Марьяна Куприянова

Тьма по соседству

* * *

© Куприянова М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Ад пуст, все бесы здесь.

Уильям Шекспир, «Буря»

…никаким богам нельзя позволить вступаться в наши дела, богам нечего делать у нас на Земле, ибо «Блага богов – это ветер, он надувает паруса, но и поднимает бурю».

Бр. Стругацкие, «Волны гасят ветер»

Плейлист

Deftones – Beware

Nine Inch Nails – The Wretched

Chris Isaak – Lie To Me

Clawfinger – I'm Your Life & Religion

HIM – Wicked game

Marilyn Manson – Coma White

Dio – Don't Talk To Strangers

Deftones – Diamond Eyes

Madonna – Die Another Day

Seether – Words As Weapons

Audioslave – I Am the Highway

P.O.D. – Truly Amazing

Rihanna – Sledgehammer

Whitesnake – Is This Love

Alice in Chains – Love, Hate, Love

Alice in Chains – Private Нhell

Static-X–Invincible

Clawfinger – Simon Says

Enigma – Modern Crusaders

Celldweller – Too Many Tears

Celldweller – The Angel Of iO

Vacuum – Mind Your Mind

Bloodhound Gang – Something Diabolical

Depeche Mode – Try Walking in My Shoes

Tears For Fears – Pale Shelter

Stone Sour – The Uncanny Valley

Billy Idol – Evil Eye

Audioslave – What You Are

New Order – True Faith

Tears For Fears – Head Over Heels

Stone Sour – Peckinpah

Clawfinger – Don't Look At Me

+Poets Of The Fall – You Know My Name

Предисловие автора

Дорогой читатель!

При выходе на крупный книжный рынок первоначальное название романа, «Devil ex machina», пришлось изменить в связи с трудностями в чтении, произношении и запоминании. Персонажи и сюжет остались неизменны. Хэштег романа во всех соцсетях тоже прежний: #devilexmachina.

Однако есть и хорошая новость, ведь театральная постановка внутри романа по-прежнему называется «Devil ex machina», что играет большую роль в понимании конечного замысла истории. И сейчас я расскажу вам о том, что значит это выражение, какой в нем смысл и почему ранее книга называлась именно так.

Итак, «Дьявол из машины». Начнем издалека.

Вообразите себе сложный, запутанный сюжет, исполненный перипетиями и внезапными поворотами, захватывающий, с добротным конфликтом, держащий интригу до самого конца. Погружаясь в него, вы жаждете финала, чтобы наконец узнать, чем все закончится, как персонажи выберутся из той ситуации, в которую попали. Вы с напряжением ждете концовки. Кусаете губы, грызете ногти, хмуритесь, продумывая свои варианты исхода, пытаетесь предугадать авторский замысел.

Но в финале происходит нечто такое, чего вы никак не могли предсказать, основываясь на всем, что прочли до этого момента, потому что сюжетный конфликт решается благодаря фактам или лицам, ранее не задействованным в истории! Появившимся будто бы из ниоткуда. В результате такого вмешательства извне вы чувствуете себя обманутыми, развязка кажется притянутой за уши, кульминация – надломленной. Вам дали головоломку, в которой последняя деталь как будто из другого пазла.

Это у нас с вами, в современном мире, будет такая реакция. А в античном театре подобным образом решались сюжетные линии, настолько перегруженные и усложненные, что заходили в тупик и не могли быть завершены логическим образом (либо кому-то было лень продумывать решения по законам причинно-следственных связей).

Этот прием называется «deus ex machina». Почему так? Да потому, что на сцену как бы спускалось божество – deus (актер на специальном механизме, имитирующем полет, – machina) и «разрешало» запутанные ходы сюжета, расставляя все по своим местам божественной силой. Вмешательство такого сюжетного «бога из машины» было естественной частью античной драматургии.

На этом моменте у вас должен бы созреть логичный вопрос: но ведь роман назывался DEVIL ex machina, а не DEUS. Да, внимательный читатель, верно. Потому что мой роман был и остается (благодаря постановке в нем) переосмыслением описанного приема, экспериментом с конструкцией сюжета и тоном повествования. Как минимум потому, что зло здесь появляется сразу и влияет на ход ВСЕХ событий: оно и завязка, и развитие, и кульминация, и самый логичный финал из возможных.

Книга, которую вы держите в руках, вовсе не о том, как всесильные боги, презрев свои обязанности, бросаются в мир людей – помогать героям выбраться из тяжелой ситуации. Здесь все наоборот. Как ни парадоксально, несмотря на мистику, эта история правдоподобна: как и в обычной жизни, в ней нет неожиданной помощи свыше или удачного стечения обстоятельств, нет персонажей или фактов, появление которых решает проблему чудесным образом. Да и сам конфликт не из тех, которые в принципе можно урегулировать.

Для главных героев все складывается таким образом, что, сколько ни бейся, выхода не найдешь. Каждый шаг, каждая попытка выбраться из личного ада будет лишь глубже вгонять в яму отчаяния. Жизнь жестока, иррациональна и несправедлива, и никто никому не в силах помочь. Именно об этом «Тьма по соседству», глубоко уходящая корнями в готический роман с его привкусом тлена, неизбежности, фатализма и предначертанности, давлением рока над судьбой человека, чувством неизвестности, тайны и страха.

Многие тропы и признаки стандартного готического романа в моей истории обыгрываются по-новому. Например, встреча со сверхъестественным, дева в беде, знамения, проклятия и кошмары, главный злодей. А сеттингом вообще выступает мрачное общежитие, которое букблогер Маша Машкетова метко окрестила «хтоническим русреалом».

Приятного погружения в эту мрачную историю о том, как тьма обретает плоть и может однажды появиться на вашем пороге. Помните, что зло всегда рядом и оно бывает очаровательно.

Глава I,

в которой Фаина подозревает неладное

Я начал осознавать глубже, чем кто-либо осознавал это прежде, всю зыбкую нематериальность, всю облачную бесплотность столь неизменного на вид тела, в которое мы облечены.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Сильная жажда не унималась дольше недели.

Язык был сухим независимо от количества выпитого. Будто только и делаешь, что жуешь песок или старые шерстяные носки. Желудок и мочевой пузырь уже болели от объемов поглощаемых жидкостей. Бегать по нужде приходилось гораздо чаще обычного. Наверное, из-за этого временами в боку кололо, как в школе на физре.

Ничто не могло избавить от сухости во рту. Она казалась чьим-то проклятием, злой порчей. Преследовала по пятам. Укладываясь спать и открывая глаза, ты ощущал ее неизменное присутствие. Это портило весь день. И всю ночь.

Прежде подобное состояние длилось не дольше двух дней, да к тому же в менее выраженной форме, поэтому совести удавалось списывать происходящее на злоупотребление сладким или спиртным. И, как обычно, плюнуть на подозрительные симптомы.

Но не теперь.

– Ну, что я могу сказать? Девочка вроде здоровая, немного лишнего веса, хорошие чистые легкие…

Врач без интереса рассматривала из-под толстых очков медкарточку в старой зеленой тетрадке с замызганной обложкой и разговаривала с такой неохотой, что едва открывала рот. Роняла слова лениво, на грани внятности. Фаина в замешательстве наблюдала за этой неприятной женщиной средних лет с бородавкой и темными усами над верхней губой, с некрасивыми ушами и неопрятными волосами, неровно выкрашенными в вульгарный кирпичный.

– Точно не ели ничего соленого или острого накануне?

Женщина смотрела так, будто не понимала, что Фаина делает здесь, а именно: зачем здоровая девушка родового возраста с сушняком явилась в больницу отнимать у нее рабочее время, ведь прямо за этой дверью – целая очередь пациентов с более серьезными симптомами.

– Точно, – с нетерпением повторила пациентка. – Ощущения другие.

Она не знала, какими еще словами это описать, и надеялась на внезапную телепатическую связь.

Была надежда, что хотя бы доктор разгадает тайну, над которой Фаина устала ломать голову. Откуда взялась продолжительная жажда и, самое главное, как от нее избавиться. Но надежда эта быстро разбилась о скалы профессиональной непригодности большинства врачей в этом здании.

– Раньше такое бывало?

– Не совсем. Проходило за день-два.

– А сейчас?

– Уже около недели.

– Около? – переспросили недоверчиво. Как будто недели недостаточно, чтобы обеспокоиться. Или неточный срок отменяет недомогание?

Непривыкшая вести точные подсчеты и обычно выпадающая из времени и пространства, Фаина чувствовала себя глупо, отвечая на вопросы, задаваемые из соображений формальности, а не стремления помочь. Если бы знакомые не намекнули ей, что жажда, которую не унять водой, – опасный симптом и уже действительно стоит обратиться к доктору, девушка бы не оказалась здесь. Не догадалась бы.

Ну разве может быть страшен обычный сушняк? Оказалось, да. Если он превращает твой рот в иссушенную ветрами пустыню, а язык – в камень для заточки ножей.

Врач поправила очки, вздохнула и полистала потрепанные годами страницы с засаленными пористыми листами. Будто пыталась найти ответ в прошлом.

– Диабетики в роду?

– Да.

– Плохонько.

Женщина принялась выписывать что-то забористым почерком на клочке бумаги, одновременно так же быстро заговаривая то с ассистенткой, то с пациенткой. Разобрать, к кому именно она обращается на сей раз, оказалось так же сложно, как вынырнуть из-под сильного потока.

– Позвони в 211-ю. Узнай, на месте ли еще Катя. Сейчас выпишем направление, кровь сдашь на сахар и кое-что еще. Может, просто скачет, может, чего и хуже. Ну что, она у себя? Попроси, чтобы не уходила. Сейчас я к ней срочно направлю… девочку. Значит так, сейчас в 211-й кабинет, пока там еще открыто. Завтракала?

– Нет.

– Вот и правильно. Сдашь кровь из вены. Результаты придут сразу мне. Через три дня. Придешь ко мне к десяти, запиши ее. На пятницу, да. А пока придерживайся диеты. Без сладкого, без специй, без острого, без соленого. Разумеется, от алкоголя воздержаться. Жажда должна ослабнуть, но не обещаю, что исчезнет совсем. И старайся много воды не пить. Полощи рот, если что, и выплевывай. Если это диабет, так или иначе организм обезвоживается, но помочь ему галлонами воды ты не сумеешь. Только хуже сделаешь. Сладкого в рот ни-ни, поняла? И под сладким я имею в виду не только конфеты и шоколадки, но и хлеб, кетчупы с майонезами, картошку, некоторые фрукты и многое другое. Люба, дай ей памятку. Там все подробно описано.

Девушка приняла глянцевую брошюрку, коротко осмотрела, скомкала и небрежно сунула в задний карман, надеясь, что та ей не понадобится.

– Ничего мне сейчас не выпишете?

Врач недобро глянула из-под толстой оправы, приподняв словно нарисованную черным фломастером бровь.

– Сначала посмотрим на анализы. Держи, тут все записано, свободна. Люба, зови следующего. На пенсию уже хочу, прости господи, – заявила она и зашлась сухим удушающим кашлем.

Фаина забрала все бумажки и молча поднялась. Ее уже никто не видел и не слышал, полностью переключившись на следующего больного. Можно было не прощаться, да и не хотелось ни с кем разговаривать. В голове и так слишком много всего.

Девушка вышла в коридор и спустилась на второй этаж. У 211-го кабинета очереди не обнаружилось.

Сдавать кровь из вены не так противно и страшно. Никто не разминает каждый твой палец до красноты в надежде выудить хоть каплю крови из косточки, обтянутой бледной кожей. Никто не распечатывает на твоих глазах странной формы иглу, похожую больше на осколок старого лезвия времен Первой мировой. И нет этого омерзительного и всегда предательски болезненного укола во вспухшую багровую подушечку безымянного пальца и этой гладкой пипетки, которой все мало и мало твоей жидкой силы, и приходится прокалывать средний палец, а потом и на другой руке…

А потом тебе делается нехорошо до головокружения.

С детства Фаина ненавидела ситуации, при которых что-то чужеродное проникает в ее организм, будь то операция, прививка от оспы, укол от температуры или торчащий из земли штырь. Это ведь так противоестественно – протыкать кожный покров, чтобы забрать кусочек твоей плоти. Все эти иглы, скальпели, катетеры и прочая медицинская утварь вызывали стойкое отвращение.

Но кровь из вены – сносно. Можно не смотреть, если так не нравится.

Едва медсестра поднесла шприц, Фаина отвернулась, благодаря чему почти ничего не ощутила. Всегда бы так. Ничего не ощущать, просто отворачиваясь. Как будто то, чего не видишь, мгновенно исчезает.

Сегодня поликлиника трещала по швам. Редко появляясь в ее проспиртованных стенах, Фаина каждый раз заново удивлялась тому, как много людей болеет и нуждается в помощи и как много, помимо них, должно быть, сидит дома и лечится самостоятельно. Или вообще еще не знает, что заболел. Или знает, но закрывает на это глаза.

Как она.

Человек слишком хрупок для жизни в этом мире. Его организм буквально ни к чему не приспособлен – любая мелочь вызывает сбой, который может привести к летальному исходу. Это ошибка или намеренный путь эволюции? Для поддержания комфортной популяции, например.

Все эти бабули в порванных бахилах, с дрожащими жилистыми руками, ногами и подбородками; они уже плохо слышат и даже не знают, когда их очередь пройти в кабинет, поэтому просто сидят и ждут по инерции, ждут часами, то задремывая у стены, то тихонько переговариваясь с товарками по несчастью. Малые сопливые дети с пятнами зеленки на лице или едва режущимися на месте выпавших зубами, которые они стремятся показать всему миру вместе с белесой слюной. Беременные девушки с изможденными лицами держатся за поясницы, словно если бы они не придерживали ее, то надломились. Женщины и мужчины с уродливыми опухолями напоказ, кашель из-за каждого угла, детский визг, запах хлорки, грязный кафель и мятно-серые стены с совковыми плакатами…

Апогей хаоса человеческой жизни, страха и нездоровой плоти, наводящий тоску и мысли о неизбежности. Чем дольше пребываешь во чреве бесплатной медицины, невольно прислушиваясь и принюхиваясь к этому царству медленно умирающих, тем страшнее от осознания собственной схожести с ними.

Невозможно долго находиться там, где каждый второй носит в себе какую-нибудь инфекцию. Понимаешь, что у тебя-то шансов нет и подавно – ты тоже болен, только пока не выяснил чем. Не бывает полностью здоровых людей. Как будто мало того, что каждый из нас и так умрет. Необходимо дополнительное наказание – тысячи различных недугов, приобрести которые легче, чем щелкнуть пальцами.

Фаину уже тошнило от запахов и звуков этой обители отвергнутых и немощных. Запахнув пальто поплотнее и спрятав нижнюю часть лица в шарф, она вывалилась на улицу. Морозный воздух освежал тело и голову. Люди передвигались аккуратно, боясь поскользнуться на тонком коварном гололеде. Лестница, ведущая к входу, была устлана блестящей корочкой с такой изумительной равномерностью, на которую способна лишь стихия.

Неохотно сдавая позиции, зима выбрасывала свои последние пакости. На прощание. Это была очень холодная и жестокая зима, но и она наконец отступала. Потому что ничто не может длиться вечно.

В который раз Фаина пожалела, что забыла дома перчатки. Точнее, она их просто не нашла. У нее часто пропадали вещи. Немудрено, если жить в крошечном помещении, где предметы навалены друг на друга кучами, достающими до потолка.

Люди кругом копошились, не обращая никакого внимания на девушку, одетую не по погоде. Она нерешительно переминалась с ноги на ногу, размышляя над услышанным в кабинете врача и отогревая кисти в глубоких, но дырявых карманах. Все время забывала зашить. А когда вспоминала, ленилась.

Не есть соленого, острого… это еще можно стерпеть. Но воздержаться от сладкого и алкоголя? Зачем тогда вообще эта жизнь? Чем питаться с такой диетой?

Да, действительно, у деда по отцовской линии был диабет, да и у отца что-то такое когда-то находили. Значит, есть вероятность, что у Фаины предрасположенность. Чисто генетическая, от нее не зависящая. Но ничего еще не точно. Пусть сначала сделают анализ крови, а потом поговорим о диетах.

Фаина почти не помнила своего деда. Она слышала множество историй о том, как он ее любил и баловал, маленькую Фаю, но не испытывала к этому человеку абсолютно никаких чувств. Даже его лицо на старой фотографии не вызывало эмоций у взрослой Фаины. Он умер, когда ей было пять или около того.

Проблемы со здоровьем сейчас особенно не к месту. Фаина решила не расстраиваться раньше времени, отвлечься работой и постараться меньше пить. Последнее было таким себе обещанием, учитывая домашние запасы на черный день и привычку ежедневно прикладываться к горлышку ради одного-двух глотков. Для настроения. Потому что ничем другим его не стабилизировать, кроме как временным помутнением.

Есть хотелось так, что в желудке жгло. А жажда будто поутихла сразу же, как врач выписала диету. Так что Фаина пересчитала мелочь в кармане и зашла в ларек неподалеку. Из сытного на витрине не было ничего привлекательного: пирожки неизвестной давности с сомнительной начинкой, топорные бутерброды с котлетой, язычком сыра и неделю назад увядшим салатом, засохшие в камень слойки…

Фаина разглядывала «ассортимент», не скрывая эмоций. Разочарованный взгляд упал на сладкий рулет, какие она обожала в детстве. Со взбитыми сливками и джемом внутри. И стоил он дешево, как и много лет назад. Она купила его, заставив себя забыть, что сладкое ей нельзя. Что будет от одного рулета? Скорее всего, ничего страшного. Хотя бы настроение поднять и голод сбить. Может быть, это вообще последний.

Фаина шла домой и жевала нежный бисквит, держа покупку перед собой обеими руками. Пришлось отдать в жертву стихии свои ладони – холодный сухой ветер царапал их, они быстро покраснели, кожу покалывало. Но во рту был рай, так что оно того стоило.

Остатки былого снега хрустели, превращаясь в серую труху под высокими сапогами, которые напоминали военные. Никакой гололед с такой подошвой не страшен. Хоть что-то хорошее.

Мутное зимнее солнце светило едва-едва и почти не грело. Его лучи не дотягивались до замерзшей земли из-за рваных перистых облаков металлического цвета. Казалось, они висели так низко, что можно встать на стремянку, разогнать их руками и протереть солнце от белесой ледяной пленки. Привыкшая глядеть под ноги на ходу, Фаина редко посматривала на небо. Не хотела вновь видеть в облачном узоре нечто, чего не видят нормальные люди.

По-хорошему надо бы прийти домой, сразу накатить пару глотков, позвонить маме и рассказать, что у нее подозрение на сахарный диабет, а дальше уже вместе решать, как быть. Но нельзя. По многим причинам.

Начнем с того, что после обеда Фаине снова на работу – она взяла отгул на полдня, чтобы посетить врача. В офисе не оценят легкого перегара, несмотря на то (а может, как раз поэтому) что за несколько лет сотрудники видели Фаину в разных состояниях. Значит, отогреваться придется чаем. Как уныло.

Звонить маме – тоже не лучшая идея. Нельзя ей знать, что у Фаины проблемы со здоровьем. Новость породит панические атаки и в конечном итоге не позволит дочери спокойно жить и самостоятельно разбираться с проблемой. У мамы хватает своих забот, зачем ее тревожить? Тем более информация еще не подтвердилась. Как вариант – рассказать брату, но и это лишь в крайнем случае, для утешения совести.

Можно было, конечно, сразу пойти на работу, но Фаина решила отсидеть дома, в тепле, положенные часы. Поликлиника находилась на небольшом расстоянии от общежития, так что путь не был долгим, и тратить деньги на автобус не пришлось.

На первом этаже девушка подошла к овальному зеркалу во весь рост, сняла с себя мокрый шарф и поправила волосы. Сколько с ними ни возись, а выглядят как нечесаная копна почерневшего сена, которую остается только сжечь. Долгое время Фаина пыталась исправить ситуацию, а потом просто махнула рукой. Как и на многое в своей жизни.

Прямо за турникетом на полу лежали чьи-то вещи. Несколько спортивных сумок, лакированный чемодан, на этом всем – верхняя одежда и приличная стопка книг. Фаина окинула их беглым взглядом, жадно считывая корешки. Философия, история, культурология и немного художественной. Так, факультет понятен.

– Съезжает кто-то? – кивнула она коменданту и тут же добавила: – Доброе утро еще раз.

– Въезжает, Фаиночка, въезжает. – Женщина отвлеклась от судоку и заговорщически подмигнула, покусывая дужку очков.

Девушка в недоумении приподняла бровь, но ничего не сказала и направилась к лифту. Она зациклилась на своих проблемах и не стремилась отыскать причину игривого настроения коменды. Жутко хотелось выпить. До скрежета зубов. Хотя бы глоток. Пива или сидра. Чтобы не так разило, как от нормального алкоголя, который имелся в наличии.

Фаина проживала на четвертом этаже. Одна – в комнате, рассчитанной на двоих. Хотя, отучившись, не совсем имела на это право, но она тут не одна такая была. На первом этаже вообще живет семья с детьми. Бюрократия порой творит чудеса.

В лифте ее осенило – а что, если это К НЕЙ кого-то подселяют? Это объяснило бы поведение коменды. Катастрофа! Но почему ее не предупредили? Обязаны были! Как они смеют в ее отсутствие пускать кого-то в ее комнату, ведь там ее вещи? И неважно, что ценного практически нет – дело принципа.

Стоп, успокоиться. Фаина, конечно, живет одна, но по документам там числятся две девочки. Вторая – Вика, полгода назад съехала к парню. Но путем несложных шоколадных подкупов удалось добиться того, чтобы в эту комнату больше никого не подселяли. Фаине нравилась тишина и свобода действий. А кому не понравится жить одному?

Для вида в комнате остались некоторые вещи соседки, включая шлепанцы, зимний обогреватель и большую коробку строительных инструментов. Вика была помешана на ремонте некоторый период своей жизни. Фаина этой страсти не разделяла и, как всегда, мечтала лишь об одном – чтобы ее наконец оставили в покое. Того же ей хотелось и ныне.

На своем этаже Фаина сразу же встретила соседей. Вид у них был возбужденный, что подтверждало неприятные догадки. Девушке поплохело. Она вышла на балкон, где, накинув на плечи курточки, затягивались сигаретками знакомые лица.

– Аве, Афина, – без промедлений поприветствовал Гена, с которым девушку связывали особые отношения.

– Вы бы оделись, – ответила она, наблюдая, как ребята ежатся от холода, но не бросают своего занятия.

– Будь тут где присесть, я бы попросила тебя присесть, – сообщила Наташа, часто моргая. Она почему-то нервничала, на ресницах у нее был иней. И складывалось впечатление, что слов Фаины она даже не слышала.

Никто не спросил о походе к врачу, хотя эти люди знали, куда Фаина ходила и почему. Значит, случилось что-то, из-за чего они напрочь забыли об этом.

– Ну и что у вас тут произошло в мое отсутствие? – спросила Фаина, а сама затаила дыхание, почти уверенная в том, что ответ ей не понравится.

– Новенький у нас.

«У нас», не «у тебя». Уже хорошо.

– На этаже? – уточнила девушка. – Ну и что с того?

– Ох, ты не понимаешь. – По лицу Наташи будто рябь прошлась.

– Куда уж мне. Да что с вами такое, объясните по-человечески?

– Лучше один раз увидеть, – заверил Гена.

– Что за масонские таинства? Вы говорите так, будто к нам суперзвезду подселили. Да даже если бы так…

Фаине вспомнилась реакция коменданта, и она замолкла, помрачнев.

– Короче: что происходит?

– Нечасто, знаешь ли, к нам подселяются… такие.

Наташа нервно докуривала, сжимая ментоловую Next дрожащими пальчиками – средним и указательным. Ветер метал ее русые волосы то вверх, то на лицо, так что они лезли в глаза и в рот, мешали говорить. Приходилось то и дело отбрасывать их, но стихия принималась за свое.

– Пожалуйста, скажите, что его подселяют не ко мне, – взмолилась Фаина. – Все остальное меня вообще не волнует.

– Не к тебе. Будь спокойна.

– И не ко мне, а жаль, – печально ухмыльнулась Наташа.

Фаина давно не видела ее такой расстроенной.

– А к кому же?

– К Кириллу, конечно. Больше на этаже некуда.

«Черт, прямо напротив меня», – подумала девушка.

– Одной проблемой меньше.

– Зря ты так думаешь. Я видел его. Сдается мне, от него будет много проблем.

– Все, кто видел его, говорят о нем, – затараторила Наташа таким тоном, будто Фаина и Гена не осознавали всей важности ситуации. – И невозможно не говорить. Весь этаж жужжит, ты только прислушайся. Грядут большие перемены.

– Да уж. – Фаина наигранно вздохнула. – Спасибо, что поинтересовались моим здоровьем, друзья. Все замечательно. Умру не в ближайшее время, обещают, что прежде помучаюсь. Я пойду к себе.

Наташа лишь недовольно закатила глаза. По ее личному мнению, заселение новенького было куда важнее и интереснее проблем со здоровьем соседки, в которые ее зачем-то посвятили. Гена затушил сигарету о перила балкона, кинул окурок в грязную жестяную банку из-под консервированных персиков и шагнул за подругой.

Ему было не все равно.

Этаж действительно гудел, словно в каждой комнате велся оживленный разговор на уровне вибраций. Неужели так боятся, что новенький их услышит? У девушки разболелась голова – она скривилась и помассировала виски, затем ей захотелось заткнуть уши обеими руками.

Пока Гена выспрашивал о визите к терапевту, она рассматривала затертые и местами облупившиеся коридорные стены – ужасного фисташкового оттенка, поцарапанные и будто заплеванные. Стены, на которые она уже не могла смотреть. Но глаз отвести тоже не могла. Гипнотизирующий тлен.

У 405-й, где проживал Кирилл, тоже стояли кое-какие вещи – в основном книги и обувные коробки. Ничего особенного. Дверь в комнату была закрыта, но изнутри раздавался грохот передвигаемой мебели.

– Так, получается, тебе сладкое теперь нельзя? – переспросил Гена, когда они вошли в комнату и Фаина закрыла за собой дверь чуть более громко, чем обычно.

– Нельзя, – кивнула она, сбрасывая с плеч пальто и доставая из шкафчика вешалку.

– Тогда почему от тебя пахнет так, будто минут десять назад ты лопала пирожки с вареньем?

– От тебя ничего не утаишь, – усмехнулась Фаина.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Ой, Ген, да ничего еще не ясно. Будут анализы, тогда и меры будем принимать. Сейчас-то чего? Ты же знаешь, я без сладкого жить не могу.

Парень окинул взором вазочку с конфетами на столе.

– Знаю. Но все равно. Может, мне это забрать?

– Забирай, конечно. Если руки лишние.

Фаина переоделась при Гене, даже не попросив отвернуться. Такова была норма их отношений. Гена никак не отреагировал на девушку в нижнем белье – его занимали иные вопросы.

– А если и правда диабет, что делать-то будешь?

– Не знаю. Не трави душу, и так тошно.

– Тебе ведь придется отказаться от сахара, от спиртного… все время следить за показателями крови. И многое другое.

– Спасибо за поддержку.

– А ведь это не лечится, Афин. С этим придется только смириться.

– Слушай, заткнись уже. Настроение ни к черту. Еще ты тут со своими нравоучениями. Оставил бы это моим родителям. Любитель нагнетать обстановку.

Гена поднялся с кровати и коротко обнял девушку, чтобы она не нервничала. Он хорошо знал: если Афина много разговаривает, значит, она нервничает; если Афина нервничает, добром это не кончится ни для кого.

– Извини.

– Да брось. Я пойду к себе. У меня пара через полчаса. Надо собираться.

– С каких пор ты посещаешь занятия? – Фаина не упустила шанса подколоть приятеля, на что он закатил глаза и вышел из комнаты.

Гене нравилось устраивать с Фаиной поединки в остроумии. Не ради победы, а ради процесса. Ведь всем известно, что самая крепкая дружба выстроена на фундаменте сарказма и взаимных подтруниваний.

Фаина осталась одна и сразу подумала о коробке, которая лежала под креслом. Там, в темноте и прохладе, дожидался своего часа шестилетний армянский коньяк, доставшийся ей случайно. Учитывая то, где и в каких условиях она жила, деньги на элитный алкоголь у нее могли появиться разве что во сне. Но если такие деньги и появлялись, грех было тратить их на что-либо еще.

Фаина выпила воды и улеглась на кровать, уставившись в экран телефона. Следующие несколько часов до обеда она собиралась посвятить поиску всей возможной информации о наследственном диабете, какую только может дать интернет.

Глава II,

в которой Фаина решает ничего не делать

– Я склонен к каиновой ереси, – говаривал он со скрытой усмешкой. – Я не мешаю брату моему искать погибели, которая ему по вкусу.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Хотелось бы думать о чем-то, кроме многочисленных проблем, но не получалось.

Фаина легко забывала о происходящем в данный момент из-за упорных размышлений над тем, что случилось в недалеком прошлом и требовало немедленного решения. Конкретных действий с ее стороны. Но каких?

Загвоздка вот в чем: Фаина никогда не понимала, что именно от нее требуется. Не умела выстраивать алгоритмы, направленные на устранение проблемы, вместо этого пускала ситуацию на самотек, отказываясь и брать на себя ответственность за случившееся, и концентрировать внимание на том, чем это оборачивается в настоящем. Поднимала ладони вверх и отстранялась от событий, всегда пытаясь остаться непричастной.

В пятницу во второй половине дня врач проверила анализы и беспристрастно сообщила, что первичный диагноз подтвердился. На этот раз Фаина задавала вопросы. Их было достаточно, чтобы раздражать женщину с бородавкой и кирпичными волосами. Не зря же пациентка избороздила медицинские сайты и форумы. Теперь она приблизительно понимала, что происходит с ее организмом.

Утешало, что все открылось на ранней стадии. По словам врача, Фаина вовремя спохватилась. Ситуацию еще можно контролировать.

– Сахар скачет, и главное сейчас – принять жесткие меры. В этом случае все может обойтись малой кровью.

Ей выписали направления на повторный и более подробный анализ крови, а также дополнительные платные анализы – не меньше десяти, для прояснения ситуации – на гормоны, глюкозу и что-то еще, Фаина не разобрала аббревиатур, да и в какой-то момент просто перестала понимать. Кроме списка лекарств доктор посоветовала купить электронный измеритель уровня сахара в крови. Нужно питаться по особой диете и самостоятельно контролировать свое состояние.

Выслушав все это, Фаина не знала, плакать или смеяться. Вот уж целое ведро счастья вылилось на ее голову. Поэтому она и не любила больницы. Здесь всегда сообщают неприятные новости, без которых ты бы спокойно жил в счастливом неведении. А еще требуют тратить много денег на лечение, которое тебе, может, и не требуется в таком объеме.

Еще раз сдать кровь – ладно. Но стоило Фаине взять в руки лист со списком дополнительных анализов, пришлось удерживать челюсть второй рукой. Но удержать брови от стремительного взлета на лоб не удалось. Цены оставляли пожелать себе внезапного наследства от дальнего родственника из-за рубежа.

Это уже не смешно. Питаться по диете, пользоваться каким-то прибором для измерения глюкозы… Когда Фаина успела настолько постареть? Ей сколько, двадцать три или семьдесят? Почему молодое тело уже разваливается на части без поддержки внешних компонентов?

Все это звучит как приговор.

Девушка вышла из кабинета в полном недоумении. Нужно срочно решать, что делать дальше. Вариантов немного. Либо лечиться, либо плюнуть в надежде, что само как-нибудь пройдет. В первом случае пришлось бы потратить много денег, времени и нервов на болезнь, которую не удастся вылечить – только держать в узде. Второй вариант был более привлекательным, если принести единственную жертву – пообещать себе есть меньше сладкого.

И надеяться, что не сдохнешь. Хотя в этом как раз не было ничего нового.

По пути домой Фаина взвешивала все за и против. Чисто в финансовом плане полноценное лечение ей не по плечу, тут нечего таить. Ради интереса она зашла в аптеку и уточнила, сколько стоят препараты, которые ей выписали. Если сложить цену только за лекарства и глюкометр, придется оставить аванс.

Просить деньги у родителей, когда тебе за двадцать и ты давно сама зарабатываешь на жизнь, – такая себе идея. Фаина, наоборот, материально помогала им в последнее время. Недавнее увольнение отца заметно ударило по бюджету, а мама зарабатывала немного, зубами держась за свое место, чтобы были хоть какие-то средства.

Обидно вот что: девушка собиралась откладывать деньги брату на синтезатор. Он мечтает стать музыкантом. А Фаина мечтает, чтобы брат был счастливее, чем она. Чтобы из них двоих хоть у него жизнь сложилась, как ему хочется. Разве для этого так много нужно? Разве не может тот, с кем все уже ясно, направить последние усилия на того, кто не должен повторить его судьбу?

Нужно трезво оценивать шансы: лечиться ей не на что. За последние два дня жажда притихла, прежнее состояние возвращалось. Но очевидно, что это ненадолго. Как и обещание не притрагиваться к сладкому.

Фаина шла по улице, сырой от растаявшего снега, и так глубоко задумалась, что не различала предметы поблизости. Обида за свое положение переполняла ее грудь. Несправедливо. Почему именно она? Почему именно сейчас? Она этого не заслужила. Проклятая генетика работает безотказно.

И вдруг Фаина замерла на месте и чуть слышно усмехнулась. Есть выход. Всегда.

Можно сделать вид, что ничего этого не было. Ни плохого самочувствия, ни жажды, ни визита к врачу. Внушить себе, что не видела результаты анализов, что ничем не больна. И просто жить дальше. Обманывать свою память. Кто сказал, что это – худшее из решений? Самое простое еще не значит самое плохое.

Осмотревшись, Фаина отыскала взглядом ближайшую урну. Без лишних раздумий, пока совесть не успела очнуться, она подошла и выбросила все бумажки, которыми ее наградила врач. Все. Больше никаких больниц. Никакого диабета и анализов. Нужно вышвырнуть из головы всю эту чушь. Она молода и здорова. Просто немного скачет сахар, подумаешь. Надо лучше питаться, больше спать – только и всего. Пройдет.

Чтобы поднять себе настроение и немного отвлечься, по пути домой Фаина зашла в подземный переход. Ей нравилось разглядывать витрины, до отказа забитые всякой дешевой чепухой. Медленно ходить вдоль прилавков туда и обратно, пропуская торопящихся по своим делам. И сочувствовать им. Ведь они так спешат прожить очередной день, что не замечают, как сокращается их жизнь, не оставляя ничего взамен. Даже какой-нибудь безделицы.

В детстве Фаина с братом играли в «бартер». Кто-то из взрослых поверхностно объяснил им значение этого красиво звучащего и мало понятного слова. Суть игры заключалась в том, чтобы собрать как можно больше интересной мелочи, а потом меняться друг с другом, воображая себя бизнесменами. Чем интереснее был «товар», тем забавнее происходила сделка.

Собирать можно было что угодно и где угодно. Красивые пивные крышечки (их клали на рельсы, чтобы поезд превратил в плашки), кассетные ленты, зажигалки (ценились особенно), детали от старой техники или металлического конструктора (ценился выше, чем пластмассовый), странные ржавые железки в форме буквы Е (или Ш – все спорили). Позже на это подсели все уличные друзья, и длиться такая игра могла месяцами, повышая ставки и принося незабываемые эмоции.

Фаина отчетливо помнила тот невыразимый детский восторг, с каким находишь для своей коллекции что-то редкое, чего точно нет ни у кого из друзей, и уже представляешь себе, как они обомлеют, когда увидят твой новый «товар». Может, поэтому ей до сих пор нравилось приобретать различные вещицы из прошлого века, о которых современные люди давно забыли. Это помогало ей вновь ощутить в себе крупицу фантомной радости. Почти что единственного неподдельного чувства.

Перемещаясь вдоль витрины с ширпотребом, какой продается лишь в подземных переходах, Фаина задумалась, может ли она сейчас позволить себе потратить деньги. Скоро должны дать небольшой аванс, часть его уйдет на уплату общежития, часть – на продукты… или спиртное, еще часть – родителям.

Нужно держаться на этой работе, пусть она и не нравится. По крайней мере, коллектив там неплохой, особенно начальник, а это уже полдела. Потерпеть можно. А вот найти работу по профессии – почти нереально. Для человека с высшим философским образованием в этом городе не нашлось перспектив. Об этом даже думать было смешно.

«Кому вы нужны?» – возмущался отец когда-то. Он оказался прав.

Девушка остановилась, расширив глаза.

– Сколько стоит эта… прелесть? – на выдохе спросила она.

– Сто пятьдесят. Но тебе отдам за сто тридцать.

Типичная уловка, когда красная цена товару – сотня. Но Фаина позволила себе эмоции, и хитрый продавец, заметив ее восхищение, не преминул сыграть на нем.

Сделка прошла успешно. Никаких сомнений и душевных терзаний не могло быть, когда речь шла о стильных древних игрушках вроде йо-йо. Лет десять назад у Фаины впервые появилась такая катушка, с тех самых пор девушка не могла унять к ним своей симпатии. Их движения завораживали… успокаивали. Дарили какую-то надежность.

Выскакивая из подземного перехода на улицу, от возбуждения перепрыгивая через две ступеньки, она сжимала йо-йо в кармане куртки замерзшими пальцами и корила себя за мысли о том, что ста тридцати рублей могло бы хватить на обед в столовой. Да и к черту еду! Кому она нужна? Подобная красота встречается раз в столетие. Нельзя позволить себе упустить невиданный шанс. Шанс немного побыть счастливым ребенком. Снова.

Несколько лет назад, еще во время совместного проживания с бывшим парнем, пришлось вычищать квартиру от старого хлама. Точнее, хламом это называл молодой человек. Фаине же не хватало духу выбрасывать яркие старые галстуки и подтяжки, стильные, но сломанные наручные часы и солнечные очки. Было много вещей из кожзаменителя в тех пыльных ящиках, доставшихся Глебу в наследство от деда, как и квартира, в которой они жили.

Фаина упрашивала оставить хотя бы пару рубашек и деревянную шкатулку, но парень был непреклонен. Он не понимал страсти к вещам из прошлого столетия, навсегда ушедшего, уступившего бразды современному миру цифровых писем, брендовой одежды и фастфуда.

Не понимал он и того, почему Фаине так тяжело избавляться от чего-то лишнего. Она буквально к груди прижимала предметы, которые видела впервые. Совсем не нужные ей предметы. Либо перекладывала их на другое место, чтобы не бросать в мусорку – а вдруг пригодятся?

Фаина не умела взять и избавиться навсегда от чего-то, что бесцельно занимает место. Как в реальном мире, так и в своей голове. Вокруг нее и внутри нее не было бесполезных, ненужных вещей. Так ей казалось. Даже если речь шла о вещах, к которым она никогда не притрагивалась. Они обязаны быть поблизости. Фоном. Для полноты жизни.

С ней было невыносимо наводить порядок в квартире. И точно так же невозможно было заставить ее прибраться у себя в мозгах.

Как и любые удачные, их отношения закончились, как только у обоих иссякли эндорфины (и прочие опиаты, привязывающие людей) и вместо них стала вырабатываться страшная привычка к недостаткам партнера. Изъянов и притупленных претензий стало вдруг так много, словно прежде влюбленные жили с закрытыми глазами. Но вместо того, чтобы разобраться в конфликтах, молодые люди ругались, терпели некоторое время и мирились. Проблема не исчезала, лишь обрастала новыми деталями, и время не исчерпывало ее.

Можно было притереться друг к другу, но Фаина и Глеб вместе решили, что не станут продолжать. Былых чувств уже не было после года совместного быта. Дальше – туман, в который не хотелось шагать обоим.

В результате этого ничуть не тяжелого, а даже желанного расставания Фаина наслаждалась одиночеством и свободой – воли, выбора, слова и действий. С тех пор она ни в кого не влюблялась, не ходила на свидания, не флиртовала и не видела в этом ни смысла, ни удовольствия. Зачем вновь начинать то, что без вариантов закончится, к тому же, возможно, на этот раз болезненно?

Привязанность – высшее из зол. Хочешь сделать себе больно – полюби. Больше ничего не потребуется.

Фаине не хотелось серьезных отношений. Пары раз хватило, чтобы уяснить: это тупиковая ветвь проживания отведенных тебе дней. Впустую потраченное на чужого человека время. Который после всего, что между вами было, посмотрит на тебя так, словно никогда не видел прежде, не делил с тобой горести и радости, не прижимал к сердцу по ночам.

Отношений только ради утоления физических потребностей ей не хотелось. Хотя эти потребности были ярко выражены и часто напоминали о себе. Фаина подавляла потребности молодого тела трудом, алкоголем и редкими занятиями спортом. Большую часть времени она вела себя как существо бесполое. Будто заставляла саму себя в это поверить. Иногда получалось.

Раз в полгода становилось совсем невыносимо. В такие периоды казалось, что каждый парень в автобусе раздевает ее глазами. Затем группа мужчин являлась ей в эротическом сне, от которого она просыпалась среди ночи и шла умываться холодной водой. А иногда и включала что-нибудь на мобильнике с одной рукой под одеялом.

Особого внимания со стороны противоположного пола не наблюдалось, и это логично. Мужчины перестали замечать ее сразу же, как только она махнула на себя рукой. Да и как можно смотреть на всегда изможденную и печальную Фаину, когда вокруг столько привлекательных и ухоженных девушек? Единственный, кто с ней заигрывает, – это Гена, но Гена – это отдельная история.

Девушка возвратилась в общежитие, объелась остатками жареной картошки с черным хлебом и зеленым луком и впала в пищевую «кому». В полудреме она собиралась проваляться весь вечер пятницы, замечательный вечер пятницы, когда можно просто лежать у себя и нет нужды выходить из комнаты. Если бы к ней не постучали.

На пороге оказалась Даша.

– Привет, пойдем с нами у Арины посидим?

– Спиртное будет?

– Как всегда.

Это были традиционные девичьи посиделки с вином, косметическими процедурами, сплетнями и пошлыми разговорчиками. Фаина принимала в них участие, очевидно, из-за первого пункта. Это позволяло ей оставаться частью коллектива, узнавать свежие новости, зачастую даже полезные. Поддерживать какие-никакие социальные связи.

В комнате уже разместились Арина, Наташа и Лиза. Они щебетали о чем-то, должно быть, очень их беспокоящем. Даша тут же подключилась к диалогу, а Фаина взяла себе бокал и села на пол рядом со свободным креслом. Не прислушиваясь к беседе, она отсутствующим взором глядела на вино и думала: сегодня только немного, совсем немного. И как можно меньше сладкого. Иначе ведь и правда можно себя угробить.

Девушка сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. Звуки и краски окружающего мира сразу же смягчились, стали не столь раздражающими. Вино и кровь так похожи внешне. Да и внутренне тоже: и там и там есть сахар, которого может стать слишком много.

– …да ну! Совсем не похож, – смех Наташи как будто прорвал слой ваты, – скорее на… я даже не знаю, с кем его сравнить.

– А кто вам из актеров нравится?

– Райан Гослинг, о да… Я бы ему дала.

– Ой, да ты бы любому дала, – не устояла Даша, за что в нее прилетел утюжок для волос, – ай, он же еще горячий!

– А мне нравится Хью Джекман. Такой большой… мускулистый, эх… – Арина мечтательно глотнула вина.

– А потом они хотят, чтобы их любили не за внешность. Ну да, ну да.

– Слушай, дай ты помечтать. Сама как будто бы не переспала с кем-то из знаменитостей?

– Если только с Брэдом Питтом.

– Фу, да он же уже старик!

– Зато какой старик…

– А Том Круз как вам?

– Слишком носатый.

– Ну, знаешь, милая моя, что на витрине, то и в магазине.

– В смысле?

– А ты подумай.

Последовала краткая пауза, и девочки заразительно расхохотались. Этим барышням хватало и пары минут, чтобы повернуть любую беседу к мужскому достоинству. Даже если речь будет идти о молекулярной химии, это не помешает им перейти к излюбленной теме.

Фаина сделала еще глоток, планируя растянуть бокал на весь вечер. Он был ее спасательным кругом в неприветливых водах ежедневности.

– Фай, а тебе нравится кто-нибудь?

– Да, расскажи нам, а то мы никогда от тебя такого не слышали. Я даже не знаю, какие мужики в твоем вкусе!

– Да, вот интересно! Ну-ка? Удиви.

Девочки оживились, а Фаина задумалась, устраиваясь поудобнее. Ей не очень нравилось, что все взгляды в этой комнате были в ожидании обращены на нее.

– Кто-нибудь вроде… Криса Айзека в молодые годы. – Она неуверенно повела плечом.

– Это актер?

– Певец.

– Я не знаю такого.

– Я тоже. Опиши его? Ну, основные черты, что тебе в нем нравится?

– Он брюнет. Харизматичный. С красивым правильным носом, выразительными глазами… и очень волосатыми руками.

Девочки заулюлюкали, хитро переглядываясь.

– Вот уж не думала, что нашей Фаине нравятся волосатые самцы.

– А еще кто-нибудь? Из современных, а?

– Я мало знаю современных. Надо подумать. Ну… Джош Хартнетт?

– Знакомое что-то…

– Гугли. – Фаина пожала плечами, и девочки схватились за гаджеты, а спустя несколько секунд уже листали заветные фотографии.

– А и правда неплох. Ты только посмотри. Надо глянуть с ним парочку фильмов.

– В таких фильмах, которые ты смотришь, думаю, он не снимался.

– Да ну тебя. Это же Голливуд. Они там все когда-то… надо только поискать.

– И, что самое главное, очень даже смахивает сами знаете на кого.

– Точно! А ведь точно! Еще как смахивает.

– Значит, новенький в твоем вкусе, да, Фаина?

– Я его не видела, – безразлично ответила девушка, надеясь, что этого и не случится.

Соседки попросили назвать еще кого-нибудь, и Фаина напрягла чертоги памяти: Клинт Иствуд, Джефф Бриджес и Ален Делон – в молодости, затем один малоизвестный польский актер, имя которого показалось всем настолько дурацким, что Фаину попросили несколько раз повторить его.

Потом они поменялись местами. Девушки показывали Фаине фотографии знаменитостей, которые им нравятся, а та либо кивала, либо морщилась. Почти никого из них она не знала, отдавая предпочтение актерам, которые давно постарели. Ее неосведомленность уже перестала возмущать соседок. Фаина всегда была такой – живущей где-то за пределами этого мира.

– Почему все, кто вам нравится, похожи друг на друга так, будто наштампованы на одной и той же фабрике?

– А лучше, конечно, на твоих стариков дрочить? – слегка разозлилась Даша. – Ой, да ну тебя. Давай тебе лучше маску для волос сделаем, а? Ты видела вообще, что у тебя на голове мочалка?

– Видела.

– Видела она. И тебе, конечно, все равно.

– Все равно. – Фаина даже улыбнулась.

– Так, сейчас мы тобой займемся. Девочки, дайте мне расческу. – Она сказала это таким тоном, будто последним словом было «скальпель».

Фаина позволила делать с собой все, что им хотелось. Лишь бы это не мешало ей выпивать. Соседки стали обсуждать рецепты правильного питания, параллельно занимаясь каждая своим делом. Даша расчесывала густые и непослушные волосы Фаины, чтобы «превратить их во что-то человеческое»; Арина переписывалась с бойфрендом, изредка отвлекаясь, чтобы колко прокомментировать ситуацию или закончить за кем-нибудь предложение; Лиза наводила на всех какую-то бурую гущу – домашний скраб для лица; Наташа делала себе маникюр.

– Девки, давайте какое-нибудь старье послушаем? А то тухло как-то.

– Когда мне было лет четырнадцать, я любила Pussycat Dolls.

– О-о-о! Врубай погромче, это то, что надо.

Пританцовывая, заботливая соседка нанесла на волосы Фаины масло и укутала их в полиэтиленовую шапочку. Вино в бокале как раз закончилось, а на лицах у всех красовалось что-то по цвету похожее на скорлупу перепелиных яиц.

Лиза обещала, что при смывании скраба через двадцать минут они не узнают своей кожи. Фаине было все равно. Ее заботило лишь то, что не вышло растянуть вино на весь вечер. Но она поклялась себе, что больше не выпьет ни капли этой чудесной темно-красной жидкости с терпким послевкусием на языке.

Вскоре остальные начали танцевать, смеяться без причины и кидаться подушками. Лиза опрокинула пустую бутылку, та разбилась где-то за креслом с тяжелым глухим звуком, но на это не обратили внимания.

Потом Наташа предложила всем взвеситься – тоже традиционное занятие вечера пятницы. Узнать, сколько ты набрал или скинул за неделю. Каждая из девушек хорошо знала не только свой вес, но и вес соседки. Поэтому, когда Фаина встала на прибор, Даша с восхищением сказала:

– Ого, минус три, ну ты молодец. На диете сидишь?

– Нет.

Фаина не худела последние лет пять, без труда держась в одном и том же весе чуть выше нормы. Тело привыкло. Поэтому столь быстрое изменение показалось зловещим. Она тут же вспомнила, что среди основных симптомов сахарного диабета значилось резкое снижение веса… Это испортило ей настроение. Гадко было осознавать, что независимо от тебя все это время внутри организма происходят процессы, медленно, но верно ведущие к летальному исходу.

Поганая червоточина, которую она себе не просила.

Больше не хотелось слушать веселое щебетание девушек, которые не замечали своего счастья – счастья быть здоровыми. Сославшись на плохое самочувствие, Фаина отправилась в душ – смывать масло с волос и маску с лица, а затем к себе.

