меридианах, ни о всем, что принадлежало к физическому и астрономическому начертанию, но, любопытствуя, меня спрашивал о разных странах: во-первых, европейских, а уж потом азиатских, африканских и американских, на что я давал ему изъяснения.

Но, обратив свои взоры к полуденному полюсу, улыбнувшись, сказал, что, конечно, в сем пустом месте надлежало быть их стране, но за незнанием оной сие место пустым оставлено. Я ему сказал, что сие есть так, и он на сие ответствовал мне, что не надлежит, что бы я мнил, якобы я в маленькую землицу приехал, а для познания моего пришлет ко мне карту страны Офирской. Я его за сие благодарил, и мы пошли после сего в большие комнаты, где ожидаемы были некоторые званные обедать, какие, вскоре, и начали съезжаться.

Причина разговоров Агибе, между прочим, была о том, что он видел у меня планы, похвалил искусство европейцев, требуя еще некоторых разъяснений от меня, а как по окончанию застолья все разъехались, и я пошел в свою комнату, тогда находившийся при нем офицер принес мне от Агибе карту земли Офирской.

Карта сия была сделана по довольно большому размеру, была величиной около девяти футов длины и пяти ширины, выгравирована очень хорошо, с обозначением параллельных и меридиональных линий, из коих меридианы они исчисляют от града Квамо – столицы империи, по проекции от поля, только бумага была гораздо желтовата и груба, ибо после я узнал, что они делают бумагу из пеньки, а из льняных тряпок делать ее не умеют. У карты ей были оставлены великие поля, на которых была пропись, содержащая:

1) имена губерний, с описанием их качеств, населения, доходов и управления,

2) имена столичных городов губерний,

3) имена всех городов, а так же и мест, где есть правительства, с обозначением их положений по градусам,

4) пристани и ярмарки.

А поскольку сия пропись есть довольной пространности и в самом деле полезна для офирцев, дабы им знать политическое состояние своей страны, то я буду довольствоваться сокращенно описанием картины и выписку из сей прописи осмелюсь здесь предложить.

Офирская страна простирается от 60 градуса южной широты до Южного полюса, и по нашему исчислению, считая первый меридиан от острова Тенерифе, от 5 градуса до 85 градуса долготы.

Прилегают к нему 4 моря:

1). Эфиопский океан.

2). Нами незнаемое, которое они Болио называют, и иже есть почти великий залив того же океана.

3). Чекариа, иже есть море от самого полюса простирающееся, и

4). Зиндео, которое таково, что как великое озеро.

Граничит она с народами: на севере с дысвами, народом немноголюдны, но храбрым, с пиурами на северо-востоке – сильным королевством, и с палями, единою республикой, довольно сильной по естественному положению, но ослабленной господствующими в ней неустройствами, и на западе с тагиями, сильным, диким и бесчеловечным народом.

Разделяется сия империя на 15 областей, кои суть следующие имена, с их кратким описанием:

I. Квамо, генерал-губернаторство, в коем находится столичный город того же имени, имеет 3 миллиона жителей мужского пола, доходов с него – 4 миллиона фиеров (фиер – серебряная монета, ценою каждая по качеству своему 7 с половиной французских ливров – Прим. авт.), имеет протекающие великие реки – Кваму, Голву, Кияву и другие, земля ее не весьма плодоносна, однако награждает довольно прилежание, имеет довольно лесов и земли без оскудения.

II. Агиара, столичный город того же имени, жителей имеет 400 тысяч душ мужского пола, доходов 1000000 фиеров, имеет протекающие реки: Ундиву, Гую и другие. Земля ее весьма неплодородна, но по близости к морю, имея великие реки, изобильна рыбами, исполнена лесами, болотами и занимает великое пространство земли.

III. Мамиело, генерал-губернаторство, столичный град того же имени, в ней миллион жителей мужского пола, дохода 1 миллион и 500 тысяч фиеров, имеет протекающие великие реки: Предну и Быу, посредственного плодородия, имеет множество лесов и земли оскудения.

IV. Габиновия, град столичный Габановия, в ней жителей мужского пола 300 тысяч душ, доходу с нее 1 миллион 200 фиеров, протекающие в ней реки: Холбо, Гуя и Нагия, и многие великие озера, из коих знатнейшее Голган, доходу с нее 400 тысяч фиеров, земля ее не плодоносна, наполнена великими лесами и болотами, и земель имеется гораздо превосходящее число в сравнении жителей.

V. Перегабская, генерал-губернаторство, столичный город Перегаб, имеет жителей 200 тысяч мужского пола, дохода с нее 400 [тысяч] фиеров, реки, протекающие в ней – Негия, Бия и другие. Земля совсем не плодоносна, наполнена лесами и болотами – гораздо ее более, нежели требовало бы число жителей.

VI. Гарибия, стольный град того же имени, жителей имеет 1 миллион и 100 тысяч, доходов с нее 5 миллионов фиеров, протекающие в ней реки – Паскла, Бозиа, земля весьма плодоносная и не только питает с изобилием своих жителей, но так же множество хлеба посылает и в другие области, земель имеет весьма довольно и несколько излишних по числу жителей, лесов имеет мало.

VII. Вариаж, стольный город того же имени, жителей в ней 800 тысяч обоего полу, доходу 4 миллиона фиеров, протекающие в ней великие реки: Бозиа, Ордиабан и Ордиаман, весьма плодоносна и преобильна землями, лесов имеет мало.

VIII. Офироманская, генерал-губернаторство, столичный град Евки, жителей в нем один миллион, доходов 6 миллионов, реки, протекающие в ней, – Предна и Миздна, весьма плодоносна и обильна скотом, земель имеет великое изобилие, лесов мало.

IX. Женигбы, стольный град того же имени, жителей 400 тысяч, дохода 3 миллиона фиеров, имеет протекающие реки Голву и Кияву, земля довольно плодородна и ее без большого излишка довольно, к тому же имеет достаточно и лесов.

X. Занга, стольный город того же имени, жителей в ней 300 тысяч душ мужского пола, дохода с нее 1 миллион и 500 тысяч фиеров, протекающие в ней великие реки – Голва, Кална и другие, весьма плодоносна, имеет множество земель и лесов.

XI. Сигиогая, стольный город того же имени, жителей в ней 150 тысяч душ мужского пола, дохода в ней 700 тысяч фиеров, имеется протекающая в ней одна великая река Голва, которая подает способ жителям великое богатство ловлей рыбы получать, земель хотя великое множество и пространностью своею она равняется с наинаселеннейшими, но весьма мало плодоносных, чего ради и получает хлеб из других мест.

XII. Ефонбиаг, стольный город того же имени, жителей в губернии 200 тысяч мужского пола, дохода с нее, кроме рудников, 350 тысяч фиеров, большие реки, протекающие в ней – Аким, Ябла, Киян, земля местами в единых участках весьма плодородна, в других же покрыта неплодородными, наполненными минералами землями, лесами и болотами, а земель столь много, что бы и впятеро могла быть населеннее.

XIII. Облотская, стольный город Облот, жителей в ней 150 тысяч душ мужского пола, дохода, кроме рудников и других промыслов, 200 [тысяч] фиеров, протекающие реки суть: Облот, Био, Шиширка и другие, довольно плодородная по своей сути земля, в ней земель столь много, что более, нежели в десятую часть может народу содержать, а половина ее и совсем за холодностью неудобна ни в поселение, ни к земледелию, лесов, болот и озер в ней множество.

XIV. Куикрецкая губерния имеет стольный град Куикрек, жителей в ней 150 тысяч душ мужского пола, доход с нее, кроме рудников, 200 тысяч фиеров, реки, протекающие в ней, главнейшие: Аепла, Инесна, Ятелона и другие, земля в неких местах довольно плодородна, но в других неудобна ни к какому населению и к земледелию, но сие награждается великими промыслами разных зверей и обильною рыбною ловлей, число земель так же весьма превосходно числу жителей, и находится там довольно много лесов.

XV. Яарикс, генерал-губернаторство, коего стольный град того же имени, жителей имеет 1 миллион 300 тысяч, доходу с нее 7 миллионов фиеров, главные ее реки суть следующие: Адин и Онвара, земля, хотя сама собою и не весьма плодоносна, но крайним попечением жителей не только коих собственную нужду родит, но даже часть отпускает в другие области, ремесла и торговля более в сей губернии цветут, нежели в других, земель хотя весьма довольно, но излишества нет, так же и лесов только столько, что для нужды потребно жителям.

Всего во всех губерниях жителей мужского пола 11 070 000 душ.

Доходу с них 36 000 000 (тридцать шесть миллионов) фиеров.

За сим следует роспись всех городов и имеющих суды селений, так же главных пристаней, с показанием их градусов долготы и широты.

По прилежном рассмотрении сей карты и прочтении прописи, многие возымел я сомнения, о которых желал я у хозяина моего изъяснения потребовать, ибо казалось мне неприлично утруждать Агибе.

Глава X. Разговор писателя в объяснение Офирской страны и политического положения сей земли, также и о древности земли Офирской

Через два дня по получении мною карты, поутру, сей почтенный старец пришел меня посетить. Поговорив несколько о разных европейских науках, сам он меня вопросил, как мне показалась карта, им мне подаренная, и не навела ли она какого мне сомнения своей прописью?

Я, похвалив карту, как и действительно должно было ее похвалить, не мог сокрыть, чтобы не изъявить некоторые вещи, которые меня в рассуждении политического положения земли Офирской в удивление привели.

Агибе с приятным видом просил меня, чтобы я ему открыл мои сомнения, ибо, говорил он, сие не только он примет за противное, но даже за весьма себе приятное, поскольку и самое есть правило земли Офирской – терпеть охуления на правительство, их собирать и по сему стараться делать исправления.

«Ибо, в самом деле, – он приложил, – как со временем я могу узнать, хотя законы офирские и деланы с наивеличайшими осторожностями, но не может ли случиться, что кто еще в сем найдет пороки, или полезнейшее изобретет, а первое подаст правительству причины к размышлению, а второе учинит и способ к поправлению. Сохрани нас, Боже! – вскричал он, – чтобы мы мнили, что в головы только некоторого числа людей в чинах находящихся, Бог поместил весь разум, ограбив всех прочих людей от того».

Я, быв ободрен такими его уверениями, предложил ему мои сомнения в рассуждении политического состояния государства. Оные состояли: 1) чего ради толь неровный учинен раздел губерний по числу жителей, что в иной губернии до трех миллионов, а в другой 150 тысяч их считается? 2) чего ради правление сих губерний состоит единые под Генерал-Губернатором, а другие под губернаторами? 3) чего ради многие учреждены правительства не в городах, но по деревням? 4) что доход также не равен по числу жителей с губерний положен?

Почтенный старик, видя у меня стоящую чернильницу, ничего мне не отвечая, вопросы мои записал на бумаге, а потом зачал говорить: «Я записал ваши вопросы, ибо быв уже семидесяти лет, чувствуя память мою ослабевающей, но чтобы мне чего не позабыть и порядочно ответствовать вам. Легко мне ваши сомнения решить, которые не суть сокрыты от правительства, но все сие учинено на основании глубокого размышления, и я думаю, что если вам расскажу всему причины, то вы не только не будете сему удивляться, но, напротив того, похвалите наши учреждения. А посему приступаю учинять вам требуемые изъяснения.

Первый ваш вопрос состоял: чего ради толь неровный учинен раздел губерний по числу жителей, что в иной губернии до трех миллионов, а в другой 150 тысяч их считается?

Сему есть разные причины, и первая: взираемо было на многонародие страны, ибо где тесно жители поселены, следственно и приезд в судебные места ближе, тут и единое судебное место может более число людьми управлять; к тому же не могло бы много в весьма населенной стране совершаться стольких преступлений, как в стране ненаселенной.

Воззрите вы на карту и увидите, что все сии губернии, где великое есть поселенье, есть гораздо не толь пространны, как где малое число народу обретается.

Вторая: взираемо было в расположении губерний и на самое умоначертание народов: где пространные земли и народ беспокоен, тут меньше число на губернии полагалось, а где народ спокойный, тут и большее число меньшим числом правительств управляться может, как губерния офироманская, где у нас народ особливо тихого расположения, и хотя много числа народа и пространна землями, однако в ней менее беспокойств и преступлений зачинается.