Соседки не заподозрили ничего особенного. Они давно знали Фаину – как резко и необъяснимо у нее меняется настроение, как она молчалива и порой непредсказуема. Только Даше пришло в голову, что это похудение как-то связано с жаждой, на которую Фаина жаловалась в последнее время.

Стоило угрюмой девушке удалиться, подвыпившая компания снова принялась обсуждать новенького из 405-й. Этим же они развлекали себя и до того, как позвали на посиделки Фаину. При ней им не хотелось говорить о симпатичном молодом мужчине, который заселился на этаж в начале недели и не горел желанием с кем-либо знакомиться. Чем вызывал еще более бурный интерес.

Хорошо зная индифферентное отношение Фаи к изменениям, которые не касались ее лично, соседки не собирались делиться с ней своими соображениями насчет нового персонажа – это не имело смысла. Даша помнила ее реакцию в день заселения новенького. Абсолютное безразличие. Толстая броня и ни одной искорки в глазах. В этом вся Фаина. Ей всегда все равно, лишь бы ее не трогали. Казалось, не было в мире такого события, которое могло бы разрушить ее апатию.

Вернувшись в свою комнату, девушка взялась за фен. Процесс был длительным и утомляющим. Полностью просушить столько волос обычно занимало не менее часа. А если лечь спать с влажной головой, наутро ожидают мигрень, заложенный нос и першение в горле.

Волосы были единственной отличительной чертой Фаины. Больше в ее внешности не было ничего выдающегося. Излишне пышная и густая шевелюра часто электризовалась, придавая ей сходство с ведьмой. Волос было так много, что добраться до кожи головы составляло сложность. Они отяжеляли череп, и казалось, будто временами хотят плотно овить шею, закупорить глаза и рот, придушить.

Покончив с феном, Фаина завалилась на кровать и быстро отключилась. Этот день вымотал ее. Перед сном девушка решила: может, она и несчастна, но думать об этом ей некогда.

Глава III,

в которой Фаина видит и сразу забывает

Впрочем, в этой земной жизни нет ничего абсолютно счастливого. Счастливое обыкновенно носит отраву в себе самом или же отравляется чем-нибудь извне.

Антон Павлович Чехов, «Злой мальчик»

Фаина неважно себя чувствовала.

Либо снова подскочил сахар, либо что-то с давлением. Едва тебе переваливает за двадцать, сложно разобрать, каким именно щупальцем смерть присосалась на этот раз.

Голова кружилась, глазные яблоки пухли, во рту пересыхало, хотя желудок уже разрывало от выпитой воды. С ориентацией в пространстве все было паршиво как никогда. Двери уплывали куда-то прямо перед глазами, ручки и парапеты возникали в ином месте, нежели то, к которому тянулись промахивающиеся пальцы.

Омыв лицо и окинув себя строгим взором в зеркало, Фаина вернулась на рабочее место. Избегая настороженных взглядов коллег, она пошарила в сумке, умоляя мироздание подкинуть хоть парочку из тех таблеток, что удалось купить по совету врача, накопив немного денег.

Чуда не случилось. Если ты не заботишься о том, чтобы носить с собой какую-либо вещь, она не появится сама по себе. Когда-нибудь халатность сведет ее в могилу, но явно не сегодня. Сегодня не в планах умирать. Девушка поднялась и направилась прямо в застекленный светлый кабинет.

– Фаина? Ты чего это?

Степа нашел для нее анальгин, парацетамол и эналаприл. Неизвестно, где он их достал среди рабочего дня – Фаина снова уходила в уборную, подальше от глаз, чтобы можно было побыть слабой. Наверное, пока ее не было, Степа побегал по офису, либо в его кабинете хранилась личная аптечка.

Девушка посмотрела на крошечные белые пуговицы на протянутой ладони начальника и изъявила сомнение в том, что все это следует принять одновременно. Но Степа был уверен в этом, его прабабка лечилась так от мигрени, метод стопроцентный… Все же он убедил Фаину.

Таблетки неохотно опустились по пищеводу, оставляя за собой ужасное царапающее ощущение, словно стремились застрять, едва преодолев гортань. Девушке стало лучше, но ненадолго. Это было неправильное лекарство, никак не связанное с ее болезнью. Оно могло помочь только как плацебо.

Степе пришлось отпустить ее домой, когда она вновь явилась в его кабинет спустя четверть часа. Вялая, с мутными глазами, Фаина цеплялась за дверные косяки и не рисковала отходить далеко от стен, чтобы в случае чего успеть облокотиться. Молодой начальник вызвал ей такси и приказал Диме из отдела кадров проводить девушку до машины, ведь он и так после обеда «мается ерундой». Фаина была слишком слаба, чтобы отпираться.

На заднем сиденье она сразу же приняла горизонтальное положение, не спрашивая мнения водителя. Шофер угрюмо глянул на нее в продолговатое зеркало, изрезавшее его лицо до полоски глаз и темных, почти сросшихся бровей, но ничего не сказал. И хорошо. Порой молчание – лучший выбор, который может предоставить нам судьба. Лежа было получше. Лежа всегда было лучше, какое бы дерьмо ни происходило. И неважно, что на поворотах голову вдавливало в дверь. Фаина почти не ощущала этого.

– Приехали.

– А?..

Она сама не заметила, как стала проваливаться словно в большой холодный сугроб, от которого все тело цепенеет. Наверное, то же самое чувствуют полярники, пока снежный буран баюкает их где-нибудь за тысячи километров от цивилизации.

– Девушка, вам плохо?

– Все… в норме. – Пришлось подняться: сначала на локтях, затем и полностью, цепляясь за переднее пассажирское. Фаина мысленно сравнила себя с Беатрикс Киддо[1] после комы, когда у той отказали ноги.

– Может, вас провести? – Таксист нахмурился.

– Не надо. Держите. – Девушка протянула заранее приготовленную, изрядно помятую и пропотевшую в ее ладони купюру. – Сдачи тоже не надо.

По правде говоря, она и не помнила, какую сумму ей назвали в начале поездки. Надеялась, в ее положении это простительно. Слова расплывались сами по себе, непослушно покидая рот. Словно водяные капли, падающие на раскаленный асфальт. Девушка с усилием выдавила наружу тугую дверь иномарки и вытолкнула себя следом. Колени подрагивали.

Впервые она не обратила внимания ни на марку авто, ни на внешность водителя, ни даже на брелок, который обычно болтался у всех таксистов на зеркальце или ключах. Неравнодушная к подобным безделушкам, сейчас она не сумела бы восстановить в памяти и цвет машины.

Слабые ноги понесли к ограждению, ладонь машинально нащупывала пропуск в кармане. Подошвы ботинок раздражающе громко шаркали по земле, и россыпи щебня, непонятно откуда тут взявшиеся, хрустели, отзываясь покалыванием в ступнях.

Глаза почти ничего не воспринимали, переключившись на «аварийный режим» тоннельного зрения, – видели только то, что прямо перед ними, и никаких лишних деталей. У тела тоже есть экономия энергии.

Девушка молила всех известных богов о том, чтобы никакое глупое препятствие не помешало ей добраться до комнаты. Не теперь, когда она уже так близка к цели. Интуиция подсказывала, что препятствие обязано быть, а Фаина привыкла опираться на шестое чувство даже больше, чем на объективные факты.

Какое-никакое облегчение появилось, едва Фаина оказалась на территории общежития. Разум прояснялся в прямой зависимости от сокращения расстояния до жилого корпуса. Перетерпеть физическую боль возможно, если сознание остается в порядке, но наоборот – никогда. Это правило Фаина уяснила давно. Но чтобы освободиться от боли, надо победить в себе животное, коим являешься в большей степени.

Шаг за шагом она проклинала поганую наследственность. А заодно и себя. За то, что никогда не может взять себя в руки и решить проблему, которая действительно мешает жить. Казалось бы, все карты на руках, чтобы себя спасти. Просто бери инструкцию и следуй ей. Но нет. Придерживаться заданного алгоритма – не в ее стиле.

Лифт не работал, в отличие от закона Мерфи[2]. Но хотя бы никто из встречных не пытался с нею заговорить, и на том спасибо. Что может быть хуже разговора, который завел не ты сам?

Подъем по лестнице дался тяжело. Кровь пульсировала в висках, словно под кожей трепыхалось небольшое насекомое, курсируя по венам в агонии. Цвет стен, за которые Фаина держалась на случай падения, напоминал ей сейчас порошок из высушенной морской воды, смешанный с пеплом. Ее не волновало, что эту бледно-зеленую водицу невозможно высушить до состояния порошка. Она-то себе это прекрасно представляла, так какое значение имеет реальное положение вещей?

На своем этаже Фаина не встретила ни единой души. Будто все вымерли. В общежитии всегда кто-то шумит: шляется без дела, готовит, смывает унитаз, курит на балконе, громко слушает музыку, кричит или смеется, убирает комнату или принимает душ. Пустые коридоры несвойственны этому социальному организму, особенно ближе к вечеру.

Едва преодолев порог своей комнаты, она, не разуваясь и в чем была, без сил повалилась на пол и пролежала так, пока ей не стало лучше. Настолько, чтобы подняться на ноги и отыскать лекарство.

Кто знает, сколько времени прошло. Периодически девушка засыпала, урывками успевая подумать о работе или вспомнить какие-то ужасно неприятные случаи из детства. Например, когда поругалась с соседским хулиганом и он насыпал ей земли в глаза. Пришлось идти к родителям и жаловаться. Был, конечно, скандал. Что сейчас с тем мальчиком? Где он? И, самое главное, как же его звали…

Или, например, когда соседки выкрали и прочитали ее дневник, и не по вкусу им пришлась ее честность. Тогда, помнится, даже мать узнала, что было написано внутри. Ей тоже не понравилось. Омерзительно вспоминать. Но мозг, агонизируя, делал это по своей воле и усмотрению, не спрашивая мнения хозяйки. Будто только негативными фрагментами памяти можно вернуть себя в адекватное состояние. И заботливый мозг решил калейдоскопом прокрутить их все.

Фаина вдруг поняла, окончательно проснувшись, что скучает по отцу. По его незамысловатому характеру, молчаливости и щедрости. Тем качествам, которые она лелеяла в себе и ценила в окружающих, что бы ни происходило. Ей стало до того грустно, что двигаться не хотелось. Апатичное настроение приковывало ее к земле и не отпускало, многократно усиливая гравитацию. Но с пола все-таки пришлось подняться, чтобы не подхватить еще и воспаление легких.

Таблетки подействовали довольно быстро. Стоило принять их сразу, а не валяться на полу в ожидании второго пришествия. Несмотря на облегчение, Фаина решила добить себя (или же недуг, укоренившийся внутри подобно мерзкому паразиту?) контрастным душем и полностью взбодриться. Нужно было выгнать из тела болезненную слабость.

После подобных приступов еще в течение суток нельзя есть ничего сладкого, чтобы не стало совсем худо. Это Фаина на собственном опыте определила. Безо всяких врачей. А если нельзя есть сладкое, то остаток дня будет дерьмовым, к бабке не ходи.

Никуда не торопясь, Фаина переоделась в домашнее, затянула потуже волосы на затылке, перекинула полотенце через плечо, вздохнула и вышла из комнаты. Повезло, что время было не то, когда к душу выстраивается очередь и только попробуй влезь, не осведомившись сначала, кто за кем занимал. Временная безлюдность сыграла на руку.

Душ представлял собой тесную вытянутую кабину, напоминающую граненый стакан не первой свежести, захватанный и мутный, с многолетними следами ладоней и ступней многочисленных жильцов. В одной из любимых книг Фаины описывались схожие по форме кабины, вот только пользовались ими загадочные пришельцы-странники[3].

Внутри было сломано все, что только можно сломать. Ржавые краны и вешалки неоднократно пытались починить, но надолго такой починки не хватало. Благие намерения в этом месте сталкиваются с ядовитым, деструктивным безразличием, а потому быстро иссякают.

То ли из гадливого протеста, то ли от постоянной тесноты, то ли от наплевательского отношения ко всему, включая собственный уют, жильцы снова и снова засоряли душ, отрывали крючки для одежды, полочки для мыла и мочалок, расшатывали трубы и смесители.

Им не нужно было сговариваться, чтобы всем вместе понемногу портить общее пространство проживания. Они словно бы подключались к коллективному разуму, и каждый прилагал совсем немного усилий к разрушению, сам того не замечая. Поэтому найти единственного виновного было невозможно при любой попытке. Все виноваты быть не могут, а если никто не виноват, то тут и говорить не о чем. Так все и кончалось раз за разом.

Если кабину окончательно приводили в негодность, это означало, что пользоваться ею теперь невозможно в принципе. Жильцы направляли банно-тазиковое паломничество на другой этаж, где кабина не забивалась сором и волосами, не была вымазана различной человеческой грязью, не воняла хуже загородной свалки.

Непригодные кабины подолгу не чистили, всем было не до того. Приходилось терпеть накапливающиеся вонь и грязь, которые вроде бы и не ты создал, но ответственность за все это почему-то ощущал из-за вездесущего запаха. Такое положение вещей давило на психику – каждый день по капельке. Медленно, но верно где-то внутри собирался небольшой водоем безумия. В нем хотелось кого-нибудь утопить. Разум шептал, что лишь после этого наступит облегчение.

Временами жить в этом затхлом местечке, где каждому плевать на себя, становилось психически невыносимо. И Фаине хотелось закричать, убежать отсюда босиком, без ничего, вымыться до скрипа, отдохнуть, выспаться на чистом. Где-нибудь далеко. Возможно, в другом мире, куда увели целое население планеты через портал в той самой любимой книге.

Единожды, курсе на втором, девушка по доброте душевной и отсутствию на тот момент какой-либо брезгливости прочистила водостоки, надраила стены душа, испачканные чем-то страшным (не хотелось даже задумываться, чем именно), вкрутила новую лампочку. Она ощущала себя героем, бескорыстно вершащим добро, меняющим мир к лучшему.

Но едва стало ясно, что даже взгляда благодарности не обратится в ее сторону, а история с загрязнением повторится снова и снова, как чертово колесо Сансары, Фаина спокойно решила больше никогда ни за кем не убирать, кроме себя.

Раз и навсегда пришлось зарубить себе на носу, что люди не заслуживают проявления тех высоких душевных порывов альтруизма, что случаются с каждым из нас.

Сейчас душ выглядел вполне сносно. Не идеально, конечно, но терпимо для общежития, где каждому плевать и на себя, и на свинарник, в котором он живет за копейки, день за днем целенаправленно уничтожая свои шансы на нормальную жизнь. Фаина разделась, повесила вещи и полотенце на хлипкие крючки, открыла воду.

Теплая, напор средний. Ладно, это неплохо. В конце концов, мы пришли сюда не париться, а наоборот.

В ногах все еще подрагивало желе былой слабости, плюс навалилась странная усталость, будто весь день бегал по городу с завязанными глазами, как в том клипе[4], а не сидел в удобном офисном кресле. Проклятый организм разваливается на части из-за какого-то сахара. Тысячи людей питаются гораздо хуже, а страдает она.

Согнувшись в три погибели, девушка села на корточки, не забыв ухватить за собою шланг. В таком положении стало более заметно, что кое-где выпирают кости. Тазовые, например. И колени тоже, и ребра немного.

Неужели она похудела еще сильнее?

Такие процессы, как набор и сброс веса, никогда не беспокоили Фаину. Она давно жила в том мире, где не имели значения объем и плотность ломтя мяса, в который тебя обернули, – так девушка себя и воспринимала сознательную часть жизни.

Отсюда проистекало ее наплевательское отношение к тому, сколько она спит, чем питается и какую воду пьет. Презренное тело не имело права ею командовать. Сейчас, заметив худобу и пару желтеющих синяков на ногах, девушка уже не придала им прежнего значения. Если знаешь, что умираешь чуть-чуть быстрее, чем остальные, остается смириться.

Несколько минут Фаина бесцельно поливала голову, уставившись в стену и ни о чем не думая. Казенные струи стекали по лицу и волосам, чтобы навсегда исчезнуть в темном желобе и уплыть к океану. Вот бы с ними…

Было как-то тоскливо, но трудно объяснить почему. Хотелось оказаться подальше отсюда и чтобы все проблемы куда-нибудь делись. Чтобы ничем не болеть. Бывает ведь, люди живут так, что со здоровьем и восприятием жизни у них все нормально. Нет никакого невидимого сдвига, от которого и хотелось бы отмахнуться, а не выходит. То и дело осматриваешь внутренности, подозреваешь в измене каждый уголок, бродишь-бродишь, а все не можешь найти в себе, что не так лежит, и поставить на место легким взмахом ладони, словно ящик задвинуть.

И все время чувствуешь себя отщепенцем, ненужной деталью гармоничного пазла. И все будто бы смотрят на тебя искоса. Все понимают лучше тебя. И молчат.

…А потом пошла горячая вода, которая, как оказалось, бодрит куда эффективнее. Фаина резво поднялась, поскользнувшись, и быстро вымылась, пока чудо природы не иссякло. Горячую воду редко можно было застать случайно. Обычно время ее подачи узнавали заранее и составляли расписание.

Распаренное тело повысило настроение, подарив непривычную легкость. Да, Фаина выглядела теперь как вареный рак, зато и следа дурного самочувствия не осталось. Ноги держали крепко, в голове прояснилось. В такие моменты казалось, что и не было никакого приступа, можно забыть о нем, забыть о лечении.

До следующего раза.

В приподнятом расположении духа девушка насухо обтерлась грубым полотенцем, оделась, обулась и ланью выскочила из кабины. Клубы пара заструились за ее спиной, норовя затянуть обратно. Она ощущала, словно кровь заново побежала под кожей.

У раковины Наташа мыла посуду, деловито разглядывая себя в разбитое и заляпанное пеной для бритья зеркало.

– Рано ты сегодня, – заметила она, не удивившись, впрочем, сияющему виду соседки.

– Ага, – неохотно отозвалась Фаина, и на этом беседа завершилась.

Нормально общаться с Наташей мы начнем только после того, как она избавится от своего злополучного поклонника, что повадился терроризировать общежитие в темное время суток. Он мог часами стучать в закрытые двери объекта своего больного обожания, не забывая при этом грязно ругаться и что-нибудь ломать.

Вечно Наташа находит где-то таких… ради денег, конечно. С этим экземпляром не повезло: он узнал, где обитает его хитрая пассия, и теперь не оставит ее. Либо помешался на ней, идиот, либо Наташа кинула его на бабки. А она ведь может.

Разминая шею до приятного хруста, Фаина направилась к себе, не без удовольствия приметив, что муравейник наконец-то ожил. Или это она достаточно ожила? Где-то играла музыка, шел оживленный спор со стороны кухни, а в 405-й громко и назойливо стучали молотком. Чего это Кирилл удумал, ремонтом заняться, что ли? На него не похоже… хотя с его затяжной депрессией от неразделенной любви не помешало бы отвлечь себя физическим трудом.

Фаина собралась было игриво подскочить к распахнутой двери и ошарашить соседа внезапным появлением, возможно снабдив все это визгом раненого дельфина, но вовремя вспомнила, что к Кириллу недавно кого-то подселили и ее выходка, такая безобидная среди людей, которые давно ее знают, теперь может оказаться максимально неуместной.

Когда же тут появился новенький? Недели полторы назад. Да-да, точно. Об этом еще все говорили. Но кто он такой? И как выглядит? Кажется, кто-то даже называл его имя… Не вспомнить.

Любопытство юрким зверьком очнулось в девушке, омыло блестящую шерстку, поднялось на задние лапки и наклонило усатую мордочку с маленькими лукавыми глазками. Большую часть времени хладнокровная ко всему, что ее окружает, Фаина ощутила щекочущее жжение в области солнечного сплетения. Проходя мимо, она не утерпела и покосилась в дверной проем.

То, что она там увидела, оказалось довольно приятным зрелищем.

Человек был виден не полностью, примерно наполовину – он стоял чуть сбоку от дверного косяка. Темно-синий банный халат, небрежно распахнутый на груди и, как показалось, надетый на голое тело. В его вырезе на тончайшей невидимой леске болтался кулончик, напоминающий пентаграмму. Толстый пояс туго обтягивал талию, подчеркивая ширину плеч, гладкую шею и ключицы. Роскошная мокрая шевелюра была небрежно уложена назад, открывая высокий лоб с небольшими залысинами.

Фаина моргнула несколько раз, пользуясь тем временем, пока ее не заметили, чтобы все получше рассмотреть.

В руках юноши мелькал увесистый молоток, в зубах он сжимал еще один гвоздь, помимо того, который методично забивал. Судя по сведенным у переносицы бровям, новенький был так поглощен своим делом, что всего остального мира для него не существовало. Соседка могла бы простоять тут сколько угодно, оставаясь вне поля его внимания.

Фаина часто замечала такое выражение лица – лениво-брутальное – у отца, когда он что-то ремонтировал. Вид нового соседа впечатлил ее, но лишь оттого, что она застала его за забиванием гвоздей. Это подчеркивало маскулинность его внешности, не лишенной привлекательности.

Девушка направилась к себе, тихонько напевая приевшуюся мелодию. Еще пару минут назад она собиралась заорать на весь этаж, чтобы испугать Кирилла, а теперь ей хотелось одного – издавать как можно меньше звуков.

Пока звучали удары молотка, она все еще думала о юноше, халат которого запомнился ей куда лучше, чем черты лица, и даже гадала, ради чего забиваются эти гвозди. Что он решил повесить на стену, как отнесся к этому Кирилл? Но едва стук прекратился, Фаина, растворившись в долгожданной тишине, позабыла и об источнике этого стука.

Мучимая совестью, девушка позвонила в офис и попросила выслать на почту остаток недоделанной работы, чтобы заняться ею на дому. Степа одобрил, не забыв справиться о состоянии подчиненной. Фаина заверила, что завтра же выйдет «на службу». Наивно полагать, будто приступ не повторится. Просто отныне стоит носить с собой таблетки.

Что ж, если сладкого сегодня нельзя, можно порадовать себя шаурмой и бутылочкой пива. Благо в шаговой доступности от общежития в любое время можно достать эти две причины жить. Храни господь владельцев круглосуточных ларьков, щедро рассыпанных вокруг студгородка.

Глава IV,

в которой Фаина испытывает сильное желание остаться

Будучи почти телесными, дьявол и его помощники нуждаются в пище, и Ориген утверждает, что они жадно глотают жертвенный дым. Они умственно и физически богаче одарены, нежели обыкновенный смертный…

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Фаина вернулась раньше обычного, отчасти поэтому настроение было умиротворенным, и даже самочувствие не устраивало сюрпризов.

За весь день она съела всего ничего: хиленький бутерброд с колбасой, помидором и подвявшим горьким салатом, кружку зеленого чая да дешевый мюсли-батончик. Для Фаины наесться такой чепухой было сложно, но времени на полноценную трапезу не нашлось.

Постоянный голод, удовлетворить который может лишь бедро дикого кабана, нервировал ее в течение дня. Но чем ближе был дом, тем смиреннее становился алчущий зверь, что строптиво клокотал внутри и не позволял ни на чем сосредоточиться.

Двери грязного лифта медленно разъехались, и девушка, позвякивая ключами, спокойным шагом направилась к своей комнате, стараясь не наступать на подозрительные пятна и мусор.

Звуки и запахи – дух общежития – моментально окутали ее информационным облаком. Даже с закрытыми глазами она могла бы подробно рассказать, кто и чем занимается на четвертом этаже прямо сейчас. Подобие ухмылки дрогнуло в уголке ее некрасивого рта.

Знать – вот что действительно приятно.

Неумелые, но настойчивые аккорды из 401-й. Это Саша, сосед Гены, вновь упражняется в игре на акустической гитаре, купленной недавно (надо узнать, где он взял ее и не продаются ли там другие инструменты). А это означает, что самого Гены сейчас нет дома – не выносит он неумелого бренчания над ухом. То есть сегодня он на смене, и никто не будет наносить ей внезапных визитов, называть Афиной и неудачно шутить.

Это, пожалуй, даже скучно.

Приоткрыта дверь 402-й, а сквозь нее просачиваются легкие слоистые ароматы мыла, шампуня, лака для волос и туалетной воды. Значит, Арина собирается на свидание. Интересно, с каким из своих парней? Возможно, с кем-то, о ком Фаине еще не приходилось слышать. Да и не особо хочется, но придется, ведь Арина – любитель потрепаться об очередном бойфренде вне зависимости от того, как удачно у нее с ним сложилось.

Громкий смех со стороны уборной – это, скорее всего, Алек. Вечно он запрется там с телефоном и хохочет. Стэндапы, наверное, смотрит. В любом случае, если это Алек (а больше никто из всего блока не имеет привычки ржать на унитазе), заходить туда не стоит еще минут сорок. Корейская кухня не доведет его до добра. Фаина улыбнулась, подумав об этом, и вдруг ей захотелось спаржи, такой, как мама с папой покупали давным-давно.

Ближе к балкону резко пахнет содой, порошком и мокрым деревом – значит, вымыли полы в коридоре. Просто так их здесь не моет никто – лучше умереть в грязи. Получается, либо разлили что-то, либо приходила комендант. Второе более вероятно.

И, наконец, самое главное. Властный и вездесущий, все пропитывающий запах. Такой привычный, несмотря на свое недавнее появление, и позволяющий Фаине безошибочно определить его источник, который будто всегда был здесь.

Это новенький снова готовил на кухне, и, надо признаться, пахло оттуда божественно. А девушке хотелось есть.

На самом деле Ян был единственным на всем этаже, кто не пренебрегал замызганной кухней и теми скудными предметами быта, что она могла предоставить. А Фаина на самом деле всегда была голодна, потому что не уделяла пище достаточно внимания и в основном питалась, руководствуясь правилом: любое топливо сойдет.

У новенького же, судя по всему, имелись лишние деньги, много свободного времени, а также неподдельная страсть к кулинарии. Вкупе с его внешностью и неординарным поведением такое увлечение наделяло еще большей загадочностью его нескромную персону и давало бесконечную пищу для размышлений, сплетен, догадок и теорий, которыми тешили себя жильцы.

Те, кому было скучно. Практически все.

Фаина еще ни разу не видела, чтобы парень делился с кем-то плодами своих трудов. Впрочем, его самого за едой тоже не приходилось наблюдать. Даже в процессе приготовления Ян не пробовал ни кусочка, не проверял блюдо на интенсивность соли и сахара. Будто знал идеальные рецепты и был чрезмерно уверен в своем глазомере.

Условия жизни в общежитии далеки от мечты об одиночестве и изоляции. Как ни изворачивайся, а если человек живет с тобой в одном блоке, в день ты видишь его как минимум дважды. А если ты избегаешь этого человека, то и чаще. Рано или поздно вам обоим придется выйти из комнаты.

Фаине казалось, что она давно привыкла к этому простому факту, но с появлением Яна постоянные столкновения в узких обшарпанных коридорах или иных тесных пространствах, из которых состояло тело коммунального дома, вновь стали неприятной занозой, каждый день напоминающей о себе.

Множество раз ей нужно было на кухню, когда там с наинаглейшим видом, попыхивая фамильярностью, хозяйничал новичок. Девушка ненавидела эти моменты неловкости, когда приходится упорно притворяться, будто впервые видишь человека, живущего в двух метрах от тебя за тонкой стеной. Неприятного тебе человека. И, что самое обидное, парень и бровью не вел, в то время как Фаине казалось, будто на лице у нее от смешения чувств лопается кожа.

Нужно сказать, в отличие от всех знакомых мужчин, именно новый сосед умел готовить аккуратно и обращался с продуктами как с ценными вещами, неторопливо и томно. Фаина была уверена, что Ян получает большое удовольствие, превращая раздельные ингредиенты в целостное блюдо.

Прежде чем его длинные пальцы начинали ловко управляться с ножом, смакуя каждое движение, он снимал со среднего пальца широкое серебряное кольцо и клал его на подоконник рядом с наручными часами и крошечным блокнотом.

Наблюдать за магически точными действиями Яна, когда выпадала такая возможность, доставляло Фаине эстетическое удовольствие. Каждый жест и каждое его движение были преисполнены власти. Сила, которую он сдерживал в себе, завораживающе струилась в его глазах и пальцах. Фаина видела ее, но не знала, замечают ли другие.

Так как кухней практически никто не пользовался, разве что чайник поставить или сварить пельменей, Ян без лишних разговоров изъял помещение в личное пользование. Он вел себя как полноценный и единственный хозяин – не только кухни, всего этажа. И даже, возможно, живущих здесь людей.

Юноша определенно питался лучше, чем кто бы то ни было в этом здании, но неясным оставалось, откуда у него на это деньги. И почему в случае хорошего заработка он живет в разваливающемся клоповнике.

Любопытство снедало аборигенов, однако спрашивать напрямую никто не решался. Слишком иного полета птица этот Ян, чтобы задавать ему свои праздные вопросы и надеяться на какой-либо ответ, кроме хмурого взгляда или в недоумении приподнятой брови.

Размышляя об этом, Фаина переодевалась в своей комнате, пищей для ума отвлекая желудок, требующий еды материальной. Ненавистная водолазка, джинсы и бюстгальтер были сброшены на пол и в раздражении затоптаны. «Потом приберу, – подумала Фаина, – сначала поем как человек, и пусть весь мир провалится к чертям».

Она облачилась в любимые штаны и свитер, небрежно собрала на затылке ненавистные волосы, погрузила ступни в мягкие теплые носки и впервые за день ощутила себя человеком. Заглушив урчание внутри стаканом воды, девушка раскрыла низенький холодильник грязно-бежевого от старости цвета. Ничего действительно съедобного там не появилось за ее отсутствие, а так хотелось бы, чтобы это происходило само собой.

Полулитровая банка с супом давно зацвела, но заниматься ею всегда было недосуг из-за вони и фобии прикасаться к протухшим продуктам; плесневелый хлеб подморозился у стенки (часть корабля, часть команды…); останки чего-то странного, трудно вспомнить, чего именно, догнивали своей век на блюдечке, которое уже никогда не отмыть. Горчица, майонез и соевый соус, как обычно, стояли сбоку в полной боевой готовности – единственные, кто никогда не исчезал из холодильника и как будто никогда не кончался. Высохшая треть лимона валялась на грязной тарелке с чем-то недоеденным. И пахло от всего этого прямо-таки не очень.

Фаина громко чихнула и спешно закрыла холодильник. По стене в смежной комнате постучали.

– Будь здорова.

Фаина привычно поблагодарила в ответ и задумалась. Хоть бы остался «анаком». Должен был остаться. Обязан. Хлеба можно попросить у кого-нибудь, майонезом намазать – и с лапшой. Главное – кипятка побольше, чтобы разбухла. Можно будет наесться часа на три, а там что-нибудь придумаем.

Фаине прекрасно было известно, что кроется под этим «что-нибудь придумаем», сказанным, лишь бы отмахнуться от принятия конкретных решений. В зависимости от настроения она либо напьется и вырубится, что поможет пропустить ужин, либо все же выберется из комнаты и под покровом ночи сбегает за шаурмой или парой хот-догов. Чтобы объесться фастфудом и мучиться от боли в желудке, как это зачастую бывает. Зато сытая.

Повезло – в ящике с хлебными крошками обнаружился прямоугольный пакетик с изображением лапши, сыра и бекона. Любимый вкус. В детстве они с друзьями собирали монетки только ради того, чтобы всей толпой прогуляться в магазин в конце улицы, рассесться на лавочке где-нибудь подальше от дома (и бдительных родителей) и съесть хрустящую лапшу без заварки, посыпав сухую вермишель пряной приправой, на вкус точь-в-точь как «Кириешки».

Это был настоящий праздник детства, восторг, взращенный родительскими запретами. Сейчас в супермаркетах попробуй найди такую упаковку – всюду какие-нибудь «дошираки», «роллтоны» и прочие бич-пакеты для тех, кто не изведал вкуса истинной лапши быстрого приготовления, дешевой, грубой и максимально вредной.

Фаина нашла миску поглубже, раскрыла пачку, аккуратно высыпала содержимое, чтобы не раскрошить вермишель, затем посыпала ее приправой из двух пакетиков: первый – обычный, главный вкус и второй – ядреный, добавляющий остроты. Раньше вместо него плавал янтарный жирок, придающий блюду особую душистость. Он превращал обычную воду в подобие куриного бульона. Но раньше все было лучше. Чем чаще это понимаешь, тем ты взрослее.

Взяв чайник, девушка взглядом простилась с лапшой и обещала ей скоро вернуться.

А на кухне, распахнув окно, сразу на нескольких фронтах орудовал Ян – слегка вспотевший, полный энергии от захватившего его творческого процесса. Он одновременно следил за ломтем свинины, шкворчащим на сковороде с высокими краями, деревянной лопаткой помешивал пузырящийся соус цвета ядерной паприки в маленькой кастрюльке рядом, а также, закинув полотенце через блестящее голое плечо, безмятежно шинковал чеснок.

«По крайней мере, он не вурдалак», – заметила Фаина про себя и усмехнулась.

Это было бы слишком тривиально. Новый сосед, странное поведение, внешность, выделяющаяся на фоне местного контингента; готовит есть, но никто не видел, как он ест, – все по канону, казалось бы. Смело пиши фанфик.

Но любая жизнь, даже самая унылая и скучная, сложнее книги с ее хитросплетениями и перипетиями. Подражание реальности, само становящееся реальностью.

Не-вурдалак, как обычно, и бровью не повел, когда Фаина вошла в благоухающую обитель мяса и специй. Будто ее не существует. Это устраивало обоих. Заговори он с нею, девушка не знала бы, как ей быть. Сейчас его поведение не выходило за привычные рамки и потому было удобным.

Впрочем, когда соседка пробиралась к раковине по узкому проходу мимо единственного стола, местный кулинар все же отреагировал на ее присутствие. На мгновение он остановил свои благородные кисти, видимо, чтобы не порезаться, если гостья окажется столь неуклюжей, что заденет его локоть. По правде говоря, этого от нее стоило ожидать с высокой вероятностью.

На пару секунд смолкло и вновь застучало лезвие по деревянной дощечке, со специфическим звуком измельчая ароматные белые зубчики. Ловкие пальцы мелькали в этом маленьком смерче, слегка заворожившем Фаину, как и любое кулинарное шоу в детстве. Она открыла кран и подставила широкий носик чайника, думая о своем. Шум воды перебивал звуки, исходящие от плиты. Но ничто не могло перебить запах.

«Сегодня наш шеф-повар не столь амбициозен, чтобы занять обе плиты, так что достать кипяток все-таки удастся».

Мокрое дно чайника зашипело над цветком синего огня, пока Фаина наслаждалась видом и запахом добротного куска свинины на антипригарном покрытии. Кажется, Ян посыпал его крупной морской солью и перцем. Сердито и аскетично. А мясу большего и не требуется.

Схватить бы этот ломоть прямо сейчас и вгрызться зубами в упругие прожаренные волокна… Ожог кипящим маслом обеспечен, но слишком безумен оказался голод. Он больше не хотел ждать. Не мог ждать лапши, пока кто-то жарит себе неприлично большой кусок мяса.

Девушка уловила короткую усмешку у себя за спиной, моргнула, прищурилась и чуть повернула голову, чтобы краем глаза проверить, не ослышалась ли. Кажется, ослышалась. Да и что смешного она сделала? Или подумала…

Гордон Рамзи местного разлива с меланхоличным выражением лица дошинковывал последний зубчик и приступал к лимонам. Красиво жить не запретишь, подумала Фаина и собиралась отвернуться, но следующее действие Яна не могло не привлечь ее внимания.

Парень поднял нож на уровень глаз и осмотрел его, будто взглядом измерял остроту лезвия. Затем распахнул губы, желая провести по языку тупой стороной лезвия и избавиться от едкой чесночной эссенции.

В этот момент их взгляды пересеклись.

Фаине показалось, что вот сейчас он точно порежется и из приоткрытого рта хлынет на стол гемоглобиновый соус, чтобы смешаться с чесноком и лимоном. Но ничего подобного. Ян со скучающим видом отвел пугающе зеленые глаза, затем медленно отложил нож и направился мыть увесистые толстокорые плоды.

Движения его рук и плеч так и кричали о некоем сдерживаемом порыве, действии или фразе. Фаина поймала себя на мысли, что ей стало легче, когда она перестала видеть нож в его руках.

«Самообладания ему не занимать. Интересно, сколько я уже торчу здесь в его аристократической компании? Держу пари, мое присутствие его нервирует, как и присутствие любого другого человека поблизости во время кулинарных изысканий. Хотя выглядит он вполне себе холодно. Только в движениях считывается легкое раздражение, и я могу это заметить. Стоит, наверное, уйти отсюда и дождаться, пока мой металлический друг свистнет, но когда еще выпадет возможность под невинным предлогом побывать в обществе умопомрачительно прекрасного куска мяса, а заодно и молодого мужчины, который его готовит?»

Фаина подошла к окну и стала ждать парового сигнала, а Ян как ни в чем не бывало возвратился к столу за ее спиной. Несмотря на давящую атмосферу, они блюли молчание так же ревностно, как монахи, давшие обет своему богу. К тому же им не о чем было разговаривать. Трудно представить себе такую тему, которая позволит общаться двум людям, стоящим по разные стороны пропасти.

Разве что оба они спрыгнут.

Но в таком случае их беседа будет недолгой.

Вновь послышалось, будто прямо у затылка ухмыльнулся чей-то кривой рот в лимонном соке, но на этот раз девушка даже не стала оборачиваться. Черт с ним, пусть себе обхохочется. Ей часто кажутся посторонние звуки, особенно при подобной шумовой завесе. И все же, стоит заметить, в присутствии Яна с подсознанием творятся странные вещи. Зрение и слух тоже подводят, словно кто-то решил над ней поиздеваться. Голова начинает побаливать, и лезут в нее совершенно неприятные мысли.

Подоконник сверкал чистотой, хотя никому и в голову не пришло бы его помыть. Кроме того, кто кладет туда свои вещи. Показалось забавным, что Ян, оставаясь завидным говнюком, хотя бы не брезгует прибраться там, где хозяйничает, в отличие от других жильцов.

От обилия паров и специй в воздухе Фаине снова захотелось чихнуть, но, представив, как глупо это будет выглядеть, она изо всех сил сдержалась. Резкий звук мог заставить руку, держащую нож, дрогнуть и на этот раз не совладать с лезвием. Не хотелось ставить парня в неловкое положение. Если он поранится, придется с ним контактировать. Помогать ему.

Перебарывая щекотку в носу, девушка отвлекла себя рассматриванием широкого серебряного кольца и элегантных наручных часов на темно-коричневом ремешке с заломом на третьем отверстии. Узкое запястье. Возникло слабое желание примерить на себя и то и другое, но послышался тот самый фыркающий шум, сигнализирующий о скором закипании, и девушка направилась преждевременно снимать чайник с плиты.

Лапша может плохо завариться, но находиться здесь дольше уже невыносимо.

Ян мог решить, что она спешит покинуть его, и, черт возьми, он был бы прав. Внезапно он тоже приблизился к огню, чтобы перемешать соус, и едва задел Фаину нагим предплечьем, не обратив на это внимания.

Ждала ли она, чтобы Ян обронил хоть слово, или сама пыталась напоследок отколоть что-то меткое и емкое, но в голову ничего не лезло. Девушка, поборов желание сидеть здесь вечно и нюхать жареную свинину (втайне мечтая о брошенном, будто собаке, кусочке), в нерешительности потопталась на месте, будто раздумывала, не забыла ли чего, и направилась к себе.

Игра воображения умоляла ее в последний раз повернуть голову и встретиться со взглядом, который, если мыслить здраво, не может быть обращен ей вслед. Но Фаина не поддалась мольбам своей неудовлетворенности и гордо прошествовала вон, выйдя победителем из невидимой схватки.

За перенесенное напряжение в комнате ее ожидала достойная награда.

Глава V,

в которой Фаина теряет самое важное

Но одно дело – подавить любопытство и совсем другое – избавиться от него вовсе.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Фаина возвращалась из магазина и, к своему ужасу, чуть не наступила на жука.

Неуклюже притормозив в самый последний момент, она врезалась в плечо прохожего и буркнула извинения, продолжая смотреть себе под ноги.

– Аккуратнее надо быть, – грубо заметил мужчина и почти со свистом дернул полой пальто, выражая тем самым свое крайнее неудовольствие.

Жук был некрупный, темно-коричневый и блестящий, как подтаявший горький шоколад. Он полз еще сонно, неторопливо. Фаина осмотрелась. Вот сейчас она отойдет на два метра, а какой-нибудь «любитель природы» его раздавит и глазом не моргнет.

Нет, так дело не пойдет. Он ведь едва проснулся. Пока не понял зачем, но уже куда-то движется. Как и любой из нас, не так ли? Не стоит убивать его за это.

Девушка присела на корточки и услышала хруст в коленях. Она позволила доверчивому насекомому заползти на безымянный палец и пересадила в безопасное место.

Благодарности от них вряд ли дождешься, но настроение у Фаины все равно повышалось из-за подобных мелочей. Еще и солнце выглянуло, взрезав лучами рваный чернильный край, стремительно расплывающийся под напором света, как акварель в воде.

Разве бывала жизнь прекраснее, чем сейчас, прямо в этот момент?

Некоторое время Фаина щурилась, рассматривая причудливо клубящиеся над северными многоэтажками облака, в молочном узоре которых она всегда замечала нечто большее, чем могли увидеть другие люди. Затем вдохнула поглубже и направилась прежней дорогой.

В магазине она купила вина, потому что, во-первых, тоник закончился вчера (а оставаться совсем без алкоголя было не по себе – мало ли какой кульбит выдаст настроение), а во-вторых, сегодня у них с Денисом уговор: посидеть у нее и посмотреть «Губку Боба».

Фаина взяла две бутылки полусладкого, потому что оно нравилось и ей, и Денису. На кассе пришлось показывать паспорт. Интересно, когда она станет достаточно плохо выглядеть, чтобы этого не происходило? Судя по отражению в зеркале и прогрессирующему диабету, довольно скоро. Хоть какой-то плюс.

– А-а, Фаиночка, проходи, деточка. – Комендант пропустила девушку через терминал прежде, чем та достала пластиковую карточку со своей фотографией.

– Спасибо, Таись Пална.

– А ну-ка подойди ко мне на секундарик.

– Что случилось?

Пожилая женщина лукаво закусила дужку очков и подмигнула Фаине.

– Ну, что скажешь?

– Насчет?

– Как вам с девочками новый сосед? Давно не видала таких красавцев. Да такой обходительный, рассудительный юноша!

– Хамоват, – флегматично выдала Фаина. Озвучивать личное мнение не имеет смысла: комендант почему-то очарована Яном, это слышно в ее интонациях, видно в ее глазах. И как он сумел настолько ей угодить?

Лифт был все еще сломан, так что пришлось подниматься по разбитой лестнице со стертыми, закругленными ступенями. Между вторым и третьим этажом бледно-зеленая краска на стене облупилась и зияла цементом. Крупное серое пятно по форме напоминало улитку. Девушка прошла мимо, качая головой. Разумеется, если сейчас позвать кого-нибудь, кого угодно, и показать это пятно, нормальный человек никогда не увидит в нем улитку. Но Фаина видела.

Эта улитка ползла с ней наперегонки каждый чертов раз, когда девушка поднималась. Иногда приходилось переводить дух, чтобы найти в себе силы преодолеть еще десяток ступеней, но останавливаться у этого пятна оголенного цемента Фаина бы никогда не стала. Оно будто насмехалось над ней и над ее примитивным табу, не имеющим никакого смысла.

Нужно было как можно быстрее пройти мимо пятна, пока оно не превратилось во вполне узнаваемый контур. Улитка на склоне… Каждый раз, когда это происходит, мир кажется уже не тем, что обычно. Будто то, к чему привыкло зрение, ненадолго уступает место тому, что есть на самом деле. И в этом прячется жуткая тайна, которую никогда не разгадать, не увидеть полностью. Лишь краешек.

Гора грязной посуды все так же ожидала Фаину в комнате. Придется мыть. Нечасто к ней приходят гости, но когда это случается, ничто не должно портить своим видом или запахом совместный досуг.

Фаина вздохнула, поставила вино в холодильник, подхватила тарелки, кружки и вилки обеими руками и направилась к большой раковине. В кухне никого не было, но на плите шумел чайник, оставленный неизвестной рукой. Едва он закипел, Фаина машинально выключила газ и вернулась к своей пенной работенке.

Спустя пару минут из блока послышались голоса, и в помещение вошли Кирилл, Ян и еще двое юношей примерно того же возраста. Явно однокурсники. Они бурно обсуждали что-то, рассаживаясь вокруг стола и заваривая чай. Прислушавшись, Фаина разобрала, что речь идет о грядущем спектакле или вроде того.

Оставалось еще довольно много посуды, и мыть пришлось дольше, чем обычно, – еда на поверхности засохла, нужно было размачивать и драть обратной стороной губки. Фаина вооружилась содой, чтобы ускорить процесс. Но, кажется, своей деятельностью она ничуть не мешала шумной компании.

Парни достали печенье и болтали без умолку, то и дело ядовито подкалывая друг друга похуже базарных хабалок. Фаине были интересны их разговоры, но, с другой стороны, казалось слегка нечестным подслушивать. Девушка неосознанно замедлилась, чтобы побыть здесь подольше. Предлог у нее все-таки имеется, плюс она уже была на кухне, когда они явились, так что алиби есть.

Насколько стало ясно, планировалась театральная постановка на религиозно-философскую тематику. В беседе то и дело упоминались Данте, Вергилий, Иов, черные пудели, а также бочка с вином, которая оказалась главной проблемой реквизита.

– Да к черту все, оставим бочки Диогенам! – Кулак бахнул по столу. Безапелляционно.

– Нет, ты не понимаешь, слушай, вы тоже слушайте, хватит уже зубоскалить, – затараторил светловолосый парень с яркими безумными глазами и быстрой жестикуляцией. – Слушай, как ты можешь, ты ведь читал текст! Без этой сцены никак нельзя, ее невозможно просто взять и выбросить, во что тогда превратится смысл, где он будет? Ты бы попробовал выбросить из Евангелия сцену, где Христос превращает воду в вино? Нет? Вот и не надо того же делать с Антихристом. Как будто он чем-то хуже! Того же поля ягода, ага. Нет, бочка имеет существенное значение, несет огромную, я повторяю, огромную смысловую нагрузку! Вы где хотите, там и найдите мне эту бочку, хоть сами соберите, но без нее я вам ставить ничего не буду, вот вам мое слово. Без чертовой бочки с вином ослабнет контекст, и будет это уже не театр, а черт знает что. Dixi![5]

– Вот именно: только черт это и знает. А мы – нет. И где нам эту бочку достать? И кровь Христову заодно.

– Кстати, о черте.

Тут Фаина насторожилась и незаметно покосилась на них. Ладонь ее сама по себе замедлилась.

– Что скажешь, Ян?

– Полагаешь, эта роль мне подходит? – Сколько сарказма в голосе.

– Ну ты сам посмотри на свой оскал, братец, на свой взгляд посмотри в зеркало, в конце концов! Неужели тебе никто не говорил, что ты дьявольски хорош?! У тебя внешность подлеца, хочешь ты или нет. Роль Мефистофеля создана для тебя, уверяю!

Раздался смех, заставивший Фаину вздрогнуть. Кружка чуть не выскользнула из мыльных пальцев. Нет сомнения: рассмеялся Ян. И этот звук никого не смутил, кроме нее.

Парни вели себя столь непринужденно, будто кроме них здесь никого не было. Впрочем, в общежитии каждый привык делать вид, что не замечает соседа. Это понятно. Любому нужна хоть временная иллюзия, что у тебя есть личное пространство.

Вот и Ян, кажется, забылся в кругу друзей. Фаина и не подозревала, что этот человек умеет веселиться и порой с его лица сползает маска непроницаемости. Неестественный лающий смех стал для нее откровением.

– Люди… вы такие интересные, – вздохнул Ян, обхватив пальцами кружку с чаем и выискивая зеленым взором нечто важное на дне.

– Ну и манеры, душечка. Что это с вашей самооценкой, позвольте узнать? – манерно заговорил светловолосый, но не без иронии.

– А что с нею?

Сосед определенно потешался, подчеркивая, будто не имеет ничего общего с человечеством. Фаина не понимала, почему никто, кроме нее, не воспринимает эти заявления всерьез.

– Знал я, что вы засранец, да не думал, что настолько.

– Да он просто в роль вживается, – отшутился Кирилл.

– Я не стану играть дьявола. Это смешно.

– Но почему? Тебе эта роль несказанно подходит. Никто не сыграет его, как ты.

– Пытаться изобразить потустороннюю силу, о которой знаешь только по книжкам, – это слишком человечно, – отмахнулся Ян, сморщившись. От этой гримасы всего на миг его лицо стало каким-то… или это боковое зрение подводит?

– А ты, что же, бог среди людей? Или, может, сверхчеловек?

– Точно не первое, – усмехнулся Ян. – Это место занято, к счастью, не мною.

– Ты из плоти и крови, как и все люди. Такой же, как мы.

Звякнула ложка, и на кухне стало слишком тихо. Куда-то делась дружеская беседа, в которой каждый мог острить и не извиняться за колкости. Утекла по водостоку вместе с пенной водой. Фаина замерла и прищурилась. Ей вдруг показалось, будто Ян говорит все это с точным расчетом, что она услышит. Использует замутненные формулировки, чтобы позволить ей додумать, дофантазировать.

Или это снова паранойя.

Ей стало не по себе. Лучше бы она сразу ушла в свою комнату и не стала частью этой неловкой ситуации. Странные все эти ребята, даже страннее, чем она.

– А ты проверял?

Голос – чистый синий бархат, интонации дразнящие, но в то же время снисходительные. Будто бессмертный, уставший от жизни, просит убить себя, но знает, что это невозможно.

Напряжение достигло критической отметки. Скрипнул стул, словно кто-то откинулся на спинку, принимая вызов. Фаина удерживала себя, чтобы не повернуться. Как же глупо она сейчас выглядит со своей грязной посудой!

– Что же мне прикажешь, ножом тебя пырнуть?

– Попробуй.

Раздался нервный смешок, и вновь невозмутимое молчание Яна.

– Девушка, а не подадите мне нож?

– Эта подаст, – усмехнулся знакомый голос. – Держи карман шире.

Впервые говорит о ней, но к ней не обращается.

– Не хватало мне тут поножовщины, – спокойно ответила Фаина, стряхивая лишнюю влагу с посуды. – Как только уйду, хоть на шампурах сражайтесь.

Шутку оценили, но среди общего смеха недоставало лишь одного – лающего. Напряжение сошло на нет. Разговор вскоре вернулся в прежнее русло (все понимали, что так будет лучше), а Фаина ушла к себе, так и не дослушав, чем кончился спор о системе Станиславского. Видимо, товарищи Яна воспринимали его замашки как способ продемонстрировать разбухшее эго. Может, они и правы. Им виднее.

В комнате девушка схватила сосательную конфету и легла на кровать так, чтобы ступни оказались на подушке. Всегда удобнее думать, уставившись вверх и закинув ноги на что-нибудь. Это дарит чувство свободы и независимости от обстоятельств, будто… будто живешь счастливой жизнью и не желаешь ничего большего.

Случится ли когда-нибудь подобное и с нею?

Удивительно изменчив этот Ян. В компании друзей он без стеснения ведет себя как закадычный весельчак и к тому же провокатор. Но стоит ему оказаться с кем-то один на один из блока… Когда-то давно на парах по психологии им рассказывали, что у человека не может быть признаков сразу двух полярных темпераментов, например флегматика и холерика. А если такое и проявляется, это либо откровенное лицемерие, либо проблемы с психикой.

Стук в дверь заставил Фаину посмотреть на часы. Для Дениса рановато.

– Ну и кто там?

– Это я.

На пороге с виноватым видом показался Гена. Он был в одних шортах, но намерение принять душ выдавали еще и полотенце на плече, и ковш в руке. Фаина уже знала, что ему нужно.

– Слушай, Афина: дай-ка мне мыло!

– Долго сочинял?

– Или шампунь. В общем, что-нибудь такое. У меня кончилось.

– Ты хотел сказать не «кончилось», а «с прошлого раза так и не купил, свинья ленивая».

– Ну дай, пожалуйста, иначе я приду к тебе ночью грязный и лягу в постель…

– Достаточно. Убедил.

– Буду тебя обнимать. Прижиматься сзади своим потным вонючим… – злорадствовал Гена, сев на своего любимого конька.

– Ну все. Меня сейчас вырвет.

С преувеличенным негодованием Фаина протянула юноше мыло. Их обычная игра.

– Второе за этот месяц. Поразительная чистоплотность, учитывая то, как ты постоянно воняешь. Чего ухмыляешься? Думаешь, не понимаю, что пользуешься моей добротой?

– Но ты же не можешь мне отказать, верно?

Фаина промолчала, сжав губы, чтобы сдержать глупую улыбку.

– Пора мне переходить с мыла на что-то более существенное. – Гена нагло подмигнул и ущипнул Фаину за нос.

– Не дождешься, – отмахнулась та, шлепнув его по руке.

– Ну я пошел, пока очередь не набежала.

– Стой. – Девушка схватила его запястье и потянула на себя, прикрывая дверь. – Хотела у тебя спросить кое-что.

– Приду ли я сегодня ночью?

– Да нет же, хмырь озабоченный. Иди сюда.

Пришлось прижаться к нему, чтобы настроить на иной лад и перевести разговор в нужное русло. Странное дело, но Фаина часто обнималась с Геной без видимой причины. Когда подкатывала нужда или возникала неловкая ситуация, когда слова были лишними, – они касались друг друга, не задумываясь, как это выглядит со стороны. Точно так же можно приобнять брата или дядю. Вот только между Геной и Фаиной всегда сквозило нечто большее, нежели теплая дружба.

– Ну что тебе опять в голову такое взбрело? – спросил сосед, погладив девушку по волосам.

– Тебе не кажется, что у нашего новоиспеченного жильца слишком замысловатый темперамент?

– Х-хо! «Кажется». И не только мне. Видела бы ты, каким ласковым и нежным он бывает, когда общается с комендой, например. И не пахнет от него тем, чем он становится, когда всплывает к нам на этаж.

– Как ты думаешь, кем он притворяется: душой компании в своем кругу или угрюмым мизантропом среди соседей?

– Думаю, он притворяется одним из нас.

– В смысле? – Фаина даже испугалась, как это похоже на ее собственные ощущения о Яне. Иногда он казался чем-то инородным.

– По-моему, это очевидно. Если кто-то ведет себя радикально по-разному с различными людьми, это не человек вовсе, а хамелеон.

– Хамелеон… – с облегчением повторила Фаина и вспомнила читанный в школе рассказик Чехова с таким же названием. – Просто признай, что давать людям клички – не твое, и смирись с этим.

– Ну твоя же прижилась.

– Только ты так и считаешь.

Гена поморщился, раздумывая над ответной колкостью, но так ничего и не успел выдать.

– Ну все, проваливай уже мыться, а то всю комнату мне завоняешь, псина.

– А ты кого-то ждешь, что ли?

– А вот это не твое собачье дело.

Парень хохотнул, оценив каламбур, и Фаина со смешанными чувствами осознала, насколько нормально звучит его смех в сравнении со смехом Яна. Сопоставление произошло неосознанно и в том же режиме продолжилось внутри нее, однако уже по другим параметрам. Раньше ей и в голову не пришло бы искать различия между Яном и Геной. Оказалось, таких различий множество. Лишь место проживания общее.

– Не вздумай мне тут изменять, – подначивал Гена, пригрозив указательным пальцем, – а то сама знаешь…

Фаина сорвала с его плеча полотенце и хлестко ударила по обнаженной груди. Надоедливый сосед наконец-то сбежал, прихватив тряпичное орудие мести. Девушка с улыбкой прикрыла дверь, размышляя о том, что насчет хамелеона Гена, на самом деле, очень верно, пусть и бегло, подметил.

Примерно через часик заявился Денис, по обыкновению распахнув дверь ударом ноги без всякого предупреждения. Фаина вздрогнула и повернула голову, отложив «Заратустру» в сторону.

– А вот и я! – заявил парень, сбрасывая капюшон и расправляя длинные волосы.

– Привет, жопа. – Девушка резво подскочила с кровати.

Первым делом она показала ему свой новый йо-йо. Сначала в статике, затем в динамике. Парень бросил свои вещи на пол и принялся оценивать игрушку. Как и Фаина, он был пристрастен к различным побрякушкам из прошлой эпохи, к которым нынешняя молодежь относилась с брезгливой снисходительностью.

«Все новое – лишь хорошо забытое старое», – любил говаривать Денис.

У йо-йо была глянцевая красная катушка с золотыми драконами на каждом диске и ярко-желтая петля. Просто держать ее в руке приносило чистое удовольствие, а тяжелый подшипник создавал приятный эффект упругости при подъеме.

Пока Денис устраивал петлю на среднем пальце и с видом восторженного ребенка тестировал силы гравитации и инерции, Фаина с умилением наблюдала за человеком, которого, наверное, могла назвать другом в той же мере, что и Гену. Хотя это были совершенно разные люди.

Внешне Денис очень напоминал индейца, хотя ничто в его фамилии и родословной не поясняло странного сходства. Как так получилось, оставалось неясным. Генетические дебри, не иначе. Фаине нравилось наблюдать за его длинными жесткими волосами, за строго очерченным, с грубыми чертами лицом. Волосы, кожа, глаза – все было того особого темного оттенка, что позволяло ей в шутку называть своего приятеля «чероки». Денис не видел в этом ничего обидного и временами подыгрывал подруге, именуя ее или кого-либо еще бледнолицыми или поганками.

На самом деле он был неплохой парень. Со своими вредными привычками, но весьма талантливый и амбициозный.

– Где взяла?

– В подземном переходе. Угадаешь за сколько?

– Вот жидовская морда, за копейки, очевидно?

– Чья бы индейская морда говорила.

Денис нагло усмехнулся и достал из рюкзака свой маленький скетчбук, который всюду носил с собой, чтобы в ответ похвастаться новыми эскизами.

Бегло рассматривая рисунки, Фаина пыталась понять, под дозой сейчас ее приятель или нет. Сложно сказать наверняка, ведь манера общения и интонации у Дениса сами по себе странные. Но все же вроде чистый. Зачем употреблять, если и так идешь выпить?

– Мне нравятся все. – Фаина с восхищением захлопнула небольшую книжицу в мягкой карамельной обложке. – Ты не мог бы подарить мне один из них?

– Какой ты хочешь?

– С хамелеоном.

– Без вопросов.

– И тебе не жалко?

– Почему мне должно быть для тебя что-то жалко?

– Ну, если бы я умела рисовать, я бы не смогла отдать кому-то свой рисунок навсегда… Особенно удачный. А у тебя все удачные.

– Я это создал, мы оба это знаем. Остальное неважно. Вот, держи. Я нарисую еще десяток таких.

– Когда-нибудь я накоплю деньги и сделаю себе татуировку по твоему эскизу.

– Не раньше, чем я сам открою тату-студию. Кстати, я принес кое-что еще.

Денис пошарил по карманам, извлек цветную упаковку, встряхнул ею в воздухе и предложил сварить глинтвейна. Фаина пришла в восторг от этой идеи, до которой сама почему-то не додумалась. Они взяли с собою вино, специи, ноутбук и отправились на кухню.

Пока девушка искала подходящую по объему кастрюлю, ее гость озвучивал инструкцию по приготовлению, в своей манере затейливо переделывая обороты речи, которые ему не нравились, потому что казались слишком торжественными для краткого совета, как варить глинтвейн.

– Вроде бы ничего сложного. По счастью, я на днях покупала апельсины. Что-то должно остаться.

– Слушай, а на какой серии мы остановились в тот раз?

– Кажется… – Фаина задумалась, споласкивая кастрюльку, в которую, она надеялась, влезут полтора литра вина. – «Я уродлив и горжусь этим!»

– Воу, полегче с самокритикой. Ты вполне симпатичная бледнолицая…

– Заткнись! Иначе я тебе твои стрелы знаешь куда засуну?

– Сделаю вид, что не слышал этого. Та-ак. Значит, сейчас будет серия про Хеллоуин.

– Где Патрик сбрил Губке Бобу все тело, кроме глаз и мозга?

– Ага.

– Вот черт!

– Что?

– Штопор забыла. Сбегай в комнату, а?

Денис поставил на паузу и молча вышел. Он вернулся очень быстро и сообщил, что штопора на привычном месте не нашел. Фаина возразила, что этого не может быть, потому что буквально вчера она положила его туда, где он лежит всегда. Уж что-что, а такую важную вещь ей терять недосуг. Денис пожал плечами и предложил ей сходить проверить.

Уверенная в том, что это ошибка, девушка зашла в свою комнату и обомлела. Штопора действительно не было. Так. Вчера она пила тоник и положила его вон на ту полочку, справа от пачки риса. Штопор лежит на этом месте буквально с момента сотворения Вселенной. Либо он в руках Фаины, либо здесь. И это абсолютная константа земного мира, Авогадро нервно курит в стороне.

– Вот лажа.

Девушка топнула и задумалась. Наверняка кто-то зашел и позаимствовал его. На время или даже навсегда. Кто может просто так входить в ее комнату? Даша. Нет. Гена? Вероятно. Но он бы обязательно предупредил. Гена не имеет привычки брать без спроса.

Ладно, его могли просто украсть под шумок, это ведь общежитие. Другое дело, что лично у нее еще ничего не крали за все время проживания здесь. Но все когда-то бывает впервые.

Фаина проверила наличие более ценных вещей, чем исчезнувший штопор. Все оказалось на месте. Это исключало кражу. Значит, чья-то нелепая шутка? Или же она сходит с ума. Вздохнув, девушка отправилась в путешествие по этажу. Не хотелось расстраивать Дениса такими глупыми трудностями. В общаге все пьют, у кого-нибудь да найдется чем откупорить вино.

Она еще никогда так не ошибалась. Все будто сговорились между собою, чтобы не позволить ей сегодня выпить. Но ведь практически никто не знает о ее небольшой проблеме, чтобы подобное затеять.

Те, кто открывал ей дверь, либо сами вдруг не могли найти свой штопор, либо не имели его вообще. Фаина верила в совпадения, как и любой здравомыслящий человек, но то, что сейчас происходило, уже вызывало нервный смех.

Разумеется, в финале своего странствия ей пришлось, сцепив зубы, постучаться в 405-ю. Иного выхода ей просто не оставили. Дверь открыл Ян. Он возвеличился в проеме в одних штанах, вальяжно раскинув по полу длинные жилистые ступни, формой напоминающие обрубленную с двух углов вытянутую трапецию. Весь его вид словно бросал кому-то вызов, особенно босые ноги.

– Привет, э…

Стоило Фаине в очередной раз увидеть соседа с обнаженным торсом, она с удивлением отмечала, что торс этот приобретает рельеф и объем, приятные ее глазу. Стараясь концентрироваться на лице Яна, Фаина прочистила горло.

– У меня тут штопор потерялся. У вас с Кириллом, случайно, не найдется?

Ян молча глядел на нее, будто ждал чего-то еще. Более существенного. Чего-то, что оправдывало бы ее наглость побеспокоить строптивого соседа своими мелочными, слишком человеческими просьбами. Он уже собирался закрыть дверь, но, уловив мельчайшее движение, Фаина отреагировала:

– Произнеси хоть слово! Надоело в молчанку играть. Нет штопора – так и говори. Есть, но не хочешь давать – тоже скажи прямо, мне плевать на твое ко мне отношение. Только дай какой-нибудь уже ответ, я не собираюсь коротать вечность в твоей компании. Мне это так же неприятно, как и тебе.

Ян издал свирепый смешок, закатил глаза и захлопнул дверь прямо у нее перед лицом, заставив отступить на шаг. Фаина сжала кулаки так, что ногти впивались в ладонь. Отыскать штопор стало делом принципа, хотя совершенно очевидно, что во всем корпусе его не будет ни у кого, даже у тех, кто всегда им пользуется.

И чьи это проделки?

Хотелось бы не знать ответа на этот вопрос.

Она шла на кухню, размышляя над тем, как ей не расстроить Дениса и не расстроиться самой, и тут ее окликнули. Фаина обернулась – ее догонял Кирилл.

– Вот, держи. Не обращай на него внимания, он сегодня какой-то нервный. Человек настроения, ты ведь знаешь.

– Лучше бы не знала. Я у тебя в долгу.

Кирилл козырнул ей и пошел к себе. Фаина посмотрела ему вслед. Сейчас он выглядел оживленнее, чем обычно, но не стоит заострять на этом внимание. Главное, что Кирилл остался собой и не попал под пагубное влияние соседа. В том смысле, что он все еще считает себя смертным и хорошо относится к Фаине.

Интересно, как им вместе живется? Нашли общий язык? И возможно ли это – найти общий язык с таким, как Ян?

Входя на кухню, Фаина зычным голосом процитировала:

– Галочка, ты сейчас умрешь…[6]

И показала Денису заветную добычу. Тот захлопал в ладоши и поймал брошенное в него устройство.

– Я уж думал, по всей общаге не найти, чем открыть алкашку. Звучит бредово.

– Собирался устраивать танцы с бубнами, чтобы умилостивить богов?

– Ага, уже доставал барабаны и перья прямо из своей задни…

Продолжая обмениваться колкостями, Фаина и Денис открыли вино, включили мультики и принялись за глинтвейн. Помешивая подогретую бордовую гущу, девушка слабо беспокоилась о том, что ей может стать плохо. А может и не стать. Она так и не научилась разбираться в дозволенных ей дозах сладкого, на которые организм реагировал нейтрально. И не собиралась обременять свою жизнь подобными расчетами.

– Денис, у тебя бывает такое, что, казалось бы, без объективной причины ты начинаешь видеть мир немного иначе, чем остальные?

– Бывает. Но у меня есть объективная причина. Ты ее хорошо знаешь.

– И… как же ты видишь мир, ну, когда…

– Я рад, что ты об этом спросила. На этот счет у меня есть своя теория. Ты знаешь, что такое фракталы? На самом деле весь мир состоит из них. Каждый предмет, который ты видишь, любая субстанция содержит в себе бесконечно повторяющийся в себе узор. И он движется, как калейдоскоп.

Денис загуглил и показал Фаине, чтобы проиллюстрировать свои слова. Та поморщилась и ничего не ответила. Ей никогда не нравилось пристрастие друга к веществам, но, с другой стороны, это был полностью его выбор, влиять на который неэтично. Она ведь и сама хороша в плане употребления нерекомендованного.

– Альтернативный взгляд на вещи помогает развиваться в художественном плане. А почему спрашиваешь?

Девушка помедлила, подбирая слова.

– У меня есть одна особенность. Вроде бы это было со мной всегда, а вроде и нет. Сейчас я уже не могу вспомнить, когда это началось. Может, два года назад я бы и сказала точно, если бы кто-то спросил. Временами я вижу… определенные силуэты там, где их, строго говоря, нет.

– Например? – Денис ничуть не насторожился, и Фаина расслабилась.

Она поведала несколько случаев, включая пятно облупившейся краски в виде ползущей наверх улитки, а также всевозможные лица и образы в принтах на ткани и одежде прохожих, которые ей приходится наблюдать, что зачастую сопровождается необычным состоянием: помутнением сознания и замедленностью времени.

– Глупыха ты, бледнолицая. Это всего лишь парейдолия. Ну, или какая-то ее разновидность. Ничего в этом страшного нет. Наоборот, у тебя хорошо развито воображение. Между прочим, мои сородичи за такое умение кактусы ели[7].

– Парей… что?

– Иллюзия. «Оптический обман здрения»[8], если ты понимаешь, о чем я.

Денис доходчиво пояснил ей антропоцентризм человеческой психики, из-за которого люди иногда видят привычные образы там, где картинка слишком хаотична, чтобы воспринимать объективно, а потому начинает напоминать им что-нибудь известное, виденное раньше. Чаще всего лица. На сцену выходит воображение за руку с ассоциациями. Фаина отметила, что ей и самой можно было поискать об этом феномене в интернете. Но теперь, когда у нее есть точная формулировка (надо запомнить ее), она займется этим вопросом.

– Значит, ничего страшного?

– Что ты! Не бояться надо, а радоваться. Хоть что-то делает жизнь ярче.

Тут она не могла не согласиться.

После серии про Хеллоуин они посмотрели еще несколько – где Сквидвард попал в будущее, затем про карате и подарок для Патрика. Попивая раскаленный как лава глинтвейн, они сидели на полу в комнате Фаины, сипло хохотали, чувствуя себя счастливыми идиотами без прошлого, без будущего, без обязательств перед миром, и бессильно молотили друг друга по спине в новом приступе смеха.

– Пойдем-ка на балкон выйдем, покурю, – позвал Денис.

Они начали подниматься и поняли, что ноги затекли и не слушаются.

– У меня все щекочет.

– «Пальцев на ногах не чувствую!»

– «У меня нет пальцев!»[9]

– Это старость, – вздохнул парень. – Вино было не слишком сладким? Как ты себя чувствуешь?

– Не волнуйся. Кажется, ничего криминального.

Но, возвращаясь с балкона, Фаина поняла, что сказанное ею не совсем похоже на правду. Открывая стеклянную дверь, она почувствовала, словно пробка от шампанского ударила ей в висок, и колени мгновенно ослабли, как во сне, когда безуспешно пытаешься сбежать от монстра.

Она не знала, сколько времени прошло, когда очнулась на полу, спиной опираясь о стену и раскинув ноги, как какой-то мультяшный герой. Над нею нависали лица Дениса, Гены и Даши. Кажется, они беспокойно переговаривались. Фаина уловила лишь обрывки: «…чудом… подхватить… плохо».

После частых морганий зрение прояснилось. Обзор расширился, и стало видно, что напротив, у распахнутой двери, стоят обеспокоенный Кирилл и даже Ян собственной персоной, с видом более индифферентным, чем когда-либо ранее. Словно его сюда насильно вытащили.

Не хотел – не вышел бы из комнаты, бегло подумалось Фаине, но сейчас было не до того.

– Сладкого тебе надо меньше, – строго сказал кто-то, помогая ей подняться.

– Сама разберусь, – разозлилась она и отдернула локоть.

Ей было так стыдно, что целая толпа стала свидетелем ее слабости. Какой-то там сахар. Какая-то генетика! И ничего нельзя изменить. Ее дедушка умер от диабета. Так что, вполне очевидно, эти пока безобидные приступы вскоре перестанут быть просто временной слабостью.

Фаина не видела смысла лечиться от неизлечимой болезни. Никто не мог уничтожить ее крепкое убеждение в том, что ежедневно сидеть на таблетках и инсулине, контролировать уровень сахара постоянными замерами, придерживаться диет – ничуть не лучше, чем мучиться от симптомов. И то и другое сложно назвать полноценной жизнью.

В давящей тишине Денис отвел ее в комнату и уложил на кровать. Фаина попросила закапать ей в глаза, но уснула прежде, чем парень нашел капли.

Глава VI,

в которой Фаину губит любопытство

Боже мой, в нем нет ничего человеческого! Он более походит на троглодита. А может быть, это случай необъяснимой антипатии? Или все дело просто в том, что чернота души проглядывает сквозь тленную оболочку и страшно ее преображает? Пожалуй, именно так, да-да, мой бедный, бедный Гарри Джекил, на лице твоего нового друга явственно видна печать Сатаны.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Очень странно, что дверь в 405-ю не была заперта.

Обычно Ян и Кирилл придирчиво заботятся о безопасности личного пространства, а сейчас… Пока Фаина купалась, мыла посуду, ходила в туалет, бегала по этажу в поисках салфеток, все время видела эту маняще приоткрытую дверь. Будто оба жильца ушли, позабыв замкнуть свою обитель.

В довершение ко всему оттуда не доносилось ни звука на протяжении довольного долгого времени. Фаину окатывали волны любопытства.

Совершенно детский восторг при мысли о шпионаже она поначалу пыталась унять с помощью йо-йо. Но сконцентрироваться на более полезных вещах вроде уборки, необходимости сходить в магазин или дописать отчет не удавалось. Даже наблюдая за упругим вращением тяжеленькой красной катушки с золотыми драконами.

Обычно это помогало выбросить лишнее из головы, но сейчас лишь способствовало тому, чтобы сосредоточиться на единственной идее и кружиться вокруг нее, разглядывая пути решения со всех сторон.

Девушка переложила йо-йо в другую руку и потренировала кисть. Ей нравилось думать, что, совершая привычные манипуляции левой рукой, она развивает амбидекстрию, а значит, способность мыслить шире и принимать неординарные решения.

По крайней мере, почерку Леонардо она уже обучилась – писала от скуки сразу обеими руками так, что надписи отражались друг в друге. Все, кому Фаина это показывала, безуспешно пытались повторить ее действия. Это льстило, опять же так по-детски.

Не помешало бы научиться для начала принимать адекватные решения, а потом перейти к нестандартным. С ответственностью у Фаины было туго. Ее пугали любые возможные изменения, но было легче, когда их источником являлась не она, а что-то извне. Будто ее подталкивали.

И кто только придумал эту дурацкую причинно-следственную связь? Почему любой поступок обязан иметь последствия и ничего нельзя совершить бесследно или переиграть? Девушку нервировал такой порядок вещей. Зачастую она противилась ему, отдавая себе отчет в том, насколько это глупо.

Если от нее требовалось принять решение, сулящее неизвестные изменения, чаще всего Фаина не делала ничего, опасаясь неверного выбора и последующих страданий. Нельзя вернуться назад, к моменту выбора, и сделать иначе. Это пугало больше всего. В этом виделась главная системная ошибка жизни, которую никто не спешил пофиксить.

Девушка поймала себя на мысли о Яне и скривилась.

Неужели нельзя думать о чем-нибудь другом? Более приятном. На этой планете столько вещей, людей и явлений, а тебе охота каждый день размышлять об одном и том же. Эта зацикленность раздражала, ею не удавалось управлять. Будто бы кто-то руководил ею за пределами подсознания.

Мозг тем временем безостановочно искал предлоги, по которым можно побывать в заветной комнате, пока там никого нет. Фантазия подбрасывала все новые варианты, один интереснее другого. Любопытство наращивало обороты со скоростью летящей к полу катушки йо-йо.

То, чего ей хочется, – нехорошо. Не смертельно, не преступно, но все же, если поймают за руку, будет неприятно. Причем не ей одной. С другой стороны, всегда можно сделать вид, что пришла попросить что-нибудь и вообще вот только вошла, искала, допустим, Кирилла.

Нет, нехорошо. Какую бы легенду она сейчас ни придумала, а когда дойдет до дела, когда Ян появится на пороге и окинет ее этим своим брезгливым взором, она забудет все слова, которые репетировала, она не сумеет даже оправдаться членораздельно, она едва ли что-либо произнесет.

И самое паршивое в том, что убежденность в подобной версии событий лишь подстегивала не тратить времени на придумывание вранья, а пойти и сделать то, чего требует сердце. Рискнуть. А уж потом решать проблемы, если они поступят.

Последней каплей стало воспоминание, молнией сверкнувшее перед глазами. Оно прервало череду плавных кистевых выпадов, отчего катушка обиженно зависла над полом, покрутилась вокруг своей оси и стала тихонько покачиваться на веревке, словно повешенный на ветру.

Фаина вспомнила, при каких обстоятельствах впервые увидела Яна. Казалось бы, сложно такое забыть, но ей это удавалось в течение долгого времени.

Гвоздь брутально зажат в зубах, халат распахнут на груди, брови сведены у переносицы. Мира не существует, все внимание сконцентрировано на металлической шляпке и молотке.

Заново прокрутив в голове картинку, Фаина впечатлилась даже сильнее, чем в тот раз. Чувствительность подскочила от волнения. Желания требовали себе твердой почвы под ногами, оправдания, и они его получили. Ян забивал гвозди в стену, чтобы повесить на них что-то. Девушка обязана узнать, что именно.

В этом ведь нет ничего криминального, верно? Проходила мимо, хотела посмотреть на картину, тем более дверь была приоткрыта, вот и решила: кто-то есть внутри… Мозг ликовал от разрешения задачки, а ноги уже несли в коридор.

Однако снаружи ожидало препятствие в лице Алека, домывающего посуду у раковины как раз неподалеку от заветной двери. Та была по-прежнему заманчиво отворена. И за нею все так же не было ни души. Фаина подошла к соседней раковине, чтобы умыть лицо холодной водой и привести себя в чувство. Щеки пылали.

– Кирилла не видел? – выдавила она.

– Не. А зачем он тебе?

– Так, забрать кое-что надо.

Алек промолчал, мимолетно оглянувшись на дверь. Он, кажется, никуда не спешил, намывая и ополаскивая одну и ту же тарелку несколько раз. Впервые в жизни Фаина была против такой чистоплотности.

– Слушай, совсем забыла! – воскликнула она, театрально хлопнув себя по лбу.

– А?

– Тебя же коменда искала.

– Меня? Точно? Я-то ей зачем…

– Тебя, точно тебя. И это срочно. Связано с неуплатой, кажется.

– Ай, черт, стерва старая. Опять забыла меня записать, что ли…

– Слушай, ты иди к ней, а я за тебя домою, хочешь?

– Уверена? – Алек посмотрел подозрительно.

– Абсолютно. Как никогда. Точно. Просто, знаешь… Мало ли что ей в голову взбредет. Может, составляет документы на твое выселение прямо сейчас.

Алек недовольно прочистил горло, вытер руки о штаны, закинул полотенце на плечо и быстрым шагом удалился. Девушка поспешно домыла его посуду (благо оставалось немного) и двинула к 405-й, пока еще кто-нибудь не нарушил ее гениальный план своим появлением.

Дверь не издала ни звука, закрываясь за спиной. Пока что все шло хорошо. А с Алеком потом разберемся, придумаем что-нибудь. Главное, чтобы сейчас ее никто не увидел.

Внутри резко пахло растворителем, мужским одеколоном, сыростью и деревом. Привыкая, девушка прошлась по небольшой комнате между двумя кроватями, жадно осматривая все, что попадалось на глаза.

Можно без труда определить, где чья территория.

На стороне Кирилла царствовали первосортный бардак и безвкусица. Стены облеплены распечатками цитат и древних демотиваторов, мятые вещи на всевозможных поверхностях перемежаются с грязной посудой у постоянно включенного ноутбука (он шумел, выполняя, наверное, какие-то операции в отсутствие хозяина). Стопки книг, блокнотов и канцтоваров громоздятся друг на друге Пизанскими башнями. Мелкий сор теряется на полу в переплетениях проводов.

Владения Яна не отличались разительным порядком, но налет хаоса здесь почему-то не казался бессмысленным. Таилась в расположении вещей некая незримая, но ощутимая системность, не поддающаяся логике, как ни парадоксально. Будто видишь перед глазами шифр, точно зная, что информацию можно прочесть, но код тебе неизвестен.

В общей бессвязности каждая отдельно выхваченная вещь стояла на своем месте. Не потому ли, что именно сюда ее поставила красивая рука с длинными пальцами?

Только Ян решал, где расположиться черной статуэтке-сфинксу с золотыми глазами, кружке с ароматным холодным кофе, карнавальным маскам эпохи Ренессанса, кожаным туфлям, набору инструментов с тем самым молотком внутри, стопке учебников по культурологии, наконец, боксерским перчаткам и античному гипсовому бюсту…

Волей Яна принявшие определенное место, вещи эти уже не выглядели нелепым сочетанием несочетаемого, стремлением обычного студента уместить всю свою жизнь и увлечения на доступном клочке пространства. Предметы вступали друг с другом в особые взаимоотношения, они были именно там, где им нужно быть.

Где Ян задумал им быть.

На том самом месте висела довольно крупная картина. Фаина сразу узнала ее. Она слабо разбиралась в живописи, но это изображение трудно спутать с чем-то еще.

Блейк, «Великий Красный Дракон».

Странной случайностью казалось то, что здесь она обнаружила шедевр, который чтит какой-то странной, таинственной любовью. Почему не что-то иное?

У них с Яном не могут быть одинаковые вкусы. Фаина далека от искусства, а Ян живет и дышит им каждый день в силу образования, которое получает. Ему нравится Блейк? Нравится этот стиль? Или он любит библейскую тематику? Или ему импонирует дьявольщина? Или он повесил ее тут как насмешку над мещанскими вкусами?

Что в голове у этого человека?

Девушка не могла заставить себя выйти из комнаты, хотя было уже пора. Она осматривала ее снова и снова, стремясь фотографически зафиксировать в памяти каждую деталь. Так, чтобы, закрывая глаза перед сном, можно быть развернуть в воображении картинку и найти на ней что-нибудь занимательное, чего ранее не заметил.

Выдохнув, Фаина отвернулась от окна, собираясь выйти, и встретилась глазами с Яном. Парень стоял в дверях. Как давно?..

Фаина приготовилась к худшему. Она знала, на что идет. Знала, что он тут, скорее всего, появится. В самый неподходящий момент. А спасение было так близко. Теперь нужно расхлебывать эту кашу. Главное – выбраться из комнаты. Все остальное решаемо.

На Яне была тонкая джинсовая рубашка и бежевые льняные брюки. Пышные темные волосы, по обыкновению, уложены назад, открывая приятный медовый лоб, а отросшие пряди за ушами едва не касаются плеч.

Глубокий взгляд темно-зеленых глаз гипнотизировал, и Фаине сделалось дурно. Она не знала, куда спрятать руки, нелепо висящие вдоль тела как позорная обуза.

– Что ты здесь забыла? – бесцветным тоном спросил Ян, устало нахмурился и плотно закрыл дверь. Фаина заметила, что ноги у него босые. Это смутно обеспокоило ее, но, может быть, он успел разуться, пока она не замечала его.

– Ничего, – выдавила она, наблюдая, как парень обыденно сбрасывает с плеч рубашку, оставаясь в тонкой белой майке. Верхняя часть его трапециевидного туловища явно увеличилась за последний месяц.

– Хотела что-то украсть?

А он знает, как заставить человека провалиться от стыда. Она переступила с ноги на ногу и выпалила:

– Я заметила, что у вас открыто.

«Очень глупо с моей стороны. Теперь все выглядит так, будто я действительно воровка и пытаюсь оправдать свою клептоманию».

– Открытая дверь – еще не приглашение.

«А закрытая – еще не запрет визита».

Фаина продолжала хмуриться, сжимая и разжимая кулаки. Не зная, что еще сказать или сделать, чтобы выбраться отсюда. Не понимая, как она оказалась здесь один на один с этим бездушным механизмом, от голоса которого во рту становилось шершаво и кисло. Хотя… Неважно.

Когда еще выпадет шанс задать ему какой-нибудь вопрос прямо в лоб, без посторонних и чтобы он не мог избежать ответа или выставить ее дурой? Однако, несмотря на потуги, ничего путного не посещало чертоги ее разума.

– Прочь отсюда, амеба. Избавь меня от своего присутствия.

Ян проговорил это с привычным безразличием, будто отмахнулся от назойливой мошки, но девушка уловила замаскированную провокацию.

Фаина была почти уверена, что это не паранойя и она действительно слышит в его интонации желание вызвать ответную реакцию: грубые слова с вызывающей ленцой. Девушка все еще не знала, как ей себя повести, – никогда прежде ее не унижали так открыто и целенаправленно. Но кровь шумела в висках и подгоняла произнести хоть что-нибудь, даже необдуманное.

– Кто ты такой, черт тебя возьми? – почти прошептала Фаина, ни на йоту не выдав своего возмущения.

Совсем не это следовало бы спросить, и не так робко. Ян же, напротив, скоропалительным вопросом заинтересовался. Чуть ли не впервые на дне его взгляда появился проблеск конкретного чувства, направленного в ее сторону.

Любопытства.

– Люди часто не замечают, что в их вопросе таится искомый ответ, – усмехнулся юноша, зловеще приподнимая брови.

Фаина слишком волновалась, чтобы уловить соль его ответа. А стоило ей хорошенько обдумать сказанное, и, возможно, она сумела бы догадаться о многих вещах чуть раньше, чем станет поздно. Однако в тот момент она не имела желания ни разгадывать ребусы, ни выслушивать оскорбления, а иной манеры общения у Яна не имелось в привычке.

– Я ничего не украла и зашла сюда не за этим. Мы с твоим соседом приятели. Можешь верить или не верить, дело твое. Просто позволь мне выйти. Я больше тебя не побеспокою.

– Нет, Фаина. Так не пойдет. Сначала объясни, что ты имела в виду? – Парень пытливо осматривал ее, склонив голову под едва уловимым углом.

– О чем ты?

– Ты спросила, кто я такой. Почему именно это?

– Очевидно, потому что это самое глупое, что пришло мне в голову.

– Как раз наоборот. – Ян оценивающе хмыкнул. – В самую точку.

Фаина приподняла бровь. Парень выглядел озадаченным и, казалось, в данный момент решал, какой стратегии придерживаться далее – выпустить ее или продолжить странное интервью. Девушка не решалась двинуться к выходу без его позволения.

– Иди.

Снисходительно махнув кистью, Ян утратил и без того слабый интерес, но от двери не отошел. Лишь выжидающе сложил руки на груди, став еще шире от этой позы.

У Фаины дернулась верхняя губа, но она понадеялась, это осталось незамеченным. Увидев, что девушка не двигается с места, Ян уставился на нее с ухмылкой, которой прежде не бывало на его вытянутом лице.

– Боишься меня. Вот занятно. Почему?

– Отойди от двери, пожалуйста.

– Я ведь ничего тебе не сделаю.

Это даже звучало как издевка. Как что-то, что точно не является правдой, и оба об этом знают.

– Все равно. Отойди.

– Хорошо, давай поиграем. Я считаю до трех. Если ты не выйдешь, – рука его змеей потянулась к стене и зависла, – я выключу свет. И когда мы окажемся в темноте, я не сумею гарантировать тебе невредимость.

Чего-то такого она и боялась. Слова плавали в ушах, никак не укладываясь во что-то осмысленное. Фаина моргнула несколько раз, пытаясь сбросить противное оцепенение. Тщетно. Не мог тот, кого она знала, говорить ей подобные вещи. Не мог.

– Один, – буднично произнес Ян и нащупал выключатель длинными пальцами.

– Так нечестно, – задыхалась Фаина. – Ты не можешь ставить мне условия.

– Два. – Его брови насмешливо приподнялись, и через весь лоб легла глубокая морщина.

– Да постой ты, что за детские и…

Щелк.

Темнота.

Словно все фонари на улице тоже отключили. Лишь лезвие тусклого света проникает из коридора в нитевидную щелку между стеною и дверью. Перед глазами стоит последнее, что запомнил мозг, прежде чем свет погас, – плотоядная улыбка на губах, которые никогда не улыбаются.

Какой-то сюр.

– Ян, пожалуйста… – всхлипнула Фаина, делая пробный шаг.

Ответом ей была тишина. Такая плотная, будто не было вокруг ни единой живой души в радиусе десятка метров.

Тьма может казаться совсем не страшной, если рассматривать ее как физическое отсутствие света. Но все это длится до определенного момента, пока паническая атака не начинает скручивать тебя в спираль.

«Инстинкты» не интересуются законами физики. Они не желают знать, что свет – это одновременно волна и частица, а в темноте не водится монстров. Генетическая память первобытных времен на всякий случай бьет тревогу и умоляет тебя как можно скорее выбраться из ловушки. А воображение услужливо искажает пространство, уничтожая убеждение, будто ты все еще находишься в хорошо знакомом месте и никакой опасности нет.

– Ян? – шепнула девушка, хотя больше это напоминало всхлип.

Еще один осторожный шаг вперед был сделан. Глаза вращались, выискивая хоть что-нибудь, за что можно зацепиться в качестве ориентира. Девушка концентрировала зрение на каемке света у двери, но та была слишком тонкой, чтобы уверенно перемещаться в персональном аду.

Ладно, решила Фаина, это просто комната, а Ян – обычный человек. Что он может мне сделать? Нужно идти к двери, вот и все. Я ведь помню, где она находится.

Но вдруг ее как будто укололи сразу с нескольких сторон. Она ясно ощутила касание как минимум пяти игл – у левого плеча, на щиколотке, сзади на шее, на запястье и чуть выше колена. Фаина взвизгнула, подскочила на месте и бросилась к двери, распахнув ее фонтаном своего испуга. Касание было одномоментным, но весьма ощутимым и пугающим тем сильнее, что совершено было в темноте и неизвестно каким предметом.

У себя в комнате Фаина сразу же заперлась, задернула шторы, разделась и долго осматривала тело на предмет уколов или иных повреждений, крутясь перед зеркалом. Так страшно ей давно не было. Она и без того всегда параноила по поводу биотерроризма. А вдруг он уколол ее использованными шприцами? Теперь она заболеет чем-нибудь страшным. Неизлечимым, смертельным. Тем, что убьет ее гораздо быстрее диабета.

И кому она докажет?

Фаина в судорогах рыскала фонариком по своей коже. Света лампы недоставало. Руки мелко тряслись.

Она проклинала себя за решение отправиться в комнату Яна, за отчаянную глупость, которой нет прощения. Стоило ли оно того? Ты увидела его вещи, но взамен… Было очевидно, что сосед навредил ей умышленно, и даром эта история не пройдет. Не сегодня так завтра появятся первые симптомы, и тогда все. О диабете больше думать не придется.

Что он ей вколол?

Фаине показалось, она увидела след от иглы на щиколотке. Комары оставляют такие же едва заметные точки. Девушка уронила себя на пол и разрыдалась. Никто не поверит ей, никто не поможет. Нужно взять себя в руки. Подавляя всхлипывания, она еще раз осмотрела место укола. Но то ли из-за пелены слез, то ли потому, что в действительности нога была чиста, в этот раз там ничего не оказалось.

Нужно увеличительное стекло, но где его взять? Для начала стоит успокоиться. Пусть ее рыдания слышал, наверное, весь этаж, а Ян еще и потешался, но если она хочет выйти из комнаты, на ее лице не должно остаться и следа слез. Не хватало встретить кого-нибудь, будучи в таком состоянии.

Коридор пустовал.

Фаина умылась ледяной водой, оттянула волосы на висках, разглядывая свое отражение, похлопала себя по щекам, пока они не заалели.

«Так. Уже лучше. Спросим еще раз. Могло ли мне все это показаться от страха темноты? Нет, не могло. Я точно ощутила уколы. Сразу в пяти (или шести?) местах. Но как такое возможно? Он ведь не Шива какой-нибудь. Значит, рассуждая рационально, я преувеличиваю. Возможно, он и уколол меня. Подобрался бесшумно и уколол.

Чем?

И куда конкретно?

И зачем ему это нужно?

Припугнуть?

Что ж, это ему удалось.»

Уловив какое-то движение со стороны балкона, Фаина поспешила скрыться. Не хотелось ни с кем встречаться глаза в глаза. Она пошла к лестнице, чтобы спуститься к Денису и попросить у него что-нибудь вроде лупы. Наверняка у него есть, он ведь художник.

Но едва Денис открыл дверь, по отсутствующему взгляду Фаина сразу поняла, что парень недавно принял. Она не любила видеть его в таком состоянии. Это пугало.

Не было перед нею странного паренька, которого она знала. Был индеец, который минут пять назад употребил пейот. Кажется, он даже не узнал ее. Что уж говорить о том, чтобы он насторожился, заметив пятна на груди девушки, мокрые волосы, покрасневшие глаза…

– Денис?

– М-м-м-м…

– Ты в норме?

– М-м-м-м-м… да. Кажется…

– Ты можешь сделать то, что я попрошу?

– А кто ты?

– Фаина.

– Фаина.

– Пожалуйста, закрой дверь и вернись туда, где ты был. Никуда не выходи. Это очень важно. Хорошо?

– Хорошо? – переспросил Денис, будто передразнивал ее. Затем очень медленно закрыл дверь, продолжая смотреть куда-то сквозь девушку. И сквозь дверь.

Фаина почти забыла о собственном происшествии. Сейчас оно казалось страшным сном, который постепенно рассеивается, несмотря на пугающую реалистичность.

Возвращаясь на свой этаж, она решила завалиться к Гене (удачно избежав столкновения с Алеком) и попросить осмотреть ее. Своему зрению, которое видит предметы и лица там, где их нет и не может быть, Фаина уже не доверяла. А Гена был единственным, к кому можно обратиться с самой нелепой просьбой и не опасаться косого взгляда.

Приятеля дома не оказалось, хотя сегодня не его смена, это Фаина знала точно. Кажется, тут все сговорились. Саша сообщил ей, что Гена кого-то подменил, и собирался уже вернуться на свое место, как Фаина толкнула его внутрь, стремительно вошла следом и захлопнула дверь.

– Ты чего это? – опешил паренек.

– Мне нужна помощь.

– Эм… Какая?

– Смотри.

Сбросив с ноги тапок, Фаина подтянула стул и водрузила на него длинную узкую ступню.

– Ты что, плакала?

– Пожалуйста, посмотри внимательно, нет ли у меня на щиколотке или вообще на ноге следа от… чего-то вроде… иглы.

– Что-что?

– Это очень важно, – с нажимом проговорила Фаина. – Пожалуйста, сосредоточься. Я не уйду, пока ты не проверишь. У тебя есть очки, лупа или что-то такое?

Саша наконец понял, что от него требуется, и молча полез в выдвижной ящик. На удивление, у него оказалось увеличительное стекло.

– Гена рассказывал, что ты странная, – признался он, включая на смартфоне фонарик, – но я не думал, что настолько.

– Поживи тут с мое, ничему удивляться не будешь.

– Ой, ну началось. Еще дедовщины не хватало. Давай сюда свою ногу.

– К чему этот недовольный тон? Я прошу о чем-то очень сложном? Невыполнимом? – Голос Фаины задрожал от пережитого напряжения. – Или я сама тебе неприятна?

Саша поднял на нее растерянный взгляд и вздохнул. Тихо сказал:

– Перестань ты вот это.

Чтобы осмотреть щиколотку, юноша опустился на колени. Фаина сжала губы и стала разглядывать потолок.

– Ничего нет, – выдал он в итоге.

– Точно?

– Да.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Чистая кожа. Никаких следов.

– Извини за травму. Мне следовало сначала побрить их, прежде чем просить кого-либо об осмотре.

– Не будь такой вредной. Лучше расскажи, что на тебя нашло.

– А что?

– Ну… не каждый день меня о подобном просят. Интересно все-таки.

– Расскажу как-нибудь потом. Ладно, раз ты уверен… Не хочешь взглянуть заново?

– Могу, но ничего не изменится. Я уверен.

– Откуда у тебя вообще увеличительное стекло? – спросила Фаина, обуваясь.

– Привез с собой из дома. Хобби у меня было – модели клеить. Там без лупы не обойтись – мелкие детали. Но сейчас не до того. Вот и лежит без дела. На днях думал, выброшу этот хлам, и не стал почему-то.

– Значит, мне повезло. Ну, бывай, салага.

– Стой-стой, Фаин, ты это… Если еще надо будет где-то на теле что-то проверить, зови обязательно меня. У Гены, знаешь, зрение не очень, да и вообще…

Фаина усмехнулась в дверном проеме и зашагала к себе, почти полностью успокоившись. Алека в тот вечер она больше не встретила. Наверное, и правда что-то было там неладное с оплатой, а она ткнула пальцем в небо и угадала.

Глава VII,

в которой Фаине читают нотации

…никто не может оправдываться ссылкой на дьявольское обольщение: ведь демоны вообще не в силах принуждать к греху, они лишь побуждают к нему.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

По окончании института Фаина почти ни с кем не поддерживала связь.

Многих она частично или полностью успела позабыть. Имена и лица выветривались из ее памяти с завидной скоростью. Хотелось бы так же быстро забывать свои оплошности и всякие неприятности, обильным потоком всплывающие перед сном.

Очень странно: Фаина отлично помнила фрагменты детства, даже не слишком яркие, а вот однокурсников, с которыми училась пару лет назад, вспоминала с трудом. Будто вместе с ней сидели в аудиториях, засыпали на лекциях, умирали от голода и сдавали зачеты не такие же люди, как она, а блеклые тени людей. NPC без собственной воли и личности, фоновые программы.

Память девушки выдавала порой удивительные петли. Однажды во время прогулки с мамой Фаина сказала: «Я помню, здесь был аттракцион, такие странные круглые качели. Интересно, почему его снесли». Женщина расширила глаза и заявила, что Фаина не может этого помнить. Аттракцион существовал, когда дочь была младенцем. Фотографий того периода в их семейном альбоме не сохранилось.

В то же время в школьные годы Фаина могла забыть, чем кормили в столовой, спустя пару минут после выхода оттуда. Будучи ребенком, а потом и подростком, она забыла почти все, что ей говорили или просили сделать в отсутствие родителей. А их раздражала ее «дырявая память» и порой полная невосприимчивость к внешней информации.

Они считали это недопустимой халатностью, инфантильностью.

Особенно мама.

Провалы были частым явлением. С годами девушка убедилась, что не стоит искать в них какую бы то ни было системность. Они просто происходят. Как хотят и когда хотят.

Но был один человек, не позволивший Фаине забыть о себе, когда университетская жизнь подошла к концу. Мила. Девушка из параллельной группы, с которой Фаина даже не общалась во время обучения. Так часто бывает. Чтобы лучше узнать человека, достаточно отдалиться от него, предоставив пространство и право выбора. Перейти в иной контекст отношений.

Обучение завершилось, испарился привычный коллектив, набор проблем и тем для разговора, и это позволило девушкам задержать свой взор друг на друге и присмотреться получше. За пределами альма-матер быстро выяснилось, что Фаина и Мила – вроде как родственные души, несмотря на разительную несхожесть. Обеих это удивило, но быстро вошло в привычку. Они пришли к выводу, что студентками еще не были готовы дружить – не доросли умом.

Тем вечером бывшие однокурсницы устроили себе традиционный променад по набережной. Было немноголюдно из-за безжалостного ветра первых весенних дней – совсем не теплых, как хотелось бы. Близость водоема тоже не играла на руку.

Фаине нравилось гулять с Милой по многим причинам. Во-первых, это случалось редко. Во-вторых, Мила не требовала от нее много разговаривать и активно поддерживать диалог. Она слишком хорошо знала Фаину и довольствовалась кивками, односложными ответами, иногда и многозначительной тишиной.

Немногословность подруги ее не раздражала. Мила ясно представляла себе, как много мыслительных процессов, словно вкладок в браузере, одновременно происходит внутри этой странной девушки, как они сложны и как тяжело ей выразить их вербально. Молчание вовсе не означало, что Фаине нечего сказать, что она ничего не думает на этот счет, что ей с Милой неинтересно. Часто хватало одного жеста или выражения лица со стороны молчуньи, чтобы уловить суть ее мнения.

Фаина шла по пути наименьшего сопротивления. Зачем выдавать больше, если того же эффекта можно добиться минимумом? Она называла это «бритвой Оккама»[10], кажется.

Мила была в числе тех немногих, кто знал все подробности о состоянии здоровья Фаины. Как и прочих, ее возмущало наплевательское отношение к себе, с каким подруга привыкла жить и какое теперь привело ее к тревожным последствиям.