Третья: те губернии, которые наполнены лесами и другими местами, удобными сокрыть преступления, также положено, чтоб менее имели народа, ибо уповаю, что вы согласитесь в общих наших правилах состоящих, что числа судей без нужды умножать не должно и что надлежит стараться, чтобы и судебные места не весьма были между собою отдалены.

Но что касается до губернии Квамо, сия имеет, в рассуждении ее великого многонародия, особливое правило. Город Квамо, столица сей губернии и всей империи, столица и пребывание государей офирских, быв и местоположением своих среди империи, имеет, окромя учрежденных многих судебных мест, и стечение знатнейших людей государства, которые и жительство в деревнях своих в округе сего града имеют, также земля есть весьма населена, а все сие и служит к содержанию доброго порядка.

А сверх сего сия единая губерния, содержав себе близь четверти государства и быв можно сказать управляема под очами государевыми и главнейших людей государства, дает вся по всей империи пример, и в случае бы какого возмущения, где в отдаленном месте, одной силою сей губернии можно возмущение унять.

Противное сему единожды у нас воспоследовало, когда императрица Арапитеа, разделив сию губернию, лишилась сей помощи; отдаленные области взбунтовались, она в разделенных губерниях тщетно тщилась собрать довольное число войск. Или разномыслия их колебали, или вовремя собраться не могли – и она лишилась престола и жизни в заплату за ее беспорядочные деяния и учреждения.

Второй вопрос ваш состоит: чего ради правление губерний состоит единых под Генерал-Губернаторами, а других под губернаторами. Взгляните на карту, и оная вам покажет, что все те губернии, которые находятся под главным начальством Генерал-Губернаторов суть губернии пограничные, и сии Генерал-Губернаторы суть обще и начальники тут расположенных войск; не думайте же, чтобы Генерал-Губернаторы имели большую власть в гражданском правлении; их власть велика во всем том, что касается до военного, но в гражданском они только понудители к скорейшему исполнению дел и предохранители всяких явных неустройств.

Власть же гражданская, так как и в других губерниях, возложена на губернатора. Генерал же губернаторы содержат в хорошем состоянии границу, имеют попечение о благоустройстве войск и по чину своему Генерал-Губернаторскому гражданской власти сему предмету способствовать повелевают.

Впрочем, они есть уже назначенные начальники, которые в случае войны против того неприятеля действовать должны. И так не занимаются у нас вожди войск многими другими делами, окромя военных; ибо, в самом деле, немного в государстве и родится таких людей, кои бы довольные для сего качества имели, и правосудие им не вверяется, ибо хотя и все мы обязаны знать законы, но, не учась приложениям их и нужным обрядам, никто исполнителем их быть не может.

Третий ваш вопрос состоит: чего ради многие у нас учреждены правительства не в городах, но по деревням? На сие бы я мог кратко вам ответствовать, что стольких городов нет. Но как, уповаю, и самим вам сия причина есть ощутительна, то я потщусь вам причину изъяснить. Правительства учреждаются для жителей страны, а потому и должны они так быть расположены, чтобы каждому удобно было к оным прибегнуть, чего ради каждому такому нижнему правительству и приписать округи.

Но как не везде в таковых округах нашлись города, то и в самих деревнях их учинили; ибо в самом деле не наименование города, не сословие жителей градских, но учрежденное правительство управляет делами, и тем еще с вящею удобностью, что градские дела и упражнения не отнимают у судей времени дела земские исполнять.

Читал я в наших древних памятниках, что в единое время хотели таковые места городами учинить. Сие не произвело никакой другой пользы, кроме приведения в распутство судей и отнятия жителей от земледелия, дабы их разоренными и развратными мещанами учинить, а городов, достойных сего именования, не завели; ибо и подлинно не от воли государя или правительства зависит содеять город, но надлежит для сего удобность места, стечение народа и самый достаток жителей.

По счастью, вскоре сии неудобности были усмотрены, переименованные деревни в города опять деревнями большая часть осталась и поневоле, в касты купецкую и мещанскую вошедшие, крестьяне с радостью и с пользою себе и государству к оранию полей возвратились.

Четвертый ваш вопрос состоит: что доход расположен не по числу жителей в губерниях? Простите мне, если сей вопрос ваш меня удивляет, ибо, кажется, сему иначе и быть не можно, потому что неплодородные где земли, где нет промыслов, отдаление от столичных и торговых городов и пр., там могут ли жители толь много платить, как тут, где все сии удобности есть?

Доход у нас не иначе положен, как по прилежному рассмотрению, что житель может сам получить, и чтобы он сам, имея едва пропитание, еще налогами не отягощался. А как многие места могут и удобрения получать, то каждые двадцать лет оклады переменяются, но, однако, с весьма малою прибавкой, дабы не отнять и побуждения удобрять земли и заводить новые прибыли, и даже до того, что, если при самом окладе кто десять лет не пользовался какими новыми заведениями, тому дается право оными воспользоваться, а после платеж производить.

А сим образом подданные никогда сверх силы своей не платят, старательные получают себе прибыток, а казна государственная частое умножение доходов».

Сим кончил почтенный сей муж изъяснение на мои вопросы. Я, видя, что он толь охотно в разглагольствование вступает, просил его позволить ему еще единый вопрос учинить, а как он мне дозволил, то я ему учинил следующий: именование вашей страны неизвестно есть нашим народам, и мы имеем известие по нашим священным книгам, что от единого царя земли иудейской, именем Соломона, отличного своею премудростью, ходили корабли в землю Офирскую и привозили злато, слоновые кости и разных редких птиц, которых мы ныне обретаем в ближайших к равноденственной линии местах.

Скажите мне – имеете ли вы какие памятники о сем путешествии, и самая ли сия есть та земля Офирская, о которой наши священные книги поминают? И если то та – есть ли у вас ныне сии птицы, как павлины, попугаи и слоны, чтобы сим кораблям возможно было довольствовать оные?

На сие он мне ответствовал: «Земля наша есть самая та, о которой ваши священные книги поминают, и мы находим в древних наших летописцах, что за столько-то лет до бывшего у нас изменения из единой земли, называемой Иуда, или Пластина, от царя Соломона приходили корабли, употребляя более двух лет на путешествие свое, привозили к нам многие вещи и получали от нас многое, а паче золото, ибо тогда у нас торг с чужестранными не только позволен, но и побуждаем бы, и богатые наши золотые рудники не по мере нужды, но по жадности к корысти обрабатывались в академии нашей, и ныне хранятся некоторые их писания, писанные на кожах, которые доказывают приезд таких чужестранных.

Правда, ни слонов, ни птиц таких у нас нет и не бывало, но как путешествие сих кораблей было через жаркий пояс земли, то могли они, брав оттуда их, привозить, а как путешествие сих кораблей кончалось в нашей земле, то может статься, что и все сие считалось якобы из земли Офирской было привезено».

Тогда пришел в мою комнату обретающийся офицер при Агибе сказать ему, что наступает уже первая послеполуденная стража, то есть первый час пополудни, час, назначенный для приема людей, и он, взяв меня с собою, пошел в свои комнаты для принятия гостей.

Глава XI. Приезд в Перегаб офирского императора, описание его двора и представление писателя ему

Наконец, марта 10 числа по нашему исчислению, прибыл в Перегаб император. Я был любопытен видеть его встречу и для того спрашивался у хозяина своего – могу ли я идти ее видеть?

Он не только мне сказал, что сие зависит в моей воле, но и отвел меня в дом одного своего приятеля, мимо которого император должен въезжать в город, где я вместе с супругою его смотрел сего въезду, который ничего особливого не имел, кроме что род кареты его, где он сидел сам, была богатее обыкновенных, то есть, что была покрыта позлащенными кожами, и все кожи были подняты, так что он всеми виден был.

Сия карета, ибо так я ее именую, была влечена восьмью небольшими лошадьми и окружена была Генерал-Губернатором перегабским, Начальником благочиния и полицейскими офицерами, верхами на лошадях (ибо только в таковых случаях позволялось в городе лошадей употреблять приватным людям). Стекшееся множество народу, в молчании везде, на проезде ему кланялись с приложением руки к сердцу, и он им всем соответствовал.

На завтрашний день приезда императора Агибе мне сказал, что он имеет повеление представить меня ему, и я, сев с ним в его повозку, в одиннадцатом часу поутру поехал во дворец. Дом сей сделан весь из мрамора, все окошки имеют переплеты медные и позлащенные. Но стены ничем, кроме позлащенных подсвечников и множества картин, или, лучше сказать, портретов, не украшены. Подъезжая еще к сему императорскому дому, Агибе мне сказывал, что сие было здание еще древних офирских государей, что и самая худая архитектура доказывала и что самое множество позлащения, которое я внутри увижу, был остаток их роскоши. Предупредил меня он и о самых портретах, которыми стены убраны были, говоря, что сии суть изображения отличавшихся добродетелью их прежних государей, вельмож, военачальников и самых приватных людей, на которых имена, время жития их и кратко добродетели их были подписаны; ибо, приложил он, чем лучше украсить дом государев, как тем, что всегда его должности и добродетель ему воспоминает.

«Довольно, невзирая на обуздание нашими законами, – продолжал он, – по его власти имеет он множество случаев содеять преступления, то и избрали за лучшее, чтобы и самые стены и украшения его дому всегда проповедовали ему добродетель».

В конце третьей утренней стражи, по нашему в одиннадцать часов, отворены нам были двери в комнату аудиенции императора. Он стоял возле великолепного трона из яшм, агатов и хрусталей сделанного, на златотканом ковре; и тут первых двух степеней люди пошли к нему, целуя его в левую часть груди, а он их целовал в лоб, а потом Агибе, отошедши, подвел меня, и я, по наставлению его, тоже в левую часть груди его поцеловал, и также был им поцелован в лоб; потом пошли другие степени, третьей и четвертой; его также в то сие место целовали, но он уже их не целовал в лоб, но только возлагал им руку свою на голову; за сими следовали шестой, седьмой, восьмой и девятый степени, которые его целовали в то же место и в колено, и он на них возлагал руку свою; прочие же целовали его все в то же место и в колено, без возложения его руки.

Сей государь, которого называют самолин (думаю, по повреждению индейского языка заморин, то есть начальник морской, в память о том, каково значение мореплавания для сего народа), именовался Абрай, был тридцати двух лет, взрачного виду, черноволос и смугл, впрочем, имел лицо весьма приятное и веселое.

Одеяние его состояло: на голове некая шляпа высокая с малыми полями, цветом белая, на коей по черной ленте были положены жемчуга; на теле имел такое же одеяние, как и на прочих его подданных, окромя, что верхнее было фиолетового цвета суконное, а нижнее платье было белое; и как верхнее так и нижнее узором наподобие узлов золотых узким галуном уложено по краям. На шее у него висела златая цепь с четырехугольной медалью, такая же, как на Генерал-Губернаторе и на Агибе я видел.

По продолжении часа, что к нему подданные подходили, ибо не всем был позволен приезд сей день во дворец, но по частям. Когда уже все перестали подходить, тогда самолин пошел в комнаты и, ко удивлению моему, обходя всех первых степеней, подходил и говорил со многими нижних степеней людьми. Сие продолжалось полчаса, когда он, поклонившись, отошел в свои комнаты, и тотчас от Баиари, то есть гофмаршала двора, присланы были служители, носящие зеленое платье с фиолетовою опушкою и имеющие на грудях сосновую шишку, белую, звать некоторых ко столу.

В числе сих званых первый был Агибе, и так я поехал из дворца с хозяином моим, его племянником.

Все, что ни видел я, возбуждало мое любопытство, а для того как едучи, так и приехав к нему в дом, чинил я ему разные вопросы, состоящие, первое: чего ради я не приметил никакого караула у дворца их государя. На сие мне хозяин мой ответствовал, что они не считают, чтобы могла быть нужда в карауле, а может быть, вред, ибо государь должен быть храним не вооруженными, обретающимися вокруг его людьми, но любовью народною; если же сего не будет, то никакая стража спасти государя не может, но будет и сама способствующая гибели его.