Весь вечер Мила посвятила тому, чтобы вливать в уши бывшей однокурсницы ценные наставления, советы и даже угрозы. Ее очень беспокоила судьба Фаины. Жаль, что саму Фаину это никогда особо не беспокоило.

– Пойми, Фэй, так нельзя. Ты молода, симпатична, уникальна. Я знаю, ты уникальна. Именно потому, что не стремишься быть «не как все». Именно потому, что ради этого ты даже не зевнешь. Ты вообще выпадаешь из известной мне системы взаимоотношений между людьми – выпадаешь, ничего для этого не делая. И не спорь со мной. Это противозаконно на твоем месте – так хреново к себе относиться. Представь, сколько событий и впечатлений ждет тебя впереди! Скольким людям ты могла бы чем-то помочь. Целая жизнь! Долгая и радостная! А ты от нее отказываешься. Я не понимаю почему. И не смотри так на меня.

– Долго и радостно люди с диабетом не живут, – мрачно отозвалась собеседница.

– Да плевать! Почему какая-то болезнь должна тебе указывать, как жить? – Всегда эмоциональная Мила сейчас особенно кипятилась. – Почему ты обязана ставить на себе крест? Поверь мне, если ты сделаешь все, что в твоих силах, болезнь отступит. Я могу тебе это гарантировать. Перестань пить. Перестань объедаться сладким. И не надо этих ухмылок, Фэй! Диабет – не рак. Ты ничего не делаешь для того, чтобы жить счастливой и относительно здоровой жизнью.

– Гены все сделали за меня.

– Да что ты говоришь?! Ты у нас все знаешь, ты все решила, и иначе события никогда не складываются. Только так, как тебе в голове придумалось. Ты меня раздражаешь. – Мила почти фыркнула.

– Я знаю. – Фаина звучала самодовольно.

– Ты не должна давать болезни почувствовать себя хозяйкой твоего тела. Понимаешь меня? Ты обязана бороться и воевать за по праву твои владения. Ты это можешь, просто надо сделать первый шаг. Ты очень, очень сильна. Нельзя сдаваться в самом начале пути, Фэй! Разве это так сложно понять?

– Уже давно не начало пути.

– Ты ошибаешься. Тебе с этим всю жизнь маяться, так что сейчас – как раз самое начало пути. Сражайся, мать твою! – Мила уже жестикулировала на ходу, изображая борьбу с невидимым противником. – Нельзя отдавать болезни юное тело. Нельзя. Да, я понимаю, что это не лечится. Но ведь живут другие люди с этим. И счастливо живут! Принимают меры, и болезнь отступает. Не навсегда и не насовсем. Но ее можно усмирить. Держать в узде. Не усугублять, как ты! Можно вести полноценный образ жизни, ощущая лишь временные неудобства. А ты позволяешь диабету уничтожать себя! Да как ты можешь? Ведь все это очень серьезно, как же тебе это вбить в твою чугунную голову?

Фаина не ответила, лишь поежилась на ветру. Она внимательно слушала поток нравоучений, но прекрасно понимала – это еще не все. Запал Милы не исчерпан. А ей полезен этот гипертрофированный голос здравого смысла. Может быть, хоть что-то в голове щелкнет.

– Ты должна лечиться. Фэй? Пожалуйста. Не откладывай в долгий ящик. И лечись нормально. По инструкции. Не так, чтобы принимать таблетку лишь тогда, когда совсем станет плохо. А остальное время делать что хочется. Надо за себя взяться. Надо найти силы. Ты же понимаешь не хуже меня: добром такое отношение к своему здоровью не кончится. Ты не сумеешь вечно делать вид, будто ничего страшного не происходит. Оно происходит, Фэй. И ты должна на это посмотреть широко раскрытыми глазами. Твой организм молод и силен, да, сейчас он еще может справляться со всем этим. Но он устанет. Рано или поздно. И тогда…

Мила глубоко вздохнула, покачала головой и смолкла. «Выговорилась», – подумала Фаина.

Некоторое время они молчали, медленно бредя по крупной мозаичной плитке, затертой тысячами ног. Внизу, за кованым парапетом, шумели холодные волны, врезаясь в сырые каменные плиты, поросшие темно-зеленым мхом. В воде отражались цветные огни. Город переходил в режим ночной жизни.

Несколько парней совершили тщетную попытку познакомиться с подругами. Но, получив отказ, покрутились в хвосте, посвистели вслед и соскочили. Всегда находился кто-нибудь, кого привлекала Мила, а Фаина прилагалась как довесок. Но начать стоит даже не с этого.

В мировоззрении Фаины Мила укладывалась в формат «неплохой человек». Может, потому что она хорошо ее знала. Но многих раздражал такой типаж и модель поведения, которых придерживалась эта девушка с замашками вечно страдающей и «отвергнутой обществом» личности. Слишком сложной, чтобы найти общий язык с серой толпой.

Шаблон, который Мила на себя неумело пришила, был прозрачен и прост, как целлофановый пакет, но издавал слишком много шума для подобной безделицы. Мила была четко прорисованным эскизом неуверенного в себе творца. Она всегда стремилась прослыть загадочной и скрытной, а выходило, что все те черты, которыми она больше всего кичится, выпирали наружу даже при беглом взгляде.

Мила виделась Фаине вывернутой наизнанку – настолько ей всегда хотелось казаться кем-то, а не быть. Поставить жирную линию там, где стоило едва коснуться бумаги. И это было так непохоже на Фаину, буквально противоположно ей. Ведь сама она была из тех, кто и вовсе отложит карандаш в сторону, оставив лист пустым.

Совершить действие – значит нарваться на неизбежное. Лучше ничего не предпринимать, пока это возможно.

Бывшая однокурсница много курила, любила послушать грустную музыку по ночам, сидя на подоконнике, из алкоголя пила исключительно красное вино и портвейн, писала печальные стихи, вымученные собственными неудачными отношениями, мечтала о сильной драматичной любви со слезами, скандалами и, наконец, красивой свадьбой. Как в викторианских романах.

В литературе Мила остановилась на двух-трех модных авторах с депрессивно-философским уклоном, каких обычно превращают в попсу, полагая, что обладает нестандартным чувством вкуса, эрудицией и начитанностью. Но саму ее легко было представить персонажем беллетристики, что продается на вокзалах.

Скорее всего, Мила воспринимала себя героиней куда более сложной, отвергнутой внешним миром, отчаявшейся в своей борьбе. И, несмотря на это, она все же была неплохим человеком. Ни разу не сделала Фаине дурного. А вкусы – это вкусы. Чтобы изменить их или хотя бы понять, придется отправиться в далекое прошлое.

Подруге страшно не везло в отношениях. Недавно Мила рассталась с очередным героинщиком. Парень неоднократно поднимал на нее руку, но в этот раз переборщил. Доверчивая девушка не училась на своих ошибках, зато щедро раздавала советы, как их не допускать.

Последуй она хоть раз своим же наставлениям, ее жизнь изменилась бы до неузнаваемости.

Главной ее проблемой была неспособность оценивать себя и свое поведение со стороны. Только слепой не засматривался на Милу, а она с удовольствием таяла от мужского внимания, умея ловко им манипулировать. Миловидная, с пухлыми щечками и ямочками, большими светлыми глазами и губами бантиком, Мила вдобавок красила волосы в яркие цвета, от синего до розового, чем и делала контрольный выстрел в сердца тех, кому нравятся дерзкие и яркие пташки.

Годами наблюдая за жизнью подруги, Фаина поняла, что той нравится экспериментировать как с внешностью, так и с отношениями. Да, все они неудачны и непродолжительны, зато парни осыпают ее подарками, питается она бесплатно и в неплохих местах, всегда имеет карманные деньги, часто ходит в кино, развлекается, в общем, берет от жизни все.

Без этого опыта частой смены парней, считает она, ей ни за что не найти своего единственного. А он ведь существует и ждет, пока Мила пройдет свою дорогу и будет готова к встрече с ним, чтобы навсегда изменить свою жизнь. Фаина назвала бы это проще: никак не может нагуляться, но при этом хочет встретить принца и выйти замуж.

Эти желания ей непонятны. Слишком примитивно. Так глупо. И так по-человечески.

Повторяющаяся с каждым поколением история, которой много тысячелетий. И почему эта история все еще никому не наскучила? Почему каждый человек, даже наделенный недюжинным интеллектом, теряет голову, едва услышит слабенький зов «инстинкта размножения»? Ведь все это случалось с миллионом твоих предшественников и случится с миллиардом твоих последователей. Как и у всех живых организмов.

Одно и то же.

После подъема йо-йо опускается вниз. И все начинается по новой.

Кажется, будто разум и сознание – что-то несвойственное истинной форме человека, что-то совсем не запланированное, приобретенное случайно и работающее с большими перебоями.

– Давай выпьем пива, – предложила Фаина, прервав затянувшееся молчание.

– Ты же знаешь, я не люблю этот гадкий мужланский напиток, – вздохнула Мила. – Но мне сейчас грустно, так что давай. Это только ради тебя, поняла?

Фаина усмехнулась. Вскоре они нашли свободную скамью недалеко от фонаря и расположились под темной кроной. Девушка подумала о том, что пройдет каких-то два месяца, и густая сочная листва на этом дереве будет шуметь, перебивая волны. Но пока что на ветвях лишь крохотные почки. Зачатки будущей жизни, непонятно откуда берущейся, непонятно чьим алгоритмам следующей.

Все большое начинается с малого, и это казалось Фаине одной из самых прекрасных вещей на свете. Любой путь можно начать, сделав один крошечный шаг. И порой этот шаг уже составляет половину.

– Ну что, давай за этот чудесный вечер, когда мы наконец увиделись? – предложила Мила, едва подруга откупорила бутылочки открывашкой, всегда болтавшейся на ключах.

– Надо видеться чаще.

Они звякнули донышками и отпили по глотку.

– Приходи ко мне в общагу на неделе, – подумав, предложила Фаина. – У меня будет свободное время в четверг.

– Да вообще без проблем. Приду и буду следить за тем, чтобы ты не ела сладкого. Принесу тебе здоровой пищи, посмотришь хотя бы, как она выглядит.

– Ну, хватит драматизировать.

– А вообще, я даже понимаю, почему тебе не хочется лечиться, ухаживать за собой и полноценно жить. Это, знаешь, как готовить самому себе, когда живешь один. Думаешь: а, да что мне надо, бутербродом обойдусь. Зато когда приезжают гости, становишься кулинаром и получаешь от этого удовольствие. Понимаешь, о чем я? Мы себя не любим. Почему-то. И не умеем жить для себя. Только для кого-то другого. Разве не печально?

Фаина наконец поняла, к чему подруга клонит.

– Не начинай. Старая песня, я от нее устала.

– Думаешь, я не устала смотреть, как ты тратишь лучшие годы своей жизни на одиночество, дрянную еду и работу до обморока?

Фаина включила режим «слушать вполуха», точнее, он включался автоматически, стоило Миле поднять эту тему. Изредка прикладываясь к горлышку, девушка рассматривала людей, скопившихся неподалеку, у ресторана японской кухни.

– …жны новые отношения, хочешь ты этого или нет. Потому что, даже если мозгами ты этого не хочешь, тело твое остается телом молодого млекопитающего, а против природы ты не попрешь, будь у тебя хоть три мозга.

– Знаешь, кто такой Луи Пастер?

– А к чему это ты тему переводишь?

– При жизни у него было кровоизлияние в мозг. Он едва выжил. После этого он совершил свои самые лучшие открытия. Когда Пастер умер, оказалось, бóльшая часть мозга у него была разрушена. Еще до, уловила?

Мила недовольно помолчала.

– Ты это к тому, что количество мозга не влияет на интеллект? Не цепляйся к словам. И вообще. Дай мне закончить, душнила.

– Ради бога. – Фаина недовольно отвернулась.

– Я все это к тому, что жизнь в своей биологической сути проста: найти себе пару и счастливо спариваться, пока гормоны того требуют. Мы еще не научились это игнорировать или контролировать. Неужели тебе самой не хочется иногда, ну… чтобы сильный волосатый мужик в два раза больше нагло прижал тебя к стене и выключил свет?

Фаина вздрогнула. «Выключил свет».

– Нет, – отмахнулась она, приглядываясь к кому-то.

– Ой, враки. Ты не фригидна, я это знаю.

– Да-а? – Фаина ухмыльнулась. – Откуда же?

– Тебе необходимы новые отношения, новые впечатления, Фэй. Ну послушай же ты меня хоть когда-нибудь. Не отрицай, что телу, как и уму, нужно развитие, а не застой. Появится парень – душу себе подлечишь, поднимешь самооценку, какую-никакую малую цель в жизни обретешь. То, ради чего глаза по утрам открывать хочется.

– У меня есть ради чего открывать глаза. И закрывать тоже.

Фаина все рассматривала человека в толпе, начиная его узнавать.

– Мужское внимание вообще благотворно действует на организм женщины. Я уж не говорю про любовь. Флирт, симпатия так же важны в повседневной жизни, как тишина и сон. Будут отношения – спать будешь крепче, да даже ногти и волосы станут лучше расти, по себе говорю.

– Ты так рассуждаешь обо всем этом, будто… – Фаина устало выдохнула и повернулась к подруге, – будто всем так же просто, как тебе, обзавестись парнем – только пальцами щелкни, наберутся кандидаты, выбирай.

– Ой, ну началась моя любимая тема. Себя не любим – за собой не следим – выглядим плохо – себя не любим. Все! Сансара!

– А за что мне себя любить? Ты софизмом занимаешься. Не погрязай в иллюзии о том, что было раньше: курица или яйцо. Опасно для мышления.

– Но я же…

– Тихо. – Фаина предупреждающе подняла ладонь.

– Что такое? На кого ты там пялишься? Знаешь его?

– Это Кирилл. В общаге напротив меня живет.

– Который?

– Вон тот, слева от большой цветочной фигни, в голубой рубашке.

– Красивая у него девушка. Вот видишь! У Кирилла есть отношения, посмотри, как он светится. Человеку нужен человек! Живая иллюстрация.

– Именно из-за этого ореола счастья я его сначала и не узнала, – протянула Фаина, нахмурившись. – Он несколько месяцев был в депрессии. Влюбился. Не взаимно. Столько страдал… жить не хотел. А теперь я его не узнаю. Кажется, это она и есть. Та самая. Миниатюрная блондинка с длинными волосами и маленькой ножкой.

– А что удивительного? Ну, добился парень своего. Молодец.

– Ты не понимаешь. Он опустил руки уже давно. Он долго пытался. Она любила без памяти какого-то придурка без денег и без имени, а Кириллу раз за разом говорила категоричное «нет».

– А теперь они на свидании. И посмотри на них. Они счастливы, Фэй. Оба.

– Да-а уж.

– Ну что еще? В этом-то что плохого?

– Я не говорю, что это плохо. Но это очень-очень странно. Слабо верится, что она так резко изменила свое мнение. Да и с чего бы?

– Такое тоже случается.

– Нет, Мила, не случается. – Фаина выбросила бутылку в урну, та загремела. – Это только в низкопробных романах да в голове у таких, как ты, такое случается. То, что я вижу сейчас, так же далеко от реальной жизни, как я – от здорового питания. Просто этого не может быть, вот и все. Не знаю, как тебе еще объяснить.

– Но как ты можешь отрицать то, что видишь собственными глазами? Кажется, она тоже счастлива. Улыбается, смеется, обнимает его. Смотри. Может, у них все как-то сложилось быстро и удачно. Она его разглядела, оценила его упорство… Может, ее жестоко бросил бывший. А Кирилл оказался рядом. Да все может быть. Результат-то все равно один. И он перед нами.

– Реальность – не последняя инстанция истины. Мы видим неполную картину. Я более чем уверена. Эта стерва посылала его, унижала, выбрасывала с балкона его подарки, скорее отдалась бы бомжу, чем Кириллу. Понимаешь? Хотя он неплохой парень. Вполне себе. Не урод и не тупица. А теперь они гуляют вместе. Будто произошло какое-то… Приворожил он ее, что ли?

– Ты можешь быть хоть тысячу раз циником, но поверить в чудо тебе придется, – усмехнулась Мила.

Фаина сердито промолчала. Она вновь посмотрела в сторону ресторана. Кирилл выглядел влюбленным по уши, как в старые добрые времена. Ни следа депрессии, запоя. Он никого не видел вокруг, кроме этой маленькой светловолосой девушки с глазами олененка. Он был ослеплен. И, что самое странное, блондинка улыбалась и смеялась ничуть не фальшиво, не натянуто, а искренне и тепло.

Такого не бывает.

Фаина не знала как, но все это казалось ей связанным с Яном. Она еще не знала, какой гранью приклеить его к этой ситуации. Но совершенно точно без его проделок тут не обошлось.

– Ты, Фэй, бываешь невыносима в своем категорическом нежелании раскрывать рот. Ты самый неразговорчивый человек, которого я знаю, а мысли твои – темный лес, где самому черту станет страшно.

– Приму как комплимент.

Пока Фаина провожала подругу домой, они договорились, что Мила придет в гости, они поиграют в покер и посмотрят какой-нибудь фильм. Подруга жила аккурат напротив остановки, с которой легко было уехать к общежитиям – автобус подъезжал полупустой, но добираться приходилось долго.

Девушки тепло распрощались. Мила, как всегда, погрозила пальцем и попросила хорошенько подумать обо всем, что она сегодня сказала. Фаина, как всегда, кивнула в ответ.

По пути домой она размышляла над тем, почему могут дружить так тесно и почти бесконфликтно два совершенно разных человека. Несмотря на все, что было в Миле, с ней не было напряга, неловкости, закрытых для разговора тем. С ней было комфортно, почти как в одиночестве.

Фаина вошла на первый этаж общежития за семь минут до того, как его закроют. Комендант пустила ее с выражением лица, которое едва начинало приобретать черты ежедневного, выверенного недовольства.

Сейчас, после полуночи, начнется «великое возвращение». Придется выслушивать одни и те же отговорки, что и на протяжении вот уже пятнадцати лет. И ничего новенького. Будто фантазия у молодежи замерла на одном месте. Или они считают ее слишком глупой и старой, чтобы изощряться в оправданиях.

– Фаина, поди сюда.

Комендант занервничала так внезапно, будто только что вспомнила нечто очень важное.

– Что случилось, Таисия Пална?

– Присядь, подмени меня на десять минут.

– А вы куда?

– Да там на седьмом этаже хлопчики в гостях задерживаются. Надо идти разбираться.

– А не боитесь сами?

– Чего мне бояться, я тут больше проработала, чем они на двух ногах ходят. – Комендант показала девушке плотно свернутую газету, сжатую в руке на манер скалки. – И не таких выпроваживали. Ты садись, садись. Я скоро.

– Ладно.

Это был не первый раз, когда Фаина выручала коменду. Почему бы и нет, если она не спешит? Такая помощь всегда оборачивается плюсами в будущем. Несложная работенка, которая сулит блага, не может быть в тягость.

Фаина по-свойски расположилась на допотопном стуле, который противно шатался и давно бы развалился, если бы его десяток раз не перевязывали тряпками в проблемных местах. Ей было известно, как работает пропускной турникет – несложно нажать на кнопку, чтобы перекладина разблокировалась и позволила человеку пройти. Многие студенты забывают пропуска или слишком долго их достают. Девушка взяла ручку и принялась от скуки разгадывать кроссворды, оставленные Таисией Павловной.

Вскоре пожаловала первая запоздавшая компания. Фаина знала среди них одного человека, поэтому молча пропустила студентов. Еще две девушки, ежась от холода, появились на первом этаже и прошли по своим пропускам, одарив Фаину подозрительным взглядом под нахмуренными бровками.

Затем Арина вернулась с очередного свидания и, заметив на посту соседку, даже не стала лезть за пропуском. Они немного поболтали.

– А Тая где?

– Ушла на седьмой, там сегодня кто-то застрял.

– Давно ушла?

– Уже минут пятнадцать как.

– Ну-ну. Удачи тебе тут.

– Займи мне очередь в душ.

– Может, тебе еще и пожрать приготовить? – обернулась Арина уже у лифта.

– Ну, если тебе хочется, я не против.

Девушка махнула рукой на манер «ладно уж» и скрылась за створками лифта.

Несколько минут длилось затишье, но с улицы доносились голоса и шум мотоциклов. Фаина положила подбородок на сложенные на столе руки. Коменды не было уже гораздо дольше, чем она просила ее подождать. Очевидно, возникли трудности, и свернутая в трубку газета их не разрешила. Может, стоит подняться и помочь? Но нельзя же оставить местный КПП без присмотра.

Фаина уже начала задремывать на своем посту, как распахнулась входная дверь, впуская внутрь Яна в сопровождении уличного шума. Парень ничуть не удивился присутствию соседки на месте коменданта. Он был в приподнятом настроении и машинально подошел к зеркалу, дабы поправить одежду и волосы.

Девушка наблюдала за ним с сонным любопытством, особо не поднимая убаюканной на руках головы.

Надо отметить, такому типу фигуры и цвету глаз идут джинсовые куртки грубого покроя, без пуговиц, молний и прочей шелухи, которой вечно обшивают вещи из этой ткани. Джинса хороша сама по себе, без излишеств. Простота как раз и делает ее элегантным. Яну хватало чувства стиля, чтобы это понять.

Фаина не сразу заметила, как юноша подошел к турникету и стал хлопать себя по карманам. Если он забыл пропуск, это ее шанс отыграться. Она его не впустит. Уже за полночь, имеет полное право. Не стоит, конечно, растрачивать месть на такие мелочи. Но очень хотелось. Когда еще будет возможность?

Фаина смотрела на Яна, чуть улыбаясь и подперев кулаком подбородок. Взгляд ее говорил: ну и что же ты будешь делать дальше? Неужели раскроешь рот, чтобы заговорить с простой смертной и попросить ее об одолжении?

Ян глянул на нее исподлобья, будто только что заметил.

– Ты собираешься меня пропустить?

Фаина отрицательно покачала головой и сжала губы. Она даже руки убрала подальше от кнопки, чтобы случайно на нее не нажать. Ян прищурился и отвернулся. А затем произошло нечто, от чего девушка привстала на своем месте.

Парень положил пустую ладонь на красный диод. Считывающее устройство подало сигнал, и турникет истошно завопил. Затем внезапно смолк, щелкнул и загорелся зеленой лампочкой. Ян спокойно прошел, откинув перекладину. Фаина отчетливо видела его профиль. Он ухмылялся.

Девушка ощутила странную теплоту на лице. Будто его касались влажной губкой. Она провела пальцами под носом, чтобы прогнать навязчивое ощущение. Тепло перешло к губам, стало каким-то… жидким?

Фаина осмотрела собственные пальцы. Фаланги были темно-красными. Девушка поморщилась, не сразу сообразив, откуда взялась кровь. Затем, сложив два и два, бросила взгляд в сторону лифта, и как раз вовремя. Дверцы съезжались, стискивая мужскую фигуру в нитку. Ян подмигнул ей в самый последний момент.

Фаина без сил опустилась на стул.

Глава VIII,

в которой Фаину укачивает

Его наружность трудно описать. Что-то в ней есть странное… что-то неприятное… попросту отвратительное. Ни один человек еще не вызывал у меня подобной гадливости, хотя я сам не понимаю, чем она объясняется. Наверное, в нем есть какое-то уродство, такое впечатление создается с первого же взгляда, хотя я не могу определить отчего.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Узор на спинке автобусного кресла вращался и разрастался нелепой серо-зеленой мандалой с микровкраплениями высохшей грязи и пылевых клещей.

Рисунок шевелился в нескольких сантиметрах от глаз, будто тысячи мелких серых личинок копошились в нем, создавая оптическую иллюзию. Вспоминалась теория Дениса о фракталах.

Несмотря на отвращение, Фаина так увлеклась разглядыванием причудливого орнамента, фрагменты которого, как ей виделось, сливались то в черты лица, то в силуэты животных, что после десяти минут подобного гипноза на фоне жужжания переговаривающихся пассажиров ее замутило.

И в этом не было ничего удивительного. Вестибулярный аппарат Фаины в течение жизни оставлял желать лучшего. Она свыклась, что в самый неподходящий момент от него можно ожидать очередной выходки, но никогда не была к ним готова.

Будучи семилетним ребенком, Фаина целую неделю училась ездить на велосипеде, в то время как ее сверстники и даже дети помладше справлялись с задачей с раздражающей непринужденностью. Выстоять на одной ноге она не могла и десяти секунд, зато споткнуться и упасть умела даже без причины. Всегда спокойнее, если под рукой мебель и стены. Особенно сейчас, когда начались приступы.

Девушку укачивало в любом транспорте, кроме, пожалуй, электричек. Усугубить и без того неприятный процесс можно было чтением или продолжительным рассматриванием экрана телефона: тошнота подступала еще более настойчиво. Фаина завидовала остальным пассажирам, которые приятно проводили время в плену гаджетов, пока ей приходилось всю дорогу пялиться, словно зомби, на обивку кресел или мелкие трещины в стекле, да и то без гарантии избежать неприятного самочувствия.

И вот, едва во рту накопилось много тягучей слюны с привкусом ржавого железа, пришлось прервать свое головокружительное занятие. Пытаясь найти в плотной человеческой массе более приятный объект для созерцания, Фаина напоролась на пару буравящих глаз и мелко вздрогнула.

Она не сразу их узнала, эти тяжелые свинцовые угли, что умеют нагнать мурашек своей бесстрастностью. Тошноту как рукой сняло, зато на лбу и шее выступила испарина, руки покрылись гусиной кожей.

Резко отвернувшись, девушка услышала, как хрустнул шейный позвонок. Она намеревалась весь оставшийся путь не поворачивать головы в ту сторону, а глядеть на дорогу, даже если будет одолевать нестерпимая тошнота. Лишь бы не встречаться взглядом с тем, кто лицемерно притаился в толпе обычных горожан и наблюдал за нею исподтишка.

«Волк в овечьей шкуре. Страшно представить, как долго он наблюдал за моей прострацией, пока я тут ловила приходы».

Поток мыслей раскрошил привычную колею и выплеснулся в иное русло, меняя его форму. Нельзя было не думать о Яне, кожей ощущая, что он находится рядом, едет с тобой в одном автобусе среди десятков ни о чем не подозревающих людей, которые просто спешат домой и ни на кого не обращают внимания.

Вот он, сидит в паре метров от тебя. Молчит. И неотрывно смотрит, презрев правила вежливости и приличия.

С ним что-то не в порядке. Это не вызывает никаких сомнений. Там, где появляется он, происходят необъяснимые вещи. И никому, кроме Фаины, нет до этого дела. Может, она и параноик, но не настолько слепа, чтобы упускать из виду череду подозрительных совпадений, начавшихся аккурат с заселением Яна. И не имеет смысла кому-либо доказывать свои наблюдения.

Реальность редко бывала на ее стороне.

Забавно, как этот человек, вызывающий ассоциации с трупным гниением, умеет становиться другим, если речь идет о девушках или иной личной выгоде.

Сейчас находиться под его взглядом невыносимо. Однако каждую неделю с момента заселения в постели Яна пребывает новенькая. Как они выносят эти глаза, это впечатление, будто тебе грозят серьезные неприятности, если ты продолжишь играть с ним в гляделки? Как они выносят всего Яна в принципе? Его властность, его… наглость, лицемерие и холодность к чувствам других.

Через 405-ю прошло много девиц даже для героя-любовника. Бурные романы, как правило, длились несколько дней. Ян напоминал машину, запрограммированную определенным образом: новая неделя – новая жертва. И полное безразличие к предыдущей.

Даже странно, что этот робот развлекается с противоположным полом как отпетый Казанова. О нет, сначала он ведет себя очень галантно, всячески внушает симпатию и доверие, пользуется простейшими приемами из психологии. Фаина не раз становилась свидетелем его уловок.

В общежитии мало что можно скрыть от соседей. К сожалению. Очень хотелось бы не знать подробностей личной жизни Яна. Это знание причиняло дискомфорт.

Вкупе с внешностью и репутацией темной лошадки несложные мужские хитрости, старые как мир, сносили барышням голову. Не составляло труда убедить их, будто именно они – те самые, единственные, которые исправят сластолюбца и вернут его на истинный путь моногамии.

По глазам бедных девушек Фаина не раз читала безоговорочную уверенность в своей исключительности, которую Ян им с легкостью внушал. И это вполне естественно – поверить в то, что ты не такая, как все, если самый желанный мужчина общежития говорит тебе об этом, сжимая предплечье и гипнотизируя взглядом.

Они все как одна самозабвенно обожали его. Боготворили. Считали его идеальным, а себя – недостойными, на которых снизошла манна небесная.

У женской половины жильцов Ян стал главной слабостью – и как объект похоти, и как главный вызов природному женскому любопытству. Наверное, в их глазах он и был идеален, потому что позволял им видеть только то, что хотел. Если бы не одно но. Он быстро пресыщался.

И скоро, после трех-четырех проведенных вместе ночей, вышвыривал девушек без лишних церемоний. Вышвыривал в тот же самый момент, как впервые ощущал докучливость и приземленность избранницы.

Он оставался металлически холоден к слезам и мольбам ничего не понимающих девиц, что среди ночи оказывались в коридоре в полуголом виде. Им удавалось самое легкое – затащить его в постель. Но ни одна из них так и не сумела узнать о нем что-нибудь важное. Что-то, чего она не знала до отношений с ним, но так хотела бы выведать.

Ян ни перед кем не раскрывался. Никто не ведал, что он такое на самом деле. Стоило Фаине об этом подумать, и в теле появлялась странная дрожь.

Из-за подобного поведения Ян прослыл человеком скрытным, непредсказуемым и вспыльчивым, ибо очевидно, что лишь в гневе можно вытворять все то, что он себе позволял. И только Фаина догадывалась, в чем истинная причина.

Скука.

Ян смертельно устал. Устал жить, устал испытывать все те же ощущения, что и вчера, и год, и пять лет назад. У него было все, чего может желать молодой мужчина. Но он жаждал большего. Того, что не могло ему дать привычное существование.

Многие здесь хотели бы себе иной жизни, мечтали вырваться из организма коммуны, но тот не спешил отпускать, в первую очередь психологически. Неужели Ян в этом плане – такой же человек, как они все? Изнывая, он почему-то не мог покинуть это прогнившее, забытое богом (и дьяволом, наверное) место.

Их всех удерживают здесь собственные страхи и комплексы.

По крайней мере, так казалось Фаине. Именно эту усталость – экзистенциальную – она замечала на его лице. И, пожалуй, именно она пугала больше всего, придавая мертвое выражение.

Но никогда не следует исключать вот какого момента: все мы склонны от той же скуки мистифицировать субъектов, нас окружающих, если знаем о них базовый минимум. Придавать им смысл, о котором они и не догадываются. Фаина не исключала, что многое о Яне додумывает, пользуясь бурной фантазией. Как может она быть уверенной в чем-то, если даже зрение показывает ей силуэты и образы там, где их нет? Может, воображение работает аналогично: ради разнообразия дополняет картину так, чтобы жить становилось интереснее.

Размышляя надо всем этим, Фаина украдкой косилась на Яна. Парень занимался тем же самым, но без утайки – взгляд его был открыт, прям и холоден, как обледенелая стрела, выпущенная сильной рукой и зависшая в воздухе. Он был одет в простые темные брюки и джинсовую ветровку темно-синего цвета, распахнутую на груди; под нею виднелась светло-серая, словно выцветшая от стирки, футболка.

У него определенно пристрастие к синему.

Сложно не заметить, как изменилась его внешность за последнее время. Из стройного и гибкого, будто тростник, парня, который заселился в общагу пару месяцев назад, с течением дней Ян превращался в обросшего мясом молодого мужчину именно той степени мускулистости, которая нравится Фаине: крупный, но без фанатизма из бугров и опухших вен.

Пропорции его комплекции приближались к идеальным, что давало постоянные темы для бесед в общежитии, особенно на четвертом этаже. Он знал, как привлечь к себе внимание. Но делал ли он это нарочно?

Кроме того, Ян как-то незаметно отпустил бородку и усы, что прибавило его возрасту лет пять. Да, теперь он выглядел на все тридцать, но разве густая и красивая растительность могла его испортить? О, нет. Эти жесткие темные волосы стали последним штрихом, который кто-то нанес сухой кистью, завершая образ Яна.

Повлияла ли так жизнь в общежитии или какие-то иные факторы, но Ян огрубел и заматерел. Девушка не знала, как ей к этому относиться. Да и вообще стоит ли хоть как-то на это реагировать. Будто кому-то по-настоящему интересно ее мнение.

Фаина протерла глаза кулаками, чтобы тайком бросить взор на объект своих размышлений. Боковым зрением она поймала на себе взгляд с выражением, не поддающимся дешифровке. У людей не бывает, точнее, не должно быть подобного взгляда. У молодых людей, наслаждающихся жизнью, – тем более.

Вновь стало не по себе. Изнутри томило что-то неприятное, едва уловимое. Она знала – эти ощущения в ней вызывает Ян. Стоит ему исчезнуть – исчезнут и они.

«Хватит на меня пялиться».

Приближалась их остановка. Очень аккуратно, стараясь не потерять равновесия и оттого крепко держась за поручни взмокшими ладонями, девушка поднялась и направилась к выходу. Ян тенью проследовал за нею и встал позади, нависая над ее психической нестабильностью, словно кондор, парящий над ущельем в поисках будущей падали.

Девушка машинально опустила руку в карман за мелочью и была охвачена приступом паники. Денег не было. Тех жалких двадцати пяти рублей, что она сберегла специально, чтобы не идти домой пешком, тех последних денег, на которые она могла бы купить себе целых две булочки с маком на обед, но не стала, тех звонких монет, что она собственноручно положила в карман в начале поездки. Сейчас их там не было.

– На остановке, будьте добры, – прозвучало прямо у затылка, и девушка могла дать руку на отсечение, что рот, сказавший это, сочно ухмылялся.

Она судорожно шарила по карманам, но мелочи не появлялось. В сумке тоже ничего не оказалось. Руки мерзко вспотели, и Фаина не знала, что делать. В подобной ситуации ей еще не приходилось оказываться. Ехать до конечной, а там объяснять водителю, что потеряла деньги на проезд? А потом идти домой еще километров десять. Великолепный план, Уолтер. Надежный, как швейцарские часы.

Можно было, конечно, и сейчас испытать удачу, но пускать в ход женские штучки при Яне не хотелось. Проклятые монеты, куда же они запропастились! Может, сблефовать, сказав водителю, что у нее только тысяча одной бумажкой?.. Вряд ли ему будет досуг полвека отсчитывать ей сдачу, лишая себя всей мелочи и выбиваясь из расписания.

Пока Фаина прокручивала в голове возможные сценарии, автобус остановился, двери распахнулись. Девушка растерялась, не успев сориентироваться и выбрать стратегию поведения, но делать этого и не пришлось.

Когда сзади ее легонько подтолкнули, она принялась невнятно лепетать что-то, заглядывая в ярко-голубые глаза шофера, тонущие в грубых складках смуглых морщин. Белые кустистые брови приподнялись.

– За двоих. – Ян вытолкнул Фаину наружу, оставляя купюру в окошке.

Она еще не успела ничего понять, как автобус, щедро обдав ее выхлопными газами, отчалил от остановки. Дымок быстро рассеялся порывами обезумевшего ветра, и рядом с девушкой прояснилась высокая мужская фигура. Фаина поправила сумку на плече, не зная, что еще можно сделать в ее ситуации. Она, конечно, поражена столь рыцарским жестом, но виду подавать не собирается.

Ян отошел на пару шагов, откинул полу ветровки, достал из внутреннего кармана сигареты и со смаком закурил, не глядя на нее. Ветер играл с его темными волосами, то и дело откидывая их со лба, и парень щурился, чтобы пыль не попала в глаза. Девушке приходилось делать то же самое.

Ян будто давал понять, что сейчас у нее есть шанс обратиться к нему с парой слов. Потом будет поздно.

– Не стоило, – процедила Фаина.

Она вдруг ощутила себя подопытной мышью, каждый шаг которой контролируют люди в белых халатах и сверкающих очках, склонившиеся над лабиринтом с блокнотами. Все сильнее верилось в то, что Ян над ней издевается.

Юноша глубоко затянулся и выдохнул массивное сизое облако в сторону. Ветер ревностно разорвал его на клочки, не позволив и секунды провисеть в воздухе. Все еще не глядя на Фаину, он произнес нечто вроде «как знаешь», не пытаясь подавить свист ветра своим вельветовым голосом, не заботясь о том, чтобы она его услышала.

Девушка прищурилась, но переспрашивать не стала – не хотелось делать эту ситуацию еще более нелепой. Они и так стояли здесь вдвоем уже слишком долго для людей, находящихся по разные стороны пропасти. Может, все-таки стоит прыгнуть с обрыва и заговорить?..

Ян изящно выстрелил недокуренной сигаретой на проезжую часть и зашагал прочь, спрятав руки в карманы и втягивая голову в плечи. Ветер пронизывал насквозь и не позволял сору улечься на землю, закручивая его в вихри. Воздух был перенасыщен пылью.

Фаина закашлялась, вытаскивая волосы изо рта. Ладони воняли потом – своим и чужим. Отвратительно. Не стоило держаться за поручни. Не стоит вообще ни к чему прикасаться в общественном транспорте. Но без этого равновесия не сохранить.

Несколько мгновений она смотрела вслед быстро удаляющейся фигуре, затем присела на остановке, чтобы избавить себя от перспективы идти вслед за Яном и выглядеть так, словно догоняет его. Много будет чести.

Слегка надавив на глазные яблоки, дабы вывести наружу соринки вместе со слезами, девушка вспомнила о мелочи, таинственным образом испарившейся со своего законного места. Ладонь машинально потянулась к карману и без труда нащупала в нем монеты. Фаина нервно рассмеялась – она подозревала, что так будет, и принялась уже обеими руками растирать глаза, как делают маленькие дети, настырно раздражая кожу до покраснения.

Пот и грязь с ладоней попали на слизистую, глаза защипало. «Так мне и надо, – подумала она. – Затем тебе глаза, если ты недостаточно внимательна, чтобы узреть невидимое?»

Забавно все с этими монетами получилось. Я не сошла с ума, скорее у нас в общежитии объявился иллюзионист. А глаза все-таки надо промыть. И как можно скорее.

Поболтав ногами над землей и дотошно изучив свои ботинки, чтобы скоротать время, Фаина спрыгнула с сидения и направилась к жилым блокам.

На первом этаже ей сообщили, что в ближайшее время ожидаются перебои с электроэнергией: запланирована смена проводки. Девушка никак не отреагировала внешне, но про себя подумала, что торчать несколько часов без света и интернета – не самая приятная перспектива, особенно если в этот день к ней пожалует Мила.

Глава IX,

в которой Фаине помогают согреться и мешают поесть

И не только в древней науке эти дьяволы сильны и опытны, они создали и всю материальную культуру древности и, следовательно, являются удивительно ловкими мастерами, зодчими и художниками. Отсюда – необыкновенные способности черта, дьявола.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Глубокой ночью Фаина проснулась от нарастающего чувства тревоги.

Ей снова казалось, будто в темной комнате есть кто-то, кроме нее. Если замереть и не дышать, слышались невнятные шорохи и поскрипывания.

Девушка проверила дверь, не без страха преодолев несколько метров в непроглядной черноте. Заперто. Разумеется. Иначе и не могло быть. Но паранойе плевать на причинно-следственную связь. Замки уже давно не спасают всех нас от навязчивого беспокойства.

Выпив стакан воды, Фаина ощутила резкий и болезненный позыв к мочеиспусканию. В последнее время, в связи с повышением сахара в организме, ей казалось, что жидкости из нее выходит куда больше, чем она употребляет.

Все время хочется пить, во рту то и дело сухо, хоть лопни, а организм все равно обезвоживается. Впрочем, врач об этом предупреждала. Жажда, которую не утолить. Ибо чем больше ты пьешь, тем хуже становится.

Девушка замычала и упала на кровать, стараясь уснуть быстрее, чем наступит тот момент, когда желание помочиться станет нестерпимым. Спать хотелось слишком сильно, неужели это не может подождать до утра? Оказалось, не может.

Смирившись, Фаина вышла в уборную. Одета она была легко – невесомое ночное платье, а под ним ничего. Ноги шаркали, почти не отрываясь от пола, голова своей тяжестью кренилась к стенам, как переполненный чугунный котел.

В сонном состоянии легкий хлопок за спиной показался незначительной мелочью. Про себя Фаина отметила, что на улице сильный ветер, а в коридоре сквозняк, но особого смысла этим обстоятельствам не придала – засыпала на ходу.

Сейчас хотелось только одного: поскорее сделать свои дела и вернуться в постель, укутаться в одеяло, как гусеница в кокон, одну руку засунуть под прохладную подушку и сладко заснуть…

Заснуть, чтобы сбежать из реальности, где было столько нерешаемых проблем и трудностей, заснуть, чтобы не думать о болезни, с которой придется жить оставшуюся жизнь. Заснуть, чтобы не вспоминать о соседе и его странных выходках. Заснуть, чтобы не корить себя за что-нибудь. Всегда находилось за что.

В ночной тишине смыв бачка звучал оглушительно, но это никого не побеспокоило. Сон, окутавший редко спящее общежитие, всегда был крепким и терпким, как дурман. Разбудить здесь кого-то среди ночи было тяжелой задачей. Если человек не соблюдает режим сна, как делают это местные жители (ибо по большей части это студенты), то, когда этот сон наступает, он излишне долог, глубок и наутро оборачивается головной болью и ломотой во всем теле.

Возвращаясь к себе, девушка поняла, что дверь в ее комнату захлопнулась намертво.

Несколько минут она слабо дергала ручку, соображая, как выбраться из ситуации, и все еще надеясь на чудесное спасение. Толкала дверь от себя, тянула на себя, колотила в нее, приподнимала, тянула, прислушиваясь, не щелкнет ли замок от череды произвольных механических воздействий.

Дверь не поддавалась.

Такого никогда не случалось прежде. Фаина дергала и дергала злосчастную ручку, но ничего не происходило, словно щели залили герметиком и он успел намертво застыть за то короткое время, пока она отсутствовала.

В безуспешных попытках Фаина провела четверть часа на сквозняке в своем тонком ночном одеянии. Неужели какой-то гений раскрыл балконную дверь на ночь? Летом так делали часто, но сейчас еще недостаточно тепло.

Девушка прошла немного, выглянула из-за угла. Громко шумели ветви тополей. На балконе кто-то курил, любуясь предрассветным небом. Определенно этот человек был последним, к кому бы она обратилась за помощью.

Что он здесь делает в такой час? Неужели даже ночью нельзя избежать случайной встречи с ним?

Фаина задумалась, обхватив себя руками. Гусиная кожа плотно покрыла плечи и колени. От испуга и холода сон практически испарился. Нужно действовать. Неловко, конечно, беспокоить всех глубокой ночью. Она с трудом могла предположить, который час, но догадывалась, что ближе к четырем: примерно в это время она имела склонность просыпаться по нужде.

Двери, в которые девушка стучала, ожидаемо не открывались. Разумеется, в это время все крепко спят. За исключением особенных личностей. Вроде Яна, который, казалось, мог не спать вообще, будто его организму этого не требуется.

Столь странную особенность за ним успели заметить практически сразу. Жильцы переговаривались между собой о новом соседе, и вскоре его ночное бодрствование перестало быть для кого-либо секретом. Впрочем, Ян и не пытался скрыть свое пренебрежение ко сну.

Фаина где-то читала, что запущенные шизофреники могут не спать сутками, погруженные в свои бредовые идеи, но даже им Ян давал фору. Выпроводил очередную пассию и теперь проветривается? Мерзко.

Неловко было будить людей, но она уже настолько озябла, что исполнилась решимости покончить с этим абсурдом как можно скорее. Когда в ней поселялось подобное состояние, все средства были хороши, включая несвойственную ей наглость.

Никто не откликался на требовательный стук, и тогда девушка, вздохнув, направилась на балкон. Ей снова не оставили выбора, в этом не было сомнения. Словно чей-то злой умысел раз за разом подстраивал такие обстоятельства, чтобы заставить контактировать с неприятным субъектом.

Ян особо не отреагировал на ее появление. Только зыркнул из уголка глаза, машинально фиксируя шевеление поблизости. Фаина растерялась и принялась сбивчиво объяснять свое появление, обнимая себя руками от холода:

– Знаешь, у меня дверь… в общем, она захлопнулась. Я не могу попасть внутрь. А очень хотелось бы. Не думай, что я сразу пошла к тебе. Просто все спят, и никто не… не может мне помочь сейчас. А ты не спишь. Поэтому я…

Все это звучало как глупое оправдание. На балконе было зябко, туманно и влажно. Ветер рвал на девушке платье и ненавистно швырял волосы, и без того лохматые от беспокойного сна. Фаина переминалась с ноги на ногу, ожидая хоть какой-нибудь реакции.

Затянувшись в последний раз, Ян выбросил окурок и молча ушел. Показалось, а может, так и было, но стеклянная дверь за ним хлопнула слишком громко.

Фаина осталась на балконе. Предутренний холод, усиленный ветром, пронизывал тело, волосы лезли в глаза и в рот, как тысячи мелких змей, стремящихся забраться внутрь. Очевидно, досыпать придется снаружи. А это чревато воспалением легких – в ее-то одежде. Будто бы без этого мало проблем со здоровьем.

И почему она не ходит в туалет с телефоном, как Алек? Сейчас бы позвонила Гене…

Иногда кажется, что умереть куда проще, чем жить и постоянно принимать множество разных решений, дабы обезопасить себя от страданий, а в итоге все равно мучиться. Человек – раздражающе хрупкое создание.

Жаль, что комплект ключей к ее комнате существует в единственном экземпляре. Дубликат безвозвратно утерян бывшей соседкой при переезде. Девушка облокотилась о перила там, где только что упирался локтями Ян, и глянула вниз. Дерево еще хранило тепло его тела.

Точно не вурдалак.

Серый влажный асфальт четырьмя этажами ниже текстурой и оттенком напоминал шкуру старого кита, выброшенного на берег. А ветер кругом шумел так, что, если закрыть глаза, можно представить, будто рядом плещутся монументальные, как на картинах Айвазовского, волны-цунами.

Фаина все чаще зевала – и от холода, и от сонливости. Представилось, будто она замерзает где-нибудь в суровый снежный буран и медленно умирает. Это было даже приятно. Думать, что впереди – никаких забот. Сейчас все закончится…

На грани сна она задумалась, почему Ян презирает ее. Она ведь не то чтобы не сделала ему ничего дурного, она вообще ничего не успела ему сделать. Чем был заслужен отказ в помощи, когда она так нужна, трудно понять.

Сейчас не раздражала его надменность. У Яна, очевидно, нет сердца, если он оставил ее в таком положении. Но без сердца люди не рождаются, значит, кто-то сделал его таким. Нас всех меняют. Мы уродуем друг друга, упиваясь кровью и гноем, текущими из нанесенных нами ран. Мучаем себя и близких.

– Иди ко мне, – позвали со спины, но Фаина оглянулась неторопливо, ощущая себя мухой, только что очнувшейся от зимней спячки.

Ян стоял в коридоре, используя свою руку как вешалку для одежды. Преодолев тяжелую стеклянную дверь, Фаина с тревогой приблизилась, и парень неохотно накинул ей на плечи тот самый темно-синий халат, в котором она впервые его увидела. Невпопад пришло в голову, что в английском языке этот цвет называется navy.

Халат оказался велик – можно вместить туда двух, а то и двух с половиной таких, как она. Полы его доставали Фаине до пяток, широкие рукава скрывали ладони. Ткань была шершавой, как драповое пальто, и пахла кондиционером для белья. Что-то вроде жасмина. Слабый и приятный аромат.

Кто-то рассказывал Фаине недавно, будто Ян заставляет своих многочисленных поклонниц стирать и гладить его одежду. Точнее, лишь намекает, а они с радостью выполняют любое его пожелание. Насколько правдивы эти слухи? И если правдивы, то как он это делает? Только ли пользуясь их трепетным обожанием, или у него в рукаве есть еще какие-то козыри, о которых пока никому не известно?

Девушка закуталась поплотнее, запоздало поблагодарила Яна, чье поведение слегка выбило из колеи, и заметила в его руках две спицы: первая была длиною в указательный палец и прямая, вторая – короче и причудливо изогнута.

– Отмычки? – коротко усмехнулась Фаина, не веря своим глазам. – Так вот кем ты работаешь.

Ян шутки не оценил и одарил ее одним из тех своих тяжелых взглядов, от которых хотелось отвернуться, крепко сжимая зубы. Умеет навести жути минимумом усилий.

– Все еще хочешь попасть внутрь?

Фаина с готовностью кивнула, будто малыш, у которого спросили, готов ли он поехать в парк аттракционов. Было сложно сохранить серьезное лицо: воображение успело разгуляться.

Слушая поскрипывание и лязг в замочной скважине, а также глубокое мужское дыхание, Фаина представляла, как стоящий рядом парень с фонариком в руке и в черной маске с вырезом для глаз вскрывает по ночам чужие квартиры.

Что ж, это, по крайней мере, объясняло бы, откуда у него столько денег, чтобы покупать огромные куски мяса и стильно одеваться. А проживание в общежитии можно использовать как прикрытие.

Шутки шутками, а все же интересно, откуда у Яна навыки взлома? Получается, он может попасть в любую комнату, когда хозяин отсутствует? Даже в ее. Замок глухо щелкнул, и дверь приоткрылась под нажимом длинных пальцев.

Ян выпрямился. На них двоих обрушилась тишина спящего общежития. Как в склепе. Даже снаружи ни одной ранней пташке в голову не пришло издать хотя бы слабый писк. Все будто впало в летаргический сон.