Да далее от сего может произойти следующее: государь, быв окружен стражею, почтет не толь нужную себе любовь народную, и не имея опасности, может ввергнуться в таковые поступки, которые ему самому и государству вред нанесут; вместо что не имев стражи, он всегда старается в любви народной ее себе сыскать. Но – еще последовал он – настоит здесь вопрос, кого определить в стражи для хранения государя, единых ли непременных, или чтобы все воинство переменялось?

Если учинить непременных, то сии благодеяниями государя склонены не будут граждане, но робкие рабы и наполнители воли государевой; власть его, не основанная на любви и на правосудии, но самовластии и мучительстве, возвеличится, он будет страшиться своей стражи, а силою ее страшен всем другим учинится; и твердость духа, добродетель и законная свобода истребятся.

Самые сии стражи, коих, конечно, должно будет отличить и усилить со временем, могут получить такое могущество, что неосновательные законы и непорядок наследства, коих хотение будет государей на престол возводить и низводить.

Наконец, если одним войскам дать право сие охранять своего государя, то сие произведет неудовольствие в других войсках, из таких же граждан сочиненное. Ежели же всем по очереди – то сие весьма затруднительно будет ради приведения их из дальних мест государства.

Второй мой вопрос состоял: «Чего ради самолин, приняв почтение от первых особ своего государства, не удостоил ни единому сделать приветствия, но пошел даже в другие комнаты искать нижних степеней своих подданных, дабы разглагольствиями своими тех приласкать?»

Хозяин мой мне на сие ответствовал: что сие самое, которое я являюсь охулять, если узнаю о причинах сего установления обрядов их двора, конечно, заслужит мою похвалу. Продолжал он: обряд двора нашего самолина состоит, что пять дней в неделю он имеет стол для своих подданных, взимая на отдохновение себе два дни, в которые обедает один, или кого заблагорассудит пригласит, который обычай даже и до всех вельмож простирается.

В сии назначенные дни стол самолинов состоит из 27 человек, то есть первой степени один, вторые один, третьей степени два, четвертой степени три; пятой, шестой, седьмой и девятой степени каждой по четыре, которые поочередно зовутся, а посему, что выше степень в рассуждении их малого числа, то чаще тот имеет честь обедать с государем; также и по вечерам пять дней в неделю первые четыре степени имеют вход к государю, из сих два же дни тоже позволение имеют пятая, шестая и седьмая степень, а, наконец, осьмая и девятая – один день.

Из пяти же дней один и для всех позволено приезжать ко двору, но сие уж такое почти собрание, как и сегодняшнее, и оно есть публичное, то государь, приглашая к себе обедать и в приватные собрания, не только сперва с вельможами, но и с другими дружески разговаривает и оказывает им свое благоволение, старался притом и проникать их умоначертания и расположения их мыслей, но в таковых публичных собраниях, где Государь, можно сказать, народу себя являет.

Если бы он только с первочиновными разговаривал, то сие было как знак, что не сыщет о чем с нижними и говорить, или бы казало род застенчивости или презрения. Никогда бы нижних чинов люди не удостоились слышать глас своего государя, никогда бы он не мог познать служащих ему подданных, из коих многие и в важнейшие чины могут произойти. Слеп бы он был в рассуждении орудий, употребляемых им для исполнения дел и долее слеп бы был во всем полагаться на тех, которые его окружают.

Се есть причина – чего ради наши государи в публичных собраниях всегда и тщатся говорить с нижними чинами.

Воздавши похвалу толь дальновидным установлениям, еще я его вопрошал, что меня удивляет то, что я не вижу, чтобы их императора окружали его придворные. Есть ли они и как многочислен двор?

На сие он мне, усмехнувшись, ответствовал: он весьма мал и весьма велик, а видя мое удивление, продолжал: я сие являющееся противоречие вам изъясню. Подлинно двор нашего императора в том, что касается до точных привязанных ко двору, весьма мал, ибо он состоит из следующих особ: в дворецком, имеющем попечение о столе императора и о снабжении всем нужным двора, который есть третьего классу, в конюшем четвертого классу, в четырех придворных, которых мы «аза» называем, двух четвертого классу и двух пятого класса, в ловчем шестого класса.

Сии суть самые те, которых мы видели в зеленых верхних платьях, с фиолетовою опушкою и с золотым галуном по опушке и белым нижнем платьем; у них на груди вышиты желтым гарусом малые сосновые шишки. Сверх сих имеет император наш двадцати семи при дворе ему служащих, погодно, взимаемых из трех служб, а именно из сухопутной военной, морской и гражданской, из каждой по девяти и в каждых девяти трое – пятой, трое шестой и трое седьмой степени, которые ежегодно по избранию начальников присылаются ко двору.

Сей есть способ сысканный, дабы не отяготить государство многим жалованьем придворных, учинить государю великолепие и доставить ему способ уже заслуживших некоторые чины людей короче узнать.

Сии суть те, которых вы видели в разных мундирах, имеющих на зеленой повязке с фиолетовыми каймами вышитую сосновую желтую шишку на правой руке, иже есть знак службы их у двора, который они, сменяясь, покидают.

Еще при императоре находятся два его собственные секретаря, которых вы видели, носящих белое верхнее и нижнее платье с опушкою фиолетовою, как у аз, и с испещрением нижнего сосновыми шишками, вышитыми желтым гарусом, и с перевязками на правой руке, как избранные из разных служб, о коих я говорил, носят.

Наконец я его вопросил: чего ради при въезде императора не слышал я никакого восклицания от народа?

На сие он мне ответствовал, что сие бы было тщетные знаки усердия; ибо хотя в земле Офирской и общее имеют попечение о воспитании юношества как мужеского полу, так и женского, но кажется им, что общим образом нигде народ не может быть довольно просвещен, а потому доказуемые знаки радости и усердия от народа в самом деле ничего не значили, а могли бы неким государям вложить мысли гордости и предубеждения, якобы они весьма любимы народом, что может вредные следствия произвести, а к тому не находят они нужды такими восклицаниями обеспокоить ушей своих государей.

Приехав мы в его дом, отобедали, и после обеда вскоре прибыл и Агибе, который мне следующее говорил:

«Самолин, быв извещен о ваших хороших поступках, которые вы во время бытности своей в нашей стране оказали и в разных полезных сведениях, которые вы имеете, воздавая сам чужестранцу достойное почтение за оные, вас, как вы могли приметить, приял как третьей степени своего подданного и сегодня соблаговолил мне изъясниться, что он весьма желает вас короче узнать».

Я благодарил за оказанное мне уважение от императора и за все благодеяния, каковые я восчувствовал в бытность мою в земле Офирской.

Книга вторая

Глава I. Путешествие мое в город Квамо и то, что мною примечено на пути о населенных полках и училищах

В первый день мы, отъехав 4 лье, приехали ночевать в единый развалившийся замок, который, видно, что был весьма великолепным зданием, ибо позлащения еще на некоторых стенах оставались. Жалел я, что позднее время дня не дозволяло мне тотчас идти удовлетворять собственное любопытство, но Агиб (один из чиновников, посланных сопровождать автора ко двору императора в Квамо) мне сказал, что он завтра не рано поедет, и так я могу иметь время рассмотреть все, что мне нужно, продолжая однако:

«Не удивляйся развалинам сего великолепного здания. Сие не только показывает, какое нерачение правления, но паче его мудрость, что лучше хотело пожертвовать многие великолепные здания, но твердое благополучие сделать государству. И я думаю, что ты уже по причине подобных же развалин в городе Перегабе слышал, о причинах, побудивших из оного пребывание государства перенести в древнюю столицу государства Квамо.

Сии самые причины привели в запустение великолепный замок, который был увеселительным домом живущего в Перегабе государя и назывался Сисео. Можно сказать, что все сокровища империи были истощены для умножения его великолепия, но истощены с ущербом для других частей государства, да и самое сие великолепие ненужным учинилось, когда жилище государей было перенесено в другую столицу, а дабы совсем не потерять великие тут положенные иждивения, то заведена здесь фабрика лучшего фаянса, дабы по дороговизне здешних мест могла хорошей работе соразмерна продажа посуды быть, и оставлены сады и некоторые рощи, которые от фабрики сей вместо найма зданий содержатся для гуляния приезжающих из Перегаба. Но как фабрика не может ни всех великих зданий занять, ни в состоянии все содержать, то большая часть в развалины превратилась».

Назавтра я весьма рано пошел смотреть на фабрику и развалины великолепных зданий и подлинно нашел, что хотя более пятисот человек были уравнены в делании весьма хорошего фаянса, которые все еще и жилища свои здесь имели, но большая часть зданий пуста оставалась, хотя огромность оных, остатки позлащения, великие камни и много кусков разного мрамора, редкого в этой стране, показывали великую пышность, но, сколько я мог приметить, все было без вкуса и без знания хорошей архитектуры строено.

Что наиболее меня удивило, что хотя самое сие место было на горе, но вода из дальних мест водоводом была приведена и составила немалой величины озеро. Любопытствовал я видеть и сады. Они, правда сказать, не в весьма хорошем содержании и суть более рощи, нежели прямо сады. Может быть, сие от древности произошло, но пространство их и величина деревьев достойны внимания.

Смотрел я самую фаянсовую фабрику, о которой, колико знание мое постигает, скажу, что вещество очень хорошо, но в обработке и в образе сосудов, и в живописи или резьбе я не видел совершенства. Правда, что, приметив мое неудовольствие, смотритель сей фабрики мне сказал, что они имеют узаконение, что бы не весьма стараться о резьбе и живописи, но только о доброте вещества, ибо сие истощение искусства знатных художеств может учинить дороговизну посуды и произвести роскошь, а фаянс не на то делается, что бы роскошь умножать, но что бы дать нужные для спокойствия и удовольствия жизни человеческие сосуды. Что же касается до образов их сосудов, то, хотя они мне и не полюбились, но вкус зависит от народа и от употребления. Может статься, и офирец бы то же, только наоборот, сказал о наших лучших сосудах севрской фабрики (имеется в виду севрский фарфор, художественные изделия завода в Севре, близ Парижа – Прим. ред.).

Однако спешил я возвратиться к Агибу, у которого нашел уже запряженных быков и изготовленный завтрак, состоящий из холодного мяса, варенного сыра и молока, и так позавтракав, поехали мы в путь свой. По переезде около 2 лье французских приехали мы в одно селение, весьма изрядно построенное, где между множества маленьких домов были некоторые весьма изрядные и против обычая сих стран некоторые и каменные. Самые жители имели бороды выбритые, так же против обычая поселян той страны. Я думал, что сие есть какой-то город. По каждой стороне сего селения находился караул, и в самых улицах многие лавки. Любопытствовал я спросить, какой сей есть град, ибо в имеющейся у меня карте я не находил, что б столь близко от Перегаба находился какой-либо город.

«Нет, – ответствовал мне Агиб, – сие не град, но военных людей Перегабского полка поселение, и я намерен здесь обедать у одного моего приятеля, начальника сего полка».

Уже в самое сие время мы подъехали к крыльцу одного изрядного каменного дома, где сам хозяин и немалое число офицеров, коих можно было познать по их синим платкам, встретили Агиба. Мы были введены в комнаты, которые, как и обыкновенно офирские, не имели никаких украшений. Агиб сделал приветствие хозяину и хозяйке, обоим уже людям немолодых лет, так же всем офицерам, из которых были многие, кои под начальством его служили, а по сему некоторые разошлись, и званы мы были к столу, за которым по узаконению офирскому число гостей по степеням чинов находилось 10 человек.

Кушанье было поставлено на железном луженом сервизе и состояло из простого мяса, только с травами изготовленного, и напитки таковые же, какие я выше упомянул. После стола по офирскому обычаю все пошли отдыхать. Я же, желая удовольствовать мое любопытство, пошел смотреть сие селение.

Нашел я здесь порядок, чистоту и знаки довольства, которые едва ли и в лучших европейских городах так всеобще есть. Нашел в лавках продаваемое все, что для пропитания человеческого принадлежит, то есть разные хлеба в зернах и печеные, мясо, птицу, дичь, огородные разные овощи и оставшиеся от лета плоды, что видом, цветом и размером совершенно таковы ж почти, как и наши яблоки и груши.

Касательно до рукоделий: сукна, полотно, сапоги, башмаки, рукавицы, шляпы, пуговицы и прочее, и все сие по большей части продаваемо было или престарелыми солдатами, или женами их. Полюбопытствовал я взглянуть на задние части дворов, там увидел я великие клади хлеба, а и самое поле все было покрыто копнами, ибо в сие время хлеб уже сожинался.

Однако, взглянув на часы, спешил возвратиться я на свою квартиру к Агибу, где его нашел окруженным местными офицерами и многими старыми солдатами, которые с ним служили и здесь, узнав о приезде его, пришли знаки своего почтения оказать. Он всех их приветствовал, вспоминал некоторых из них службы, говоря, что бы они и детям своим тоже усердие к отечеству, храбрость и повиновение, какое они сами имели, внушали, и то, что меня наиболее удивило, в том состояло, что он большую часть сих стариков по именам знал.

Наконец, мы выехали из сего места уже не рано, но как дорога весьма была хороша, небо чисто и было полнолуние, то мы не опасались, прихватив часть и самой ночи, ехать.

Когда сели мы в нашу повозку, то вскоре почтенный старик вопросил меня: как я сие селение нахожу? Я искренне ему ответствовал, что оно, мне кажется, весьма довольно и спокойно для солдат, но что у нас таких селений нет, для того, что все у нас солдаты суть вольно выбираемы на сроки, не знающие и не хотящие прилежать к земледелию, а единственно только упражнены к познанию их воинской должности, а через самое сие, как во все времена своей службы сей единый имеют предмет, и до лучшего познания оной достигают.

Агиб, который приметил мою похвалу наших учреждений, паки меня вопросил: имеют ли они какое имение как граждане, ибо, – приложил, – солдатское есть ничто?

Я признался ему, что не имеют. Тогда он вопросил: во сколько они входят в солдаты? Ответствовал я, что не прежде как 20 лет.

Еще третий он учинил вопрос: из каких людей у нас набираются солдаты и взирают ли на их добрые нравы? Я ответствовал: изо всяких и никак на нравы не взирают.

А тогда, усмехнувшись, мне следующее говорил: «Я, приметив, что являешься, превозвышая ваши учреждения, хулящим наши, сделал тебе 3 вопроса, а самые ответы твои мне и показали, что мне кажутся ваши учреждения о военных людях хуже наших.

Ваши воины ничего не имеют и тако одним жалованием день ото дня живут, следственно, не имея ни дома, ни привязанности к собственности, они, можно сказать, отрезанные люди от государства, а потому, по естественному положению человека, могут покуситься искать себе лучшего состояния, невзирая на пользу государства, следственно, можешь ли ты понадеяться на верность их?

Они бьются с врагами, как настроенные машины, с тою храбростью или запальчивостью. Какое или порядок военный тили ярость битвы влагает, а не с той твердостью, каковую должен иметь гражданин, защищая отечество свое и собственность свою.

Солдаты ваши входят в сие звание, как ты сказал, около 20-ти лет, следственно, с сего только времени и должности сей службы начинают познавать, не приготовленными нимало ни в рассуждении расположения их мыслей: коль честно воину храбро сражаться с врагами отечества и коль полезно ему исполнять весь порядок военной дисциплины.

Не привыкли они и не обучались ни стрельбе из ружья, ни действию копьем, ни мечом, но всему среди службы и других упражнений, приняв уже сие звание, должны обучаться. Не привыкли они ни к доброму устроению, ни к ровному шагу, ни к обращениям, а уже в зрелых летах должны себе сию привычку делать.

Принимаете вы в сие звание защитников государства людей, вам незнаемых, а, может статься, и поврежденных нравом, то, ничего не имея, будучи без всякой собственной привязанности к государству. Без знания, привычки, а, может статься, и без добрых нравов, могут ли они быть столь храбрыми, искусными и верными отечеству воинами, как те, которые все сие имеют?

Может статься, что доброта устроения вашего, о котором ты мне рассказывал и которого я и рисунки у тебя видел, сим неудобствам помогает, но, рассуди, если бы при вашем устроении и все прочее было соединено, то не учинились бы ваши воины совсем непобедимы?»

Я должен был ему признаться в истине его заключений, а как я приметил, что ему не противно было, что бы я его о многом в рассуждении состояния их империи расспрашивал, то я его и спросил, какое есть учреждение и порядок в рассуждении сих поселений военных людей и как земледельческая жизнь может быть согласована с военною службою.

На сие он мне отвечал: «Охотно я потщусь на вопрос твой полным изъяснением о всем ответствовать, и тем наипаче, что тихая езда сие позволяет, а быв в таких разглагольствованиях, и дорога нам покажется короче.

Я начинаю, первое, с того: границы наши все верно измерены, но по пристойностям у нас построены крепости и снабжены довольными гарнизонами и всякими съестными припасами на два года, а воинскими для сильнейшего сопротивления, какое возможно себе представить.

Сверх того, располагая по силе и могуществу наших соседей, на каждой границе имеем мы особливое воинство, довольное для безопасной защиты страны, вооруженное и изготовленное так, как удобнее против того народа действовать.

Сии войска у нас следующие: на границах Дысвы против Срапуки, Колипе против Утрики, против Дыбипака, против Запаркоцяда, против Циитыка и, наконец, внутренние, могущие со всех сторон помощь подать. Посему ты зришь, что у нас есть двоякие войска, единые неподвижные гарнизоны в городах, а другие – полевые. Гарнизоны у нас сочинены довольные по нужде городов.

Первое их установление было, как видно по нашим летописям и древним узаконениям, из солдат раненных или выслуживших урочные лета, но как сии, живя в городах, поженились, стали иметь детей, то уже детьми их стали комплектоваться, и через течение многих веков столько умножились, что ныне великие селения составляют.

Правда, что число военнослужащих не прибавилось, а только что из молодых людей комплектуются, но и другие, хотя они еще солдатами не называются, но должны носить все одинаковые особливые для них платья детства; начав с двенадцати лет, приступают к обучению их единожды в неделю владению ружьем, а как достигнут в степень совершенного возраста, который у нас для гарнизонов полагается семнадцать лет, то кроме что каждую неделю они должны учиться ружьем, но и каждый год весною и осенью собираются по две недели в лагерь, где их всем военным обращениям обучают, и сие продолжается до 60-ти лет.

Ружья для сего имеют в магазинах, и каждый начальник сотни имеет у себя тех, которые к сотне его по происхождению принадлежат, в лагере же начальник гарнизона их обучает. Еще для воспитания их учреждены школы, в которых не только грамоте, но и разным грубым и умножающим силу ремеслам обучаются, и в школах сих они становятся на часы, ходят дозором и прочие должности как солдаты исправляют, а через сие привыкают ко всем обращениям военной службы, и когда учинится убывание в комплекте, то уже совсем изученные вписываются, только надевают на них совершенные мундиры, и они уже добрые сотни суть.

Промышляя разными ремеслами, ибо по большей части они все ремесленники, составляют пользу городу и сами весьма зажиточно живут. И уже несколько тому лет, как правительство, рассматривая великое число сих привязанных людей для комплектации гарнизонов и их благосостояния, положило на них очень малую подать, которая, однако, нашлась так велика, что самые ей гарнизоны содержатся. Из сих мы, кроме крайней нужды, не берем никого в полевую службу, а только находятся в наших летописцах два случая, в которые государство, быв отягощено жестокою войною, некоторое число из сих употребило в полевую армию.

Впрочем, не думаю, что бы мне нужно было входить в подробность изъяснять тебе все пользы, происходящие от такого поселения полков, ибо они есть очевидны, однако я их кратко исчислю: 1) поселенные полки так размножились, что уже более 3 сотен лет мы не знаем, что бы с народа брать людей для укомплектования полков, 2) благосостояние военных людей сделано, ибо они все живут с довольным достатком, 3) не несмышленые и не знаемые входят в должность солдатскую, но такие, которые с самой юности своей привыкали к военным обращениям, коим действие оружием, устроение, повиновение и нужное воину честолюбие почти природными учинились, 4) не могут сии люди не храбры и не верны быть, ибо окромя внушения им сих добродетелей от матерей их они все имеют собственность и сражаются с врагами вообще, как искусные воины, верные граждане и защитники своего имения, 5) все государство от умножения их ремесел и земледелия пользу получает, 6), в случае какого внутреннего беспокойства государственный враг везде находит укрепленные места, ибо, чаю, ты уж приметил, что то селение, которое мы проехали, окружено валом, а, наконец, 7) хотя прилагаются у нас все попечения, дабы злоупотреблений не было, и хотя строгие учреждены наказания преступникам, и хотя можно довольно похвалиться, что добрые нравы в нашем государстве столь же действуют над народом, как самые законы, однако могут случиться злоупотребление в раздаче жалованья и съестных припасов солдатам или не усмотрение в лечении их во время болезней, а как наши солдаты имеют собственность и достаток, то почти ни один не выходит в поход, что бы не имел с собою некоего числа денег, которые в случае нужды на необходимость употребляет, и, поверь мне, что часто таковой их малый достаток помогает спасению жизни многих».

Сим сей почтенный муж окончил свою речь, и мы тихою ездой продолжали пусть свой, даже как на третий день, около полудня, приехали в единый великий град, окруженный высокими бойницами, с пушками на оных и с глубоким водяным рвом. Врата были железные, и ведущий к оным подъемный мост через ров еще был защищен поставленными пушками.

Я не хотел беспокоить Агиба моим вопросом в ожидании, что мы скоро приедем на квартиру, то только его вопросил об имени сего города, и он мне сказал, что сие есть Габановия, столичный град губернии Габиновии.

Мы вскоре после сего приехали на подготовленную нам квартиру, где уже нашли нескольких из начальников града, ожидающих Агиба. После первых приветствий вышел Агиб, и я хотел идти смотреть город, но как он, выходя из повозки, людям своим сказал, что он намерен в сем граде ночевать, то я почел за лучшее после обеда идти удовлетворять мое любопытство, а как между тем временем вышедши, офицер, находившийся у Агиба, звал остаться некоторых из пришедших тут городских начальников, то я рассудил за лучшее употребить сие время – сделать знакомство с ними. Сии начальники были: губернатор города, чин которого они именуют преай, начальник гарнизона, на их языке – кадир, и некоторые другие, но все сии вообще были начальные судьи града.

Дом, где мы остановились, был постоялым, здание довольно пространное, ничем не убранное, кроме подмазки, и все нужные только находящиеся тут вещи совершенной простоты были. Мы заняли только четыре комнаты, а и в других так же находились постояльцы, ибо дорога сия есть весьма проезжая, да и в самый город, весьма торговлей своей славящийся, многие приезжают.

Отдохнув с полчаса, вышел Агиб, и уже приспело время обеда. Сев за стол, он расспрашивал губернатора о единых вновь деланных укреплениях, какой они имеют успех. Сей случай подал мне повод его спросить: что разве сей город подвержен какой опасности от неприятелей, что вижу его огражденным столь высокими стенами и глубоким рвом и слышу, что еще новые укрепления делают.

«Нет, – ответствовал Агиб. – Он не более подвержен неприятельскому нападению, как прочие внутренние грады государства. Но сие есть у нас политическое правило, что бы в самой внутренности иметь в каждой губернии один или 2 города укрепленных, а в сей губернии кроме пограничных находится он один.

Правило сие основано на сих двух главных причинах. Первая: в каком благополучии государство ни находится, хотя оно у нас двойным рядом крепостями ограждено, но не можно на не подлинность дел человеческих полагаться, то в случае какого несчастья, ежели неприятель войдет во внутренность страны, если нигде не будет укрепленных городов, то уже без сопротивления неприятель будет свои успехи простирать, а государство лишится способа и времени защищаться и новые войска набирать.

Вторая: хотя уже тому 1500 лет миновало, как в Офирской империи ни малейшего бунта и междоусобия не было, а что в естестве не невозможно, то может случиться, то тогда, ежели нет внутри укрепленных градов, каждое возмущение гибелью государству может угрожать, и весьма трудно его будет унять. Вместо того, что укрепленные и снабженные войсками грады не только сие зло, но и самое покушение, наводя страх, предупреждают».

После обеда спешил я сделать обозрение городу, и начальник войск, по обыкновенной учтивости офирского народа, предлагал мне свое сопровождение. Я поспешил сперва к порту на великом озере, где видел множество проходящих и множество выгружающихся судов с хлебом, пенькой, железом и прочим. И казалось мне: тут торговля столь же живая и цветущая, как в лучших купеческих наших городах.