Ян не спешил уходить, и Фаина, нахмурившись, без стеснения рассматривала его лицо, силясь отыскать в этих хорошо знакомых чертах ответы на свои вопросы и претерпевая привычное поражение.

В полумгле коридора как никогда хорош был очаровательный носик Яна. Прямой, симметричный, матово-бархатный, как и вся его кожа. Темные волосы до плеч приятным образом лежали назад, огибая красивые уши. Хотелось бы Фаине иметь такую послушную шевелюру.

Ян вытащил спицы из замка и спрятал куда-то, словно их и не было. Еще одно исчезновение, как с монетами тогда. Фокусник, одним словом. Почему он не уходит? – этот вопрос лавиной накрыл сонное мышление девушки, и тело ее пробрал озноб, возвращая утерянную бдительность.

– Спасибо еще раз.

Ян ничего не ответил, выжидающе глядя на нее. Прошло несколько мгновений, в течение которых Фаина неожиданно вспомнила, что у нее под ночнушкой нет абсолютно ничего. Эта мысль заставила поежиться.

Сосед медленно протянул к ней руку ладонью вверх. Промозглые утренние сумерки впрыскивали свинец в темную зелень его взгляда. Фаина прочистила горло. Ей очень хотелось спать и не очень хотелось выяснять, что здесь происходит и чего от нее, черт возьми, хотят этими взглядами и движениями.

Сосед все еще держал руку протянутой в почти пригласительном жесте. Выражение лица становилось все более нетерпеливым, с налетом брезгливости. Фаина уже не могла отличить реальность от сновидения. «Вполне возможно, все это я сейчас вижу во сне, – подумала она. – А если я осознаю это, значит, вот-вот должна проснуться.»

Но она не проснулась. Вместо этого ощутила тяжесть в районе талии. Это Ян, устав ждать, развязывал на ней пояс своего халата. Чувствуя себя умственно неполноценной, Фаина встряхнула плечами и сбросила с себя любезно предоставленную, пусть и на время, королевскую одежду. Ян ловко подхватил ее.

– Прости, совсем забыла. В нем так уютно.

Провалиться бы в преисподнюю прямо сейчас, а еще лучше – проснуться и перевести дух, радуясь, что все это было не по-настоящему. Разумеется, он не уходил, потому что хотел забрать свою вещь, дура! Зачем бы еще ему стоять перед тобой с протянутой рукой и многозначительно пялиться?

Разозлившись на себя, Фаина ретировалась в комнату и хлопнула дверью. Не на что было выместить внезапную злобу, и она прибегла к столь наигранному, фальшивому жесту. Хлопнуть дверью у его носа. Ну и как тебе такое? В ее настроении тоже бывают неожиданные перемены. Знай это наперед, паршивец.

Едва эхо удара стихло, Фаина приблизилась к двери, чтобы послушать удаляющиеся шаги. Но ничего слышно не было, если не считать биение собственного сердца и нервное сглатывание слюны. Девушка походила по комнате с недовольным лицом: теперь ей едва ли удастся лечь в постель и поймать сон за хвост.

Вздохнув, она налила себе стакан воды, но эта непрозрачная, излишне хлорированная жидкость не лезла в горло уже после второго глотка.

Рассветало.

Девушка потрогала батареи и включила маленький обогреватель. Механизм зашумел, нагревая воздух. Постель успела настыть, и под двумя одеялами все равно не хватало синего махрового халата.

А еще лучше – горячего мужского тела, прижавшись к которому можно забыть о холоде даже в собственной душе. Фаина залезла в свое гнездо, покрылась мурашками, постучала зубами. Приняв свою любимую позу, она сомкнула веки и попыталась уснуть, фантазируя о том, как могла закончится эта ситуация, будь она абсолютно другим человеком.

Несколько дней спустя Фаина выпрыгнула из душа и столкнулась с Яном.

В буквальном смысле – ударилась о его плечо, потеряв равновесие на скользком от осевшего пара полу. Проявив отменную реакцию, он крепко схватил ее за предплечье и не позволил расшибить голову о плитку. Понятно, что действовал на рефлексах и подхватил бы любого, но…

Не стоило скакать тут подобно серне, но настроение было хорошим, почему бы и нет? Фаине нравилось выпрыгивать из душевой кабины, даже зная, что может поскользнуться. Ян посмотрел на нее с безразличием и отпустил. В руках у него было пушистое белое полотенце. Фаина виновато опустила голову, забыв извиниться, и поплелась к себе, контролируя каждый шаг, чтобы снова не поехать, как по льду, в своих резиновых тапках.

Почему-то, когда он смотрел на нее вот так, девушке было стыдно за свое существование. А уж если доводилось поймать на себе разгневанный взгляд соседа, и вовсе сковывало оцепенение. Вспоминалось то ужасное состояние из детства, когда в чем-то накосячил и отец вот-вот узнает об этом. Либо только что узнал, и теперь тебе не поздоровится.

По пути в комнату Фаина встретила Дашу. Та возвращалась с балкона с пустым тазиком. Они немного поболтали. Соседка поведала, как только что ее чуть не убили баскетбольным мячом. Кто-то сверху бросал его на веревке, пытаясь сбить бутылку, примостившуюся на выступающей кирпичной кладке.

– Это еще что, – заверила Фаина, – я недавно выходила на балкон, так меня чуть не облевали с пятого этажа. Чудом успела увернуться.

– Буду осторожнее, – хохотнула Даша.

– С пятым этажом шутки плохи.

– Держу пари, третий этаж то же самое думает о нас.

– «Нравственная иерархия коммунальной общины». А что, тема для исследования.

– Не жизнь, а сплошная общага. Ты, кстати, не знаешь, кто пару дней назад ночью ходил по этажу и в двери колотил?

Пришлось пожать плечами. Сейчас за это было действительно стыдно.

Минут через сорок, едва Фаина досушила свои слишком густые волосы, к ней постучали. Это оказался он. В махровом синем халате на мокрое блестящее тело, небрежно запахнутом на талии.

V-образный вырез предоставил прекрасную возможность лицезреть гладкую кожу груди в капельках воды. И тот самый кулон в виде пентаграммы, теперь куда более зловещий, чем при первой встрече. Почему Яна тянет ко всей этой тематике? Картина, подвеска, спектакль…

Однако сейчас больше интересовал сам факт его появления у двери в ее комнату.

– Что случилось? – спросила девушка, убавив волнение в голосе.

Непонятно откуда у парня в руках очутилась небольшая пластмассовая бутылка. Ярко-голубая, с рыжими брызгами облепиховых веточек и золотой крышечкой. Фаина тут же ее узнала. Лицо Яна оставалось непроницаемым, когда он протянул ей шампунь.

– Забыла.

– Угу.

Машинально кивнув, девушка забрала злосчастную бутылку. Их пальцы соприкоснулись, после чего Ян медленно опустил руку вдоль тела, сжимая и разжимая кулак, что не осталось незамеченным.

Девушка закрыла дверь прежде, чем вновь увидеть точеное, но мертвое лицо, на котором почти не бывает эмоций. При взгляде на это лицо представлялось, будто густой янтарный мед стекает по гладкой матовой поверхности вроде черепа доисторического хищника.

Эффектно, но ничего красивого в этом нет, и уж тем более приятного.

Поставив шампунь на полку к дезодоранту и ватным палочкам, девушка вернулась к делам, и лишь спустя некоторое время ее осенило. «Как он понял, что шампунь именно мой? Забыть его в душе мог кто-либо другой до меня. Да и какое Яну дело до несчастного флакона, зачем искать владельца – неясно. Мог бы просто оставить его там».

К счастью, на таких несущественных мелочах она не имела привычки зацикливаться. И, уставившись в монитор, вскоре выбросила инцидент из головы.

Но на этом странности и не думали кончаться.

Спустя некоторое время Фаина стояла на кухне, варила сосиски и мурлыкала себе под нос песню, которая вот уж неделю не желала выйти из головы. Порой это мурлыканье перерастало в нечто большее с пританцовыванием ложкой в качестве палочки дирижера, но Фаина осаживала себя, опасаясь, что кто-нибудь может ее услышать, а еще хуже – увидеть.

Чтобы выбить из головы навязчивую мелодию, нужно было найти тему, которая стопроцентно отвлечет внимание. Единственной такой темой был Ян. Его поведение. И внешность. И…

Фаина принялась вспоминать и анализировать все, что ей рассказывали о новом соседе, а также то, что она сама успела о нем узнать. Слухов было гораздо больше, чем личных наблюдений, что показательно.

Многие испытывали в отношении Яна скрытую симпатию, если не восхищение. Вопреки бытующему стереотипу, живется в общаге по большей части скучно. Потому, когда появляется подобная экзотика – статный загадочный парень со сложным характером, вокруг нее гудит продолжительный ажиотаж.

Аборигены молча наблюдали за Яном, не решаясь заговорить: смотреть на себя он позволял, но один его взгляд пресекал попытки диалога. Зато, когда Яна не было рядом, все только о нем и говорили. Всем хотелось обсуждать его, но по большому счету обсуждать было нечего.

Парень не позволял разузнать о себе что-либо, ни с кем не делился вкусами и интересами, кроме, может быть, соседа по комнате. Их взаимоотношения с Кириллом оставались тайной за семью печатями и одной дверью. И как же беседовать о человеке, который мало тебе знаком? Правильно – создавать сплетни, додумывая то малое, что известно.

Впрочем, были и очевидные факты, подтверждение которых Фаина неоднократно видела своими глазами. А иногда и слышала по ночам.

Девушки на Яна вешаются, хотя он далек от растиражированного архетипа смазливого «бэдбоя», экзальтирующего противоположный пол движением брови. Впрочем, женщины во все времена были без ума от ублюдков, которые ноги о них вытирают. Поэтому неудивительно, что Ян пользуется большим спросом, буквально примагничивая к себе студенток по всей общаге.

Также неудивительно наблюдать затем их истерики, вполне предсказуемые слезы, отчаяние, проклятия и вопли. Иными словами, все что угодно, кроме логичного разочарования или презрения, которые они должны бы испытывать к Яну после разрыва. После всех пережитых от него унижений.

О нет, Ян весьма оправдывает даже завышенные женские ожидания. Но свои собственные, очевидно, не способен удовлетворить бушующим вокруг себя примитивом. Поэтому и вышвыривает особь за особью за дверь каждую неделю, оставаясь смертельно безразличен к мольбам не лишать их своего общества.

Вульгарно.

В целом Ян ведет себя как большинство мужчин, что вполне естественно в его возрасте и с его внешностью. Вот только есть в нем странное, почти нечеловеческое самообладание либо же вовсе полное отсутствие эмоций. Это и настораживает больше всего.

То, как он смотрит на них, рыдающих, ползающих по полу, хватающихся за его брюки как за последнюю надежду. То, как он захлопывает дверь перед ними и никак не реагирует на крики и истерики. То, с каким лукавством на лице приводит новенькую на следующий день.

И с каким безразличием избавляется от нее, пресытившись.

– Restless… I feel so… restless…[11] – напевала Фаина, так глубоко задумавшись, что не слышала ничего, кроме вращения маховика внутренних рассуждений.

Буйные волосы после долгой сушки феном электризовались от вязаной кофты. А может, дело было в шампуне. И без того пышные, они теперь поднимались вверх и торчали во все стороны. Фаина не обращала на это внимания. Ей было хорошо известно, что через часик, когда охапка просохнет до конца, она расчешется еще раз, и власть электричества на ее голове уймется.

Фаина выключила газ под миской и, продолжая тихо напевать слова, принялась перекладывать сосиски на тарелку, протыкая каждую вилкой так, чтобы лопнула пленка. Только бы не обжечься, как это все время случается.

Но тут девушка ощутила, что кто-то стоит у нее прямо за спиной, и замерла. В груди неприятно просело сердце. То же самое чувство посещает ее по ночам, в кромешной тьме, когда она просыпается без видимой причины.

Чья-то рука опустилась на ее волосы.

Фаину ударило током, она крупно вздрогнула и выронила тарелку на пол. За спиной оказался Ян, хотя девушка была уверена, что это Гена. Подкрадываться и пугать – выходка в его манере.

– Ты? – Она не сдержала эмоций и стыдливо пригладила волосы, виновные в этом происшествии.

Ян выглядел испуганным. Вероятно, его тоже неплохо наэлектризовало.

Но зачем он сделал это? Зачем коснулся ее? Парень жмурился, сжимая и разжимая ладони на уровне груди. Фаина села на корточки, чтобы собрать осколки тарелки, а заодно и свой неудавшийся ужин.

Сосед, как ни странно, последовал ее примеру.

– Они всегда такие?

– О чем ты?

Ян не ответил, нахмурив густые брови. Будто подозревал ее в том, что она прикидывается непонятливой. Фаина засмотрелась, как черная водолазка обтягивает плечи и руки, пока он помогает ей, и не сразу сообразила, что случилось, когда палец кольнуло.

– Ой. Что это?

Она поднесла ладонь к лицу, не веря, что могла так глупо порезаться. Кровь шла слишком обильно для неглубокой ранки.

– Промой, – медленно приказал парень, не отрывая взгляда от пореза.

Девушка без единой мысли послушалась, а Ян выбросил осколки и испорченную еду.

– Покажи. – Он больно сжал мокрый палец в своей руке, но теперь глядел вовсе не на него. – Это я виноват.

Фаина скривилась. «Поесть не дадут спокойно. И чего тебе приспичило лезть к моим волосам? Они тебя не трогали, и ты их не трогай».

– Просто они… – Ян будто услышал ее мысли и теперь спешил оправдаться, но не находил нужных слов. – Забудь.

Он коротко хмыкнул, убрал тяжелую прядь с лица Фаины, кончиками пальцев касаясь ее щеки, и поспешил уйти. Весь такой неотразимый в облегающей водолазке, что смотреть было тошно.

Девушка засопела. Она ощущала себя так, словно проехавшая мимо машина обдала ее грязью с ног до головы. А водитель отнял у нее сосиски. Пришлось ужинать бутербродами с майонезом и огурцами. Это не слишком утолило голод, наоборот, раззадорило.

Только у себя в комнате спустя полчаса девушка заметила, что никакого пореза на пальце больше нет. Фаина усмехнулась и взяла йо-йо, чтобы успокоить сердцебиение.

Глава X,

в которой Фаине снится странный сон

Именно сам Сатана, который преображается в ангела света, пленяет женщину, подчиняет ее себе, понуждает к отпадению от веры, затем принимает образы и подобия различных лиц и ведет с нею во время сна демонскую игру, показывая ей то веселые, то печальные виды, то знакомых, то незнакомых лиц.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Фаина стояла в супермаркете недалеко от дома.

Помимо энергетика, купленного в надежде приглушить последствия недельной бессонницы, на борту красной пластмассовой корзины с надломленным бортиком имелись: пачка дешевых сосисок, апельсиновый сок, туалетная бумага без втулки, ржаной хлеб, десяток яиц, шоколадное печенье, конфеты «Коровка», славящиеся своей чрезмерной сладостью, несколько творожных сырков, а также охлажденные куриные бедра.

Сегодня выдали зарплату.

– А я ему говорю: быть того не может, я только вчера ее купил, – рассмеялись прямо за спиной, и девушка дернулась от неожиданности.

Двое молодых мужчин прошли в алкогольный отдел, оживленно беседуя. Фаине не нравилось, когда кто-то нарушал личное пространство настолько, что вклинивался в поток ее мыслей. Неважно, друг, приятель или незнакомец – никто не имеет права касаться ее или дышать в шею, пока она сама не позволит.

Жаль, далеко не все понимают это, казалось бы, банальное правило поведения.

Каждый раз, когда кто-нибудь оказывался слишком близко и касался Фаины, сам того не замечая, она вздрагивала и пятилась. Почему это вызывало столь негативные реакции, она не знала. Несмотря на это, девушка не могла бы назвать себя тактилофобом. Ей в голову не приходило выяснять, что конкретно с нею не так.

Она и так понимала, что слишком многое.

Искусав губу до капелек соленой крови, девушка закинула в корзину пять пачек лапши быстрого приготовления, а в следующем ряду столкнулась с неразрешимой дилеммой. Тратить ли целых 64 рубля на детский орбит, который она не жевала уже лет десять, или поберечь деньги? Очень хочется вновь ощутить этот специфический вкус на языке, закрыть глаза и представить себя в ином возрасте, в ином месте, с иными проблемами, которые сейчас покажутся чепухой и вызовут снисходительную улыбку.

Очередь у кассы продвигалась медленно, любезно предоставляя время на раздумья. Если тратиться на подобные прихоти, зарплаты действительно не останется через неделю. Нет, лучше вечером купить шаурму с дополнительным сыром. Это, конечно, раза в два дороже, зато больше и сытнее в десять раз.

Когда решение принято, сомнениям не остается места. Жить становится легче. Жаль, далеко не от всего можно отказаться с той же легкостью, что и от жвачки.

– А нельзя ли открыть вторую кассу! – зычно осведомились в хвосте очереди больше с требовательной, нежели вопросительной интонацией.

Кассир скривила рот и нажала на кнопку под прилавком. Помещение огласил омерзительный звоночек, похожий на стрекот стеклянных крыльев крупного насекомого. Очередь в негодовании перешептывалась. Лишь единицы свободны выразить недовольство во весь голос. Фаина к таким не относилась.

Она всегда терпела, что бы там ни было. Вмешаться означает навлечь на себя последствия.

– Иду, – недовольно отозвались из молочного отдела.

Открылась вторая касса, но Фаина для верности осталась на своем месте. Кофта у кассира была странной расцветки, с таким ужасным психоделическим узором, что девушка успела рассмотреть на ней две львиные морды, стаю бабочек и голову лося, увенчанную мощными ветвистыми рогами.

Всего этого там, разумеется, не было, но Фаина, наклонив голову, будто в трансе глядела в одну точку, вокруг которой вращались и росли динамичные узоры. Может, что-то похожее под веществами наблюдает Денис? Тогда понятно, почему до него не достучаться.

Только когда кассир объявила сумму, не позаботившись о дикции, девушка моргнула и подняла глаза. – Что?

Женщина повторила таким тоном, будто перед нею стоял прокаженный. У нее была родинка под глазом и помада неприятного оттенка. Что может быть хуже кораллового? Выкидыш запретного союза красного и оранжевого, недостойный касаться сетчатки глаза.

Фаина кожей ощущала, как ситуация буквально ускользает из восприятия, водой обтекает ее с обеих сторон и уносится прочь. Она вновь зацикливалась на посторонних вещах, избегая требовательной реальности текущего момента.

– Извините.

Она расплатилась картой и принялась неловко складывать продукты в пакет, с ужасом понимая, что проворонила момент, когда это можно было сделать своевременно и не мешать очереди продвигаться. Фаина ненавидела себя за эти внезапные волны транса, накатывающие, когда им вздумается. Уже не в первый раз они выставляли ее идиоткой в глазах окружающих. Никто не любит заторможенных.

Снаружи полегчало, но ненадолго.

Фаина шла к студгородку, стараясь выбросить из головы недобрые взгляды кассира и людей из очереди (они еще долго будут стоять перед воспаленными от недосыпа глазами), как в поле видимости показался новенький. Он как раз выходил из здания почты с маленьким крафтовым свертком в руке, по форме напоминающим книгу.

Заметив знакомую фигуру в темных джинсах и распахнутой ветровке, девушка ускорила шаг, чтобы траектории их движения не пересеклись. Но это не помогло. Ян заметил ее и зачем-то заспешил в ее сторону, словно у него было к Фаине срочное дело. Что как минимум странно, учитывая уровень их общения.

Манеру его передвижения сложно было спутать с чьей-то еще. Он по-особенному двигал ногами и работал плечами, словно за все эти годы так и не привык к своему телу – телу человека, пусть и дьявольски привлекательного.

Фаина быстро шагала по разбитому тротуару, разглядывая свободную ладонь – какая она потная и блестящая после того, что было в магазине, и как от соли пощипывает в линиях, по которым гадают, и как испещрены ниточками впадин сгибы между фалангами пальцев.

Она слышала, как шелестит куртка преследователя. Парень шел за нею, тихо посмеивался и звал по имени, будто это была невесть какая забава. Девушка сгорала от стыда за свою нелепую походку. Она хорошо знала, как это выглядит со стороны, особенно если сопровождается сильным волнением. Каждый шаг казался ей нелепым и некрасивым. С каждым метром она все более ощущала собственную неполноценность.

– Фаина. Ну, Фаина? – Мурашки бежали по телу от этого брезгливо-вопросительного тона.

Ненавидела она эти оклики из-за плеча. Так звали только в школе, когда хотели поиздеваться или сказать что-то неприятное. Фаина резко остановилась и позволила Яну приблизиться, почти врезаться в себя. В самый последний миг он притормозил, демонстрируя завидный самоконтроль над телом.

На таком расстоянии как никогда безупречной казалась его младенчески чистая кожа лица и шеи. Не испорченный чем-либо лишним, нежный смугловатый оттенок – ни родинок, ни морщин, ни веснушки, ни угря. Волосы светлее, чем при электрическом освещении, и эти густые короткие бакенбарды… Кто вообще их носит в наше время? А глаза при свете солнца совсем изумрудные, выразительные в тени ресниц, как листва дремучего леса. И смотрят пытливо, жестко, ядовито.

– Как поживаешь, Фаина?

– Что тебе от меня нужно? – Голос не слушался ее. Не та громкость, не те интонации.

Ян отправил выбившуюся прядь за ухо, загадочно улыбаясь одними губами – чуть пухлыми, как оказалось при близком рассмотрении. Фаина отметила про себя, что ранние залысины делают его лицо более вытянутым, чем следует. Впрочем, это ничуть не умаляет иных его достоинств. Вроде изумительного разреза глаз или длины пальцев. На которые, к сожалению, нельзя смотреть постоянно. Так что пришлось отвернуться, пока не вырвало от приторной ухмылки этого демона, который не собирался отвечать на ее вопрос. Просто хотел взбудоражить ее, привлечь внимание и насмешливо молчать.

– Как узнаешь, сообщи.

Тем же образом они продолжили путь: Фаина – первая, кожей чувствуя неуклюжесть каждого шага и проклиная свои некрасиво идущие ноги; Ян – сразу за нею. «Зачем он идет за мной? Зачем окликает? Что ему нужно? Как все это глупо и неестественно. Мне словно это снится. Я очень хочу проснуться. Пожалуйста, пусть я сейчас проснусь, пожалуйста, сгинь».

И она со всей силы жмурилась, но это не помогало. Девушка вздрагивала от холодка на спине, куда упирался взгляд преследователя и, казалось, дыхание тоже. Он больше не звал ее, а шел по пятам подобно неотступной смерти, от которой нет спасения, где бы ты ни прятался.

Дамоклов меч в теле человека.

Фаина угрюмо сопела и хмурилась. Вся эта ситуация максимально напрягала ее. Хотелось оказаться в своей комнате и взять йо-йо, чтобы привести в порядок мысли и эмоции.

Ручки пакета истончились от веса продуктов и резали ладонь. То и дело приходилось перекладывать из одной в другую и разминать пальцы. И почему она не плюнула на свою гордость и не вручила Яну пакет, если уж ему вздумалось с нею контактировать?

Так происходящее могло обрести смысл.

Фаина глядела то под ноги, чтобы не наступить на зазевавшихся насекомых, то перед собой, чтобы не врезаться в прохожих. Второе волновало ее меньше. Скорее она даже надеялась на небольшой инцидент, который позволит пропустить Яна вперед и вздохнуть наконец спокойно. Очень раздражает, когда кто-то дышит тебе прямо в спину и никак не перегонит. Особенно если так поступают намеренно.

С какой целью он это делает?

Хочет довести ее до срыва?

Мысли прыгали с одной темы на другую без какой-либо ассоциативной цепочки, и временами удавалось забыться.

Она вспомнила, как в соседнем блоке на днях потеряли ключи и выламывали дверь молотком, какой шум и ругань стояли, как нелепо это выглядело со стороны. И почему же Ян со своими навыками взлома не помог им? Вопрос позабавил.

Несдержанно улыбаясь, Фаина в очередной раз вскинула голову, прервав созерцание собственной обуви, и обратила внимание на идущую навстречу девушку. Обычная вроде она была, эта девушка, только что-то у нее случилось. И очень даже нехорошее. Фаина нахмурилась и замедлила шаг, чтобы лучше ее рассмотреть и помочь, если понадобится.

Нет, сначала все было в порядке. Первые несколько мгновений. А потом прохожая перевела взгляд с Фаины на того, кто тенью следовал за нею.

Она моментально узнала его, в этом не было сомнений. Лицо у нее оплыло, как воск, а глаза чудовищно расширились. Ужас барахтался в этом взгляде и забрызгал Фаину капельками безумия, заставил вздрогнуть, задумавшись, что может настолько испугать человека.

«Не на меня одну он нагоняет жути», – подумалось ей.

Едва встречная поравнялась с Яном, Фаина прошла немного вперед и остановилась на безопасном расстоянии. Сердце у нее колотилось в ожидании неясного, но очень значимого события. Ян выглядел растерянным и мрачным. Все замерли, словно время остановилось.

А в следующий миг девушка закричала, разрывая прочную ткань реальности:

– Женя?! Это правда ты?

Ян попытался отпрянуть, но та уже схватила его за куртку, да так остервенело, будто хотела ее разорвать, лишь бы доказать свою правоту. От ее крика волосы шевелились на голове.

– Женечка! Как это может быть, Женя?! Родной…

Она вся тряслась, будто ей только что сообщили самое дурное известие, которое только можно представить. Сжимая пакет в кулаке, Фаина переминалась с ноги на ногу, наблюдая за происходящим. У нее не было никаких идей. Но вмешиваться она не собиралась.

Может, это просто одна из многочисленных бывших с излишне бурной реакцией.

Или обознались.

– Ты же… у-умер… Женя?.. Ты до-олжен быть не здесь! Не должен по улицам… ходить…

Девушка захлебывалась слезами и подвывала. Устав молотить кулаками грудь Яна, она осела на землю от внезапной слабости. Лицо у нее было белым, словно она сама только что вылезла из могилы.

– Мы же тебя похоронили… три года уже…

Фаина будто даже услышала, как растягивается ее лицо и отвисает челюсть. Но ни ушам, ни глазам не верилось в происходящее.

Ян успел подхватить прохожую прежде, чем та повалилась на тротуар, и теперь пытался поставить ее на ноги, придать слабому телу вертикальное положение, вдохнуть в него крупицу энергии. Он так ничего и не ответил на странные обвинения, будто все это его не касалось.

Или будто ожидал, что подобное рано или поздно случится. Такое с ним не в первый раз?

Наблюдая за театром абсурда, Фаина медленно пятилась. В уме у нее начинала складываться крайне мутная, но от этого не менее пугающая картинка, отдающая прохладным душком могильной гнили.

Поймав на себе взгляд исподлобья, она быстрым шагом ринулась прочь, уже не чувствуя веса пакета. До общежития она почти все время бежала не оглядываясь. На первом этаже позволила себе перевести дыхание. Здесь есть комендант. Если что, она поможет спастись.

«От чего, хотелось бы знать?»

Этого Фаина еще не могла сформулировать, но на подкорке остался четкий отпечаток, кричащий о том, что Яна с этого момента необходимо избегать. Хотя очевидно, что задача эта невыполнима, пока они живут в соседних комнатах.

Девушка сделала все, чтобы не пересекаться с ним остаток дня. К спеху позвонила мама, они пообщались о здоровье Фаины (тут, конечно, пришлось много и отвратительно обманывать), о культуре питания (да, мам, я ем супы, иногда…), о развлечениях (ну, гуляю изредка, в кино там хожу и все такое…), о том, когда Фаина собирается приехать в гости.

Мама звала на поминальный день (Фаина вздрогнула). В этом году как раз девятнадцать лет, как не стало дедушки. Того самого, которого сгубил не вовремя обнаруженный диабет.

Чтобы не расстраивать маму, Фаина обещала подумать и, возможно, выбить себе пару выходных – маловероятный исход событий. Ее заботило, что почти каждый разговор с родственниками превращался с ее стороны в череду вранья и смиренного выслушивания в попытках не задеть собеседника.

Ибо собеседник имел в уме представление о Фаине, которое далеко не совпадало с действительностью. Родители знали какую-то другую девушку, ту, что уехала учиться в город шесть лет назад. Но никак не ту, которая ненавидела себя и не знала, что ей делать со своей жизнью дальше. И стоит ли что-то делать, есть ли в этом хоть капля смысла?

Беседуя с мамой, Фаина параллельно размышляла о странном происшествии. Распрощаться удалось только через полчаса, когда истратился весь запас общения на пару дней вперед. Мама могла болтать часами, Фаина же придерживалась тактики говорить только в том случае, когда без слов уже никак не обойтись. Зато думала слишком много.

Она читала где-то, что дневной запас слов, должных быть выговоренными, для мужчин составляет семь тысяч, а для женщин – двадцать одну тысячу. Что ж, мужчиной Фаина не была, но с трудом могла себе представить, чтобы за сутки ей пришлось сказать так много. Даже на работе этого от нее не требовалось. За неделю – ближе к истине.

Хотя, вероятнее всего, такая статистика не более чем выродок гендерных предрассудков.

Девушка поставила телефон в режим полета и забросила куда-то за подушки. Найдется, когда сработает будильник. На самом деле даже хорошо, что мама позвонила. Помогло отвлечься. С проблем личных на проблемы семейных отношений, всегда лежащих где-то на дальней полке, как давно протухший кусочек еды, который лень выбросить. И ты надеешься, что со временем он настолько засохнет, что перестанет испускать неприятный запах.

Фаина накрыла лицо ладонями и заставила себя ни о чем не думать хотя бы несколько минут. Добиться пустоты в голове всегда трудно. Но у нее был свой особенный способ.

Все, что приходило на ум, она представляла на бумаге. Затем воображала, как берет исписанный лист, мнет его и выбрасывает. Или разрывает. Мозг отвлекался от слов на действия, так удавалось ненадолго избегать мыслей о том, что навязчиво блуждало в голове.

Фаина хорошо слышала смех, доносящийся, судя по всему, из 403-й. Слышала, как терзает струны парнишка этажом ниже. Раз в несколько дней он садится на лестничной клетке, играет и поет. Обычно это что-то из классики рок-н-ролла, и выходит у него недурно. По крайней мере, недовольства в его адрес Фаина не слышала и не испытывала сама. Наоборот, здорово, что есть ненавязчивое местное радио, которое включается само по себе. Никогда не угадаешь, в какой момент ожидать концерта и что конкретно будут исполнять.

Вспомнив о покупках, Фаина разложила продукты по холодильнику, вывернула жестяной ключ на банке энергетика и взяла йо-йо. Пенистая зеленая кислота с шипением наполняли рот и резкими газами ударила в нос, катушка закрутилась у правого колена, бегая по петле то вверх, то вниз.

Кажется, снова возвращалась жажда, та самая, что заставила Фаину посетить врача больше двух месяцев назад.

На улице темнело, по дорогам сновали первые байкеры – вестники приближающейся ночи. Как же они надоели. Неужели город настолько мал, что им больше негде устраивать свои гоночные шоу?

Попивая энергетик, Фаина села за стол и раскрыла блокнот, что делала крайне редко. Прежде чем записать новую заметку, она перечитала несколько предыдущих, параллельно опустошая упаковку любимого печенья.

Казалось, только сладкое и делает жизнь сносной. Слишком часто Фаина глушила негативные эмоции пирожными и кексами, шоколадом и леденцами, зефиром и пастилой. С ними становилось терпимо. На время. Выручали еженедельные акции на сладости в супермаркетах – можно было за небольшую цену поддерживать в себе желание жить.

«Придумала, как отомстить Гене за прозвище, которое он мне дал. Буду называть его Фосген».

«Опять сломали смыв в туалете, чертовы свиньи. Ненавижу здесь жить. Ненавижу жить».

«Сахар снова скачет. Пью препараты с трудно произносимым названием и какие-то витамины, но уже не могу смотреть на них. Не могу через силу запихивать внутрь. Там будто бы нет для них места. Тело сопротивляется».

«Сегодня к Наташе опять приходил тот бугай. Шумел, пытался выломать дверь. Ушел под утро. Поспать не удалось. Я уже говорила, что ненавижу здесь жить? Мне хочется избить его».

«Видела на небе моржа с зонтиком. Очень четко, как в раскраске. Заполни белое пятно».

И так далее. Фаина подумала и приписала ниже:

«Разве она могла его с кем-то перепутать? Не могла».

В дверь нагло постучали, но за миг до этого Фаина услышала громкую механическую трескотню, будто кто-то нашел и включил допотопное радио. Она вскинула голову, но с места не сдвинулась. Чувствовала: внутрь войдут без разрешения. Не ошиблась.

Дверь приоткрылась, впуская в комнату громкую волну помех, среди которых с трудом можно было разобрать мелодию. Гена стоял на пороге в каком-то идиотском наряде, со взъерошенными волосами и нелепой улыбкой. Источник звука – большой прямоугольный магнитофон с круглыми черными динамиками в пыли и паутине – стоял у Гены на плече и выглядел так, будто его только что нашли на помойке где-нибудь в середине прошлого века.

Удерживая бандуру одной рукой, Гена принялся отплясывать по комнате, отчаянно не попадая в такт. Фаина наливалась яростью, прислушиваясь, как в песне повторяли ее имя и бесконечно напевали последний слог.

Какой наглостью надо обладать, чтобы найти где-то настолько древний магнитофон, да еще и кассету к нему, отыскать там определенную песню, включить на всю громкость и заявиться сюда! И все ради чего? Ради того, чтобы взбесить соседку. В умении поиграть на нервах Гена отныне занимал второе место сразу после Яна.

Фаина решила действовать молниеносно, чтобы расправиться с наглецом, пока тот не сбежал. К счастью, Гена настолько вошел в раж, что потерял бдительность.

Девушка схватила подушку и бросилась на него. Несколько ударов по голове удалось нанести на своей территории, но добивала она его уже в коридоре. Захлебываясь хохотом от своей проделки, Гена без единого слова сбежал к себе и захлопнул дверь. Фаина осталась одна в коридоре, все еще воинствующе сжимая орудие мести. Тяжело дыша, она не знала, куда деть излишки гнева.

Слишком поздно ее зрение заметило фигуру в распахнутом халате и трусах-шортах на черно-белой резинке с какими-то словами. Ян умывался, согнувшись над раковиной, и глядел на себя в кусок битого зеркала, нелепо приклеенный к стене на шариках пластилина. Кажется, он сдержанно улыбался, став невольным свидетелем этой сценки. Буквально краешком рта.

Его вполне человеческий вид и в первую очередь стандартное молчание позволили Фаине успокоиться и не принимать близко к сердцу увиденное накануне. Сейчас он ведет себя как обычно – она его не интересует, и никто не кричит, что Ян на самом деле мертв, да и зовут его иначе, так что об этой неприятной истории можно и забыть на время.

Просто делай то же, что и всегда. Игнорируй.

Она вернулась к себе, закрылась изнутри и залпом допила энергетик. Странное дело, но ей захотелось спать. Кофеин не оказывал на Фаину того воздействия, о котором она мечтала. Поэтому энергетики приравнивались к обычной газировке, а кофе – к безобидному какао.

Аппетита не было, поэтому планы относительно шаурмы было решено перенести как минимум на сутки. Не переодеваясь, Фаина упала на кровать и практически сразу уснула, несмотря на нарастающий треск мотоциклов, что вместе с прохладным воздухом доносился с улицы через приоткрытое окно.

Впервые за долгое время ей приснился сон с полноценным сюжетом. Виной тому были полученные за день острые ощущения.

Сначала было темно и холодно, но со временем рассвело. Неравномерно смешанные сумерки висели над землей клоками то темнее, то светлее. Воздух был слоистым, слегка синеватым. Под ногами шумела сухая трава. Пахло серостью и гнилью, как в склепе.

Фаина шла долго, не разбирая, куда идет и что ее окружает. А потом на крошечном перекрестке двух разбитых дорог, похожих на проселочные, встретила Яна. Он сидел на земле, будто ждал ее здесь, в самом центре, все это время. А стоило ей подойти, юноша поднялся, выбросив мелкий блестящий предмет куда-то в траву.

Они ничего не сказали друг другу, просто пошли дальше плечом к плечу. С появлением Яна реальность сна стала более осмысленной, детализированной. На улице прояснилось, и Фаина заметила, что воздух повсюду пропитан ярко-красными прожилками. Они висели тут и там, будто тлеющий пепел огромного костра. Попадали в нос и в глаза при передвижении, но не причиняли боли или неудобств.

Фаина брела уже не бесцельно и с изумлением рассматривала все, чего касался взгляд. Теперь она могла фокусироваться на окружающих вещах, элементах пейзажа, своих ощущениях. И вскоре поняла, что идет по бесконечной дороге сквозь кладбище. Без начала и без конца. Могилы, памятники, кресты, искусственные цветы, ржавые заборчики, овитые черными лентами венки с позолоченными буквами и цифрами.

Снова. И снова. И снова. У смерти, как и у жизни, есть свой цикл.

Вот странно, подумала Фаина и посмотрела на Яна, чтобы задать вопрос. Она хотела спросить, зачем они здесь, но не смогла. Будто горло было забито.

Кто-то надрывно плакал далеко позади, но оборачиваться было нельзя. Фаина прислушивалась к эху, пытаясь определить, плачет женщина или мужчина? Ребенок? Ян остановился и указал на одну из могил. Вместе они спустились с дороги и прошли к ней по узким проходам между огороженными ячейками.

– Это я.

Фаина попробовала прочесть, но буквы на могильной плите были словно неизвестного ей языка и в то же время такие знакомые. Она с трудом разобрала имя и возраст: Евгений, 25 лет. Остальное осталось набором символов, не поддающихся расшифровке.

– Тебя и правда похоронили? – Произносить слова получалось медленно, заторможенно. Двигаться тоже.

– Ты не должна была об этом узнать.

– Но почему Евгений? Тебя же зовут Ян, я точно помню.

– Ты ничего не знаешь, Фаина. Ничего.

Тут земля у нее из-под ног стала стремительно ускользать, а зрение ухватило последний образ, чтобы потом надолго задержать в памяти: молодой парень опускает голову и поднимает руки, словно хочет снять с себя слой кожи. Но лицо и пальцы так и не встретились, оставив додумывать ужасную картину.

Фаина проснулась.

В комнате было очень темно, будто все фонари на улице погасли. Ей снова казалось, что рядом кто-то есть, причем довольно давно. Стоит и наблюдает, как она спит, мучаясь во сне от болезненного бреда по мотивам сегодняшнего стресса.

Вот тебе и поминальный день, мама.

С трудом она заставила себя подняться и, размахивая руками перед собой, по памяти прошла к двери, чтобы проверить, закрыта ли она. Дверь была заперта изнутри. Значит, никого тут быть не могло. Фаина включила настольную лампу, выпила воды и снова уснула, забыв взглянуть на время и разморозить купленное мясо, как планировала.

Утром, стоя в очереди в душ и наблюдая за тем, как Ян не спеша умывается, чистит зубы и тщательно бреется у раковины, вытягивая лицо, Фаина уже с трудом могла вспомнить свой сон. Но смутные тревожные ощущения, которые он после себя оставил, подкрепленные внешним видом Яна воочию, не давали покоя, заставляли то и дело хмуриться и с тяжестью на душе вздыхать, ища успокоения и ни в чем его не находя.

Нечто нехорошее трепетало внутри. И оно росло, пока Фаина рассматривала спину и затылок соседа.

В проборе его волос, как и в направлении их роста, таилось что-то благородное, отличающее от остальных парней, коих ей доводилось разглядывать. Никто не сумел бы сказать, что особенного в том, под каким углом и с какой плотностью волосы юноши покрывают кожу головы за аккуратными ушами, складываются в пряди от шеи до овального затылка. Никто не обратил бы внимания на такую мелочь, но не Фаина, которой не раз приходилось подолгу рассматривать вышеупомянутый затылок в утренних очередях.

Ян вел себя невозмутимо, будто вчера ничего не произошло. Ни Фаину, ни кого-либо еще он так и не окинул своим таинственным темно-зеленым взором. Удостоиться его личного внимания было делом затруднительным. Вывести на эмоции – еще сложнее.

Обычно Ян вел себя так, словно вокруг него ни души. Поначалу это раздражало, а потом стало ясно, что из подобной манеры поведения проистекает удобная возможность в любой момент наблюдать за ним и оставаться незамеченной. Просто потому, что ему до тебя нет дела. Ты для него не существуешь.

После ду́ша, чтобы избавиться от внезапной эмоциональной нестабильности, Фаина открыла свой псевдодневник. И тут ее осенило. Затаив дыхание, она позволила руке выводить слова. Из нее наконец вывалилось все то тревожное, сладостное, пугающее и болезненное, что занозой сидело внутри с момента первой встречи с Яном.

Откровение, освобождение, просветление, свобода, которую можно осязать. У этой свободы были шероховатость бумаги и приятный запах чернил.

Кожа твоя, медом гладким покрытая,

медью на скулах жестоких блестящая,

полупрозрачным текущая вниз янтарем.

Зелень, таинственная, приглушенная,

грешного яблока переспелого

под звериным оскалом бровей твоих

притаилась.

Скошенная трава в густых сумерках,

золотистым сиянием припудренная, —

вот глаза твои хищные.

Вены твои аскаридные, пошлые,

под волосами животными вспухшие,

всюду на теле чудовища,

что не ведает силу свою.

Дьявольски, дьявольски мерзок

и притягателен взгляд твой

и все, что его окружает

Белые зубы, едва перламутром тронутые,

мясо высматривают свежее, нежное,

из-под сочных вишневых губ показываясь,

вульгарных и ярких, как ядерный гриб.

Все в тебе тайна, и ужас, и дерзкое отвращение

вместе с желанием сдаться тебе,

позволить впустить аккуратно

и будто бы робко

свой мефистофельский яд,

и умирать от клыков твоих целую вечность,

и ничего иного не чувствовать.

Отрава твоей прямолинейности

разбежалась по венам моим, разбушевалась.

Мягкая злоба зеленого взгляда,

смуглым золотом обрамленная,

чудится мне в темноте.

Сажа и пепел волос шоколадных мучительно

овивают лицо твое длинное, благородное,

с легким налетом лукавства извечного,

которому тысячи лет.

Так умертви же меня без остатка,

не нужно ждать,

ибо каждая жила в теле моем

подвластна тебе

и подобна сиянию смерти

в своем безупречном обличье.

Тебе это будет несложно, я обещаю,

взгляни на меня, заговори, дай надежду,

и заструится гремучая кровь для тебя,

дабы ты, зверь изумрудный и алчущий,

выпил ее и забыл обо мне навсегда.

Никогда прежде Фаина не писала стихи, но этот показался ей превосходным, ведь в нем уместилось абсолютно все, что она думала, ощущала и предчувствовала в отношении Яна.

Глава XI,

в которой Фаина распускает руки

Задать вопрос – это словно столкнуть камень с горы: вы сидите себе спокойненько на ее вершине, а камень катится вниз, увлекает за собой другие камни; <..> Нет, сэр, у меня твердое правило: чем подозрительнее выглядит дело, тем меньше я задаю вопросов.

Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Свет действительно отключили, но гораздо позже, чем обещали.

К тому моменту Фаина успела десять раз позабыть о предупреждении. Ее мысли занимали совсем другие вещи, а именно – те странности, что стали одна за другой происходить в последнее время. Совпадение или нет, но все они косвенно были связаны с Яном. Этот сукин сын стал осью для множества параллельно вращающихся шестеренок.

Вынь его – и все рассыплется. И сделать это очень хотелось, но Фаина понимала, что такой шаг отдалит ее от истины.

Иногда становилось невыносимо думать о ребусах, которые тебе не по силам решить, и в такие моменты Фаина заставляла себя забыть о пропавших из кармана монетах, о быстро зажившем пальце и уколах в темноте, о глюке турникета, о крови из носа и, наконец, о девушке, которая признала в Яне мертвеца…

Несомненно, Ян был стержнем происходящего. Либо же одно его существование заставляло фантазию и паранойю бушевать. В любом случае у Фаины накопилось к нему множество вопросов. Хаотично перемещаясь в голове, они сводили с ума. И больше всего расстраивало то, что она была единственным свидетелем – никто не мог бы подтвердить ее слова.

Пожалуй, это тоже неспроста.

Над нею будто издеваются.

Фаина не знала, что ей думать, какую версию событий принять. Интуиция подсказывала: с этим парнем что-то не так, это ведь очевидно, подожди еще немного, и ты в этом убедишься. Ошметки здравого смысла из последних сил убеждали: прекрати страдать ерундой, ты все придумываешь, не руби с плеча, вот увидишь, все это – череда совпадений и твое больное воображение. Подожди, не торопись, ты убедишься, что рано подняла панику.

И Фаина выжидала. В ее положении стало бы непростительной ошибкой кому-то доверить свои подозрения. Необходимо всего лишь выждать момент, когда произойдет нечто, отчего либо она окончательно съедет с катушек, либо с нею съедет кто-то еще.

Ей не хватало терпения, недоставало нервов. В постоянном ожидании, что вот-вот Ян выкинет что-нибудь еще и это будет сводить ее с ума, Фаина почти отчаялась. Хотелось пойти к Гене, или к Денису, или даже к Даше, черт с ними, и все выложить, все подчистую. Пусть ее посчитают больной, хотя бы совесть она облегчит.

Однако внешне Фаина оставалась невозмутимой, насколько это возможно в ее положении. Их отношения с Яном застопорились на этапе многозначительного молчания и взглядов, полных взаимной то ли неприязни, то ли одержимого ожидания беды. Ничего занятного она в этом не находила, но то, что Ян хотя бы перестал с нею заговаривать, значительно облегчало жизнь.

Девушка возвращалась из магазина, на ходу закидывая в рот и с хрустом пережевывая любимые сырные крекеры. Она старалась не быть свиньей, но, к сожалению, когда дело касалось еды, именно так она и выглядела. Скорость поглощения крекеров не оставляла ни единого шанса ловить и съедать все крошки, а они разлетались взрывом при каждом укусе, чтобы осесть на груди.

Да и плевать. Это общага. Перед кем тут изображать благовоспитанность?

На локте у Фаины висел пакет приятной степени тяжести, а в голове, помимо въедливой мелодии, сновали мысли о предстоящем времяпровождении – с крабовыми чипсами, кислющим энергетиком и интересным сериалом о временной петле. Что может быть интереснее парадоксов?

Иногда для счастья нужно так мало. Но чаще всего даже этой малости у нас нет.

На улице стремительно темнело, будто солнце бежало с кем-то наперегонки и планировало выиграть забег. Окружающие предметы и здания меняли цвета на более приглушенные, их формы и контуры размывались, загорались фонари и первые блеклые звезды. В контраст с ними приветливо мигали яркие вывески кальянных, ларьков, шашлычных, шаурмичных, что сгустились вокруг студгородка практически друг на друге.

Дешевое и не слишком здоровое питание – в чем еще нуждается студенческая диаспора? Для торговцев это хлебное место, да и молодежь не голодает. Симбиоз.

Едва начинало темнеть, сомнительные заведения наполнялись такой же сомнительной публикой, но за столько лет жизни в этих злачных краях можно привыкнуть ко многому. Фаина без опасений проходила мимо, слыша, как хохочут и поют представители ночного контингента, как пьянеют их голоса, как звучит из припаркованных рядом машин музыка, которую она по собственной воле не стала бы слушать никогда.

Фаина уже приближалась к воротам, когда по дороге у нее за спиной пронеслась первая волна байкеров. «Опять», – устало подумала она и прислонила пропуск к мигающему огоньку. Снова будут шуметь, гады пердящие, хотят испортить ей вечер. Нет! Кулаки сжались и тут же ослабли.

Никто не испортит ей настроения. Она просто возьмет наушники и перестанет наконец обвинять всех вокруг себя. Хватит этим заниматься. Пустое дело. Проблемы надо решать, а не бесконечно ныть о них.

– Приветствую, Фаина! – выкрикнул кто-то из темноты под шумящей листвой абрикосового дерева, что раскинуло крону у входа во внутренний двор.

Девушка не узнала голоса, но вся компания обернулась на нее, покуривая в ожидании ответа. Очертания их лиц терялись в неверном свете фонаря, рассеянном листвой. В какой момент на город окончательно опустилась тьма?

– Не знаю, кто ты, но и тебе привет, – вяло отозвалась она и продолжила путь.

Компания издала смешки и стеклянные позвякивания ей вслед. Кто это был и зачем позвал ее, Фаина так и не поняла, но эта выходка очень в духе общаги. Тебя могут знать те, о ком ты и не ведал. Скоро она забыла об этом инциденте, так как в корпусе ее ожидал привычный цирк.

Поднимаясь к себе через две ступеньки и отряхиваясь от крошек, девушка проходила мимо грязной кухни на третьем этаже, как вдруг оттуда с криком выскочила незнакомая девушка и, зажимая рот, с выпученными глазами понеслась в сторону уборной. Фаина успела отпрыгнуть – ей показалось, девушку вот-вот вырвет. Судя по звукам, так и случилось, едва та свернула за угол.

На всякий случай Фаина заглянула на кухню. Там надрывала живот от хохота еще одна девица, наверняка подруга первой. Изгибом брови Фаина поинтересовалась, что же смешного здесь произошло. В луже воды на полу валялся чайник. Пол, стены и стол были грязными, впрочем, все знали, что на третьем этаже живут люди абсолютно непритязательные в плане чистоты и уюта, не привыкшие себя утруждать.

Девушка пыталась оправиться от смеха, хлопая себя по щекам. В то же время снаружи стали доноситься стоны и проклятия.