Я видел здесь множество купцов: иные загружают свои товары, иные дают наставление судам, идущим в Перегаб, иные нагружают лес и доски для отпуска, наконец, иные продают свои товары или покупают, и все сие с такою скоростью делается, что как скоро кто какой торг заключил, тотчас в лежащую в едином зале откровенную книгу под стражей единого писца записывал, и сие, как меня уверяли, было уже всегда верно исполнено.

Потом посещал я укрепления градские, которые нашел наподобие старинных наших городов созданными: стены высокие толстые и с бойницами, окруженные глубоким рвом, в некоторых частях коего находится вода.

Проходя по улицам, видел: первое, рынок, наполненный всякими рыбами, близ города ловящимися, живыми, солеными и сухими, и видел множество вывесок всякой железной работы, также и столярных мастеров.

Я несколько удивился великому числу сего рода ремесленников в таковом граде, но вожатый мой сказал, что поскольку страна сия имела некоторые рудники железные, а еще более получая привозимое железо на судах, так же поскольку сия страна есть обильная лесами, то множество находится столяров и других древоточцев, которые, производя свои рукоделия, отправляют оные в разные другие города, или где меньше лесов или меньше искусников, или они за какими другими обстоятельствами дороже становятся, и правительство, по разному состоянию городов, такие ремесла и промыслы побуждает.

Многие в граде сем находятся училища – для солдатских детей, для мещан, для купцов и, наконец, для дворян, и я надеялся, что лучшее видеть просил, что бы меня ввели в училище дворянское.

Я встречен был главным надзирателем оного, и увидел я здесь более 300 человек юношей. Одни учились грамоте, другие арифметике и первым основам геометрии, иные рисовать, а другие, наконец, правилам страны. Пересмотрев их классы, каждый под начальством единого учителя, введен я был на пространный двор, и многие юноши пошли за нами, здесь по разным мотивам расположены были игры, но все таковые, которые могут силу и проворство умножить, как род кеглей, которые шарами сбивают, сделанные цели на стене, в которые мечут метательные копья, другие сделанные окошки круглые, куда шарами попадают, поставленные на высоте знаки, которые броском камня сбивают. И юноши сии с особливым проворством и искусством в играх сих упражнялись.

Оттуда я был введен в одну великую залу, где так же уже юноши были и производили по гласу труб и барабанов разные пляски с великими прыжками и представляющие собой род битвы.

Сим окончились разные учения и упражнения дневные сего юношества, но после сего они, быв все собраны, должны были в глубоком молчании выслушать следующую речь, говоренную, как я после узнал, единым из старших учителей, и о доброте нравов коего наиболее уверены были.

«Се мы, любезное юношество, при благости Всевышнего, окончили исполнение наших должностей сегодня, служащих к просвещению разума вашего и к укреплению вашего тела. Пойдите теперь вкушать покой, который, по благости же Вышнего, ночной мрак для нас приобретает.

Но прежде нежели сон отяготит ваши очи и чувства ваши в некое онемение придут, размыслите о всех ваших поступках вашего прошедшего дня и старайтесь, ежели что благо сегодня учинили, завтрашним днем еще что превыше содеять, если же что худо, от того воздержаться, в обоих сих случаях призывая помощь Всевышнего, что бы или более процветать в добродетелях и дарованиях, или получить Его вспомоществование избавиться от своих пороков, относя, однако все наши добродетели к благодеянию сотворившего вас, без него же ничего человек не может».

По сем, кликнув по именам, похвалил некоторых за отличные знаки прилежания, других же, так же по именам назвав, охулил за их поступки с таковым прибавлением, что поскольку три тайные и два пред малым числом его собратьев учиненные им увещевания ничего в них не воздействовали, то принужден он при всем обществе им укоризну учинить.

По сем одни юноши пошли под предводительством своих учителей в одну сторону, а другие так же, – почти каждый имея при себе зрелых лет человека, – пошли в другую сторону. Любопытствовал я спросить о сем, и на сие мне начальник училищ ответствовал, что те, которые с их учителями пошли, суть те, которые и живут в сем училище, а которые пошли под надзором других, суть те, которые только приходят учиться, но только они все должны обедать в училище, дабы время переходами не терять, и не могут быть иначе приняты, что либо сами родители, или кто от них из приставленных людей немолодых лет и хорошего поведения должен их привести и отвести.

В это время главный начальник училищ, который близ сего училища жил, позвал меня к себе. Я очень рад был его приглашению, ибо находил через сие способ более узнать об учреждении училищ в сей стране.

По приходе моем в его дом, как естественно учтивость требовала, что бы я его поблагодарил за показание мне сего училища, так же бы и похвалил сие, и подало мне способ спросить об всеобщем учреждении училищ в их стране. Учтивый хозяин мне ответствовал, что он с охотой любопытство мое удовлетворит и тем паче считает, что он сие учинить может, что, быв немало время в главных академиях, потом частным надзирателем училищ, ныне уже 12-ый год находится главным надзирателем училищ сей губернии.

«Офирское правление, – говорил он, – особливое имеет прилежание о воспитании юношества, которое должно у нас изучить человека, и самым просвещением его разума учинить ему познать и возлюбить добродетель, прилагая при том старание, что бы и самые поступки граждан были сходственные с преподанным им учением в их юности.

Сего ради и учреждены у нас училища не только в знатных городах, но и в некоторых деревнях следующим образом: всякая та округа сельских жителей, где есть храм, там и учреждает училище и определяет при службе храма находящегося в отличной добродетели мужа, который дает наставление юношеству.

Сии училища не простираются до каких высоких наук, а только учат юношей читать, писать и двум катехизисам, один нравственный, а другой законный, дабы каждый знал, что каждому человеку позволено или запрещено в его естественном и гражданском состоянии, так же делать исчисления на счетах.

Каждый крестьянский сын, достигший 5-ти лет, должен во всякую неделю ходить в сие училище по 3 дня в зимние месяцы. Платежа они за сие никакого не производят, окромя, что каждый пришедший должен иметь с собою кусок хлеба и что ни есть из корней и плодов, что их обед составляют.

Ежели же кто достаточное принесет что и лучшее с собою, то должен, хотя и по малому кусочку, разделить со всеми своими собратьями, в том числе и учителем, и сим благонравию обучаются. Приходят они из каждой деревни под надзором какого-нибудь престарелого мужа, который также их отводит по домам.

На содержание школ сих определяется самый малый сбор со всех поселян, который как на сию школу, так и на женскую, о которой после вам скажу, не более чем двух пелгов (на французские деньги 2 с половиною сантима) приходит, которые деньги употребляются на книги, на трости для письма и на бумагу, а сверх того, по желанию, многие на содержание и свыше того дают.

Сие учение им продолжается до 12-ти лет возраста их. В каждом же таком селении, где есть храм, находится другое училище для женщин, к сему определяется один престарелый муж, который бы имел у себя жену немолодых лет, и оба бы известной добродетели были.

В сие училище так же ходят и потом же днем молодые девицы, так же начиная свое учение с 5-ти лет, а оканчивая в 12 лет. Все в училище сем на таких же правилах происходит, как и в мужских, а только еще прибавляется, что тут же они в праздные часы употребляются прясть и ткать, и сие полотно и пряжа продается в пользу училища.

В каждом малом городе у нас есть 4 разных училища: одно для мещан и купцов мужского пола, другое – для женского пола, третье для дворян мужского пола и четвертое – для дворянок.

Учреждение их состоит: каждый мещанин или купец, у которого есть дети мужского пола, могущие учиться, платит 11 руп (сие составляет на французские деньги 55 ливров), и посылает детей своих с кушаньем на обед, но если кто хочет, что бы дети его жили в училище, таковой платит 55 руп за каждого.

Сие есть общее у нас правило, что никакой юноша без надзирателя в школу прийти из школы выйти не может, а дабы и сие труда не составило, то в каждой части города выбирают или нанимают немолодого и доброго нравом человека, которого провожатым к юношам определяют, и то же с девицами делают, избирая для них таковых же похвальных женщин. Сколько правительство не старается, дабы каждого в благосостояние привести, но как сего невозможно, а потребно есть, что бы каждому дать просвещение, то учреждено, что б всегда, когда 9 платят по учреждению, 10 принимается без всякой платы как в число приходящих учиться, так и в число живущих в училищах.

Вообще, ученики и ученицы обоих полов еще, окромя науки: грамоты и прочего, обучаются в определенные между наукой часы: мужской пол точит, делает столярную работу и подобное, а женский пол учится прясть, ткать, вязать, шить и прочее. Сработанные ими вещи продаются невысокими ценами, и деньги употребляются на содержание училищ.

По сем в каждом городе есть подобные училища для благородных, которые совсем на том же основании учреждены, окромя того, что каждый, приходящий учиться, платит 22 рупы, а живущий 110 руп, и сверх прежде сказанных мною слов обучают их рисовать, математике, пляскам, а юношей, сверх того, владению оружием. Но как предполагаем мы, что дворянину незачем торопиться оставить училища, то для сего и время их учения продолжаем до 15-ти лет, сиречь до самого того времени, как он может уже в службу государственную быть употреблен.

Из сих мужского пола выбираем, и прежде назначенного времени, острых и памятных, и благороднейших, которые с позволения родителей, хотя бы и не достигли пятнадцатилетнего их возраста, определяются в губернские училища, и они с самого того времени уже считаются в службе государству, и по мере их успехов получают чины, а определенное им от казны жалование отдается на содержание школы. В оных учат, кроме подтверждения того, что в нижней школе училось, продолжать геометрию, военной и гражданской архитектуре, артиллерии, истории, географии и части некоторой физики.

В сих школах шесть дней преподают науки, но не всем, например, те, которые учатся математике, истории, географии и другим наукам, которые в губернских училищах только преподаются, те учатся 3 дня, употребляя другие 3 дня на обучение тех, которые первым основаниям наук учатся, имея еще надзирателя, первое, для того, что бы прилежно учили, а второе, если где еще не могут ясно истолковать, могли бы и сами помощь от искуснейших людей получить.

Учение сие их продолжается до 17 лет, а тогда по науке и благонравию своему некоторые распределяются на разные должности, в военную или гражданскую службу, однако под присмотром старших начальников, которые должны за них ответствовать до 22-ух летнего их возраста, что бы сохранена была чистота их нравов и что бы они в изученных знаниях преуспевали.

Которые же показывают отличную охоту и склонность к высшим наукам, тех отсылают в разные устроенные академии, где они, получая чины, как служащие, продолжают свои науки, состоящие в высшей математике, физике, химии и астрономии. Учителя в губернские школы – иногда из мещан – присылаются из академии и иногда берутся из губернских мещанских школ из самых способных, окончивших оные.

Девицы в губернских городах так же имеют и на таком основании учрежденные школы, где, однако, их сверх городских школ не учат более ничему, как только арифметике, первым основам геометрии, рисованию, шитью гарусами и цветению, и немного – домоводству.

Так же учреждены у нас школы для мещанских детей, точно на том же основании, как и для дворян, кроме, что их наиболее стараются обучать арифметическим исчислениям, в географию включены некоторые статьи, касающиеся до разных отраслей торговли, так же дают им некоторое понятие о торговле.

Сии юноши не прежде 17-ти лет выходят из сего училища и по разным местам, по желанию их, распределяются, одни идут в купечество и в мастерства, другие определяются в писцы в судебные места, под надзор старших, некоторые остаются тут и становятся под надзором старших сами учителями, откуда они, дабы вновь входящим очищать места, берутся в дворянское училище в учителя же, а другие, но не прежде 27-и лет, отпускаются в учителя в дома, к тем, кто хочет своих детей дома воспитывать, а наконец, прилежнейшие и остроумнейшие отсылаются в академии для учения высшим наукам, так же, как и благородные.

Такое же есть училище и для женщин, и в нем учат, кроме арифметики, оснований геометрии и других приличных их полу наук, еще разным мастерством и домоводству, и они здесь должны пребывать до семнадцати лет.

Михаил Михайлович Щербатов был женат на своей дальней родственнице княжне Наталье Ивановне Щербатовой. У супругов было шестеро детей: два сына и четыре дочери. Их дочь Наталья стала женой подполковника Якова Петровича Чаадаева; в этом браке родился знаменитый русский мыслитель Петр Яковлевич Чаадаев, приходившийся Щербатову внуком. После ранней смерти родителей Петра Чаадаева и его брата Михаила воспитывала тётка Анна Михайловна Щербатова, младшая дочь Михаила Михайловича Щербатова. Сам он не отличался крепким здоровьем, часто болел и умер в возрасте 57 лет 12 (23) декабря 1790 года.

Я позабыл тебе сказать, что во всех сих училищах каждый день оставляется полчаса на преподавание и толкование нравственных правил. Хотя у нас нет никакого никому понуждения, что бы детей своих отдавать учить в сии училища, но каждый может их воспитывать, если имеет достаток, в своем доме, но со всем тем ни единый юноша, достигший в надлежащие лета быть в училище, не может быть в него не записан, и хотя он и не имеет обязанности ходить в него учиться, но каждый месяц должны они все явиться в училище со своими учителями и быть освидетельствованы в их успехах, почему и пользуются всеми теми правами, каковыми учащиеся в училищах пользуются. Ибо единой стороны правительство, рассуждая, что никто лучше нравственных наставлений и призрения не может содеять, как родители для их чад, однако не отдает совсем это на их волю – иметь ли или не иметь о них попечения, а к тому же, поскольку в домашнем учении нет такого побуждения, каковое состоит в сравнении успехов юношей между собою, кои постоянно рядом находятся, и каковое имеется в училищах, то дабы и сие содержать, ежемесячное освидетельствование юношей для них ту же пользу приносит, как если бы они учились и в училищах, побуждая их честолюбие не только сравниться с прочими, но и превзойти.

Сами учителя, боясь славу имени своего потерять и не прослыть нерадивыми, прилагают все свои старания как возможно лучше врученное им юношество обучать. Учителя сии у нас для учения юношества не могут быть взяты другие, как те, которые окончили некоторые науки в наших учрежденных училищах и сами некоторое время других учили, которые притом и добрыми нравами отличились, и беспрестанно имеют взор училища, что бы таковые, чьи нравы развратились, были устранены, не употреблялись бы в учителя, даже как после устранения несколькими годами исправление их засвидетельствовано будет.

Таковые учреждения произвели у нас еще сию пользу, что как многие чадолюбивые родители из поселян или жителей малых городов не хотят отдать в училище детей своих, особливо если в тех селениях проживают, где храма нет, и за дальностью для них какое неудобство случится, достаток же их не позволяет им всем всех учителей иметь, – да едва ли бы можно было их сыскать, – то многие дворы, сложившись, составляют содержание учителям, и дети их вместе обучаются, так что иногда и в какой деревне можно найти таковое самовольно составленное училище, где даже для губернских школ порою определенные науки преподаются, а в некоторых городах такие, где академические учения.

Однако правительство за всеми такими училищами наблюдает, а в отдаленных местах по крайней мере единожды в год их должны посетить, а в городах и каждые два месяца, наблюдая, что бы везде благонравие наблюдалось и что бы везде по данной методе обучаемо было, ибо у нас не полагается на самопроизволение учителя, какую методу в преподавании наук применять, но каждый должен следовать той, что одобрена ученейшими людьми государства и предписана училищам.

Не стесняется сим разум учителей, ибо если кто изобретет лучшую методу, может ее послать в академию в Квамо – там она рассматривается, и он, конечно, через 3 луны получает ответ, – либо причины ее отвержения, либо одобрения оной, повелением повсюду по оной обучать он получает знатное награждение. И ныне к нам прислана метода учения истории, которую сочинил один градский учитель, и она на рассмотрении опробована была академией.

Кроме сих училищ имеем мы еще училища в каждом полку, которые ты, чаю, видел, как они у нас произведены. В сих училищах, установленных для солдатских детей, дают все те наставления, каковые определены для сельских училищ, с прибавлением того, чему учат в дворянских, а именно: военной архитектуре, артиллерии, действию оружием и некоторому роду тактики.

Наконец, имеем мы многие академии, где и высшие науки преподаются, но как ты ныне едешь в самое то место, где наилучше можешь о установлениях оных узнать, то я своими россказнями не буду тебя утруждать».

А тогда, сняв со стола, подарил мне две маленькие книжки, содержащие нравоучительный катехизис, которые, как весьма короткие, я, здесь переведя, в книге предложу.

После неких кратких бесед я спешил возвратиться к Агибу, он меня приятно спрашивал обо всем, что я видел, и хотел мысли мои слышать о сих учреждениях, в изъяснении которых не преминул я искренне все похвалить, и мне он казался сим довольным, а после отошел в свою комнату отдыхать, дабы назавтра ранее с нами поехать.

(В следующей главе приводится содержание обоих подаренных путешественнику «катехизмов», духовного и гражданского: один излагает религиозные понятия (о Высшем Существе) и уроки личной нравственности, а затем «должности человека относительно к обществу», другой есть толкование правового положения гражданина Офирского государства. Содержание обоих книжек преподавалось в школах.

В дальнейших главах повествуется следующее. Остановка в имении одного родственника Агиба дала г-ну С. случай видеть деревенскую жизнь офирцев и отношения помещиков-дворян к представителям иных сословий в стране.

Через несколько менее замечательных городов путники прибыли в город Тервек, поразивший г-на С. множеством развалин, на высказанное им предположение, что некогда город этот был значительно богаче, Агиб возразил, что напротив, он богаче и благополучнее теперь, ибо прежде был великолепно обстроен вовсе не в соответствии со средствами или потребностями жителей, а, единственно, по прихоти тогда царствовавшего государя.

По этому поводу Агиб высказывает несколько мыслей о городах и их созидании, – и эти замечания г-н С. то же признает весьма благоразумными.

Столица империи, Квамо, лежит на реке того же имени. Город еще издали поразил г-на С. своим великолепным и своеобразным видом, благодаря множеству башен и белых каменных зданий, выделявшихся средь деревянных.

Жилище государей офирских представляло собой как бы отдельную часть города, наполненную множеством зданий, большей частью соединенных между собой, кроме собственно дворца здесь помещались все высшие учреждения страны, тут же было и множество храмов, некоторые из них предназначены были для отдельных членов царского семейства, тут же находился и старинный храм, в котором государи офирские «приемлют корону и делают присягу народу своему», внимание г-на С. привлечено было так же старинным крыльцом, оставшимся еще от времен династии, предшествовавшей той, которая царствовала в описываемое время.

Вскоре поле приезда г-н С. представлялся императрице и 2-ум сыновьям государя – старшему было 7 лет, младшему 5. По этому поводу Агиб рассказал ему длинную романтическую историю воспитателя царских детей, Бомбей-Горы, который в своей деятельности проявил всевозможные добродетели: храбрость, мудрость, великодушие, щедрость, скромность с равными и низшими, смелость пред государем и прочее.

На вопрос г-на С., из какого рода императрица, Агиб сообщил, что их императоры женятся на офирских же девушках, и привел своему собеседнику очень убедительные доводы в пользу такого порядка.

Путешественнику по повелению императора был сообщен список всех государственных учреждений, находившихся в Квамо, и всего, что заслуживает в этом городе внимания, и он начал осмотр достопримечательностей города. Прежде всего он посетил «погребалище», где офирец, сопровождавший его в этом походе, указывая на надгробные памятники разных государей, сообщил ему некоторые сведения из прошлого Офирской земли и некоторые черты отношений офирцев к своим императорам.

Затем г-н С. посетил загородные императорские дома, это были не роскошные увеселительные замки, как обыкновенно в Европе, а образцовые благоустроенные усадьбы, которые оказывали сильное и благотворное влияние и на хозяйство частных лиц. Далее путешественник посещает «поместную палату»).

Глава IX. Продолжение обозрений писателя достойных и любопытных вещей в Квамо

Назавтра в 7 часов мы поехали видеть поместную палату. Сие составляет великолепное и пространное здание, в одной отдаленной части города находящееся, окружено оно со всех сторон пространными площадями, на которых посажены в два ряда большие деревья. Река Квамо у одной стены сего дома протекает, и мы с набережной стороны к нему подъехали.

Как уже предупреждено было от правления меня хорошо принимать, то при выходе встречен я был одним судьей, который меня повел по присутственным комнатам. В первую большую комнату войдя, увидели стены, обитые в большом масштабе сочиненной картою всей Офирской империи, а между окошек – маленькими частными картами губерний и уездов.

Посредине стоял большой круглый стол, на котором так же лежали карты, несколько книг и циркули, но не нашел я никого в присутствии здесь. Сие, естественно, побудило меня с любопытством спросить, что как я вижу присутственную палату, как мне по поставленным стульям видно, но судей здесь не обретаю.

Вожатый мой – судья, который меня встретил, ответствовал на сие: «Такова есть палата полного собрания всех департаментов (отделов) сего присутственного места, в которую они только тогда собираются, когда случается какое такое дело решить, где случится темнота законов, или такое дело, которое законы и не предвидели, а как, естественно, весьма должны быть такие дела редки, то и весьма редко собираются в нее, и уже 7 лет, как не было в ней ни одного собрания».

«Следовательно, – сказал я, – она не нужна!»

«Помилуй, господин мой – ответствовал мне судья – если и в 70 бы лет случилось единожды в нее собраться, она есть нужна, ибо чем же темные законы или недостаток их решить, когда отменить такое узаконение? А пребывание его требует и места для собрания. Здесь же хранятся общие карты всей империи и книги всех владений».

«Какие книги»? – вопросил я.

На сие он мне ответствовал: «Не истолковывая тебе об оных, покажу, а ты сам их увидишь».

И, подойдя к столу, раскрыл из одной кучи первую встретившуюся ему книгу. Любопытно было мне прочесть ее надписание и видеть ее содержание. Сей есть надписание: «Книга алфавитная деревень и земель губернии Квамо, округа Бринкого с 1600 по возобновлении империи».

После чего хотел я видеть ее содержание.

Сия книга была расположена в алфавитном порядке. Каждые две страницы открытой книги составляли один лист. Полные владения, волости или села, имеющие приписные деревни и земли, были писаны красными буквами. Которые же прописные – те писаны обыкновенными черными чернилами с обозначением, к какому главному месту принадлежат.

Каждый такой лист был разграфлен на множество граф, и против каждой из них было писано, что такое главное место, или деревня, или землица в таком-то году, по такому праву перешла, такая землица была между многими разделена, и сие каждый переход в особенной графе записан.

Сие побудило меня спросить, к чему сие служит и какой наблюдается для сего порядок? Ответствовал мне судья: «Все поместные дела не от чего иного происходят, как от спора, кому может принадлежать какое-либо недвижимое имение, а поскольку каждое происхождение и разделение земель записано в сей книге, то и гражданин, в единый миг справившись, может иметь сведение об истории своих владений от самых давних лет, ибо сия книга, которую ты видишь, есть только в прибавление к прежним, потому что за 1200 лет такие у нас продолжаются, а потому все свое право вдруг увидеть могут, тем наипаче, что ты видишь номера, которые показывают, где и оригинальные дела в архиве можно сыскать о том имении».

Я весьма доволен был всеми сими объяснениями, и он повел меня по присутственным каморам. Первая, в которую он меня ввел, называлась гаякамана, то есть камора доброго совета. Должность ее состояла в том, что каждое прошение подавалось в сию поместную палату, в который бы оно департамент ни шло, надлежало быть подано в сей отдел доброго совета.

Он, приняв его, назначал день, в который две спорящие особы, имея каждая при себе по одному советнику, должны явиться. Которые с тремя тут присутствующими судьями рассматривали самое существо дела и давали совет помириться, показывая, кто прав и кто виноват, и если кто большим числом голосов был обвинен и на мир не соглашался, то, по даче трех дней на размышление, тот хотя и мог право свое обыкновенным порядком отыскивать, но должен был малую сумму положить в залог в сие первое место, которая, если он был обвинен, оставалась в оном, а если был оправдан, то ему с процентами возвращалась. Прошение же его от сего присутствия отсылалось в тот отдел, где оно должно было быть суждено.

Я, войдя в сие присутствие, нашел здесь трех почтенных мужей, заседающих судьями, и других четырех, которые были просителями и их советниками, как мне о сем вожатый мой, судья, сказал. Они, учинив мне учтивость своим приветствием, просили у меня позволения продолжать их дело: ибо притесненный не должен ни часу потерять в своем удовлетворении.