– Из чайника решила попить, – объясняла она, сияя, как новогодняя елка, – прямо из горлышка, представляешь? Думала, кипяченая вода лучше, чем из-под крана. Хорошо, что не успела глотнуть. Выплюнула горсть тараканов. Одного крупного и много-много мелких. Похоже, матка залезла в чайник водички попить, а прямо во рту решила дать потомство.

От этого рассказа Фаина тоже ощутила дурноту. Не стоило больших усилий представить себя на месте несчастной.

– Мерзость, – сказала она, подкрепив свое мнение крепким словцом. – Ну вы бы прибирались тут хоть изредка. Иначе скоро ваши маленькие питомцы и к нам пожалуют.

– Извини, я должна ей помочь.

– Это уж точно.

По пути к себе Фаина не могла не радоваться, что в их блоке хотя бы на кухне тараканов нет – вывели в свое время борной кислотой и нашатырным спиртом, они с тех пор и уса не показывали. Фаина гордилась этим достижением, к которому была причастна.

Приготовление пищи и насекомые никак не пересекались в ее взглядах на жизнь. Она искренне не понимала тех, кто относится к тараканам как в домашним животным, неотъемлемой части любой общаги, да еще и пытается убедить остальных: привыкнешь. Не та это вещь, к которой стоит привыкать.

Жильцы третьего этажа так не считали. И теперь им придется убирать рвоту, а впредь проверять посуду, из которой ешь и пьешь. Фаину передернуло.

На родном четвертом пахло чьей-то стряпней, духами, освежителем воздуха и сигаретами. Можно дать руку на отсечение, что готовил снова Ян, кто-то собирался на гулянку, кто-то задумчиво курил на балконе сигарету одну за одной, возможно переругиваясь с бойфрендом по телефону, а кто-то только что покинул туалет после долгих посиделок.

К душу выстроилась небольшая очередь. Арина, Наташа и Гена стояли, прислонившись к стене, перекинув через плечо по полотенцу, в руках – мочалки и бутылочки с шампунями. Они лениво трепались о том о сем, пока не подошла Фаина.

– Хотите мерзкую историю? – спросила она вместо приветствия, распечатывая энергетик и делая глоток, пока ей не ответили.

– Я хочу, – с готовностью отозвался Гена.

– Пока Даша выйдет из душа, вечность пройдет. – Арина закатила красиво подведенные глазки.

Фаина несколько секунд боролась с пощипыванием в носу и горле – напиток оказался излишне газированным, но ей такое нравилось. Апельсиновая пена лопалась на языке, как крошечные петарды.

– Что скривилась как лепрекон? Давай уже рассказывай.

– У них куча золота, если верить легендам. Так что я не прочь стать одним из них.

– Ага, чтобы купить тонну мармелада и счастливо умереть. Так ты расскажешь или нет?

– Только что девчонка с третьего этажа хлебнула водицы из чайника.

– Ну и что? Обожглась?

– Лучше бы обожглась. В носике была огромная тараканиха.

– Господи, Фаина! Это, по-твоему, смешно?

Гена тем не менее криво улыбался. Фаина сделала еще один глоток и удовлетворенно крякнула. Сложно сказать, что понравилось ей больше: вкус энергетика или отвращение и негодование соседок.

– Я и не говорила, что будет смешно. Я предложила мерзкую историю. Хотя самое мерзкое я еще не рассказала.

– Это не все? – с упоением спросил Гена.

– Не-а. Тараканиха решила разродиться у нее прямо во рту. Наверное, так понравились новые апартаменты.

– Меня сейчас вырвет, – слабо промямлила Наташа и побледнела.

Арина неосознанно накрыла рот ладонью.

– Вот и ее вырвало. Через пару метров после того, как она выскочила на меня из кухни.

Девушки в недоумении посмотрели на Гену, который крючился от смеха и отвращения. Фаина подмигнула ему, дала отведать волшебного зелья и направилась к себе с видом весьма самодовольным. Соседок затошнило.

– Умеешь поднять настроение! – крикнула Арина ей вслед.

Девушка отсалютовала им, открывая свою комнату и поддерживая пакет коленом.

– Будьте осторожны с посудой, друзья.

После хлопка двери остановился и шум воды. Даша вышла из кабинки в полотенцах вокруг тела и головы. Румяная и веселая, в отличие от соседей в очереди.

– С кем вы тут болтали?

– Фаина вернулась. – Наташа закатила глаза.

– И чем ты недовольна?

– Да юмор у нее…

– По-моему, это смешно.

– Что смешно? – спросила Даша, но на нее лишь махнули рукой.

– Опять ты пропустила самое интересное. Вот вышла бы из душа пораньше, а не заставляла нас ждать тут битый час, знала бы историю.

– Ой, ну и не надо. – Девушка фыркнула и пошла к себе. Шлепанцы смешно чавкали от влаги.

Первым делом Фаина переоделась в удобную домашнюю одежду, а именно огромную, растянутую временем и стирками футболку, больше напоминающую платье, и махровые белые носки, натянув один выше другого. Волосы были собраны в удобный хвост и крупными кольцами ниспадали на лопатки. Девушка убрала продукты по своим местам, раскрыла пачку чипсов, вдохнула изумительный запах глютамата натрия, консервантов и ароматизатора «краб».

Дело оставалось за малым – переставить ноутбук так, чтобы можно было смотреть сериал лежа, положить рядом вредную еду и наслаждаться этим вечером.

Едва все было предпринято, Фаина услышала громкий щелчок снаружи, затем девичий визг и чье-то недовольное «вот те нате – хрен в томате!». Она моргнула пару раз и только потом поняла, что ничего перед собой не видит.

«Свет!» – тут же пронеслось в голове.

Но почему именно вечером? Почему не днем, когда все были на учебе или на работе? Почему сейчас, когда люди вернулись домой уставшие и просто хотят отдохнуть за просмотром сериала, освободить мозги от ежедневных сложностей? Неужели они решили, что нам не нужно электричество, будто мы так рано ложимся спать?

Фаина рассвирепела, но не могла двигаться быстро в такой темноте. Даже с улицы в комнату не попадало никакого света. Похоже, фонари в квартале тоже обесточены. Прекрасно.

Снаружи доносилась возня. Кто-то не успел домыться и вынужден был вернуться в комнату, очередь тоже рассосалась. Кто-то пошел узнавать у коменды, сколько это продлится.

Девушка осторожно отложила ноутбук, приподнялась, выставила руки перед собой. Стараясь ничего не задеть, пошла к двери, не зная зачем. Может, у кого-то найдется свеча. Как постоянный источник света она лучше, чем телефон, да и батарейку сажать не хочется.

Быть в темноте одной – некомфортно. Просыпаются гены первобытных людей? Темнота – плохо, страшно, быть одному нельзя. Кто кричит это нам из глубин подсознания? – нам, цивилизованным людям, равно далеким как от мистических суеверий, так и от саблезубых тигров. Почему без света нам неуютно? Только лишь потому, что мы лишены способности видеть привычные предметы и очертания?

Фаина не без облегчения нащупала дверную ручку. Не видя собственных ладоней, но вытянув их перед собой, она потихоньку выбралась из комнаты и очутилась в уже смолкшем коридоре. Зачем она куда-то идет? Здесь так же темно, как и внутри. Не рациональнее ли оставаться на своем месте и ждать решения проблемы, которой занимаются вместо нее?

Фаина ни за что бы себе не призналась, что боится темноты. Она отрицала этот детский и унизительный страх, въедливый, как щелочь, не ослабевающий в течение всей жизни. Откуда он появился – загадка. Но никто о нем не знал, и даже сама она не признавала наличие серьезной фобии.

До того самого момента, пока не оказывалась в такой тьме, что, если выколоть глаза, разницы не заметишь.

«Темнота – это просто отсутствие света. Все предметы на своем месте, успокойся, Фаина. Иди. Тебе нужен человек. Какой-нибудь. Станет легче».

Она вспомнила, как тонула в таком же непроглядном киселе, когда забрела в комнату Яна, а он решил пошутить над нею. Знал ли он о ее страхе? Неоткуда ему было знать. Тем не менее он это сделал, и в тот раз Фаине было куда страшнее, чем сейчас.

Щелчки зажигалок, перешептывания.

Казалось, девушка движется черепашьими шажками и не отошла даже на метр от двери. Света отчаянно не хватало. Пальцы шарили в воздухе, пытаясь нащупать хоть что-нибудь. Дабы обмануть себя, Фаина крепко зажмурилась. Пусть мозг думает, что темнота – ее собственное желание. Будет не так противно.

– Ой! – Девушка испуганно отдернула руки и отпрянула всем телом, наткнувшись на что-то упругое. – Кто это? – добавила тише.

С ответом тьма не торопилась, и пришлось повторить вопрос. Фаина понимала, что здесь ей не грозит ничто из того, чего действительно стоит опасаться. В темноте не таятся ни хищники, ни маньяки, ни ловушки с ножами. Максимум, что ее ожидает – это встреча с кем-то из соседей. И вот встреча эта произошла.

Так почему же она вся дрожит?

– Кто это?

– Это я.

Голос показался очень знакомым (откуда эта фраза? Где она ее уже слышала?), но в то же время слишком мягким. Будто говоривший хотел успокоить Фаину. Будто знал, чего она боится. В темноте даже привычное кажется непознанным, так что рано паниковать.

– Гена?.. Ты?

Девушка понимала, что для Гены этот некто слишком молчалив. Вот и теперь незнакомец не спешил отвечать. Но он все еще был рядом, Фаина слышала его ровное, глубокое дыхание. Тогда она протянула руки, чтобы проверить.

Да, все еще здесь. Может, над ней просто решили пошутить? Припугнуть. Таинственно молчать в темноте, ха-ха, как остроумно.

Фаина принялась ощупывать стоящего перед собой, приблизившись на расстояние шага. Явно мужская грудь. Оголенная, приятная на ощупь кожа. Ее хочется гладить, прижаться к ней щекой и закрыть глаза. Пальцы нащупали две очевидные выпуклости, и Фаина, ужасно смутившись, тут же опустила ладони к животу незнакомца, остановившись в районе пупка. Рядом стоящий клокочуще прочистил горло, вызывая мурашки.

– Ты не Гена, – выдохнула она и стыдливо опустила голову. Голос надломился – то ли от возбуждения, то ли от страха.

– Мхрф, я определенно не Гена.

Можно было дать руку на отсечение, что не-Гена ухмылялся, издавая эти странные звуки.

– Это ты. – Девушка безвольно опустила руки, будто пойманная с поличным.

– Я, – признался голос.

Имена были лишними.

Они и так поняли друг друга.

Сейчас, не видя его брезгливого взгляда, с ним было легче разговаривать. Никто из соседок не поверит, кого ей довелось облапать, пока отключали свет… Девушка старалась поддержать диалог, насколько ее хватит. Нечасто выдается возможность побеседовать с самим Яном без посторонних.

– Прости, что руки распускаю, – спохватилась Фаина. – Не думала, что здесь будешь ты. Так глупо.

– Тебе легче, когда света нет? – тихо поинтересовался он. И снова это странное «мхрф», будто какой-то присвист к речи, которого не было раньше. Которого нет, когда светло.

– Я бы так не сказала.

– Тебе легче, когда ты меня не видишь, – понял голос. Фаина даже представила себе, как его обладатель кивнул.

– Вроде того, – призналась она и нервно рассмеялась. – Но куда все делись? Минуту назад я слышала голоса. И был какой-то свет.

– Зачем тебе остальные, м?

Она не сразу нашлась, что ответить.

Слышать голос Яна без самого Яна было странно. И в то же время очаровывало. Словно речь отделилась от тела и парила в воздухе сама по себе. Властный и немногословный, Ян был вездесущ. Ему хотелось повиноваться. Опуститься перед ним на колени и мечтать, чтобы он коснулся костяшками твоего лба, провел пальцем по линии носа…

Фаина прогоняла странные мысли из головы, хмуря брови в темноте.

– Мне нужны остальные. Кто-нибудь из них. Я к ним шла. – Почти бессвязный набор слов, но ничего осмысленного выдать не удалось.

– Ты боишься темноты.

– Мне нужна свеча. И я вышла взять ее у кого-нибудь.

– Не обманывай себя. Ты вышла ко мне.

Тут Фаина ощутила, что ей сжали запястье и поднимают его на уровень талии, переплетая пальцы. Она хотела отпрянуть, но ее не отпустили. Сердце съежилось в точку от укола иглой.

– Ты чего?

Волосы на голове зашевелились. Либо от ужаса, либо Ян играл с ними свободной рукой. Фаина уперлась ему в живот, чтобы вырвать ладонь из тисков, но с каждым ударом из груди вылетало лишь довольное уханье и все новые звуки, слабо похожие на людские. «Мхрф».

– Не надо со мной играть. Ты ведь не такая, как остальные.

– Именно поэтому я хочу уйти.

– Перестань. – Внезапная грубость и твердость стали. Больше с ней никто не собирается любезничать.

И Фаина перестала, ибо голос так повелел. Казалось, все люди на этаже на время куда-то телепортировались. Лишь они вдвоем увязли во тьме.

– Кожа твоя, медом гладким покрытая, – начал Ян, и у нее все обледенело внутри.

Как? Что? Откуда он?..

– …медью на скулах жестоких блестящая, – не без удовольствия продолжал сосед, смакуя каждое слово приятным баритоном, – полупрозрачным текущая вниз янтарем.

– Замолчи, – сквозь зубы зашептала Фаина. – Замолчи!

Так стыдно ей не было еще никогда. Но как он мог узнать?! Какой позор… он прочитал. Он все понял. И понял неправильно.

– Зелень, таинственная, приглушенная…

– Это не про тебя, – выпалила она, краснея так, что темнота стала спасением от дополнительного позора. Щеки пылали, в висках издевательски шумела кровь.

– Но мне больше нравится другая строфа. Очень меткая.

– Замолчи, Ян. Ради твоего же блага, выпусти меня и дай уйти.

– Дьявольски, дьявольски мерзок и притягателен взгляд твой и все, что его окружает. Ты почти нащупала. Но я слишком подсказываю, а не должен.

– Довольно! – Фаина так разозлилась, что вырвала руку, словно обиженный ребенок. – Если ты не знал, читать чужие дневники – плохо.

– Ты не представляешь, насколько я плох, Фаина. Я неразрывно связан со всем плохим, что происходит в мире. Не стоит за это меня винить. Таков уж я.

– Ты… невыносим! И не смей больше трогать мои вещи, взломщик!

– Фаин, ты чего кричишь?

– Что?

Пришлось вскинуть руку и прикрыть глаза от резкого луча света. Какая-то сцена из «Секретных материалов».

– Это я, Гена. Мы нашли батарейки и фонарик. Ты чего тут одна в темноте делаешь?

– В каком смысле?

Фаина посмотрела перед собой.

Там никого не было.

Глава XII,

в которой Фаина оставляет вопрос без ответа

…Кроме указанных свойств, на падение дьявола с неба влияла еще и его непомерная похоть, причина падения столь многочисленных ангелов, гнавшихся за дщерьми смертных.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Закинув ногу на ногу, Фаина расположилась за кухонным столом и читала «Призрак Оперы», попивая черный чай без сахара, такой терпкий, что вязало во рту, как от незрелой айвы.

Около получаса назад она прикончила большую белую шоколадку – пористую, пьяняще сладкую, воздушно тающую на языке. Это были чудесные несколько минут непрерывного чревоугодия. То, ради чего стоит жить.

Теплая бежевая масса нежно обволокла желудок, остатками ублажая рецепторы. Губы и язык еще хранили вкус, который ни с чем не спутать. Вкус, от которого мутилось в голове. Белый шоколад…

Фаина всегда была к нему неравнодушна. Плитка этой прелести могла вывести ее из душевного равновесия, заставить забыть о диете, болезни, подарить истинное счастье. Пусть и на время. Но разве не в этом смысл любого счастья – в его краткости на фоне бесконечных пучин ненависти к себе и к жизни?

Девушка увлеченно перевернула страницу и отпила из кружки. Все бы ничего, вот только снова обожгла язык. Торопилась ощутить то, что напоминает о детстве, – полный рот сладостей плавится от горячего крепкого напитка, и тебе хорошо настолько, что остается зажмуриться.

Но Фаина быстро расправилась с шоколадкой не только поэтому. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как она вновь вредит себе, отклоняясь от наставлений врача. В блоке уже знали о ее болезни и симптомах, время от времени напоминающих о себе.

Соседи за ней приглядывали, порой слишком пристально. Даже усталость и плохое настроение принимали всерьез, отправляя пить лекарства и отдыхать. Не знал о диабете разве что Ян – но ему было плевать на все, кроме собственных увеселений.

А вот если бы на кухню в момент грехопадения зашел Гена или Кирилл, Фаине бы не поздоровилось. Она спрятала смятую упаковку и фольгу поглубже в помойное ведро, присыпала мусором. Заметить не должны.

В ближайший час появится Мила. Еще одна причина избавиться от улик. Подруга так усердно промывала Фаине мозги по поводу здорового питания, что проще было делать вид, будто слушаешься ее, чем противостоять напористой опеке. Всегда легче притворяться, словно мнение окружающих что-то значит для тебя. Но поступать по-своему.

Прежде Мила никогда о ней так не беспокоилась. Даже когда случилась та страшная ангина. В те две недели казалось, что и правда висишь на волосок от смерти. Когда ночью просыпаешься от удушения, потому что в горле отек, когда не можешь ни спать, ни есть от ужасной боли, которой нет конца, сложно представить, что впереди тебя ждет прежняя жизнь.

А сейчас подруга готова таблетки пересчитывать, дабы выяснить, все ли из них приняла Фаина и в нужное ли время. Неужели и правда происходит что-то очень серьезное? Почему же она не чувствует себя на краю гибели? Эта болезнь обосновалась в ней и разрастается невидимо глазу. Если ангина ни на миг не прекращала мучить тело, то диабет делает это изредка, весьма избирательно, как хитроумный садист в маскировочном костюме.

Фаина всегда наплевательски относилась к телу – оболочка из мяса и крови не заслуживает большого внимания. Так все и было, пока эта оболочка не стала давать серьезные сбои. А хотелось хотя бы до тридцати не волноваться о последствиях.

Теперь приходилось лечиться, стараясь соблюдать диету. Но пару раз в неделю она обязательно теряла контроль и компульсивно объедалась небольшой дозой углеводной глюкозы втайне от всех. Отказать себе в эйфории было выше ее сил. Чем крепче опутывала болезнь, тем ярче проявлялось пристрастие ко всему, что ей способствует.

Замкнутый круг.

А еще этот Ян… Каждое воспоминание о нем мучительно, словно жажда. Каждая мысль о нем превращает в засушенный ад и без того безрадостное существование.

За что он появился здесь, за что эта кара обрушилась на ее голову? Она сходит с ума. Иначе происходящее не объяснить. Но вот вопрос на миллион – что доконает ее быстрее: диабет или сумасшествие?

Размышляя об этом, Фаина упустила нить повествования, механически пробежав глазами целую страницу и не уловив смысла. Она нахмурилась и отложила книгу. Нужно сделать еще чая. Его запах успокаивает, помогает думать. Пусть даже думать над тем, что хотелось бы забыть.

Этажом ниже на лестничном пролете местный музыкант терзал струны, исполняя лучшие хиты Джонни Кэша в своей «грязной» манере. На кухню четвертого этажа доносились лишь самые звучные аккорды, но и по ним можно было узнать мелодию.

Фаине представлялось, будто парень курит и смотрит из-под полей широкой ковбойской шляпы – вдаль на красный шар уходящего солнца… Захотелось посмотреть какой-нибудь фильм подобной тематики. «Хороший, плохой, злой»? Опять что-то про Яна.

Внезапно раздался шум, рассеявший иллюзию, и в помещение вбежала Наташа. Прикрывая ладонью запрокинутое лицо, она ринулась к ближайшей раковине и включила воду во весь напор. Фаина не успела понять, что произошло, пока соседка коротко не обернулась. Нос и губы – в крови. Неужели новый ухажер все-таки припоймал ее? Может, хотя бы теперь перестанет ломиться в двери по ночам.

– Что случилось? Наташ? – Фаина подошла к ней, чувствуя себя неловко. Не знала, чем тут можно помочь.

– Да понятия не имею. – Голос девушки был ровным и спокойным. Значит, ничего сверхъестественного не произошло. – Никогда такого не было. И тут – на!

– То есть тебя никто не ударил?

Наташа посмотрела на соседку, искренне вскинув брови.

– Что ты имеешь в виду? Кому и зачем меня бить?

– Ну… даже не знаю. – Фаина пожала плечами. Тон ее намекал на то, что обе они прекрасно знают, кто это мог быть и зачем.

– Говорю же: просто пошла кровь. Без причины.

Наташа выпрямилась, вытирая лицо полотенцем, и добавила:

– У Лизы, кстати, то же самое было на днях. Это странно… Может, какой-то вирус? Или магнитные бури? Отчего идет кровь обычно?

– От… – Фаина задумалась, склонив голову набок, – облучения?

Наташа скривилась, приняв это за издевку.

– Надо провериться, – помрачнела она вдруг, будто вспомнила нечто неприятное.

– Не думаю, что это венеричка.

– А что тогда?

– Чем ты занималась, когда это случилось?

– Да ничем таким… вешала белье на балконе.

– Ты была одна?

– Ну да. Поначалу да. А потом выходил курить этот из 405-й. – Наташа даже закатила глаза, так ей не хотелось называть имя соседа. – Пробыл там пару минут и ушел. А какое это имеет значение? Мы с ним даже не разговаривали.

Фаина тихо опустилась на стул и уставилась в книгу. Наташа говорила что-то еще, а потом ушла, так и не дождавшись ответа. Наверняка, когда кровь пошла у Лизы, Ян тоже находился поблизости. Совпадение? Или организм, как и психика, тяжело справляется с присутствием этого… человека.

Накапливает что-то и в конце концов не выдерживает.

Если и раньше вокруг его фигуры происходили необъяснимые вещи, то почему бы и нынешние странности ему не приписать? Это было бы логично. Не только у Фаины открылась непереносимость Яна. А что, если у него дурная энергетика или что-нибудь в этом роде? И все, кто долгое время контактирует с ним, заболевают? Бред, конечно. Но разве есть другие версии?

Нет более закономерной в мире вещи, чем совпадение.

Фаина преисполнилась решимости со всем этим разобраться. Никто не поверит ее теории, даже если у всего блока, кроме Яна, одновременно хлынет носом кровь. Ее сочтут еще более странной, нежели сейчас.

Люди отмахиваются от всего, что не могут объяснить. Зачем утруждать себя поиском истины, если можно сделать вид, будто ничего не было? Возможно, все само собой рассосется. Никто ведь не запрещает на это надеяться. А пустые надежды так нравятся людям.

Необходимо каким-то образом заставить Яна сказать правду. Ведь даже черту ясно – он тут замешан. Вот пусть и объясняет то, что Фаина видела и испытала, но не может никому рассказать, не прослыв помешанной. Он будто специально хочет выставить ее умалишенной перед всеми. Довести.

Что ж, у него почти получилось убедить ее в собственной неадекватности. Но она не собиралась сдаваться.

Допустим, некоторые случаи еще можно объяснить рационально. Монеты она и правда могла упустить в панике – они, может, спрятались в складке внутреннего кармана, и при большом волнении она не сумела их нащупать. Турникет – заглючил, такое бывает. Штопор украли. Та девушка на улице могла и обознаться. Уколы? Примерещилось со страха. И так далее.

А вот откуда Ян узнал, что Фаина пишет в своем дневнике? Очень просто. Если он один раз сумел взломать дверь в ее комнату, сможет и еще раз. Другой вопрос – зачем ему это нужно? Проникать в крошечную комнатушку, захламленную, безо всяких ценностей?

Фаина представила себе, будто юноша рылся в ее вещах, обнюхивал их, словно животное. Возможно, что-то забрал себе. Какую-нибудь мелочь, пропажу которой она нескоро заметит. В отличие от штопора.

Мысли эти угнетали и раззадоривали одновременно. Фаина выдохнула и размяла лицо твердыми прямыми пальцами. Едва она попыталась сосредоточиться на сюжете книги, на кухню, легок на помине, вальяжно вплыл Ян.

Его движения казались вызывающе томными, полными потаенной сладости и неги. Он часто так передвигался, по-кошачьи, когда не обременял себя лишней одеждой. Без нее он ощущал себя по-настоящему в своей шкуре, щеголяя соблазнительным телом.

Ян был в свободных светлых брюках, босой, словно какой-нибудь святой мученик, сошедший прямо с облака на землю, несущий за собой свет и благословение господне. Эти длинные жилистые ступни… На них хотелось смотреть непрерывно, без стыдливости. Будто раскроешь какую-то тайну, наблюдая за тем, как кожа обтягивает суставы и мышцы.

Молодой мужчина легко подхватил чайник, набрал воды и поставил на плиту. Зашумел синий цветок огня, облизывая ржавое дно, испаряя лишнюю влагу. Не обратив внимания на Фаину, сосед нашел свою кружку и принялся тщательно мыть ее под струей воды.

Как всегда, в его жестах было некое таинство. Словно лишь ему одному во всем мире известны самые точные движения, самые выразительные взгляды, самые верные слова… и он не имеет права тратить их на ерунду. Как и разглашать.

Ян вел себя непринужденно, позволял наблюдать за собой и ничуть не интересовался зрителем. Прирожденный актер. Может, зря он отказался от роли в спектакле? Прав был тот парниша – дьявола должен играть только такой ублюдок, как Ян.

Гладкая матовая кожа его спины, груди и рук бросалась в глаза, как нежный медовый бисквит на пустом прилавке. Она должна быть сладкой на вкус, уверяла себя Фаина, настойчиво глядя в книгу и не разбирая ни строчки. Она обязана быть сладкой, как нуга или карамель.

Или как белый шоколад.

Ян неожиданно громко прочистил горло, будто в тишине зарычала собака, срываясь на лай. Фаина вздрогнула, подпрыгнув на стуле, подняла глаза на соседа, который снова испытывал ее нервы на прочность. Тот ухмылялся, будто слышал все, что она подумала.

Но это, разумеется, невозможно. Просто игра воображения. Ее фантазию поймали с поличным. Вы арестованы за желание укусить человека. Все, что вы подумаете, будет использовано против вас на суде божьем. Аминь.

Присмотревшись, девушка разглядела на спине Яна свежие царапины, а на левом плече – след зубов. Значит, кто-то уже попробовал его на вкус. А ему все равно, блуждает с голым торсом и глазом не моргнет.

Фаине стало противно. В голове пронеслись вполне естественные картинки совокупления с очередной дурехой, что радостно раздвинула перед ним ноги и вскоре была выброшена, как одноразовая посуда. Поели – и хватит. В следующий раз возьмем новую.

Фаина скривилась, чего юноша не заметил, но сделала бы то же самое, даже если бы он наблюдал за нею. Представить этого насквозь фальшивого человека в порыве страсти затруднительно. Как это существо может любить? Целовать кого-то? Гладить по волосам, шептать на ухо, быть нежным?.. Разве есть в нем хоть одна искренняя черта, кроме высокомерия?

Ожидая закипания чайника, парень сомкнул руки в кольцо над головой, зевнул, потянулся, хрустнул позвонками. От натяжения кожи на мгновение прорисовались несколько ребер. Обыкновенный вроде бы человек. Зевает, – значит, все-таки спит, кости есть. Внутренние органы, пожалуй, тоже, раз уж он питается. Все это глупо, конечно, но ничто так не напоминает нам о человечности и в первую очередь смертности, как подчеркнутая физиологичность.

Фаина прислушалась к ощущениям. Не пойдет ли снова кровь? Не стоит дожидаться, пока это случится. Нужно отсюда уйти и впредь избегать оставаться наедине с этим пышущим здоровьем и красотой мужчиной. Который словно с каждым днем по крупице обкрадывает живущих по соседству людей, насыщаясь чужой энергией.

Их взгляды пересеклись.

Теперь чай точно подождет.

Морально тяжело находиться один на один с существом, которое нельзя ничем смутить, нельзя вывести на эмоции, нельзя заставить произнести хоть слово или отвести глаза, если оно того не хочет.

Несмотря на множество вопросов, которые имеются у Фаины в его адрес, сейчас она не намерена его расспрашивать. Момент слишком неподходящий, плюс скоро придет Мила, плюс необходим хороший план. Или последняя капля, чтобы переполнить чашу терпения.

Девушка поднялась под неотрывным взором темной августовской листвы – взором надменным и подстегивающим. Подъем вышел излишне резким – голова ушла в крутое пике, ноги, затекшие от долгого сидения, не справились с простой задачей.

Большая доза сахара дала о себе знать, будто попала в кровь лишь тогда, когда девушка начала активно двигаться. Фаина пошатнулась и почти рухнула на пол, с грохотом схватившись за стул. Тот подскочил и громко ударился о стол, но все-таки спас ее от позорного падения. Крепко держась за мебель, будто за край обрыва, девушка поднялась на дрожащих ногах, избегая назойливого взора.

– Что с тобой? – нахмурился Ян.

Она повернула к нему голову и обожглась стыдом.

– Ничего.

– Врать мне бессмысленно.

– Да от тебя вообще трудно что-либо утаить. Включая собственные мысли.

Девушка выпрямилась и старалась привести в порядок дыхание. Казалось, еще минута на ногах, и она отключится. Как бы добраться до кровати?.. Эти несколько метров от кухни до комнаты в таком состоянии казались непреодолимыми. А присутствие Яна лишь усугубляет ситуацию.

За ошибки и слабости приходится платить.

И плата велика.

– Ты вредишь себе. – Ян скрестил руки на груди, осматривая ее исподлобья. – И тебе становится хуже.

Он становился все более раздраженным с каждым сказанным словом. И в то же время его тело напряглось – он готов был ринуться вперед и поддержать Фаину, если потребуется.

– Неужели? – Она попыталась удивиться его непобедимой логике, но голос охрип. – Как ты до этого додумался?

Даже сейчас, на грани обморока, она язвила в адрес Яна, сама не зная зачем. Очень хотелось пить. Как никогда прежде. Она – пустыня. Сейчас рухнет и рассыплется, забьется песчинками в каждую ямку и трещинку, останется здесь навсегда. Сухая и шуршащая, вечно выпрашивающая половую тряпку любой степени загрязнения, лишь бы с водой.

Ад.

– Сарказм тебе не поможет.

– И что же ты предпримешь на этот раз? – пришлось закашляться, чтобы продолжить: – Сделаешь так, чтобы у меня снова пошла кровь? Или что-нибудь серьезнее на сей раз? Я вся трепещу перед… твоим очередным фокусом.

– Этот тебе точно не понравится, – пообещал сосед.

– Можно подумать, мне нравились предыдущие.

Фаина не совсем понимала, о чем они говорят, но считала своим долгом поддерживать туманный диалог, удобряя едкими высказываниями. Не так уж часто Ян заговаривает с нею, чтобы упускать шанс что-нибудь выяснить или хотя бы уколоть его. Ну, или еще больше запутаться.

В голову словно киселя влили, мутного и густого, и теперь он там болтался, неравномерно застывший, ленивыми волнами катаясь от одного уха к другому. Мешал думать.

– Напрасно ты так с собой.

– Сама разберусь.

Нужно было уходить, но как заставить тело слушаться?

– Мне надоело.

– Что именно? – скривилась она, глядя мимо него.

– Твое отношение к себе.

– Это вообще не твое дело.

Ян нахально ухмыльнулся, чем вызвал пренебрежительный взгляд собеседницы. На каждый его оскал у Фаины имелся антидот в виде глубокого безразличия, граничащего с отвращением. Ян мог влиять на людей своей мимикой и жестами, умел убеждать, заставлять, совращать, но относительно Фаины все его уловки были безнадежны – они отскакивали от ее непробиваемого панциря, как пластиковые дротики от бетона, оставляя лишь мелкие царапины.

Он мешал ей жить, на этом его влияние оканчивалось. Глубже в мысли и эмоции девушки ему не удавалось проникнуть, как он ни старался. Хотелось верить, что он бесится от этого.

Фаине надоела бессмысленная перебранка, и она, пошатываясь, заставила себя уйти. Ян проводил ее взглядом, полным неприкрытого желания помочь, проводить до постели, чтобы она не упала, ведь была так слаба, что у него сами собой поджимались губы.

Это показалось Фаине странным, особенно в свете того, что каждая его фраза звучала как угроза. Впрочем, резкие смены настроения свойственны Яну так же, как и смена цвета – хамелеону, и не стоит удивляться, когда его гнев легким движением брови превращается в жалость. Или же наоборот.

Коридор расплывался перед глазами, бледно-зеленые стены кружились в медленном вальсе, обманывая – на них нельзя было опереться. Сознание оставляло ее. Не без труда дотащив бунтующее тело до двери, а потом и до кровати, Фаина упала и пролежала до тех пор, пока силы вновь не вернулись к ней.

Затем приняла таблетки и измерила уровень сахара. Глюкометр показывал число гораздо выше допустимой нормы. Плохо. А чего еще стоило ожидать, объевшись шоколада? И каким чудом отказать себе в сладком, если твою дерьмовую жизнь можно разбавить только маленькой ложкой меда?

Даже при смерти Фаина не сумела бы запретить себе конфету. Она сдерживает себя во многом, стала есть полезную (отвратную) пищу, значительно ограничила потребление сладкого и алкоголя! Казалось бы, за такие жертвы организм должен сказать спасибо, но и этого ему недостаточно! Если мозг не получает радости ниоткуда, кроме вкусовых рецепторов, больше ничего не остается, кроме как вредить себе.

Через четверть часа Фаине полегчало, и она отбросила мысль написать Миле с просьбой отменить визит на сегодня. Пусть приходит. Пусть ругает ее, вправляет мозги, сетует на ее безалаберное отношение к себе. Пусть. Она виновата и заслужила это. Если Мила отчитает ее, может, это приглушит совесть.

Фаина отлеживалась, раздумывая над тем, что сулит ей обещание Яна, оставленное без разъяснений, пока не явилась Мила. Та с порога заявила, что подруга выглядит слабой и похудевшей.

– Да нет, – отмахнулась Фаина с натянутой улыбкой. – Простыла немного.

– Сладкое ела сегодня, руку даю на отсечение.

– Я похожа на камикадзе? Точно не в день твоего визита.

– Да?.. А выглядишь так, будто приступ был недавно.

– Я всегда не очень себя чувствую после дневного сна. Сама ведь знаешь.

– Да? Ну ладно…

Фаина не собиралась лгать. Но почему-то так вышло самой собой. Мила, кажется, поверила. И тут же начала щебетать о своих делах.

– Ты зна-аешь, я так много симпатичных парней встретила, пока шла по студгородку, ну просто кошмар! В том плане кошмар, что надо мне тут почаще бывать, а то чего добро пропадает?

– Действительно, – по привычке откликалась Фаина, растирая затекшую шею.

Сейчас, когда Мила оказалась рядом, все дурное вдруг отступило. Фаине действительно становилось легче в присутствии этой легкомысленной девушки. Не так страшен становился диабет. Не так уж мистична вся ситуация с новым соседом. А сам Ян вообще отметался на задний план.

Они деловито расселись на полу и устроили долгожданный покерный турнир. Мила была в нем хороша и имела страсть к азарту, а Фаина всегда играла ради удовольствия, оставаясь безразлична к победе или проигрышу. Именно поэтому ей так везло.

Три раза она заставила Милу нервно ударить по полу от досады. Тройка на валетах, пара тузов и стрит до десятки. Не такие уж сильные комбинации, но Миле сегодня карта отчаянно не шла.

– Как говорил один киногерой, проиграв в казино: «Это значит, сегодня мне повезет в другом»[12], – заметила Фаина, стараясь поддержать подругу.

Посреди партии, когда вот-вот мог сложиться симпатичный червовый флеш, лицо Милы приобрело испуганно-растерянное выражение. Она не мигая глядела подруге за спину, на дверь, приоткрытую из-за духоты. Фаина обернулась, продолжая сидеть в позе лотоса. В нешироком проеме виднелась полоса мужского тела и часть лица с пугающе зеленым глазом, словно тлеющим изнутри.

Сосед просто стоял и смотрел на них. Без эмоций, но слишком пристально. И кто-то считает его нормальным? Фаина поморщилась и поднялась на ноги. Не теряя времени на расспросы, громко захлопнула дверь и заперлась изнутри. Сердце колотилось, как заводная игрушка.

– Извини за нескромный вопрос, но… кто это, черт возьми, был? – дрожащим голосом спросила Мила, позабыв о картах.

– Так… местный псих. Не бери в голову.

– И часто он так?

– К сожалению, да. Открой-ка форточку, а то мы тут задохнемся.

– Он странный. – Мила не двинулась с места, находясь под впечатлением.

– У него не все дома. Ты, кстати, побледнела. Как себя чувствуешь? Нет необычных ощущений?

– В смысле? – заволновалась Мила.

– У тебя когда-нибудь кровь из носа шла?

– О чем это ты?

– Ни о чем.

– Ты меня пугаешь.

– Забудь.

– Мурашки по коже, смотри. – Мила продемонстрировала руку. – С такими соседями надо быть осторожнее. У него взгляд маньяка.

Фаине вспомнилось, как Ян всадил в ее тело сразу несколько игл, выключив свет, и слова подруги показались не такими уж далекими от истины. С той ситуацией надо будет тоже разобраться при случае.

– Этот засранец на многое способен, но, к счастью, пока никого не убил.

– Пока?! Звучит тревожно, а не успокаивающе.

– Выбрось его из головы, я серьезно. Так будет лучше.

– Ладно. Постараюсь. На чем мы там остановились?

– Ты будешь повышать или нет?

Девушки продолжили игру, но сосредоточиться на ней стало невозможно. Ян словно какой-то вирус, опасный паразит. Если зацепил хотя бы раз, то уже не отвяжется. Сначала поражает центральную нервную систему, затем память, координацию… Все в организме постепенно выходит из строя. А потом начинаются кровотечения и недомогание. Логично? Даже очень. Нет, нужно отбросить бредовые мысли.

Играть больше не хотелось, и девушки включили «Футураму».

Миле нравился этот мультсериал, а вот Фаина смотрела его только за компанию. Ни за что бы не променяла она свою любовь к Спанч Бобу на что-то еще. Забавно, как в разные периоды своей жизни девушка воспринимала себя в качестве разных жителей Бикини Боттом. Лишь недавно она поняла, что сравнивает себя с ними, будто они ее личные архетипы.

Иногда она была как мистер Крабс – пыталась заработать все деньги мира, пахала как проклятая, задерживалась допоздна, берегла лишнюю копейку, брала дополнительную работу на дом, экономила.

Временами в ней просыпался ворчливый Сквидвард, и она ненавидела окружающих, особенно жизнерадостных, ведь их счастье загораживает обзор и искажает объективную картинку. Как и Сквидвард, Фаина была апатична, необщительна и саркастична – больше ничего не остается, когда тебе не суждено быть понятым хоть кем-то.

И еще один пример для подражания – Патрик. Девушка часто ощущала себя такой же неуклюжей тупицей, неизвестно как ускользнувшей от властной руки естественного отбора.

Обучаясь в вузе, она успела побывать и в роли Сэнди Чикс. Испытывала жадное любопытство к миру, задавала слишком много вопросов, грезила философскими системами и этическими экспериментами. Пока не поняла, что люди спокойно живут без этого. Им это просто не нужно, да и ей тоже, если смотреть с практической точки зрения.

Но чем старше становилась Фаина, тем сильнее ей хотелось походить на главного героя. Верить в чудеса и в доброту людей, уметь радоваться сущим пустякам, встречать каждый день с улыбкой, находить плюсы в самых дрянных ситуациях. Смеяться и плакать искренне.

И все менее достижимой становилась эта мечта.

Пока Фаина пялилась в экран, ничего не видя перед собой, Мила следила за сюжетом, смеялась и комментировала что-нибудь, не замечая, что подруга не отзывается. Подобное с ней происходило часто. Но стоило Миле напрямую обратиться к ней, та вздрогнула и вернулась из глубин сознания.

– Фэй?

– А?

– Говорю, в туалет хочу.

– И в чем проблема? Выход там.

– А если там будет он?

– Кто? – не поняла Фаина.

– Ну, тот самый. Маньяк.

– Ну и что? Просто не стой рядом с ним долго.

– Почему?

Фаина вздохнула и посмотрела в окно. Не стоило раскрывать все карты. Все равно ведь не поймет.

– Просто поверь мне на слово. Его лучше избегать.

– Да что у вас тут происходит? – с подозрением прищурилась Мила.

– У нас тут общага, тротил мне в зад! – Фаина пригрозила кулаком неизвестно кому, пытаясь развеселить и отвлечь подругу. Та была испугана и не скрывала этого.

– Ладно, я пошла. Если что, буду кричать.

– У нас, конечно, грязные туалеты, но не настолько же, – подыграла Фаина.

– Ты сегодня прям шутница. – Мила состроила рожицу и изменила голос на самый противный, чтобы сообщить это.

– Иди уже, пока в очередь не попала. Я за тобой полы мыть не буду.

Девушка достала из сумочки бумажные платки с миньонами и тихонько вышла. Пользуясь отсутствием бдительной подруги, Фаина потянулась к секретному отделению, достала конфету, сорвала этикетку, спрятала ее в карман, бросила блестящий леденец в рот и тут же раскусила.

Как жаждала она ощутить этот желанный и запретный яблочный привкус, кисло-сладкий. Но вместо этого во рту сделалось гадко, будто жуешь большую таблетку парацетамола, не запивая водой, и своей горечью она вяжет тебе язык, вызывая спазм.

Пришлось выплюнуть на ладонь кусочки леденца, словно битое зеленое стекло, поднести к лицу, обнюхать. Полупрозрачные, мокрые от слюны, они пахли и выглядели абсолютно так, как и полагается конфетам. Фаина тронула их кончиком языка. Горчит. Бред какой-то.

Пришлось выбросить эту и достать новую в надежде, что это был глюк – ее ощущений или самой жизни – и надо скорее сделать вид, что не заметил его. Но и вторая конфета отдавала горечью, и третья.

Фаина грязно выругалась. Что происходит? Это уже не смешно. Карамель не бывает горькой, конфеты не могли испортиться, ведь там сплошной сахар.

Вкусовые рецепторы сошли с ума. Бывает ли такое при ее болезни? Никто не упоминал о подобных симптомах – ни врач, ни на форуме в интернете, хотя, казалось бы, на форумах обожают приплетать все возможные и невозможные признаки.

Выбросив все три конфеты в мусорное ведро, Фаина испугалась. Нужно было срочно убедиться, что она не сходит с ума. А что еще поможет убедиться в этом, как не алкоголь? Девушка протиснулась за шкаф и достала оттуда тяжелую бутыль золотистого рома, жадно сорвала крышку, глотнула из горла, не опасаясь, что за столь неприглядным занятием ее может застукать Мила.

Нет, с ромом все было в полном порядке. Пиратское пойло из золотых запасов отправилось на законное место, ждать самого черного дня. Как будто он еще не наступил.

Фаина глубоко вздохнула. Все хорошо. Просто, возможно, с ее рецепторами и правда что-то не так. Например, так организм сопротивляется новой дозе сладкого сразу после приступа.

Наверняка это некие непознанные внутренние механизмы и всему найдется рациональное объяснение. Просто не нужно паниковать и придумывать глупости. Ну кто мог подложить тебе горькие конфеты, чтобы поиздеваться? Или обмазать твои конфеты чем-то… не надорвав фантика? Все это бред. Нужно подождать до завтра и попробовать снова.

Но где же Мила? Как-то слишком долго ее нет. Почему не возвращается? Неужели и правда попала в очередь? Сколько времени прошло, пока Фаина пыталась разобраться со своими ощущениями? Девушка обулась и вышла из комнаты, предчувствуя неладное.

Этаж казался пустым, если смотреть от балкона, и неестественно тихим. Не к добру это.

Девушка ускорила шаг. Она заглянула в туалет, на кухню, на лестничный пролет, но не нашла подруги. Звать ее по имени казалось глупостью. И тут зазвенел в спертом воздухе колокольчик – робкий смех Милы, смех маленькой девочки, которую рассмешил взрослый дядя, и она не смеет показать своих эмоций во всю полноту, как не смеет и не показать их вовсе.

Фаина нахмурилась и сжала зубы.

Она обнаружила Милу у раковин рядом с душем, в другой части этажа, далековато от функционирующего туалета. Мила была не одна, компанию ей составлял Ян. Молодой мужчина нависал над нею стеной из лакомой плоти, облокотившись мускулистой рукой о стену над розовой головой Милы.

Девушка вжималась в эту стенку лопатками, запрокинув личико вверх, чтобы Яну было удобнее гладить ее подбородок и губы, что-то тихо и непрерывно нашептывая. Они глядели друг другу в глаза так, словно ничего извне не могло бы нарушить эту связь. Мила то и дело хихикала, тая от прикосновений грубых мужских пальцев к своей нежной коже.

Она вся превратилась в мягкое податливое тесто в умелых руках этого мерзавца. Еще немного, и он сможет делать с нею что хочет. Прямо сейчас взять за руку и увести, дабы воплотить самые грязные фантазии.

Оба не заметили Фаину, что не на шутку разозлило ее.

– Мила, а ну-ка идем отсюда. Эта компания не для тебя.

Мила медленно повернула голову на звук, с трудом заставляя себя оторваться от зеленого взгляда. Она выглядела зачарованной. Потерянной и сонной. Пришлось взять ее за руку и насильно вырвать из гипнотического плена. Тело девушки поддавалось как мармеладная тянучка.

Ян и не думал препятствовать. Он глядел на Фаину с интересом и даже неким вызовом. Мила была словно не в себе, но, оказавшись на расстоянии от Яна, более-менее очухалась. Грозно посмотрев на соседа напоследок, Фаина увела подругу. Та еле переставляла ноги и то и дело оборачивалась, приоткрыв рот.

Минут двадцать продолжалась бессмысленная беседа, больше похожая на допрос проблемного подростка под наркотой строгими родителями. Мила будто ничего не могла вспомнить, как и ответить за свои поступки. Сколько бы Фаина ни билась, не удалось узнать ничего адекватного.

Вскоре Мила решила, что лучше ей, наверное, пойти домой. Фаина проводила ее, а возвращаясь к себе, столкнулась в коридоре с соседом и с нескрываемым раздражением задела его плечом.

– Держись от нее подальше.

– А от тебя? – тут же нашелся он.

Она оставила вопрос без ответа, хотя он обжег ее, пробрал до самых костей. Как мог Ян спросить у нее подобное? Наверняка просто издевался.

Фаина поспешила к себе. Нужно было еще многое осмыслить в тишине – без сладкого, но хотя бы с тем, что ей оставили как утешительный приз.

Глава XIII,

в которой Фаина выходит из себя и жалеет об этом

Дьявол может вводить людей в искушение, пользуясь также их предрасположениями. Ведь тело, предрасположенное к похоти или к гневу, легче поддается внушениям, связанным с этими страстями.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Фаина училась жить без сладкого, и давалось это предсказуемо тяжело.

Организм все еще сбоил – вкусовые рецепторы так и не вернулись в норму. Запрет есть то, что тебе хочется, морально тяготил. Ей казалось, уже целую вечность она ощущала проклятую горечь вместо желанного вкуса, который успокоил бы нервы. Теперь она испытывала удовольствие лишь от алкоголя. Она сошла бы с ума, если бы ей не оставили и этого.

Невыносимо хотелось ощутить вкус шоколада – пусть даже крошечной конфетки размером с горошину. В супермаркетах, двигаясь мимо рядов со сладостями, видя прямо перед собой все эти венские вафли с воздушной начинкой, разноцветные леденцы, густо покрытый медом чак-чак, разнообразие батончиков в молочном шоколаде, нугу с мармеладными вкраплениями и мини-тортики, Фаина испытывала мучения, несравнимые с муками ада. Ей хотелось сесть на пол и плакать. И неважно, что это ничего не изменит.

Ее лишили физической возможности употреблять любимые сладости, и не было иного выхода, кроме смирения, но к нему еще нужно было прийти. Безвыходность положения сводила с ума.

Иногда Фаина выпивала слишком много, и ее посещало безумное желание – купить себе несколько шоколадок и съесть назло, из вредности, несмотря на нестерпимую горечь во рту. Зажать нос и сожрать, бездумно, без остановки.

Кто сотворил с ней это и зачем?

Девушка старалась все свободное время забивать голову, лишь бы мыслей о странных выходках ее организма, а также о вероятном виновнике всего этого, там не оставалось. Возможно, когда-нибудь это пройдет. Или хотя бы ослабнет. А пока что придется быть раздражительной и злой. И пусть окружающие пеняют на себя.

В тот злополучный вечер Ян вновь переключил тумблер своего темперамента. Из молчаливого флегматика с печатью перманентной усталости на лице и взглядом, полным нетерпимости ко всем несовершенным вещам, его окружающим, он превратился в шумного гуляку, озорника и фата, смысл жизни которого заключается в том, чтобы как можно скорее прожечь молодость. В такие моменты гедонизм в нем достигал апогея.

Похожее бывало и раньше, но Фаина до сих пор не уловила, как это у парня получается совмещать в своем характере взаимоисключающие черты. Склонность любого человека к подобной переменчивости – по щелчку пальцев – была предупреждающим звоночком. Хотя, если подумать, таких звоночков прозвенело уже слишком много.

И вовсе это не пресловутая многогранность личности, о чем предполагали некоторые соседи, когда речь заходила о Яне и его переменчивости. Фаина была убеждена: это тот тип неискренности, когда люди ведут себя по-разному в зависимости от компании, в которой оказались. Что вряд ли заслуживает восхищения.