Я сел у них возле стола на поставленный мне стул. Здесь я увидел, в какую тонкость входили по сему делу, как раздробляли все обстоятельства, а, наконец, после долгого изъяснения, объявили свое мнение, с которым и два советника согласились. Оправданный, хотя с некоторой уступкой, тотчас согласился, а обвиненный согласиться отрекся и требовал трех дней на размышление, что ему и позволено было.

Решение же кратко записалось в журнале. Как скоро сии встали отойти, то двое из предстоящих, подойдя, объявили свое согласие на бывшее пред сим за 3 дня решение, и то было записано в журнале, и повелено было написать между сими спорящими мировую запись, которую они, спорящие, подписали. Так же и суд, и советники, как свидетели, приложили свои руки, с чего подобный же список был оставлен для архива сего судебного дела.

Весьма меня единое зрелище во удивление привело. Се есть, что в каждой судейской палате у стен лестницею сделаны лавки, на которых я видел множество людей обоих полов и даже юношей и девиц сидящих. Спросил я о сем у своего вожатого судьи. На сие ответствовал он:

«Сии суть любопытные слушатели».

А потом продолжал: «Хотя воспитание и укореняет у нас добрые нравы, хотя всякая развратность у нас не только законами, но и самим презрением народа отвергается, однако не можно так исправить человека, что бы он свойственных ему слабостей не имел, а для сего еще премудрым нашим императором Сабакулом было узаконено, что бы все дела, кроме некоторых тайных, государственных, без закрытия перед народом отправлялись.

Мне многие старые и добродетельные судьи признавались, что случалось им иногда некоей слабости подвергнутыми быть и иметь желание дать мнение свое не по сущей справедливости, но вниманием стольких свидетелей удержаны были. К тому же при зрелище таковом благопристойность более наблюдается, и каждый, хотя себе почтение от сограждан своих заслужить, являет как можно более прилежания и внимания.

Здесь, однако, зрители не имеют права подать сой голос, но в тех местах, где судят уголовное дело, там каждый, только в защиту обвиняемого, а не к ухудшению его судьбы, может с места своего сказать, что он к оправданию или к облегчению доли его нужным считает: ибо жизнь человеческая столь драгоценна, что не можно отнять ни у какого гражданина права стараться спасти ее ближнему своему. И много раз случалось, что не только мужи, но и самые юные жены подавали таковые советы, которые спасали подвергающихся к жестокому осуждению или, по крайней мере, облегчали их участь.

К тому же, как везде у нас находятся таковые зрители, то самым сим не только мужи, но и самые жены, и дети с юности своей научаются законам и обрядам судебным и тем самым лучшими и полезнейшими гражданами становятся».

Потом я был введен в другие присутствия сего судебного места. Их было три, в коих в каждом судились дела 5-ти губерний Офирской империи. В сих я ничего более того, что прежде мною примечено было, не видел, а вообще зрел великое прилежание к делам, совершенное благочиние, так что, поистине сказать, единое воззрение почтение привлекало.

В каждом из сих присутствий заседало по 3 судьи, из коих один председательствовал, список дел перед ним лежал на столе, а он, раскрыв его, по порядку дело требовал. Если же случалось, что требовал дело не по порядку, то сие не иначе, как сказав другим судьям причины, которые требуют скорейшего решения сего дела: как крайнее притеснение одного из просителей, или видное разорение имений от не призрения, и, получив их согласие, оное подать повелевал, а что дело не по порядку представилось и для чего – о сем записывалось обстоятельно в журнал.

Однако и в сем случае, как сказано мне было, закон офирский учинил такие осторожности, что более семи дел миновать не можно. А дабы и сие не учинило тягости другим – ибо всякий челобитчик многие неприятности претерпевает – положено по мере в каждую неделю таковых не по очереди взятых дел, за каждое дело по 2 часа лишних присутствовать, а самое сие чинит и судей быть осторожными и легко вырывом дел не брать.

Поскольку уже было поздно, то мы спешили возвратиться домой с тем, что бы ехать в высшее правительство после обеда.

Поспешив отобедать, поехали мы в высшее правительство на следующий день, которое было возле самого дворца, и из покоев государевых содеянные переходы с сим местом сообщение имели. Здание сие было великое, хотя не имело великолепия, но сама огромность его и возраст постройки некое почтение создавало.

Мы приехали к одному великому крыльцу, где, по данному повелению и по известию, одним из нижних чинов были встречены и без всяких расспросов вошли в присутственную комнату (как я определил после), находившуюся за растворенными судейскими дверьми.

Комната сия не имела другого украшения на стенах, кроме портретов разных страны сей государей, но не было здесь портрета царствующего императора, – и, в картушах (украшение в виде щита или полуразвернутого свитка, на котором изображается герб, эмблема, помещается надпись, картуши помещались над парадными входами, на надгробных плитах, на документах – Прим. ред.), некоторых надписей, изъявляющих человеколюбие.

Другие стены имели лавки одна над другою для зрителей, куда особенными дверями входили. Посередине комнаты стоял круглый стол, на котором лежало несколько книг, о них я после узнал, что сие были книги законов, и кругом стояло пять стульев.

Я тут застал двух судей, которые ходили по комнате, не делая ничего в ожидании часа присутствия и своих сотоварищей. Они меня весьма благосклонно приняли и сказывали мне, что сие заседание состоит из пяти отделений.

В первом, в котором я тогда находился, судились дела уголовные, во втором – дела, касающиеся до разных учреждений для воспитания народного, до прав и благочиния, третье, где все, касающееся до домостроительства, доходов государственных и торговли, рассматриваемо было, четвертое касательно до укрепления градов, снабжения войск и до дел с окрестными народами предусматривалось и было касательно до всякого звания имений, пятое, в котором рассуждали о войсках морских и сухопутных.

Была у них и одна камера, где они по случающимся нуждам из всех отделений собираются, как в случае, где темен закон или если случай найдется, где его совсем нет, или когда случится делать какое-либо государственное установление, которое должно быть обнародовано, что право их собраний такое надлежит для решения дела, что бы 2 трети голосов согласны были.

Каждым отделением правит один из судей, которого они среди себя по баллам на год выбирают, и он на тот год первое место занимает. Еще же при каждом отделении находится один у них, называемый законник, который наблюдает, что б все по законам было решено, и в случае, если бы что не по законам было сделано, то имеет он право подать свое предложение, которое уже в совете императорском рассматривается, и если найдется его предложение справедливо, а судьи на сие на него не согласились, то они платят немедленную пеню.

Если же он несправедливо подал предложение, то должен он заплатить пеню и еще простить у судей прощения. Разглагольствующий со мной мне показал такого, ходившего здесь защитника, который был человек старый, покрытый сединами, однако еще бодрый.

«Сей, – говорил он мне, – с юности не только учился законам, но и, находясь при каморе около сорока лет, приобрел уже великое знание, а потому второй год, как в сию должность был определен, и никогда у нас кроме как престарелых, испытанных в правах и знании людей в сем чине не определяют, и ему перепоручено и хранение архива, дабы удобнее он мог обо всем справиться.

В каждом из сих отделений заседают у нас по пять судей, кроме тех, которые для чести имеют название наших заседателей, как все главные военачальники, общий распорядитель доходов, управитель дел с окружными народами и пристав детей императорских, присутствующие же решают бывшие дела по числу голосов, то есть что 2 трети составляют решение».

Во время сего нашего разговора другие судьи приезжали, и каждый сам приезд свой записывал на лежащей бумаге на столе, а наконец настал час заседаний, и они тотчас сели на свои места. Оставался еще праздный стул, и двери входа судейского были заперты.

Через четверть часа вдруг услышали мы: стучатся у дверей. Сей был пятый судья, которому тотчас двери отперли. Сей, войдя, вручил привратнику монету рун, а сей, объявив ее председательствующему, положил в стоящий ящик, на котором сделана была дыра для вложения денег, подобно как у нас, во Франции и Швеции, в церквах и у разных богоугодных заведений становятся.

Судья себя извинил, что он к назначенному часу не прибыл, сказывая, что его повозка испортилась и он, отчасти, должен был идти пешком, даже как, встретившись с одним своим приятелем, был довезен, оправдание его было выслушано и записано в журнал, который он сам подписал, и дело стали чтением продолжать.

Мне после сказывали, что двери входа судей только тогда запирают, когда полного числа их нет, дабы приехавший во время заседания не мог, не постучавшись и не заплатив пени, войти. В первый раз он платит рун, во второй два руна, а в третий четыре руна, в четвертый 10 рунов, в пятый 20 рун, а в шестой уж и не впускается, а на его место требуется другой. Однако каждый раз, когда он так приедет, должен он остаться после других судей и ту часть дела, которую не слыхал, прочесть сам и дать свое мнение.

В случае же болезни, если он еще в состоянии решать дела, посылается к нему дело в дом, и он мнение свое на письме присылает, которое в следующие собрание объявлялось.

Но если бы случилось быть кому так больну, что он не мог бы и слушать дела, или бы кто выбыл, то на время болезни его, или до определения другого, берется из земских верховных судей один по баллам, который с прочими тут все дела производит, дабы никакого праздного места не было, и дела бы течение свое имели.

Любопытствовал я спросить о сих верховных судьях, и мне показали близ большого судейского стола лавку, где 9 почтенных мужей заседали. Сии, сказывали мне, были избранные депутатами от губерний, от каждой по 5, дабы заседать во всех отделениях сего высшего правительства, а как Офирская империя разделена на 15 губерний, то и приходит их в каждое заседание по 9.

Сие самое и подало причину мне ко многим вопросам, и первый из них состоял: «Какие люди в сии депутаты выбираются»?

На сие мне разглагольствующий судья сказывал следующее:

«Хотя сие займет некоторое время, однако я с удовольствием смогу вас удовлетворить. Каждый город у нас имеет 2 правительства, одно государственное, а другое гражданское. В первом заседают только определенные люди от короны, а во втором от уезда того города выбранные трое судей. Первое только судит дела уголовные и дела учреждений и доходов, а другое судит дела земские и, в случае несогласия сих последних, оба сих судебных мест чинят общее заседание.

Из троих земских судей каждый год по одному переменяется, дабы всегда 2 уже было вникших в дела, и тако в 3 года каждое земское правительство своих судей меняет. Губернии наши разделяются ее на провинции, и каждый провинциальный город имеет четыре суда.

Два первые такие же, как и в уездном городе, поскольку каждый провинциальный город имеет и свой уезд, и два провинциальных в провинции съезжаются каждые три года по 3 человека, депутатов от дворян выбирают из бывших и хорошо исполнивших свою должность в уездных судах трех депутатов, которые провинциальный земский суд составляют, и так же через три года в каждый год по оному переменяются, ибо при каждом выборе уже и назначают тех излишков, кому должно оставленные места заступать. Сии так же в 3 года переменяются.

Поскольку в губернских городах троякие дела суть, ибо каждый губернский город есть и провинциальный, и уездный, то и находятся в губернском городе три суда государственные, как по делам, так и по определению от правительства судей, и 3 земские, то есть: уездный, провинциальный и губернский. И в губернский суд съездом через 3 года депутаты из провинций выбираются, на таком же основании, как в провинции и уездных городах по трое судей, из таких, которые уже с похвалою в провинциальный земских судах заседали.

А, наконец, из сих, которые уже и в губернском земском суде имели заседание, выбираются на три года, но уже без перемены по одному, ибо уже считаются довольно привыкшими к делам, из каждой губернии по пяти, которые и заседают по девяти в каждом отделении.

Когда войдешь ты, – продолжал он, – в третье отделение, где рассуждают о делах торговых, то окромя сих 5-ти человек дворянских депутатов, найдешь ты 15 человек депутатов от купечества, ибо в рассуждении и купечества, как вмещающего в себе и мастерства, у нас учреждено особливо правление, сходное тому, как я уже вам сказывал, то есть во всяком уездном городе уездный купеческий суд, в провинциальном 2 суда: провинциальный и уездный.

В губернском 3 суда: губернский, провинциальный и уездный, в которые, так же, как дворяне, по 3 человека избираются на таком же основании, как и дворяне, и, наконец, из тех, которые уже с похвалою исполняли во всех сих местах свои должности, выбираются по два человека от каждой губернии для пребывания в столичном городе, которые по жребию разделяются надвое, половина заседает в государственном купеческом правлении и половина в нынешнем правлении, в третьем отделении.