Ассортимент масок на лице никогда не нравился Фаине, как и способность быстро эти маски менять. И жаль, что Ян оказался таким тривиальным. С его внешностью подошло бы постоянно поддерживать образ молчаливого мизантропа с выразительным взглядом и темной душой, сокрытой за толстым панцирем высокомерия.

Иногда он таким и был, но сам же это амплуа разрушал.

Фаина привыкла быстро разочаровываться в людях, но Ян и тут сумел прыгнуть выше головы. Вечером он привел шумную компанию – множество девушек и парней, включая Кирилла со своей пассией, чтобы смешать в один адский коктейль водку, громкую музыку, танцы и грубые животные заигрывания. Должно быть, вся толпа не уместилась в 405-й – топот и голоса постоянно слышались то на кухне, то в коридоре, то на балконе. Горластая орда под руководством Яна заполонила этаж.

Взрывы смеха, звон стекла и визги поначалу не особо беспокоили Фаину. Что ей чужие развлечения, пока есть наушники, интернет и стаканчик пива? Главное, что в ее комнату никто не лез.

Несколько часов подряд она слушала альбомы Майкла Джексона и серфила сайты, собирая информацию для саморазвития (а этим уже надо было заняться всерьез, она чувствовала, как стремительно деградирует здесь), так что думать о вечеринке, эпицентр которой находился в нескольких метрах от нее, не приходилось.

Около двух ночи, собираясь ложиться спать, Фаина поначалу не поняла, почему музыка не прекратилась. Обычно стоило вынуть наушники, засидевшись допоздна, и тишина спящего этажа обрушивалась на тебя, ватой закупоривая уши, в которых только что была гарнитура.

Но не в этот раз.

Девушка откинулась на стуле, хрустнула шейными позвонками и протерла глаза. Усталость моментально дала о себе знать, свинцовой шалью опустившись на шею и плечи. Лень было даже подняться и переодеться, чтобы лечь в постель, не говоря уже о чем-то вроде бурного веселья по соседству.

Судя по звукам, вечеринка в самом разгаре.

«Неужели никого, кроме меня, это не беспокоит? – подумала Фаина с легким уколом негодования. – Почему коменда, при всей своей строгости к остальным, позволяет ему все это? За что такие привилегии? После одиннадцати все гости обязаны выметаться и уж тем более не издавать такого шума, чтобы лишать сна жильцов».

Негодование Фаины держалось на прежнем уровне те полчаса, что она терпеливо ожидала окончания вечеринки. Напрасными были ее надежды на наличие совести или хотя бы чувства меры у тех, кто этой ночью устроил себе праздник жизни.

Алкоголь убивает в человеке человеческое, которого там и так хрен да маленько. Фаина знала это как никто другой. Выходит, в Яне и убивать нечего, если каждый раз, устраивая попойки, сам он остается будто бы трезв, спаивая окружающих и наслаждаясь тем, что с ними происходит.

Девушка честно пыталась уснуть, надеясь, что сильная усталость возьмет свое и сознание отключится, несмотря на шум. Однако, как это всегда бывает, когда целеустремленно пытаешься уснуть, сон не идет. В отличие от пульсирующей боли в глазах и висках.

Нельзя сказать, что музыка была оглушительной, вызывающе громкой, но ее непрерывность нервировала так же сильно, как бесконечная капель подтекающего в тишине крана.

Пытка звуковыми волнами.

Некоторое время Фаина лежала в постели, накрывшись одеялом до самых глаз, невидящим взором уставившись в потолок, грязно-желтый от света настольной лампы, засиженный жирными летними мухами, и размышляла о том, что ей давно пора съехать отсюда.

Дело ведь не конкретно в Яне, а вообще в таких, как Ян. В таких, как Наташа. Нельзя изменить людей вокруг себя или ждать от них, будто они начнут ни с того ни с сего вести себя так, как тебе хотелось бы. Единственное, чему люди никогда не изменят, так это свой животной природе. Просто нужно зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе максимальную изоляцию от мира и его омерзительной пульсации.

Являясь человеком, Фаина понимала, что люди – это не для нее. Она никогда не научится с ними ладить. Они для нее какой-то иной вид живых существ, разума и мышления.

Ближе к трем ночи Фаина оделась, закапала в глаза и махом опрокинула в себя полстакана рома из ценных запасов – рассеять нарастающее раздражение. Затем обулась и решительно распахнула дверь. Плотная звуковая волна едва не отбросила ее назад. Девушка укуталась в вязаную кофту и прошла к 401-й двери.

Крепкий алкоголь на голодный желудок действовал пугающе быстро. И без рома сил почти не оставалось, а тут в виски ударило, колени ослабли. Фаина постучала, и Гена сразу открыл ей, будто только и ждал визита. Выглядел он замученно, ничуть не лучше гостьи. Вместе с мягкими шортами и растянутыми носками на пареньке были изможденное лицо и осоловелый от недосыпа взгляд.

– Проходи, – вяло проговорил он, пропуская соседку внутрь.

– Не холодно голому спать? – Девушка села на его кровать, потому что оба стула были насмерть завешаны никогда не утюженной одеждой. – Отопление ведь отключили уже.

– А я и не сплю, как видишь. – Гена грустно усмехнулся. – В отличие от Сани. Этому хоть из пушки стреляй.

– Завидую.

Без лишней скромности Фаина разглядывала приятную фигуру Гены. Широкие плечи, ключицы в связках мускулатуры, талия, бугорки тазобедренной кости, вырастающие из глубин низко сидящих на узких бедрах шорт. Сразу видно – человек спортом занимается. Ей всегда хотелось потрогать Гену, и порой она себе в этом не могла отказать. Не то чтобы парень был против, скорее ему не жалко. Гормоны берут свое. Оба были достаточно взрослыми, чтобы это понимать.

В комнате горела лишь маленькая желтая лампа, в свете которой многие очертания терялись, а взгляды оставались незаметны. Или же так просто казалось на задурманенную голову.

– Налить тебе?

– А что есть?

– Остатки сливочного ликера с прошлой субботы.

– Сибаритствуешь, сударь.

– Ну а как же.

Гена с хрустом в коленях присел на корточки и пошарил рукой под кроватью, пользуясь случаем, принюхиваясь к Фаине.

– А ты опять ром глушила.

– Ну а как же, – самодовольно улыбнулась она и по-детски заболтала ногами.

Миновало то время, когда феноменальный нюх Гены мог ее удивить. Парень достал красивую по форме бутылку, разлил ликер в рюмки на два мизинца, убрал обратно, плотно завинтив крышку. Бережет, отметила Фаина. Вкусный алкоголь в общежитии – ценная валюта. Ей ли не знать.

Они выпили, многозначительно посмотрев друг на друга перед глотком. Вкус был ванильный, мягкий, как у домашнего заварного крема, не такой агрессивный, как у пиратского пойла, долго держался на языке и не обжигал нёбо. Фаине стало хорошо. Музыка вечеринки здесь, почти у лестничного пролета, была слышна менее отчетливо, чем в ее комнате, освещение не резало глаз, да и вообще здесь был Гена в одних шортах и его можно было потрогать, если изловчиться…

Все равно Саша беспробудно спит.

– Сколько еще это будет продолжаться? – вздохнула она.

– Я уже ходил туда. Все лыка не вяжут, кроме, сама понимаешь, его. Этот – как всегда. Веселый, глаза блестят, а говорит и смотрит абсолютно адекватно. Ничем его не проймешь. Или он не пьет, как думаешь? Тогда зачем все это, если не ради пьянки…

Но Фаину сейчас волновало другое.

– И что он тебе сказал?

– Да послал, конечно. Ему сама коменда разрешила. Станет он тут каких-то соседей слушать, ага.

– За какие же заслуги, интересно.

– Учитывая ее характер – трудно представить. Одно я знаю точно: коменда знает какого-то другого Яна. Не того хамелеона, которого знаем мы.

Они озадаченно помолчали.

– Я очень хочу спать. Мне вставать завтра рано. Глаза болят, будто в них песок.

– У меня капли есть.

– Я уже. Мне нужен сон, а не «Визин». У меня к нему, наверное, уже иммунитет. Не помогает ни черта. – Фаина потерла глаза кулаками, что вызвало неприятное пощипывание.

– Можешь сходить. Но не думаю, что тебя там кто-то послушает.

– Когда-то это должно закончиться.

– Я собирался соорудить беруши. Только у меня нет ваты…

– А ты пальцами попробуй.

– Очень смешно, Афина.

Девушка скривилась. Колкостью за колкость. Именно Гена придумал ей это прозвище и, едва попадался случай, с радостью им пользовался. Но за вкусный ликер, гостеприимство и, самое главное, постоянный полураздетый вид парня с хорошим телосложением можно было потерпеть отождествление себя с богиней греческого пантеона. Пусть нелепое, основанное всего лишь на перестановке парочки букв.

– Нет, я все же разберусь с этим дерьмом, – заявила Фаина, – если через полчаса они не прекратят.

– Ты выпила. Не натвори глупостей.

Фаина ощутила подступающий к горлу гнев, похожий на невидимую рвоту, которую уже не сдержать ни усталостью, ни опьянением.

– А вот и натворю. Кого он из себя возомнил? И почему все сидят молчком, забившись в норы?

Почему Ян позволяет себе все это? Кто дал ему право? Чем он лучше других? С его заселением у Фаины одни проблемы.

– Ты же знаешь Яна и все его штуки … Кто захочет с ним связываться?

Она должна поставить его на место. Показать ему, что тоже имеет характер и личное мнение. Показать, что он тут не хозяин, а новенький. И должен соблюдать правила. Отомстить ему за весь пережитый страх.

– Вот свалилось счастье на наши головы… Что теперь, позволить ему вести себя так и дальше? Я не хочу, чтобы так было постоянно. Нужно что-то решать.

– Есть идеи?

– Нет. Или да.

Гена поиграл мышцами рук, перекатывая пустой стакан между ладонями. Грустная улыбка не сходила с его лица. Фаине захотелось прислониться к его торсу, примостить подбородок в выемку между массивным плечом и крепкой шеей и сладко уснуть. Но вместо этого она, удержав себя в вертикальном положении, спросила:

– У тебя есть пальчиковые батарейки?

Гена, нахмурившись, смотрел на нее несколько мгновений, переваривая внезапный вопрос. За столько лет он, как и прочие, так и не научился разбираться, что творится в голове этой девушки и чего от нее можно ждать. В каком-то смысле ему это нравилось. С такими, как она, классно дружить, но об отношениях с куском хаоса никогда не задумаешься всерьез.

– Вроде были. А зачем тебе?

– Были – так давай.

– Даю.

Парень прошелся по тесной комнате, порылся в завалах вещей, подсвечивая экраном телефона. Затем вынул из-под стола коробку с инструментами, нашел в ней пачку батареек и протянул Фаине.

– Спасибо.

– Так зачем?

– Скоро узнаешь. – Она поднялась, на что пришлось потратить много сил, которых почти не оставалось. – Я пошла.

– Постой. – Гена настиг ее у двери и коротко обнял.

Фаина сделала вид, что ничего необычного не произошло. И мускул на лице не дрогнул, пока по холке сыпались мурашки удовольствия. Секундная заминка и встреча растерянных взглядов в полутьме могли бы стать предпосылкой чему-то большему, нежели дружеские объятия, но Фаина была не в настроении играть с Геной в соблазнение и ретировалась.

В конце концов, когда ты засыпаешь на ходу, да еще и крепко выпил, что-нибудь может причудиться, об этом не стоит забывать. Да и глупостей наделать в таком состоянии легко. Одну из них Фаина и собралась осуществить, но с Геной это не было связано.

Идея пришла спонтанно и сразу же показалась гениальной. Не зря говорят: клин клином вышибают. А не поможет – так она хотя бы пыталась, в отличие от некоторых. Да, это был опасный метод, но фантазии на что-то иное – мирное и дипломатическое – попросту не оставалось. Желания сюсюкаться с этим ублюдком – тоже.

«Скорее это агрессивные переговоры»[13], – пронеслось в голове, вызывая ухмылку предвкушения небольшой шалости.

В коридоре было шумно. Пара девушек в коротких юбках и кофтах, мокрых на груди, гогоча, прошли в сторону балкона, не обратив на нее внимания. Слышались звуки совокупления с кухни. Фаина сжала кулаки и зашла к себе.

«Кажется, это не кончится до самого утра. И когда я стала настолько стара, чтобы раздражаться из-за чужих вечеринок? Впрочем, я никогда не умела веселиться. От алкоголя меня клонит в сон и забытье, а не в танцы. Именно поэтому я его и пью. Просто сбегаю из реальности».

Разыскивая в комнате старую коробку с инструментами, Фаина надеялась, что звуки, доносящиеся с кухни, не связаны с Яном. Ей хотелось, чтобы все собрались в 405-й, а затем уж она выйдет на сцену. Преподать им поучительный урок.

Что за остатки разума сохранились в затуманенной усталостью и алкоголем голове Фаины? Обнаружив то, что ей нужно, она не ринулась в бой, а решила выждать десять минут для верности. Нарушителям своего спокойствия она великодушно дала еще один шанс. А себе – время настроиться и отбросить страхи. Очень хотелось сладкого для успокоения. Но ничего. Проклятый Ян поплатится за все свои фокусы.

Девушка была уверена, что этаж не спит, а значит, то, что она собирается сделать, не нарушит чей-то сон, кроме, может быть, Сашиного. Зато подействует на нервы Яну и послужит хорошим примером всем остальным, кто выбрал терпеть.

Фаина села на кровать, вставляя недостающие батарейки в ручную дрель, оставленную бывшей соседкой. Минуты тянулись бесконечно. Наконец она поднялась и решительно направилась к 405-й, намереваясь выполнить затею, чего бы ей это ни стоило.

Злость отчаявшегося человека переполняла ее. Злость, которая лишает инстинкта самосохранения.

Пару раз бывшая соседка, одержимая в то время ремонтом, включала эту дрель при Фаине. Невыносимо громкий и назойливый звук хорошо ей запомнился. По уровню шума его можно было сравнить со взлетающим истребителем или даже маминой электромясорубкой. Дрель была увесистой, ее приходилось удерживать обеими руками. Фаина надеялась, резонатор окажется достаточно мощным, чтобы заглушить музыку.

Ее надежды более чем оправдались.

Оказавшись прямо перед ненавистной дверью, девушка подняла устройство на уровень лица и вдавила кнопку сразу тремя пальцами. Так, она надеялась, шум должен быть сильнее. Оглушительный звук заполнил, наверное, весь корпус общежития, весь район. Ничего не было слышно, кроме жужжащего рева машинки. Этот рев смерчем пронесся внутри черепной коробки, задевая все, что плохо лежит, ввинчиваясь в мысли.

Потешаясь над своей сообразительностью, Фаина бесконтрольно смеялась и не слышала смеха. Она думала о том, что, если бы не открывала рот, у нее могло бы заложить уши. А еще она думала о лице Яна, которое ей предстоит увидеть в ближайшие мгновения. Это веселило еще больше.

Прошло секунд семь, прежде чем дверь распахнулась, выпустив в коридор разгневанного молодого мужчину. Фаина отшатнулась, но пальцы продолжали упорно нажимать на большую желтую кнопку, будто оцепенели в этом положении. Ян захлопнул за собой дверь, лишив сцену свидетелей, и крупным шагом пошел на нее. Фаина видела, как открывается его рот, но, к счастью, не могла разобрать ни слова.

Она опять смеялась, так слабо и нелепо, как люди смеются лишь в глубоком сне.

Взгляд Яна наливался яростью. Он отобрал дрель, грубо толкнул девушку к стене и подался следом. От удара в солнечное сплетение у Фаины оборвалось дыхание. В наступившей тишине он не сказал ни слова, лишь гневно дышал ей прямо в ноздри, крепко сжимая инструмент. Лопатками Фаина упиралась в облезлую бледно-зеленую стену, холодившую спину. Зато прямо перед ней разгоралось пламя негодования.

Недолго думая, Ян снова включил дрель и поднес бур к виску Фаины. Его глаза обещали болезненную смерть. Девушка зажмурилась, не желая видеть в отражении чужих зрачков, как череп ее продырявит психованный ублюдок, как хлынет кровь на лица обоих. Прямо над ухом завизжал иглоподобный буравчик, и на волосы ей посыпалась мелкая бетонная крошка.

Когда шум вращения стих, Фаина услышала свое тяжелое, с присвистом, дыхание, норовящее превратиться в рыдания. Она скосила глаза, не смея шевельнуться.

Сверло на две трети вошло в стену меньше чем в сантиметре от ее уха. Ян рванул дрель набок, не отпуская ручки, и буравчик с треском надломился. Большая его часть осталась в бетоне, меньшая шампуром торчала у основания.

Парень швырнул дрель на пол. Глухой удар заставил Фаину вздрогнуть. Для пущей убедительности Ян ударил ладонью по стене над ее головой, на что поверхность отозвалась звонким хлопком, почти контузившим ее.

Ян дышал, как взбесившееся животное, и в этом дыхании снова проступали сиплые, свистящие звуки, которые она слышала однажды, столкнувшись с ним в темноте. И, возможно, по ночам, когда просыпалась от тревоги.

«Мхрф».

Больше Ян не потратил на нее ни минуты. Вероятно, посчитал, что преподал хороший урок и больше соседка не станет докучать. Что ж, он был очень даже прав. Смерти от рук разъяренного психопата мало кому захочется. Никто не смеет укорять Фаину в проснувшемся инстинкте самосохранения. А тот погнал ее в комнату, едва Ян безмолвно удалился, и заставил закрыться изнутри на все три замка.

Она понимала, что это не поможет, если Ян твердо решит достать ее. Не только потому, что он обладает навыками взлома. Он опасен и во многих других смыслах. Что-то подсказывало, он без проблем вынесет дверь при желании вытащить ее из комнаты. Не хотелось бы проверять это на практике.

Этот человек на многое способен. Он мог бы убить ее. Наверняка он этого и хотел, но сдержался. Много свидетелей.

Малый остаток ночи девушка провела в слезах и судорогах, насухую глотая успокоительное, потому что боялась выйти на кухню за водой.

Хотелось, чтобы все это оказалось кошмаром. Чтобы никакого Яна вообще не существовало. Трудно сказать, как и в какой момент ей удалось уснуть, но организм не выдержал долгого напряжения и принял экстренное решение отключиться.

Глава XIV,

в которой Фаина решается на разговор

…сведения о постоянной склонности демонов ко злому, об их грехах заносчивости, ненависти и высшего неудовольствия тем, что бог пользуется ими против их воли для своего прославления. <..> дьявол благодаря рассудку и воле совершает изумительные действия, несравнимые ни с какими силами земли.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Нельзя было оставлять происшествие без внимания.

Даже мимолетное воспоминание о нем будоражило Фаину, вызывая дрожь во всем теле. Никто, кроме их двоих, не видел этого. Да и что он сделал ей? Толкнул к стене и припугнул. Большего не докажешь.

Кто поверит, что она увидела во взгляде Яна, обычно таком индифферентном и даже апатичном, ярко выраженное желание прикончить ее на месте? Кто воспримет всерьез, если она скажет: это желание в нем уже давно?

Наутро снова шла носом кровь. Девочки жаловались на то же самое, успевая переговариваться и о том, что за сильный шум был глубокой ночью. Фаина отвечала, что не в курсе. Изображала недоумение (то есть шум музыки и гуляний их не смущал?). И боялась что-либо рассказывать.

На работе она была не в себе, что не осталось без внимания. Сложно было связать из слов предложение, когда Степа решил с нею побеседовать. В течение пяти часов Фаина печатала абзац, в котором не понимала ни слова. Хотелось приложиться к горлышку, и она жадно озиралась по сторонам, поднималась, шла к кулеру, набирала в пластиковый стаканчик воды и убеждала себя в том, что это не вода.

Ее трясло, стоило вспомнить, как ночью Ян чуть не просверлил ей висок. Почему он относится к ней с такой жестокостью? Понятно, что он такой не только с нею, но… Это не доведет до добра.

Как исправить ситуацию? Идти извиняться? Ни за что! Он этого не заслуживает. Но между ними накопилось уже слишком много дерьма. И все бы ничего, но это дерьмо было неоднозначным.

Он ненавидит ее? Или не ее конкретно, а всех. Он издевается над нею? Или просто слишком вспыльчив. Ему нравится запугивать, а затем вести себя как ни в чем не бывало? Ему нравится вводить людей в странное состояние выпадения из реальности? То он помогает ей в чем-то, заговаривая первым и даже улыбаясь, что для него излишне мило, то вновь становится грубым и дерзким, абсолютно безразличным к чувствам и боли других людей.

Фаина ждала окончания рабочего дня, как осужденный на казнь ждет рассвета. Она знала, что сделает, когда вернется домой. Конечно же, она пойдет к нему. Куда же ей еще идти? Уж точно не в свою комнату. И почему он притягивает ее, как магнит? Почему в последнее время все, о чем Фаина способна думать, – это странный сосед с омерзительным характером?

Яна стало слишком много в ее жизни.

И пора бы уже это прекратить.

Нужно поговорить с ним. Высказать все, что думает. Найти компромисс. А если не получится, что ж, пусть он убивает ее. Это будет лучше, чем жить и мучиться от догадок, от болезни, от ненависти к себе, испепеляющей каждую ночь. Сколько раз она уже хотела во всем разобраться, но становилось хуже. Может, этот раз будет исключением.

Прежде чем Фаина успела что-либо понять и точно решить, ее кулак уже коснулся двери в 405-ю. Она знала, что Кирилла сейчас нет дома, но нужен ей был вовсе не он. Ян на удивление быстро распахнул дверь, но с таким выражением лица, будто ожидал увидеть кого-то другого. Более приятного. А обнаружив всего лишь докучливую соседку, позволил своему пылу сникнуть.

На нем были элегантные очки в черной оправе, волосы взъерошены, клетчатая рубаха распахнута на груди, обнажая такой же символ, как и на распахнутом фолианте в его руках. Пятиконечная звезда, заключенная в круг. Он даже ничего не произнес. Вопросы задавать Ян умел и глазами, что отличало его от множества других людей.

– Нужно поговорить.

– Зачем?

– Ты и сам знаешь.

Ян флегматично вздохнул и впустил ее, хорошо отыгрывая свою роль. На самом деле он давно ожидал этого визита, заподозрив в Фаине удивительную наблюдательность, которая могла бы выйти ему боком, если бы Ян не был тем, кто он есть, и не владел ситуацией при любом развитии сюжета.

Пока Фаина не видела его лица, парень позволил себе довольную ухмылку. Закрыв дверь, он положил книгу на полочку обложкой вниз, прислонился спиной к двери и сложил руки на груди в ожидании шоу, которого давно желал. Закончив беглый осмотр комнаты, которую видела уже не впервые, Фаина остановилась у окна и развернулась на пятках, чтобы встретиться глазами с соседом и продемонстрировать свою решительность.

– Что все это означает?

– Не понимаю, о чем ты.

Фаина скривилась. Снова Ян нацепил одну из своих масок. Чтобы разбить ее, потребуются усилия. Девушка решила не торопиться, предчувствуя, что разговор будет долгим и обстоятельным, с аргументами, доказательствами и прочими ораторскими штуками, которые она так не любила и которые были совершенно не нужны, когда собеседники прекрасно знают истинное положение вещей.

– Нет, Ян. Ты только делаешь вид, что не понимаешь. Ты всегда только делаешь вид, – тихо проговорила она.

– Чего ты от меня хочешь?

– Одной простой вещи. Я думаю, ты можешь дать ее мне. Я уверена в этом. – Она выждала и добавила: – Объяснения.

После этих слов в комнате возникло такое напряжение, что Фаина боялась шевельнуться. Будто стоит совершить малейшее движение, она тут же потеряет равновесие и упадет в потоки лавы, жадно пожирающие пол и стены. Ей стало душно, как зачастую бывало в присутствии Яна, и голова кружилась.

– Что же я должен тебе объяснить, Фаина? – Один его тон издевался над нею.

– Вот, опять. Хватит притворяться. Здесь нет никого, кроме меня, чтобы притворяться.

Ян пошевелил бровями, рассматривая соседку. Она говорила негромко и сдержанно, но вполне уверенно. Словно пришла сюда раскрыть все его карты и не уйдет, пока не сделает этого. Становилось все интереснее. Сосед угрожающе прочистил горло.

– Я не знаю, с чего ты взяла, будто хорошо меня знаешь и, более того, можешь командовать мною. Ты находишься на моей территории, ты сама ко мне пришла, так что, будь добра, отвечай на мои вопросы. И не пытайся установить здесь контроль – вспомни, чем это закончилось в прошлый раз.

Фаина нервно усмехнулась, припоминая множественные уколы в темноте. Волоски на шее зашевелились. Страх развязывал ей язык. Она просто устала его бояться. Ее понесло.

– Знаешь, поначалу я думала, ты обыкновенный засранец. В общежитии таких полно. И с каждым годом подселяют новую порцию. Но ты оказался засранцем с осложнениями. Не понимаю, почему никто, кроме меня, не воспринимает всерьез твое поведение. Не надо так на меня смотреть. Я-то хорошо понимаю, что все эти странности напрямую связаны с тобой.

– Какие странности? – спросил Ян скорее для проформы. Его голос звучал уже с откровенной насмешкой.

– Если бы все кончилось на исчезающих в самый неподходящий момент предметах, а также на глюке турникета, я бы еще закрыла глаза. С кем не бывает. Но ты перегнул палку. Ты ведь не умеешь по-другому, да? Только в крайности. Либо не видеть меня в упор, либо выставлять перед всеми чокнутой, включая меня саму. Сначала история с той девушкой на улице, потом ты проникаешь в мою комнату, читаешь мои записи… Я перестаю ощущать сладкое после тех твоих слов на кухне, что тебе надоело, как я к себе отношусь, и да, ты чуть не убил меня дрелью! Это уже перебор, тебе так не кажется?

Ян не выдержал и поперхнулся звуком, напоминающим собачий лай. Фаина строго посмотрела на него. У нее дрожали пальцы, но она их прятала. Психологически тяжело высказывать что-то человеку с таким взглядом. С глазами давно умершей рыбы.

– Насчет дрели – это была лишь твоя выходка и ее последствия. Плюс я был сильно пьян. В комнату твою я действительно однажды проник, когда ты меня попросила, и не более. Но с чего ты решила, что я причастен к остальному?

– Я это знаю.

– Откуда?

– Да просто я не слепая, – с нажимом проговорила она. – В отличие от всех.

Такой ответ удивил Яна. Девушка действительно оказалась опасной. Слишком наблюдательна. Слишком доверяет ощущениям и интуиции, а не здравому смыслу. Такую трудно убедить в том, что она сходит с ума и все происходящее – плод ее фантазии. Даже если весь этаж будет твердить одно, она продолжит настаивать на своем.

Но Ян и не таким хребет ломал. Ему и покрепче орешки попадались, но его клыки пока что справляются с этим делом и раскалывают даже прочную скорлупу.

Он оторвался от двери и приблизился к девушке, пока она рассматривала статуэтку Сфинкса на столе, делая вид, что не боится. Но Ян чувствовал ее страх. От нее фонило ужасом, клубы его разбегались по полу полупрозрачным дымом. Странно, что ей удается держать себя в руках. Она гораздо интереснее, чем показалась вначале. Все они тут притворщики. Поэтому Ян здесь и обосновался.

– Ты и твои друзья считаете меня лицемером, не так ли?

Вопрос прозвучал совсем не по теме, и это выбило Фаину из колеи. Она слегка отшатнулась от напора медово-зеленых глаз, но это не помогло. Ян не требовал ответа, он констатировал, нарушая идеальный сценарий дальнейшего диалога, который она придумала.

– С чего ты это взял?

Невозмутимости в ее голосе мог позавидовать кто угодно. Не хотелось, чтобы Ян узнал, будто они с друзьями обсуждают его за спиной. Сейчас, один на один, это было бы лишним. Фаина вознамерилась вывести на чистую воду сукиного сына, а значит, нужно ему подыгрывать и как можно чаще прикидываться дурой.

– Так что за прозвище вы мне присвоили, позволь узнать? – вкрадчиво спросил Ян.

Он будто и не слышал Фаину. Гадкая насмешка всезнания плясала в его бесовском взгляде. Он затеял нечто, после чего девушка заречется входить в эту комнату. И теперь, утвердив план действий, подбирался к кульминации с тем же удовольствием, с каким можно поглощать хорошо прожаренный кусок мяса. Отслаивать по кусочку. Неторопливо. Разбавляя вином сильный вкус специй.

– Гусеница, которая так и сгниет, ожидая превращения в бабочку. Ты знала, что ими питаются хамелеоны?

Девушку передернуло, как от удара током. Он не мог этого знать. Не мог где-то услышать.

Фаина ощутила неприятную рябь в желудке. Первый симптом тошноты и следующей за нею мучительной рвоты. Она все еще не понимала, что ей сказать, чтобы это прекратилось. Он снова читал ее блокнот. Нужно отвадить его рыться в чужих вещах и вмешиваться в чужие жизни, как бы он это ни проворачивал.

– А еще хамелеоны меняют цвет кожи, правильно? – осклабился Ян.

Грубый толчок заставил Фаину подчиниться гравитации. Истощенное тело наткнулось на преграду, с деревянным стуком преодолело ее и опрокинулось на кровать.

– Вот и смотри на меня, гусеница.

Девушка скривилась от боли и попыталась дотянуться до ушибленной области с обратной стороны колен. Одеяло под нею смялось. Выпрямляя ноги, она беспомощно задергалась на постели, точно так же сокращается крупная рыба, оказавшись на льду и стараясь вновь достичь проруби. Ее попытки подняться привели в движение стоящую рядом тумбу, и стакан с водой опрокинулся на пол.

Задорный звон позволил Фаине сконцентрироваться на происходящем, будто вместе с тонким стеклом треснула и разбилась удушающе прочная оболочка паники. Конечности окаменели, тело не подчинялось простейшим командам, неуклюже ворочалось в зыбучих песках толстого одеяла.

– Что происходит? Почему я…

Подняться не удавалось. Нечто незримое удерживало ее на месте, как бы она ни изворачивалась. Как будто впрыснули в кровь лошадиную дозу парализующего яда и он отяжелял каждую клеточку организма.

Фаина отыскала взглядом единственного, кто мог быть виновен в происходящем, и прекратила дергаться, расширив глаза. Ян расстегивал последнюю пуговицу на рубашке. Полы ее разошлись, полосой обнажая безволосую упругую грудь и плоский живот. Затем руки его опустились, и он замер, глядя безо всяких эмоций.

– Что ты собираешься сделать?

Нет ответа.

Фаина была дезориентирована. Щеки горели, будто кто-то заставил ее наклонить голову над ведром свежесваренной картошки. Мозг не знал, как реагировать на происходящее, не успевал анализировать события и выбирать стратегию поведения. Хотелось смеяться и рыдать одновременно.

– Остановись! Что бы ты ни задумал… Ян!

Но тут нечто, чему нет места в реальности адекватного человека, стало происходить в 405-й комнате, и Фаина поняла, что это – последний рубеж ее психики, который она вот-вот перешагнет. И ничего уже не будет как прежде.

Видимые участки кожи молодого мужчины менялись. Небольшие очаги в районе шеи, ребер и паха стремительно багровели, разрастались и сращивались.

Несколько мгновений спустя кожа Яна выглядела так, словно ее тщательно покрыли слоем карминовой краски.

Вытянутое лицо изменилось: губы потерялись на киноварном фоне, оставив на своем месте тонкий черный разрез; лоб и скулы блестели, словно свежее мясо, натертое паприкой; глубокие впадины сделали глаза еще более выразительными, подчеркнули пропасть, которая крылась в них. То были глаза величественного лжеца и неумолимого торговца смертью.

Фаина потеряла чувство реальности и старалась не шевелиться. Была абсолютная уверенность в том, что она не спит, а значит, всему этому можно найти рациональное объяснение. Как ни странно, пока что это объяснение не желало осенить разум, бьющийся в конвульсиях.

Главное – не двигаться. Если не делать резких движений, хищник не нападет. Так всегда говорил отец. Раньше эта схема работала безотказно. На охоте. С животными. Но что перед нею сейчас?

Ян расхохотался, наблюдая за ее реакцией (или читая ее мысли?), мышцы на его изменившемся лице и теле загуляли пугающе новым образом, и вот тогда Фаина по-настоящему запаниковала. Ей хотелось уйти, но двинуться с места не получалось, а вынести эту фантасмагорию в здравом уме едва ли возможно.

Рванувшись изо всех сил, девушка вскрикнула. Так кричит лишь тот, кто принимает смерть лицом к лицу и в последний миг жизни стремится обрести силу, чтобы не умирать трусом. Постель почти отпустила Фаину, но горячее красное тело врезалось в нее и повалило обратно, плотно накрывая собой.

Не прекращая вырываться, девушка с ужасом поймала взгляд кого-то, издали похожего на Яна, прямо напротив своих глаз, хотя слезы и застили ей обзор. Он играючи стискивал ей то запястья, то шею, вдавливая в кровать своим весом, утробно рычал, имитируя смех, и никак не реагировал на удары.

«Мхрф».

Кожа его лица, рук, груди и живота все еще была насыщенно-красной, глянцевитой. Однако, соприкасаясь с телом и одеждой девушки, никакого пигмента не оставляла.

В этом смерче из плоти, ужаса и насилия быстро возник недостаток воздуха. Фаина сбавила темпы сопротивления, обессиленная борьбой, которая оказалась ей не по плечу. Пышущее жаром лицо наклонилось к ней, плотоядно разинув рот. Белые зубы и глазные яблоки пугающе контрастировали с насыщенно-красной кожей.

Такого она даже в кошмарах не видела.

– Где же теперь твоя проницательность? – спросил он, до хруста сжимая ее запястья.

Голос был прежний – голос соседа по общежитию, пусть и самодовольного ублюдка, но человека. Это немного успокоило Фаину. Она притихла, чтобы восстановить силы и нанести решающий удар, который поможет ей вырваться и сбежать, но не успела.

Дыхание всех сладострастников грешного мира коснулось ее щеки, чтобы незамедлительно впиться в плененные губы. Фаина замычала, испугавшись того, как горяч и влажен был рот, алчущий ее языка. Ян упивался обездвиженностью жертвы, наконец-то он мог проявить всю власть и жестокость, на которые способен.

Прелюдия имела все шансы превратиться в стокгольмский синдром, слишком настойчив и заразителен был этот напор, слишком давно у Фаины не было мужчины, который вожделел бы ее так же, как Ян (если это все еще был Ян). Но внезапно она словно вынырнула из-под воды, очутившись на кровати в своей комнате.

Она долго и сипло откашливалась, зажмурив глаза так, что веки, казалось, вот-вот порвутся от напряжения. Спазмы стискивали ей горло, как если бы она долго находилась на большой глубине и чуть не утонула.

Но воды в глотке и легких не было – наоборот, испепеляющая сухость. Даже хуже, чем при повышенном сахаре, когда пустыня во рту – ежедневная норма. Но сейчас все иначе. Что-то было не так прямо внутри, будто дым или сажа. Фаина изо всех сил пыталась выкашлять это, но не могла.

Внутренности ощущались обожженными, глаза слезились, ресницы казались обгоревшими, но выглядели нормально. Идиотская мысль о том, что ее как будто на мгновение засосало в ад, не отпускала, поражая своей убедительностью при полном сюрреализме.

Лишь через четверть часа эти фантомные ощущения стихли. И девушка наконец пришла в себя. Гортань раздирало, голова налилась тяжестью, но это ничего. Нужно сконцентрироваться на чем-то, кроме боли, и тогда сознание прояснится.

Физическую боль можно унять, если разум чист, но не наоборот – ты же помнишь, Фаина?

Для начала девушка восстановила дыхание и осмотрелась. Она действительно находилась в своей комнате, в своей постели. За окном притаились глубокие сумерки, чего быть никак не могло. Когда Фаина направилась к соседу, на часах было около трех, разгар солнечного дня.

Как же она оказалась у себя? Почему прошло столько времени? Может, она потеряла сознание, а Ян отнес ее сюда? Фаина вспомнила, как кожа на нем краснела растущими пятнами, и вздрогнула. У нее не было никаких идей для объяснения случившегося. Точнее, никаких разумных идей.

Девушка откинула одеяло и обнаружила на себе ночное платье. Забавно, ведь она не надевала его. И уж тем более не ложилась спать. Однако кто-то пытался убедить ее в этом.

Босые ступни тихо опустились на холодный пол. Мягкая изогнутая подошва, чуть отросшие после бритья волосы на больших пальцах, плоские пластины прямоугольных ногтей, бледно-розовые лунулы. Связки и вены загуляли под бледной кожей голеностопа, когда девушка поднялась с постели и сделала пару шагов.

Будто впервые пробовала ходить.

Ночнушка висела на ней, как на вешалке. Сейчас Фаина чувствовала себя обычно, но все равно налила воды из фильтра и промочила горло. Хотелось достать из запасов самый дорогой алкоголь и…

Напиться, забыться, вырубиться.

И проснуться где-нибудь в Исландии – счастливой женой лесоруба и матерью забавного белокурого мальчугана с красивым скандинавским именем. И чтобы кругом – нетронутые природные ландшафты восхитительной красоты, минимум цивилизации и людей.

Звенящая пустота в голове, непривычная тишина снаружи. Нет, это нельзя оставлять вот так. Я не куплюсь на все эти трюки, не подумаю, что, верно, схожу с ума, не приму произошедшее за сон, как бы кто ни хотел выдать события за игры моего разума. Я в здравом уме и хорошо помню, что делала и чего не делала.

Фаина решительно грохнула стаканом о стол, развернулась на розовых пятках и направилась к двери. Но уже обувая тапочки, поняла, что вся дрожит от страха – узкая ступня никак не попадала в прорезь, обувь отскакивала от ноги. Ощутив слабость, девушка опустилась на пол, схватила себя за волосы на висках и тихонько завыла.

Не было сомнения, что она психически здорова. Как не было и адекватного объяснения тому, что с ней происходит. Реальность ушла в жестокий диссонанс с правдоподобием. Фаине пришло в голову, что любой ненормальный убежден в своей адекватности, зато весь остальной мир для него сходит с ума. Она испугалась и поднялась, опираясь о стену трясущейся рукой.

Минуту спустя она, стиснув зубы, буравила взглядом портал в 405-ю. После серии яростных ударов вместо двери вырос темный проем, и на пороге появился Кирилл. Майка «I love San Diego», растянутые трико, взлохмаченный вид, легкая щетина. Наверняка оторвали от сериала или видеоигры – больно нетерпеливый взгляд.

Присмотревшись к гостье уставшими глазами, парень спросил:

– Не рановато для сна?

– Где Ян?

– Ян? – Кирилл нахмурился. – Да его с утра нет.

– Как это?.. – Фаина сморгнула с ресниц недоумение.

– Ну как? Ушел утром и до сих пор не вернулся.

– А где он может быть?

– Не знаю. Он меня в свои дела не посвящает, – лениво отозвался Кирилл.

Фаина поняла, что он врет и больше ничего ей не скажет.

– Ладно, – смирилась она и пошла к себе.

– А что ты хотела?

«Да как ты не видишь, что с тобой живет чудовище, Кирилл?! Очнись! Раскрой глаза! Здесь происходит что-то странное! С Яном что-то не так. Он… он вряд ли человек. Понимаешь? Нам надо отсюда сваливать. Как можно скорее».

– Уже ничего.

– Вид у тебя какой-то… – Парень сморщился, подбирая слово.

Фаина оглянулась через плечо, ожидая продолжения.

– Зашуганный, – добавил Кирилл и развел руками. – Что случилось все-таки?

– Об этом можно узнать только у Яна.

Кирилл пожал плечами и захлопнул дверь.

Редко ему удавалось понять Фаину полноценно, так что, можно полагать, ничего особенного не произошло. Временами она вела себя слишком странно; говорила мало, а то, что говорила, было похоже на ребусы, разгадывать которые Кирилл не умел и не желал учиться. Особенно сейчас, когда обрел свое счастье и потерял какой-либо интерес к чужим проблемам.

Порой ему казалось, что эта девушка сама себя не понимает. Неудивительно, что ее поведение озадачивает окружающих. А с тех пор, как здесь поселился Ян, больше ничему не приходится удивляться. В этом Кирилл давно убедился на собственной шкуре.

Может, с Фаиной сейчас происходит то же самое? Никто не знает, что у Яна на уме. Но с его планами лучше не бороться.

Глава XV,

в которой Фаину оклеветали

Я познал радость, хотя ее было слишком мало, но разве радости бывает достаточно? Конец страданий не оправдывает страданий, потому-то у страданий и не бывает конца…

Джонатан Сафран Фоер, «Жутко громко и запредельно близко»

Когда Гена впервые назвал нового соседа хамелеоном, кто мог представить, чем это обернется?

Сейчас, став невольным свидетелем пугающего перевоплощения, Фаина размышляла о том, что лучше бы Гена промолчал в свое время и мысль о смене цвета кожи никогда бы не побеспокоила ее разум, не материализовалась, обдуманная сотню раз.

Конечно, Гена не виноват. Он имел в виду социальную адаптацию, но оказалось, его слова можно воспринимать и буквально.

Фаина навсегда потеряла душевное спокойствие. Ей до безумия хотелось рассказать обо всем, что она видела своими глазами, Гене или хотя бы Денису (девочек она в расчет не брала), но нельзя. Почему нельзя? Сложно объяснить этот запрет даже самой себе.

Сидело в ней некое иррациональное предчувствие: если поделиться переживаниями хоть с кем-то, расчесать этот волдырь до огромного красного пятна, к ней уже не будут относиться как прежде, а вот Ян выйдет сухим из воды, как и всегда.

А так хотелось освободиться от гнета узнанного, выложить все подчистую, облегчить зацементированную душу, сорвать с себя оковы безумия. В дневнике тоже не стоило ничего записывать – откуда-то Ян мог узнавать его содержимое. Осталось лишь одно место, где можно безопасно хранить информацию, – собственный разум.

После пережитого страха Фаина не собиралась заговаривать с Яном, даже если он первый начнет диалог. Отвращение к нему, смешанное с опасением и беспомощностью, превысило все допустимые нормы, перехлестнуло высшую отметку.

Она больше не будет смотреть в его сторону, требовать объяснений, вваливаться в его комнату, дышать рядом с ним, стоять в одной очереди. Может, если не нарываться, он оставит ее в покое. Ведь если упорно игнорировать проблему, она исчезнет сама по себе. Верно?..

В том, что ей пришлось увидеть и испытать, Фаина винила только себя. Стоило раньше понять, что никто не собирается отвечать на ее вопросы и объяснять сложные вещи, происходящие вокруг. Никого не волнует, что сама она слишком глупа и слепа, чтобы сложить картинку воедино. Или слишком привыкла лгать себе, чтобы признаться: картинка давно сложена и маячит перед глазами краснокожим оскалом.

Лучше бы Ян действительно просверлил ей голову в тот вечер, избавив от неизбежности увидеть его таким, каким он может быть.

«Гусеница, которая так и сгниет, ожидая превращения в бабочку. Ты знала, что ими питаются хамелеоны?»

Стоило вспомнить нечеловеческую жестокость, с которой он до хруста сжимал ее тело, чудом не сломавшееся пополам, и волоски шевелились на висках. Белые зубы и глаза, черный разрез прямо напротив ее рта, безумие сочится из каждой поры на глянцевой терракотовой коже…

То, что Ян сотворил с ее психикой, стало апогеем их взаимоотношений и одновременно финальной точкой, которую Фаина решила поставить со всем напором, на который способна. Больше ничего не будет как прежде, это очевидно. И хуже уже точно не станет, что приносит некоторое облегчение.

Трудно себе представить нечто более сюрреалистичное, нежели минувшее событие. Значит, самое страшное позади?

Фаина перевела себя в режим молчания и почти полного игнорирования происходящего. Прежде чем что-то радикально менять, надо было разобраться в себе. Довольно долго она ни с кем не общалась, прислушиваясь лишь к внутреннему голосу, который никогда ее не обманывал.

За это время она видела проклятого соседа всего пару раз, и то мельком, а это успокаивало куда лучше пустырника. Спокойная жизнь без Яна в поле зрения – вот что ей необходимо.

Жаль, ни один доктор не выпишет ей такого лечения, а в аптеке не выдадут волшебных таблеток, от которых все пройдет, словно страшный сон, а новый сосед испарится, будто рассосавшаяся опухоль.

Фаина дала себе слово накопить денег и съехать отсюда при первой же возможности, замуровав глубоко внутри страх перемен и вечное нежелание прилагать усилия, чтобы изменить свою жизнь. Она справится. И пусть после этого попробует ее достать. Глубоко внутри себя она понимала, что, если Ян захочет, он найдет ее, куда бы она ни спряталась. Его юрисдикция не оканчивается студгородком.

Наверное.

На этот раз Фаина пыталась навести в голове порядок без помощи алкоголя, что давалось предсказуемо тяжко. Однако на неопределенное время было решено вообще от него отказаться – это имело свои плюсы и в финансовом плане.

Цифры на глюкометре подсказывали, что она все делает правильно. Фаина вспомнила рассказы бабушки о том, как деду с диабетом строго запрещали пить, а он был уверен, что лучше знает свое тело, и продолжал попойки, дабы «продезинфицировать себя от всякой заразы». Девушка плохо помнила этого человека, но готова была поклясться, она во многом на него похожа.

Мучительной жажды и сухости во рту – таких, чтобы сводили с ума, – не было уже давно, лишь единичные случаи сушняка, но устранить их не составляло труда. Дни, проведенные в абсолютной трезвости, подарили Фаине хорошее самочувствие, ясность ума, а также осознание того, что в последнее время она жила словно в бесконечном бреду, в крепком дурмане, где одно нелепое событие каруселью сменяло другое, а ты не успевал даже осмыслить это.

Хотелось скорее забыть о времени, проведенном в заточении чьей-то больной фантазии. Она с тревогой ощущала в себе скопившиеся силы, размышляя, на что полезнее их направить. Невидимый кокон опадал кусками, и тело шевелилось, чтобы выбраться из него. Чудесного превращения в бабочку не случится, но хотя бы появится некоторая свобода.

На днях позвонил брат и попросил занять пару тысяч на промежуточную сессию – знал, что не сдаст один экзамен из-за конфликта с преподавателем. Фаина не стала вдаваться в подробности. Надо – значит, надо.

Брат редко обращался к ней за помощью, лишь в крайних случаях, если находил в себе смелость признать, что не справляется сам. Она ему всецело доверяла, поэтому, не уподобляясь матери с ее допросами и желанием все тотально контролировать, пообещала помочь и взяла подработку на дом.

По правде говоря, ее финансовое положение в тот момент только начинало залатывать многочисленные трещины, вызванные покупкой дорогого алкоголя, сластей и безделушек в подземных переходах или на распродажах, а также тратами на больницу, анализы и лекарства, а аванс обещали задержать на этот раз.

Но брат был важнее.

Иногда даже интересно опробовать свои силы, узнать, до какого предела можешь дойти, существуя на последние деньги. Ощущаешь себя героем шоу на выживание, рождается некий мазохистский азарт. Где купить, чтобы сэкономить? Что съесть, чтобы дольше оставаться сытым? Поехать на автобусе или пойти пешком? Выбросить обмылок или оставить, замочив в воде? Складывать бумагу два раза или один?

Была уже ночь, а Фаина сидела за ноутбуком и составляла отчет, за который ей капнет лишняя копейка. Дедлайн маячил на горизонте, с нетерпением клацая зубами, словно разъяренный Фенрир[14], ждущий, когда его цепь порвется. Пара тысяч не валяется на дороге, поэтому она закапывала себе глаза каждые полчаса и заваривала крепкий кофе без сахара.

Не сказать, что это помогало, но самовнушение – великая вещь. Пока проводишь соответствующие ритуалы, можешь быть уверен в наличии результата. Люди живут так тысячелетиями, и это касается не только сна.

Таблицы и цифры расплывались на экране, речевые штампы теряли смысл, превращаясь в набор звуков после десятого, тридцатого, сотого прочтения. Глаза пощипывало, в желудке клокотал голод. Фаина могла уснуть прямо за столом, и это решило бы все проблемы. Но спать было нельзя.

Все перевернулось с ног на голову. Раньше она мучилась бессонницами, безуспешно пытаясь справиться с паническими атаками, тревогой и роем неприятных воспоминаний, не позволявших сомкнуть глаз. Сейчас могла отключиться в любое время и в любом положении, но из-за работы не позволяла себе большей роскоши, чем пятичасовой сон, что для ее замученного организма катастрофически мало.

Когда голод окончательно доконал, Фаина уже не могла ни на чем сосредоточиться, а сон отошел на второй план. Сколько она себя помнит, всегда было трудно уснуть, пока сосет в желудке. Мозг не успокаивается, бодрит весь организм и будто бы сигнализирует:

«Эй, с ума сошел? Какой, к черту, сон? Еще минимум восемь часов без топлива?! А вдруг ты умрешь?! Нам срочно нужна еда, и лучше самая питательная, чтобы наверняка. А пока ты ее не достанешь, о спокойствии можешь забыть. Поешь, а потом делай что хочешь. Да и уснешь быстрее, гарантирую».

Фаина взглянула на часы.

Шаурмичная в половину третьего еще работает, время-то детское. А вот кто в блоке сейчас не спит, чтобы занять денег? Было принято стратегическое решение отправиться к Даше – та уже не в первый раз выручала среди ночи и без лишних вопросов.