Но как правило, что столь великое число купцов, определенных в судьи, может наносить вред их торговле, то позволено им и мещан разумных и знающих торг и обстоятельства тех мест, где они жительство имеют, выбирать, так же и из всех живущих там ученых людей, лишь бы сии были тамошние жители, за что они и плату от купечества получают.

Должность депутатов дворянских состоит заседать по несколько человек в каждом отделении высшего правительства и наблюдать, что бы не учинено было какого положения во вред какой-нибудь губернии, и сим только они и в делах уголовных к помощи обвиняемым имеют свой голос.

Но как не в каждом отделении от всех губерний присутствуют, то что бы везде предохранить пользу каждой губернии, имеют они особенную комнату, куда каждый день после собрания все собираются, и там каждый объявляет: не было ли чинено каких предложений о постановлениях государственных, и ежели где в отделении такое несообразное было чинено для такой губернии, то, если тот депутат не присутствует здесь, тот имеет право и из другого отделения требовать войти в то отделение, где сие положение создается, и, рассмотрев дело, дать свое мнение.

Сие же касается до мещанских депутатов, оные имеют заседание в третьем отделении и вор всех торговых делах имеют сой голос, для охранения, что бы какого вредного положения в рассуждении общем всего государства, или и в единой губернии, учинено не было».

Второй вопрос мой состоял в следующем: «Кто сочиняет разные собрания сего высшего правительства»?

На сие мне разглагольствующий ответствовал: «Двоякие суть члены в нем: одни – всегда присутствующие и другие, которые не всегда присутствуют, но по чинам своим имеют заседание, когда нужда потребует, или когда хотят, только по государственным делам, общим во всех отделениях, а потому они и называются общие баи.

Так же есть во всех отделениях три сверхчисленных бая, которые так же общими баями поверенными называются, которые ежедневно присутствуют в верховном совете и равно, как и прежние, присутствуют в верховном правительстве, или когда нужда потребует, или когда есть удобное им время по государственным делам.

Прочие же баи, как я, имеем ежедневное присутствие здесь, дабы иметь честь присутствовать в сем высшем правлении.

Наблюдаются следующие обряды. Если случится место праздное, то дается о сем известие депутатам дворянским и купеческим, присутствующим здесь, и они, каждые особенно собравшись, через положение в запечатанный сосуд малых записок с именами, обозначают свое мнение о достойнейших, по мнению их, людях, уведомляют об исполнении сего заседателей главного правительства, где тогда присутствуют общие баи и сверхчисленные.

Тогда они все, собравшись в общее собрание, повелевают принести сии сосуды и, распечатав при самых тех депутатах, выбирают из купеческого [сословия] одного, а из дворянского – двух, которые имеют больше голосов, наблюдая, сохранено ли было в оном одобрении положение закона о качествах по таким выборам, а потом, отослав их, кладут сами свои записки об одобряемых ими, и так же распечатав сосуд, выбирают на таких же основаниях других.

Если же случится, что двое имеют равное число одобрений, то рассуждают между ними, кто старей летами и кто более служил – и тот предпочитается. Потом сих пятерых баллотируют баллами, и избрав троих, представляют императору, который одного из них в сие заседание и именует».

Вопрошал я: «Какие же качества требуются, дабы удобному быть к избранию»?

На сие мне ответствовал бай: «Они суть следующие: 1) не может никто быть избран, если ему менее 35 лет, 2) надлежит, чтобы он службу свою продолжал беспорочно не менее 17 лет, 3) что бы он имел супругу и детей, 4) что бы всем известны были честные его поступки, или, по крайней мере, не было никакого приказного дела, которое бы на оные подавало сомнение, 5) что бы прилежание его и знание в службе от его начальников была засвидетельствована, 6) что бы он прошел нижние ступени судейской должности, или бы был депутатом от дворянства в высшем правительстве 3 года, 7) что бы он имел сведения о тех делах, в которое отделение употребляется, 8) что бы он, по крайней мере, был 4-вертой степени по чинам государственным, то он купно с пожалованием в баи жалуется в третью степень».

Я удивлялся столь хорошим расположениям о сыске хороших главных судей, но еще мое любопытство не было удовлетворено, и я спрашивал: «Какие есть сии общие и сверхчисленные баи»?

На сие мне ответствовал разглагольствующий со мною бай:

«Баи общие суть те, которые по самым чинам своим в верховном совете и в сем высшем правительстве имеют заседание, то есть хранитель законов, и он же опекун государственный, то есть тот, которому препоручены все дела с чужестранными народами, казнохранитель, то есть казначей государственный, всего правитель, который управляет всеми военными делами и имеет председательство в государственном военном правлении, морей начальник, то есть тот, кто управляет всеми морскими делами и имеет председательство в правлении о мореплавании, и – ежели когда есть – бай-наставник детей императорских, а ежели его нет – то надзиратель наук или председатель главной академии.

Сии от самых чинов своих получают право заседания в верховном совете и в сем верховном правительстве, но как случаются в первом из оных дела тяжкие, то для лучшего познания в них выбирают из всех баев девятерых, из которых по избранию своему император троих определяет в совет, которые уже сверхчисленными считаются».

Хотел я его еще вопрошать о причине разности во мнениях и должности каждого из чиновников, о которых он упомянул, но он прекратил речь мою, позвав меня к себе на вечер. Весь сей длинный разговор у нас не прежде заседания продолжался, но отчасти и после оного. Во время такового заседания слышал я предлагаемое дело и видел совершенное внимание, благопристойность, и в даче каждого голоса справедливое изъяснение законов, сопряженное с человеколюбием к виновному. И такое сие заседание окончилось без всякого противоречия. Я с тем баем поехал к нему в дом.

Не буду описывать его приема, который не мог быть по обычаю сей страны никаким иным, как весьма ласковым, так же и образ жизни его, а только продолжу о содержании моих вопросов.

Я его, во-первых, вопрошал, что как возможно, что бы при ясных и точных законах могли несогласные мнения получаться. На сие он мне ответствовал: «Поскольку все дела человеческие суть подвержены несовершенству, следовательно, в самом изъяснении никакие законы не могут быть совершенны, к тому ж могут случиться противоречия, а в иных местах и недостатки, чего ради и учреждено в Офирской империи: что если в высшем правительстве, в каком-нибудь отделении по голосам, составляющим более 2-х третей, дело будет решено в грамматическом разуме или в противоречии, то сие решение, хотя уже неколебимо остается, однако отсылается в полное собрание, где тогда присутствуют и все сверхчисленные баи и призываются некоторые ученые люди, знающие законы, и они утверждают, как сей закон должно толковать.

Сие решение обнародуется и вписывается против той статьи в законную книгу, дабы никто впредь не отваживался толковать сие иначе, кроме смертной казни, ибо в сем случае и единый может исполнение остановить.

Если же будет меньше 2-х третей на одной стороне, то дело не решено и отсылается в полное собрание и там подобным же образом рассматривается, приемля мнения депутатов и всех призванных ученых людей, но решится только по превосходству 2-х третей голосов баев и в законную книгу вписывается.

Но если и в сем собрании согласиться не могут, то учреждается комиссия для истолкования и исправления сего закона наподобие той, каковая была учреждена при сочинении всего законодательства, состоящая из 20-ти человек, кого все сие собрание изберет по баллам. Она разделяется на четыре отделения: первое, которое рассматривает закон и причины его постановления и делает выписки из других сходных законов и решений, второе из сего чинит истолкование, сочиняет положительное правило и обнародует, давая время с полгода каждому мнение свое объявить.

Третье собирает сии мнения, сличает их с начальным положением и относит в четвертое, которое, учинив пространное описание, чего ради каких мнений не принято, и, входя в обстоятельства закона, чинит положительный закон, который так же в полном собрании рассматривается и по числу голосов уже не двух третей и не одних баев, но всех здесь призванных утверждается по баллам, по превосходящему их числу. И уже не позволено здесь ни хвалить, ни хулить закон, но каждый кладет балл – принять ли или не принять такой закон, и если будет не принят, то вторично делает четвертое отделение исправление, и так до трех раз, всегда соглашаясь, сколь возможно, и с народными мнениями.

А в четвертый раз, если не будет согласия, то отлагается до трехгодичного собрания, и там он бывает во всех губерниях баллотирован, а высшее сие правительство, только сличив все донесения и число баллов, утверждает его, либо отклоняет по превосходящему числу оных. Так же поступают и в том случае, если случится и недостаток в законе. Но таковые случаи у нас весьма редко случаются, и, помнится мне, что от времени законодательства нашего при великом Сабакуле единожды у нас было».

Второй вопрос мой состоял о помянутых сверхчисленных баях и о должностях их. Он мне на сие ответствовал: «Сии суть следующие: первый – хранитель государственных законов. Сей имеет первое место как в верховном совете, так и во всех других присутственных местах, он получает жалобы и просьбы отовсюду, где жалуются в замедлении дел, имеет при себе двух собственных искусных в законах советников для помощи ему.

Каждое дело, доходящее до государя, он рассматривает, предлагает его государю и изъясняет, какое должно быть положение закона, прилагая свое заключение с доводами, которое, какое бы решение ни было, при деле неотъемлемо остается.

В каждом деле, где должно истолковать, объяснить, сообразить или дополнить закон, он в определяемой комиссии председательствует, одним словом, он есть душа всего исполнения по законам, а дабы не мог он употребить во зло своей власти, каждый год он подает высшему правительству поденную записку всех своих дел, где в полном собрании дела его рассматриваются.

На сие определено не более трех недель, в каковое время он лишен всей своей власти и снимает знаки своего чина, и когда получает засвидетельствование своих поступков, тогда паки в должность свою вступает, ежели же в чем явится виновен или подозрителен, то немедленно на его место выбирается другой, а он полным собранием верховного совета и высшего правительства расследуем бывает.

В чин сей не иначе определяются, как такие люди, которые долгое время присутствовали в высшем правительстве, из коих выбираются трое по баллам и представляются императору, а он, по соизволению своему, кого хочет, из них определяет.

Второй – охранитель внешнего спокойствия, он есть тот, которому поручены все дела с чужеземными государствами»…

(Здесь рукопись обрывается)

Content

Михаил Щербатов
Повреждение нравов в России. Письмо правителям и вельможам

«Везде народ притеснен и нигде защиты не обретает»

Письмо к правителям и вельможам российским

Вижу народ утесненный

Что есть вельможа?

Правители государства

Исполнение законов

Злоупотребления в должностях

Ослабление народа

Войдите в себя и подумайте

Рассуждения о правлении

Вообще о правлении

Правление монархическое

Об аристократическом правлении

О демократическом или народном правлении

О самовластии

О правах народов под сими разными правлениями

О законах

О награждениях

О наказаниях

О несчастной судьбе людей, подвергнутых самовластному правлению

«Сколь ни черны мои повествования, они не пристрастны»

О повреждении нравов в России

Повредились повсюду нравы в России

Источник повреждения благих нравов

Состояние нравов россиян до царствования Петра Великого

Перемены, произведенные Петром Великим

Утверждение пороков при Екатерине Алексеевне и Петре II

Тираническое правление и ослабление нравов при императрице Анне

Роскошь и сластолюбие во время правления Елизаветы Петровны

Любострастие Петра Третьего

Умножение пороков при Екатерине II

Заключение

Прошение Москвы о забвении ее

«Не народ для царей, но цари для народа»

Путешествие в землю Офирскую

Введение (от редакции)

Книга первая

Глава I, служащая предисловием

Глава II. История сего путешественника

Глава III. Приезд писателя в офирское пристанище, город Перегаб

Глава IV. Описание града Перегаба, веры офирцев и некоторых обычаев и искусств

Глава IX. Продолжение знакомства писателя с Агибе и описание Офирского царства

Глава X. Разговор писателя в объяснение Офирской страны и политического положения сей земли, также и о древности земли Офирской

Глава XI. Приезд в Перегаб офирского императора, описание его двора и представление писателя ему

Книга вторая

Глава I. Путешествие мое в город Квамо и то, что мною примечено на пути о населенных полках и училищах

Глава IX. Продолжение обозрений писателя достойных и любопытных вещей в Квамо