В коридоре пахло затхлостью, старостью, гнилью. Воздух был сырой и терпкий, будто целая колония плесневого грибка выпустила облака спор, а они зависли, чтобы осесть на чью-то одежду, волосы, проникнуть внутрь и поселиться там навсегда… Фаина ненавидела этот запах и эти мысли, натянула ворот ветровки до самых глаз, чтобы фильтровать дыхание. В таком виде ее и обнаружила на пороге своей комнаты Даша.

– Не спишь еще?

Соседка искренне удивилась, и сонная улыбка коснулась ее красивых губ.

– Фаина? С каких пор ты снова разговариваешь?

Она медлила с ответом, покачиваясь с носка на пятку. Ей всегда было неприятно, когда окружающие подмечали острые углы. Некоторые вещи надо просто принимать и больше о них не разговаривать. Это как ссора с лучшим другом. Она случилась, да, но какой смысл вспоминать о ней в дальнейшем, когда все наладится?

– Здесь воняет. – Голос прозвучал глухо из-за ворота. – Впусти меня.

– Конечно, проходи.

Даша не пыталась скрыть того, что слегка ошарашена. Фаина вновь вела себя как обычно. И в этом она вся. Сначала выбросит что-то диковинное, оставив с раскрытым ртом, а потом внезапно приходит к тебе глубокой ночью и глядит такими глазами, будто все вокруг прекрасно понимают, что у нее в голове.

Но этого не понимал никто, даже Гена.

Они расположились друг напротив друга: одна – на кровати, другая – в скрипучем кресле, обменялись взглядами.

– Так что, наша Афина вернулась?

Девушка поморщилась.

– Займи на еду. У меня аванс задержат.

– А сколько тебе нужно?

– Рублей пятьсот.

– На вот. Держи тысячу.

– Но…

– Вернешь, как получится. Я не бедствую. Не хочу, чтобы ты ела всякую дрянь.

Отказываться было нелепо, и Фаина молча положила деньги в карман.

– Тебе налить чего-нибудь?

– Нет, с этим кончено. Чего я сейчас до смерти хочу, так это набить живот поплотнее и забраться под одеяло.

– Непьющая Фаина, – скептически прищурилась Даша, – это что-то новенькое.

– Все новое – хорошо забытое старое.

– Тяжело? – Участие в голосе было неподдельным, словно Даша, отличница и умница, сама когда-то уходила в завязку.

– Пока держусь.

Они помолчали, задумавшись каждая о своем.

– Что же с тобой стряслось? Такие перемены.

Фаина пошевелилась, зашумела плащевая ткань куртки.

– Хочу нормальной жизни.

– Как и все мы… Не уходи так скоро! Давай немного поболтаем. Я тебя надолго не задержу. Как твоя болезнь?

– С каждым днем легче.

– Ты перестала есть сладкое?

– Полностью.

– Как тебе удалось?!

– Не без помощи, – скривилась Фаина, вспомнив о Яне и его обещании, которое он исполнял до сих пор.

– О чем ты думаешь?

– Не поняла?

– Прямо сейчас. О чем? Скажи. Мне всегда было интересно, если подловить тебя в этой твоей космической задумчивости, что ты ответишь?

Фаина угрюмо посмотрела в пол, едва заметно двинула плечом.

– Мне нужно отсюда съехать.

– Из-за него?

– Кого?

– Ты знаешь.

«Здесь все боятся даже называть его по имени, а я лично видела, чем он может быть…»

– Не надо мне о нем напоминать.

– Почему?

– Есть множество причин, перечислять недосуг. Могу сказать одно: он сделал все возможное, чтобы я бежала отсюда, сверкая пятками.

– А я давно заметила: между вами что-то происходит.

– Бред.

– Напрасно ты так. Как-то раз он даже подходил ко мне, расспрашивал о тебе.

– Ты общалась с ним обо мне?!

– Честное слово, я не хотела. Но ты же знаешь его… у него какой-то дар убеждения, что ли. Знаю, я не должна была ничего ему рассказывать, но он настоял, и я вдруг… словно поплыла. Он может заставить сделать что угодно. В тот момент, если бы он приказал мне шагнуть с балкона, я бы… Но он всего лишь узнал о твоем здоровье. Я слышала раньше, что многие ему подчиняются, даже коменда позволяет ему многие вещи. Мистика какая-то.

– Не будь дурой, – разозлилась Фаина. – Никакой мистики тут нет. Просто Ян – ублюдок и манипулятор, использующий всех вокруг себя.

Соседка вздрогнула от звука запретного имени.

– Вы с ним плохо поладили, да?

– Давай не будем об этом.

– Слушай, ты какая-то нервная вся. Выглядишь как запуганный зверь. Тебе нужно расслабиться, отвлечься. Приходи к нам на днях, тебя давно не было на наших традиционных посиделках.

«Мое отсутствие кто-то заметил?»

– Посидим, поедим, промоем кому-нибудь кости. Как в старые добрые! Будет классно.

– Спасибо за приглашение. Я подумаю. Мне пора.

– О! Фаина, стой. У тебя не идет кровь носом, случайно? А то мы с девочками замучились уже. Не знаем, что это может быть.

– Давление, скорее всего. Если нет иных симптомов.

– Давление – вот так у всех сразу?

– Ну, не у всех.

– Так у тебя не было?

– Не, – солгала Фаина и вышла из комнаты.

Скажи она правду, что бы это изменило?

Ничего.

Спускаясь по лестнице, между вторым и третьим этажом Фаина столкнулась с крепким бритоголовым мужиком и вжалась в стену, чтобы пропустить его. Обдав перегаром, он ее даже не заметил, а вот она его знала уже давно, как и то, на что он способен, будучи не в себе.

Стало немного жаль Наташу, но радость за себя вытеснила сочувствие. Как удачно она покинула блок прямо в преддверии нового штурма! Хорошо, что Даша слегка задержала ее. Эта девушка всегда была к ней чуть добрее остальных и пыталась понять соседку-чудачку.

Но Фаина не могла доверить ей, как и всем прочим, даже какой-нибудь пустяк. Не умела быть настолько открытой. Опасалась последствий.

А Наташа виновата сама. Связалась с неуравновешенным психом, да еще и допустила, чтобы он узнал, где она живет. Чудовищная недальновидность. Фаина усмехнулась: неуравновешенный псих, с которым связалась она, живет прямо напротив. Это же совсем другое дело, правда?

Перекладина турникета была вырвана с мясом, а коменда на посту отсутствовала. Фаина ее прекрасно понимала. Никто не горит желанием связываться с дружком Наташи, особенно пожилая женщина. Но можно ведь вызвать вневедомственную охрану, позвонить в полицию. Будет очередной погром, это всем известно. Каждая ночь в общаге – какое-нибудь приключение. С этой мыслью девушка выскользнула наружу.

Огни, огни, огни.

И откуда в них столько очарования?

Всего лишь фонари, автомобильные фары да редкие вывески в ночи радуют глаз, как новогодние гирлянды. Город не спал, и это Фаине всегда в нем нравилось. Не будь она такой уставшей, отправилась бы сейчас рассекать городскую тьму, догоняя свою неясную тень, наслаждаясь тишиной и цветом ночного неба, как делала это раньше. Когда училась, а не работала.

Размышления о прогулке прервались резким и до боли знакомым звуком – взревели где-то неподалеку мотоциклетные двигатели. Девушка встрепенулась и осмотрелась, спрятав руку в карман и перебирая пальцами влажную от пота купюру.

Байкеры.

Надоедливые и громкие ночные жуки, трескотня которых разрывает воздух по всей округе с тех самых пор, как только пришли первые теплые дни и дороги очистились от остатков снега и льда.

Чтобы пройти мимо шумного сборища, Фаина задействовала всю свою неприметность, скрыв волосы под капюшоном и расслабив походку. Лучше всего прикинуться парнем. Никому нельзя показывать страх, даже самый малый. Стоит пройти мимо таких шакалов быстрым шагом – учуют твою торопливость, оскалятся, окликнут.

Этого Фаине не нужно.

Шаг, еще шаг.

Блестящие формы стальных коней, мощные топливные баки, широкие рули, немытые космы, яркие банданы, цепи, косухи с нашивками и шипами на плечах. Точно такие же, как покажут в любом фильме о байкерах, – полное подтверждение стереотипов.

Они пили пиво из полулитровых прозрачных пластиковых стаканов, шумели, травили матерные байки, толкали друг друга и в шутку боролись, желая выплеснуть энергию. Насколько Фаина успела рассмотреть, молодых среди них не было – все бородатые, прожженные жизнью дяди, любящие ветер в волосах, скорость и дешевое пойло. Компанию им составляли дамы разного возраста и одинакового поведения.

Фаина ничего не имела против анархизма (как и любой другой идеологии), даже если бунтовал человек уже взрослый, давно переживший все градации юношеского максимализма. Наоборот, свободолюбцы любого возраста вызывали в ней легкое уважение и зависть. И пусть бы эти байкеры гоняли на своих мотоциклах всю ночь, но где-нибудь подальше от города. Людям, вне зависимости от их взглядов на жизнь, необходимо спать.

Особенно Фаине.

Толпа оккупировала стоянку, широкой волной прибившись к тыльной стене старого хлебокомбината. Оставалось несколько метров, и опасный участок будет преодолен без стычек, они даже не заметили ее. Но внимание Фаины привлек странный громкий смех, который она точно слышала прежде. Лающий.

У самой кромки байкерской тусовки девушка замедлила шаг, с тревогой рыская глазами в толпе, пока не наткнулась, словно бы пальцем на иглу в кармане, на неприятный взгляд, прячущийся среди пьяных патлатых лиц, но безошибочно устремленный в ее сторону.

Вспомнив данное себе обещание, девушка ускорила шаг. Нельзя позволять ему оказывать на себя влияние. Нельзя. Это будет катастрофа.

Не думать о выражении его взгляда.

Не думать о том, что он делает здесь среди ночи.

Не думать о том, какого черта и как давно он спелся с местными маргиналами настолько, что стал для них почти своим. Хотя это ведь логично, что Ян с ними сдружился. Рыбак рыбака видит издалека. Вся шваль собирается в одном месте. Байкеры обступали его, по-братски подливая пива и хлопая по спине. Вряд ли они знают, что Ян никогда не пьянеет. Только алкоголь впустую переводят.

Не думать об этом!

Так. Вот и спасательная шлюпка в этом внезапном океане паники.

– Доброй ночи, Ахмет.

– Фаиночка! Рад видеть. Тебе как обычно?

– Будь добр.

Нельзя думать о том, что он все еще смотрит ей в спину. А ведь придется и обратно идти мимо них – в обход слишком долго и темно. На соседней улице давно разбиты фонари, а новые лампы ставить никто не собирается – разнесут заново. Там часто торгуют всякой дурью, а темнота – отличный напарник, если ты вне закона.

– Сыра положить? – уточнил Ахмет, потому что хорошо знал: класть или не класть сыр – это у Фаины полностью зависит от настроения.

– Побольше.

Мужчина посматривал на нее, любовно раскладывая лаваш.

– Нервничаешь. Не так что-то?

– Все в норме, я просто… – она сделала глубокий вдох, – очень устала сегодня. И есть хочется.

– Ну, вторую проблему я сейчас быстро исправлю, – Ахмет пытался подбодрить ее, срезая ароматные ломти мяса с вертела, – считай, и не было у тебя такой проблемы, как голод. Не боишься ночью одна ходить? Час-то поздний.

– Будто в первый раз.

– Еще и эти сомнительные компании расповадились тут ошиваться, шайтан их забери, надоели.

– Не тебе одному.

– Но! Они потенциальные клиенты. Их много. Они пьяны. А пьян – значит, голоден, да? – Ахмет улыбался, проворно пеленая свое творение в фольгу. – Держи, красавица.

– Как всегда?

– Для тебя – всегда по одной цене.

– Спасибо. Вот.

– Ай-ай-ай, а поменьше нету?

Фаина виновато пожала плечами. Ахмет продолжил причитать, но уже отсчитывал сдачу. Она не стала пересчитывать. Они знали друг друга более шести лет, было бы оскорблением выразить Ахмету свое недоверие, ведь он добрый малый.

Сделав пару шагов в сторону, Фаина бережно откинула одеяльце из теплодержащего материала, и, когда ощутила во рту вкус хрустящего лаваша, горячего мяса и сочных овощей, все остальное потеряло смысл.

Укус, быстро прожевать, проглотить, укусить еще раз, вгрызаясь, как зверь, высасывая соус, чтобы не текло на пальцы. Одно из лучших фуд-изобретений человечества. Пожалуй, сейчас это даже вкуснее, чем все сладости мира.

Фаина ела на ходу, размышляя о том, что, когда дойдет до середины, сбавит темп и будет уже не спешить, а наслаждаться каждым укусом. Она не заметила, как вновь оказалась в гуще толпы. Зато байкеры ее на этот раз без внимания не отпустили.

Стоило ступить в зону поражения (вместо пуль были пьяные взгляды), как вопросительные возгласы посыпались из десятка охрипших глоток. Неужели еда в ее руках послужила приманкой? Или то, как она ела, выдало в ней девушку, даже со спрятанными волосами?

– Эй, солнышко, давай к нам!

– У нас тут весело, не пожалеешь.

– Вы посмотрите, какая хорошенькая.

– А мне всегда нравились дамы с аппетитом.

– Деточка, иди-ка сюда, мы тебе горло промочим.

– Выпей с нами, не уходи! Что за шавуха без пива, ну?

Последнее замечание Фаина оценила как вполне здравое. Они все только болтали, но не делали и шагу в ее сторону. Трепались. Фаина жевала, глядя строго перед собой. В руках еда, и скоро ты будешь дома. Шаг за шагом. Вот так. Уже почти все.

– Ты только посмотри на эту с-сучку, – громко и разборчиво, несмотря на очевидное опьянение, произнес один из байкеров, и остальные сразу стихли, переглядываясь, – я эту стерву драл на той неделе, как сидорову козу, аж искры из глаз летели. Вот те крест! А она теперь проходит мимо и не посмотрит даже, будто впервые видит! Знаем мы таких блядей заносчивых, знаем.

Сначала Фаина даже не поверила, что речь идет о ней. Ситуация слишком резко вышла из-под контроля и стала похожа на кадр из дурного сна. Она остановилась, повернулась, дожевывая щедрый кусок свинины, и стала искать наглую рожу того, кто озвучил этот бред. Долго искать не пришлось.

Немолодой мужик, напоминающий Роба Зомби, пошатывался рядом с Яном, демонстративно запрокидывая в себя пиво. Показалось, что глава всей банды – именно он. Молчание затянулось. Фаина проглотила недожеванный кусок, чтобы освободить рот.

– Это вы мне?

– Ну а кому же еще, дьявол тебя раздери.

Фаина коротко глянула на Яна, и они впервые так искренне, пусть и слабо, улыбнулись друг другу, как улыбаются одноклассники, вспоминая что-то забавное на уроке. Что-то известное только им двоим.

– Вы меня с кем-то спутали. Поверьте, будь вы последним мужчиной на планете, я бы скорее убила себя, чем согласилась стать вашей.

Байкер ошалел, но спустя непродолжительную паузу, в течение которой пытался осмыслить услышанное, продолжил поливать Фаину грязью хуже прежнего. Он явно принял ее за свою пассию, но об этой ошибке знали лишь двое, остальные всецело доверяли своему лидеру, принимая обвинения за чистую монету и осматривая девушку с праведным негодованием и отвращением.

Все это могло еще долго продолжаться, если бы Ян не шагнул к главарю и не обрушил ладонь на его плечо. Тот мигом закашлялся, словно воздухом подавился, и смолк, осоловело поглядывая на того, кто посмел его прервать, пошатнув авторитет.

– Фаина, иди домой. Я сам разберусь.

Ян произнес это так спокойно и по-домашнему, что, даже если бы прямо сейчас разверзлась преисподняя, пышущая адским пламенем, Фаина бы все равно ощущала себя в безопасности. Когда с тобой вдруг мягок человек, который прежде тебя ненавидел, мир необъяснимо меняется.

Девушка пожала плечами, откусила шаву и пошла. Ее обстреливали десятки недоумевающих глаз, но теперь это было не страшно. У нее есть надежный щит, который невозможно пробить. Больше никто и слова о ней не посмеет сказать. Яна здесь точно побаиваются.

– Так ты ее знаешь? Это твоя девочка? Прости, кореш, обознался спьяну, вот те крест! – слышалось за спиной.

– Только крестов мне тут не хватало. Лучше заткнись, пока кости целы.

– Ты только не серчай, я же правда перепутал.

– Тебе устроить проверку зрения прямо сейчас? Я могу, только потом не жалуйся.

– Значит, глаз ты на нее все-таки положил, да?

– Будь это так, я бы проводил время с ней, а не с вами.

– И то верно.

Забавный инцидент. Но и о нем нельзя много думать. Если начать анализировать взгляды, интонации, слова – это возвратит ее к прежнему состоянию болезненной чувствительности. Любую мысль, связанную с Яном, нужно гнать от себя, выжигать огнем, выводить кислотой.

Фаина без происшествий добралась до студгородка, села на спортплощадке и, ни на что не отвлекаясь, окончила трапезу, вспоминая, как сидела тут однажды, наблюдая за игрой баскетболистов, в числе которых был и Гена. Тогда они и познакомились. Жаль, что по ночам не устраивают турниров. Человеку кроме хлеба нужно и зрелище. Полуобнаженные тела молодых разгоряченных парней вполне подошли бы на эту роль.

У всего есть предел, как это ни грустно.

И даже самая длинная шаурма, сделанная Ахметом соразмерно ее аппетиту, рано или поздно заканчивается. Невообразимая печаль нахлынивает на тебя, стоит положить в рот последний кусочек и в полной мере осознать, что это конец. Ты сыт, и остается только жалобно вылакать соус со дна упаковки, а саму ее выбросить, аккуратно свернув, будто дорогое сердцу письмо.

Фаине не хотелось возвращаться, пока буянит ухажер Наташи. В том, что он все еще там, она была совершенно уверена. Он не имел привычки уходить быстро. А этаж хорошо знал его повадки.

Здесь, на площадке, царило необыкновенное спокойствие, которого в блоке сейчас не найти. Можно посидеть под деревьями, рассматривая, как льется на землю медный свет фонаря, подышать чистым воздухом прохладной весенней ночи. Тем более отсюда прекрасно видно крыльцо их корпуса. Когда бугай решит покинуть эти скорбные места, Фаина увидит его и спокойно поднимется к себе.

Интуиция не подвела – через какое-то время мужчина нервно вышел из корпуса и направился к пропускному пункту, на ходу закуривая. И как он каждый раз сюда проходит? Неужели у него есть студенческий пропуск в виде пластиковой карты? Или какие-то другие важные документы…

Шаурма приятно заполнила желудок и начала перевариваться. Это Фаина поняла, пока поднималась по ступеням. От сытости сразу навалилась прежняя усталость, зашатало. Нужен сон, глубокий, крепкий, исцеляющий, без сновидений.

На этаже сидела Наташа, прямо на полу, спиной к стене: колени обхватила, хлюпает. Фаина подошла ближе и заметила кровь на хорошеньком личике.

Часто ли вы встречали такую любовь, такие сильные чувства, чтобы рассекать своей избраннице бровь точным ударом кулака? Травмы были и раньше, но сегодня тут, похоже, развернулось настоящее представление. Фаина порадовалась, что все это пропустила.

Наташа подняла на нее большие глаза, полные слез и потекшей туши. Поджала ноги к себе, чтобы не мешать. Фаина молча прошла мимо. Сначала она решила, что ей вовсе не жаль непутевую соседку, что та сама во всем виновата и теперь обязана расхлебывать. Но, оказавшись в своей комнате, Фаина на автомате потянулась к аптечке, взяла вату и перекись водорода.

Обиженная красавица сидела на прежнем месте. В полной прострации. Все еще не понимала, как могло произойти подобное. Хорошеньких девушек часто калечат, такова почему-то правда жизни. То завистница кислоту в лицо плеснет, то фанатичный поклонник подкараулит с ножом. Многие дивы шоу-бизнеса кончали жизнь самоубийством, не желая стареть и лишаться внешних привилегий.

Красота приносит несчастья. В этом плане Фаина могла о себе не беспокоиться. Она опустилась на пол рядом с Наташей, повернула ее лицо на себя, рассмотрела рану.

– Зажмурь глаз.

Полилась шипучая жидкость, вступая в бурную реакцию с кровью. Наташа морщилась, а Фаина знай себе лила и вытирала пену, вновь лила и вытирала, пока не увидела розовое мясо в щербинке.

– Слушай, ну это уже не дело. Может, вызвать ментов?

Наташа грустно усмехнулась.

– Сергей сам оттуда. В этом-то вся и проблема. Думаешь, как он сюда так просто попадает?

– О. Это все значительно усложняет. И объясняет.

– Куда бы я ни переехала, для него не составит труда узнать, где я живу.

– Что собираешься делать?

– Не имею понятия. Наверное, мириться. Не вижу иного выхода.

– Это еще не означает, что его нет.

– Мне все это жутко надоело. Я тысячу раз пожалела, что связалась с ним. Я плохо себе представляла, кто он такой. Деньги и власть – вот что важно в мужчине. Так я думала раньше. Знаешь… спасибо тебе, Фаин. Что не оставила в этой ситуации.

– Наташа, я не хочу, чтобы эта ситуация повторялась снова и снова. Придумай, как разорвать порочный круг. Мы устали это терпеть.

– Думаешь, я не устала? А что мне остается? В органах у него связи, там будут на его стороне.

Они помолчали.

– Ты очень похудела. Как твое здоровье?

– Далеко от идеала. Но точно лучше, чем месяц назад.

– Я рада за тебя. Раз уж мы тут сидим с тобой ночью, позволь мне кое в чем признаться.

– Тебе нужно мое позволение? По-моему, ты уже твердо решила исповедоваться.

«Прозаично в ее положении. Критические ситуации часто вынуждают людей покаяться».

– Ты, как всегда, права. Наша проницательная Фаина. Моя самая странная соседка за всю жизнь… Может, я слишком хорошо скрывала то, что хочу рассказать. Но я чувствую, что могу тебе доверять. Тебе одной. Мне очень нравится наш Ян. Я без ума от него, если говорить прямо. Он… необыкновенный. Я замечаю, что тоже ему небезразлична. Он оказывает мне недвусмысленные знаки внимания. Знаю, ты сейчас скажешь, что я дурочка, надеюсь на чудо, вижу то, чего нет, что у него полно женщин и так далее. Фаина, я все это хорошо понимаю. Но пойми, я люблю его. Я еще никого не любила до него. Все было ложью и ерундой, вся моя жизнь до его появления не имела особого смысла. Когда я впервые увидела его… сразу поняла, что не останусь равнодушна. Я схожу с ума. Мое тело и разум тянутся к нему. Я хочу принадлежать ему. Он снится мне каждую ночь. И в то же время… Я боюсь его. Знаешь, с любым другим я бы не церемонилась долго. Пришла бы ночью в одном халатике, и готово. Но здесь совсем другое. У него есть власть, которой не обладал ни один мой бывший. Он харизматичен и привлекателен. Он может решить любую проблему… Мне нужен именно такой мужчина. Я искала его всю жизнь. И я костьми лягу, чтобы Ян стал моим.

– Ты превозносишь его до небес, это нездоровая фигня. По-моему, он просто очередной засранец, который привлек тебя только тем, что ему на тебя плевать.

– Это неважно. Я люблю его. Я в нем нуждаюсь. И я буду его добиваться.

– Хорошо, удачи вам. Совет да любовь. Но почему ты мне об этом рассказываешь?

– Есть подозрения, что ты имеешь на него виды.

– Серьезно? У кого это?

– У нас с девочками.

– Чушь собачья.

– Мое дело предупредить.

– Я тебя услышала. Препятствовать не стану. Однако настоятельно тебе советую не лезть из огня в полымя. Твой дружок мент куда более безобиден, чем Ян. Поверь на слово. Этот всего лишь бьет тебя время от времени. А Ян морально уничтожит. Сотрет в порошок твою психику.

– Откуда тебе известно?

Фаина поднялась на ноги, придерживаясь за стенку дрожащей рукой.

– Спокойной ночи.

Была ли Фаина удивлена? Скорее да, чем нет. Она пообещала себе об этом не думать, легла в постель и уснула, не выключив ноутбук с недоделанным отчетом.

Глава XVI,

в которой Фаина пытается вспомнить

Я не для того пришел в мир, чтобы сочинять стихи, чтобы проповедовать, чтобы писать картины, ни я, ни кто-либо другой не приходил в мир для этого. Все получалось лишь попутно. Истинное призвание каждого состоит только в одном – прийти к самому себе.

Герман Гессе, «Демиан»

С самого утра, с того момента, как Фаина распахнула слипшиеся глаза, в голове царил сумбур, а слова неохотно вязались в предложения.

Она уже довольно долго не выпивала, но сейчас чувствовала себя как после хорошего кутежа. А это слегка несправедливо.

После исповеди Наташи спалось неспокойно. Всю ночь Фаина промучилась в полубреду, проваливаясь в неприятные догадки и ситуации, что генерировал спящий мозг под гипнозом панических атак, запертых глубоко внутри и мечтающих вырваться.

Грань реальности в таком состоянии нащупать невозможно. Падая в очередную яму болезненного видения, Фаина была уверена, что просыпается, а раскрывая глаза, чтобы отдышаться, думала, что сейчас-то точно спит.

Ночные фантазии, в последнее время все более частые и отчетливые, отличались пугающим правдоподобием. Если раньше Фаина могла проснуться и даже не помнить сна, сейчас видение с трудом разжимало щупальца, чтобы выпустить ее в реальный мир, и еще долго после этого боль в теле напоминала о ночных приключениях. Уж лучше бы ей не снилось ничего, чем то, что не позволяет выспаться.

Этим утром Фаина ощущала себя более разбитой, чем когда-либо. Голова трещала, и во рту было так сухо, словно ночью кто-то сидел рядом и подключал трубки к ее телу с целью выкачать все жидкости. Прямо как в «Дюне» поступали с трупами, только она еще жива. Наверное, это снова диабет выкидывает свои штуки. Надо измерить уровень сахара, чтобы совесть была чиста.

Фаина поднялась с постели, собрала непослушные, электризующиеся волосы. Множество микроснов, вспоминать о которых было так же мерзко, как засунуть обе руки в копошащихся опарышей, окутали едким облаком и долго не желали выветриваться из памяти. Но под напором ежедневных бытовых действий, доведенных до автоматизма, начали сдавать позиции.

Пытаясь взбодриться, Фаина звонко пошлепала себя по щекам, и те неохотно порозовели. Лицо было опухшим, с отпечатком одеяла под глазом. Угрюмо осмотрев себя в зеркало, девушка вздохнула, накинула халат и пошла умываться, прихватив маленькое белое полотенце.

В коридоре уже образовалась небольшая очередь. Ян и Наташа стояли рядом, но, кажется, не вместе – Наташа выглядела очень взволнованной, Ян – индифферентным, оба молчали, и Фаина с облегчением выдохнула. Следом за ними вполголоса переговаривались Гена и Даша, прижимая к груди предметы утреннего обихода.

Заметив Фаину, Гена расцвел, Даша подмигнула и вскинула бровки, Наташа испуганно отвернулась, а Ян прищурился, скрестил мощные руки и прислонился к стене плечом. Он был на голову выше стоящей за его спиной Наташи, которая всеми силами прикрывала рассеченную бровь волосами. Да и вообще сейчас сосед казался крупнее, чем на прошлой неделе.

Среди обитателей блока он выглядел самым здоровым и пышущим силой. С остальными же происходили какие-то мелкие неурядицы. Исключая Фаину, ведь ее неурядицы были крупными.

– Аве, Афи-ина, доброе утро, – поприветствовал Гена, и зеленый взор Яна отреагировал на это хищным прищуром.

– Я же просила так меня не называть. Привет вам, гигантские морды[15].

Теперь Фаине казалось, что злополучный сосед прислушивается к каждому слову. Еще ночью они с некоторой теплотой смотрели друг на друга, когда он стоял в толпе байкеров, а она проходила мимо. Но сейчас все было по-прежнему – они делали вид, что не особо и знакомы, более того, Ян неприкрыто выказывал свою неприязнь по отношению к местным, одной из которых она является.

Все тот же засранец, что и раньше.

– Брось, это уже привычка.

– Ага. Вредная.

– А у тебя, можно подумать, вредных привычек нет.

– Чтобы целиком от них избавиться, мне нужно съехать отсюда. Но я хотя бы стараюсь.

– Кстати, ну и как там ночная шаурма? – вмешалась Даша, и Гена сделал это свое лицо, словно ему обо всем должны докладывать, а тут вдруг нарушили правило – брови взлетели на лоб, рот изогнулся, подбородок вытянулся.

– Ты ходила ночью за шавой? Без меня? И этот человек называет себя моим другом? – С каждым вопросом тон его голоса повышался.

Фаина почти не слушала, все ее внимание уходило на наблюдение за благородным мужским профилем – промелькнет ли на нем хоть какая-то эмоция. Увы, привлекательное лицо оставалось бесстрастным.

– Шаурма была вкусной, вот только… – Фаина прокашлялась, с трудом переводя взгляд на друзей, – снова эти байкеры тусили ночью под стенами хлебокомбината.

– Оу, да, это я слышала, – сказала Даша. – Они к тебе приставали?

– Попытались, но… Видимо, меня с кем-то перепутали. В общем, повезло.

Ян отвернулся так, чтобы Фаина могла видеть только его затылок. Хотел скрыть улыбку или просто совпадение?

– Больше никуда без меня не ходи.

– Гена, ты спал. Неужели тебе в кайф было бы просыпаться, одеваться и идти куда-то среди ночи?

– Какая разница! А если бы с тобой что-то случилось? Там, снаружи, тебя некому было защитить.

– Абсолютно некому. – Хотелось бы Фаине видеть лицо Яна в этот момент, но он не позволил ей такой роскоши.

Дверь душа распахнулась, оттуда вышла Арина и растерянно улыбнулась Яну, отжимая полотенцем волосы. Парень оглянулся на Наташу и сделал рукой пригласительный жест, пропуская ее вперед. Фаина видела, как засияло ее израненное лицо от такого знака внимания. Наверняка теперь она укрепится в своих убеждениях.

Что ж, если Ян с нею любезен, у него, наверное, тоже имеются какие-то планы.

Арина подошла к компании, Ян остался поодаль, особняком.

– Вы слышали, тут вчера опять шумел этот идиот.

– Друг Наташи?

– Почему коменда его пропускает?

– Он мент, – сказала Фаина. – Боюсь, ему никто ничего не сделает.

– Откуда ты знаешь?

– Наташа рассказала вчера.

– Зачем она с ним связалась?!

– Спроси ее, когда она выйдет. – Фаина пожала плечами. – Вот только я устала его терпеть.

– Что ты предлагаешь?

Но девушка, многозначительно глянув в сторону Яна, дала понять, что этот разговор им придется отложить до лучших времен. Ребята едва заметно кивнули. Беседа сникла как-то сама собой, и тишина в присутствии Яна оказалась слишком гнетущей. Однако стоило ему скрыться в кабинке после Наташи, все вновь разговорились.

Девушка прошла к себе с блаженной улыбкой, но никто не улыбнулся ей в ответ. Сам Ян дал ей понять, что она – не пустое место, так что теперь остальное казалось Наташе несущественным. Фаина хорошо это понимала. У каждой, кого Ян приводил к себе, она наблюдала похожее выражение лица – расслабленное, в плену эйфории. Будто сами ангелы пели им на ушко.

– Ген, а у тебя кровь из носа не идет в последнее время?

– Не припомню, а что?

– А других проблем со здоровьем нет?

– А откуда ты знаешь?

– Да у нас у всех тут в блоке что-то происходит, – вставила шепотом Даша. – А с тобой что?

– У меня зубы очень болят. Прямо все сразу. Это странно, да?

– Сходи к стоматологу.

– У меня в жизни не было проблем с зубами. Я серьезно говорю. А сейчас такое ощущение, будто…

– Будто что? – Фаина закусила губу от любопытства. Кажется, она знала, что он скажет дальше.

– Будто десны воспалились из-за того, что каждый зуб гниет.

– Но они в порядке?

– В том-то и дело, что да. Десны в порядке, зубы тоже. Ни один не шатается. Ну, может, есть какой-то кариес, но у кого его нет? И ноет так, знаете, временами. Накатит – перестанет. Потом внезапно опять. Думаете, надо идти в больницу?

– А сейчас болят?

– Да как тебе сказать. Вроде нет. А вроде и да. Я уже, наверное, просто привык к этому ощущению.

– Гена, пожалуйста, не мог бы ты запомнить, чем занимаешься в те моменты, когда боль накатывает сильнее всего? И кто рядом с тобой находится. Это важно.

– Ну… ладно. А зачем?

– Потом расскажу.

– Это какой-то эксперимент, что ли? А с вами-то что?

– У нас идет кровь из носа. Уже довольно давно, – вмешалась Даша. – Лично у меня – раза два в неделю. Иногда слабо, иногда чуть сильнее. Знаешь, будто лопнул сосудик там, внутри. Покровоточил и перестал.

– Афин, у тебя тоже?

Фаина молча кивнула, и Даша прищурилась. Ночью она слышала иное.

– У кого еще?

– Арина и Наташа.

– Паранойя какая-то, честное слово. Звучит как…

Дверь распахнулась, и в клубах пара из кабинки выплыл Ян, в районе бедер укутанный в толстое зеленое полотенце. Больше на нем ничего не было, если не считать самодовольного выражения лица и одежды на локте.

Фаина сцепила зубы, наблюдая за его шествием – с такой походкой нужно быть как минимум императором. Рассматривая потемневшие от воды волосы, уложенные назад расческой с частыми зубцами, высокий лоб и четкие скулы в капельках воды, она вдруг поняла, что от нее ускользает нечто важное.

Нечто, что могло бы все объяснить.

Девушка нахмурилась и сжала губы – ей отчетливо вспомнилось, как Ян, сделавшись красным и горячим, словно раскаленная лава, душил ее и прижимал к кровати своим гибким телом, пытаясь смеяться как человек. Теперь же он проходит мимо, глядя куда угодно, кроме нее.

Забавно устроена жизнь.

Он делает вид, что ей это все приснилось? Хочет убедить ее в том, чего не было, и разуверить в том, что было на самом деле? Ведь это он подстроил все так, чтобы Фаина оказалась в своей постели – в ночной рубашке, которую она не надевала.

Как только широкая мокрая спина с гуляющими лопатками скрылась за поворотом, ребята переглянулись с ярко выраженным отвращением во взгляде. «Терпеть его не могу», – хотелось сказать каждому из них, но они боялись.

Фаина уснула в автобусе и пропустила свою остановку. В офисе тоже как-то не заладилось. На нее смотрели с опаской, за спиной перешептывались. Коллеги здоровались через силу. Все они будто знали что-то неприятное о Фаине, чего она сама не замечала.

Кофейное пятно на бумаге напомнило ей жука-рогача.

Она села на свое место и вытащила из сумки тяжелую документацию. До обеда предстояло доделать несколько несложных, но энергозатратных заданий, однако вскоре стало очевидно, что сосредоточиться тяжело.

Во-первых, она все время думала о Наташе и Яне, испытывая поочередно то гнев, то презрение к себе, то глупую ревность. Во-вторых, ей все время хотелось пить. И лучше бы чего-нибудь крепкого. Каждые десять минут она поднималась, скрипя креслом, шла к кулеру, наливала себе пластиковый стакан воды и парой глотков осушала его, мяла с характерным звуком, выбрасывала в урну, затем возвращалась на место.

Ритуал повторялся снова и снова, иногда сменяясь уборной, что предсказуемо нервировало окружающих.

Фаина пыталась сконцентрироваться на своих вроде бы простых обязанностях, но любая цель расплывалась, даже мысленная. Важнее было разгадать ребус, возникший в ее голове утром, при рассматривании Яна вблизи. Девушка пыталась воскресить в памяти полный образ ненавистного соседа, но вскоре поняла, что это невозможно.

Загвоздка в том, что Ян вспоминался ей только по частям: либо изумительные, с длинными пальцами руки, либо босые ступни с вызывающе темными волосами на пальцах, со вспухшими венками, либо широкие атласные плечи, искусанные очередной пассией, либо гладкая упругая грудь в разрезе темно-синего халата, либо же – пленительный, полный сокрытых страстей зеленый взгляд.

Почему собрать все это воедино не получалось? Всегда ли так было или только сейчас? Фаина напрягалась, пытаясь соединить разрозненные элементы, но ловила себя на том, что подолгу сидит без движения, глядя в пустоту.

Ближе к обеду она вспомнила, что в том стихотворении, созданном почти в трансе, чтобы избавиться от навязчивых идей, детально описывалась внешность Яна. Она полезла в сумку, но блокнота в ней, разумеется, не оказалось. Потому что этот блокнот она никогда и никуда не брала с собой. Боялась потерять слишком личные записи.

Интересно, знал бы Ян его содержимое, если бы она хранила блокнот на работе? Что-то подсказывало, что да.

Фаина сосредоточилась и попыталась вспомнить строчки, но на ум приходили лишь те, которые Ян цитировал ей в темноте. Девушка разозлилась и стукнула по столу, не замечая удивленных взглядов.

«Кожа твоя, – шептала она, будто в лихорадке, – кожа… медом? Нет. Или да. Медом покрытая. Медом гладким, гладким! Покрытая. Дальше что-то про скулы. Блестят? Янтарные? Черт!»

Как она может не помнить внешность человека, которого видит буквально каждый день? Который живет под боком уже несколько месяцев. Мало того что это нереально (чего достаточно, чтобы взбеситься и зациклиться), так это еще и несправедливо. Будто в ее мышление и память вмешиваются извне.

К обеду офис заметно опустел, хотя обычно работники оставались есть на своих местах. Если бы Фаина обращала на них внимание, это показалось бы ей странным. Но она не заметила даже того, что к ней подошли вплотную. Потому и вздрогнула, услышав над собой голос Степы:

– Фаина, ты сделала то, о чем я тебя просил?

Девушка медленно подняла глаза.

– Степа, я, понимаешь…

Начальник видел, что она смотрит сквозь него. Она не оправдывалась, не была растеряна или расстроена. Она была не в себе, а Степа знал, что временами Фаина впадает в некое состояние, и бороться с этим не умел.

Он наклонился к ней, стараясь не повышать голос, хоть и был раздражен. С Фаиной нужно обходиться даже мягче, чем с ребенком. Иногда ему казалось, что на грубость она может отреагировать слишком непредсказуемо. На какую агрессию способен человек, который всегда ведет себя тихо, можно только представить, поеживаясь от мурашек.

Девушка часто моргала, бормотала что-то бессвязное, хватаясь за голову, и не могла сфокусировать взгляд. «Пьяна», – решил он и осмотрел офис. Кое-кто остался на своих местах и с любопытством поглядывал в их сторону. Степа решил, что лучше будет разобраться во всем в его кабинете. Но сможет ли Фаина туда дойти?

– Фаина. Послушай меня, Фаина?

– Медом гладким покрытая, вот как там было.

– Что ты говоришь? Я не понимаю. Ты можешь идти?

– Могу ли? Не помню таких строк.

– Так, поднимайся.

– Зелень таинственная, приглушенная. Да, именно приглушенная. Не яркая. Будто в последних лучах солнца. Вот такие у него глаза. Изумрудные сумерки.

– Фаина, вставай. Облокотись на меня.

– Нет-нет, я в норме, я в порядке, просто кое-что вспоминаю…

– Ты бредишь.

– Я в порядке, я просто… А, Степа! Это же ты. Я кое-что вспоминаю.

– Да? Тогда попытайся вспомнить, где находится мой кабинет, и пойдем туда.

Ему почти не пришлось тащить ее на себе. Он закрыл дверь и усадил сотрудницу в свое кресло, а сам сел напротив. Фаина глядела в окно, губы ее постоянно шевелились, взгляд не спешил становиться осмысленным. Степа откатил кресло с девушкой подальше от монитора, затем налил стакан воды и плеснул Фаине в лицо.

Его поразило, что она даже не вскинула руки для защиты. Любой бы сделал это благодаря рефлексам, но не Фаина. Это самая странная девушка, которую он встречал, и порой ее неординарное мышление помогало ему найти выход из самых тупиковых рабочих ситуаций. Может, именно поэтому он до сих пор не уволил ее, хотя имел предостаточно оснований.

Просто Фаине всегда было позволено немного больше, чем остальным. За это с ней не особенно общались. «Любимица шефа».

Поправив галстук, Степа сел на стул и смотрел, как капли воды стекают по исхудавшему лицу и пышным волосам. Фаина нахмурилась – такая знакомая повадка. Она часто хмурилась, прежде чем что-то сказать. Как будто настраивала себя, чтобы вступить с кем-то в коммуникацию.

– Зачем? – спросила она наконец, безо всякого возмущения, и провела рукой по подбородку.

– Ты не в себе. Что с тобой происходит? Ты пьяна?

– Нет. Ты же знаешь, я уже почти месяц не…

Но Степа все равно принюхался, наклонившись к ней. Фаина ухмыльнулась.

– И правда. Не пила. Тогда что? Что ты употребляла?

– Таблетки от диабета и… – девушка стала тереть глаза кулаками, так ожесточенно, будто хотела вдавить их в мозг, – и таблетки от бессонницы.

– У них есть какие-то побочные эффекты?

– Я не знаю, я… не высыпаюсь. Мучаюсь.

– Что тебя мучает?

– Ты его не знаешь.

– Фаина, мне нужен работоспособный человек. Ты понимаешь, что я говорю?

– Я понимаю. Я все понимаю. Я не-ра-бо-то-спо-соб-на.

– Сейчас нет. И я не знаю, что происходит. Раньше ты пила, но это можно было решить временем. Ты приходила на работу с перегаром, но я отправлял тебя отоспаться, и потом все было окей. Что мне сделать сейчас, чтобы снова увидеть прежнюю Фаину?

Девушка нервно засмеялась.

– Вернуться в прошлое и заставить меня съехать из общежития.

– Так все дело в этом? Тебе нужно переехать? Давай я помогу тебе в этом, если дальше ты будешь работать по-прежнему.

– Нет, нет, нет. Он меня не отпустит. Я знаю. Уже не отпустит. После того, что я видела.

– О ком ты говоришь?

Фаина отрицательно замотала головой, подавляя улыбку сумасшедшего.

– Ублюдок, – заявила она вдруг, сцепив зубы, и взгляд ее изменился до неузнаваемости. – Ненавижу.

– Меня?!

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Степе стало душно и нехорошо. Чтобы понять, как дальше поступить, ему нужна тишина. Хотя бы пятнадцать секунд тишины на принятие адекватного решения. Что она приняла? Он снял пиджак и ослабил галстук.

– Фаина, я так понимаю, ты не сделала того, о чем я тебя просил. В последнее время ты ни хрена не успеваешь, зато допускаешь до хрена ошибок. Отчеты, составленные тобой, – в них целая прорва неточностей! Мы можем понести убытки из-за тебя. На нас могут подать в суд за дезинформацию. Понимаешь, что я говорю?

– Ты меня увольняешь.

– Нет! Я не хочу тебя увольнять. Должен бы, но не хочу. Однако я сделаю тебе суровый выговор. Я хочу, чтобы ты поняла. Во имя субординации и справедливости я обязан тебя наказать. Если я этого не сделаю, остальные сотрудники, наблюдавшие за твоим поведением, станут вести себя еще хуже. Я потеряю их доверие и уважение. Я этого не хочу.

– Я тебя очень уважаю. Это правда.

– Я знаю. Поэтому лишаю тебя премии в этом месяце. И передаю отчеты, над которым ты работала, Любе. Ты меня слышишь?

– Да, Степа.

– А теперь я хочу, чтобы ты поехала домой и отоспалась. Отдохни как следует, потом возвращайся. Разберись со своими таблетками, почитай о побочке. К врачу сходи, не знаю. Я даю тебе два дня отгула. Сделаю вид, что ты тяжело больна. Все, уходи.

– Почему ты меня не уволил?

– Так тебя уволить надо? – вдруг улыбнулся Степа, поправляя галстук.

Непосредственная Фаина с вопросами ребенка, ну как он мог не умилиться ее прямоте даже поверх раздражения?

– А разве я этого не заслуживаю?

– Ты, Фаина, – он помог ей подняться на ноги, – заслуживаешь отдыха. Вот езжай домой и посвяти этому все свободное время. Стой, вот, держи салфетки. Вытрись.

– Зачем?

– У тебя же вода. Тут. И тут.

– Точно.

Фаина вышла из кабинета, обтирая лицо и волосы. На груди было темное пятно, но это волновало ее меньше всего.

С трудом верилось, что она так легко отделалась. Не хотелось возвращаться в общежитие, но очень клонило в сон. Пока она ехала домой, у нее перед глазами снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: Ян выходит из душа и проходит мимо нее. Вновь выходит и вновь идет мимо. Стоп. Заново. Стоп. Опять.

Вращение йо-йо. Вниз. Вверх. В исходное положение. Одно и то же. И каждый раз она что-то упускает.

Она решила, что, как только приедет домой, найдет свой блокнот и прочитает стих. Или, может быть, лучше попросить Яна вновь процитировать его?

Глава XVII,

в которой Фаина совершает необратимый поступок

В тот вечер, на той сцене, под тем черепом я почувствовал свою запредельную близость ко всей Вселенной, но одновременно и жуткое одиночество. Я впервые задумался, стоит ли жизнь всех тех усилий, которые требуются, чтобы ее прожить. В чем именно состоит ее ценность? Почему так ужасно стать навсегда мертвым, и ничего не чувствовать, и даже не видеть снов?

Джонатан Сафран Фоер, «Жутко громко и запредельно близко»

Чтобы наказать себя за безответственное отношение к единственному источнику дохода, за то, что подвела брата и выставила себя в дурном свете перед коллегами и перед Степой, Фаина пошла домой пешком.

Было ощущение, будто мозг воспалился и пульсирует, стремясь расколоть черепную коробку, и его следовало проветрить, как раскаленный процессор, нуждающийся в вентиляции.

Язык комком шерсти свалялся во рту.

Стояла замечательная погода – прохладная, но солнечная, с небольшим ветром, иссушивающим последние лужицы. Зима сдавалась с трудом, то и дело устраивая новый мелкий снегопад, больше похожий на ледяной дождь в мартовские дни.

Было свежо, и воздух пах чем-то неощутимо приятным, должно быть, это запах обновления, воскрешения природы и самой жизни, которым обычно пропитаны первые недели весны.

Фаина дышала как можно глубже, надеясь, что это поможет ей исцелиться. Всегда верилось, что долгая прогулка на свежем воздухе, молочно-голубое небо и ясный свет солнца благотворно влияют на нервную систему. А ей требовалось найти успокоение хотя бы на время.

Реальность стала как никогда тяжела. Отягощало ее множество мелких проблем, которые вкупе порождали одно большое нежелание находиться в этом мире и что-то решать.

Можно ли вычленить среди клубка маленьких змей лишь одну, что жалит больнее остальных? Одну, чьи крошечные клыки самые ядовитые? Фаина знала, что можно. Но ей не хотелось омрачать приятную прогулку мыслями о том, кто впрыскивает отраву в ее жизнь, вместе с тем вызывая сильное привыкание. Исчезни он, многое бы изменилось? Сейчас кажется, что да. Но потом выяснится, что он был всего лишь поводом для жалоб на жизнь, громоотводом. Тарой для сбора печалей, для их концентрации в едином месте и в единое время.

До вчерашнего вечера Фаина не могла и допустить мысли о том, что ее коснется чувство ревности. Тем более – к этому жуткому персонажу, причинившему ей много неудобств и душевных волнений. Смешно, однако что-то внутри сжимается от догадки «неужели он мучает кого-то еще, кроме меня?», словно червь на пробирке, куда капнули спиртом.

Если подумать, какое право она имеет ревновать его? Почему это чувство не просыпалось, когда Ян менял партнерш два раза в неделю? Почему раньше ей было на все плевать? Как же Фаина скучала по тем временам. Но ведь очевидно, что ничего уже не будет как раньше.

Купол психической нестабильности навис над общежитием. Назревает что-то жуткое, Фаина знала это, как люди знают расписание своего автобуса.

Наконец она устала прокручивать одно и то же. Окружающий мир никак не вязался с тем, что у людей, идущих по делам под этим великолепным небом, могут быть серьезные проблемы.

Как порой хочется на время отключать способность думать. Фаина попыталась воспользоваться своим старым методом: представить все, что волнует ее, написанным на листке бумаги, мысленно скомкать его и выбросить, порвать или сжечь. Дополнительно она отвлекала себя рассматриванием причудливых облачных выпуклостей и лиц прохожих.

Пару раз Фаина споткнулась и чуть не упала, разглядывая облако-черепаху в шляпе, на которой сидит котенок, или облако-слона на задних лапах и с яблоком в хоботе.

Фаина вспомнила о Миле – любая долгая прогулка ассоциировалась в первую очередь с однокурсницей. Та давно не выходила на связь. Они не общались с того дня, как подруга увидела Яна и позволила ему себя «загипнотизировать». Может быть, оно и к лучшему. Чем дальше Мила от Яна, тем безопаснее для нее и тем спокойнее Фаине.

Девушка зашла в Сеть и проверила аккаунты подруги. Оказалось, той давно не было онлайн. Это уже подозрительно. Обычно она проводила в интернете все свободное время – много общалась, выкладывала стихи, слушала музыку. Фаина нахмурилась.

Что могло случиться? Мила решила прервать контакты с нею? Махнула спонтанно в горы, где нет связи? Уехала «к бабушке в деревню»? Попала в больницу? Ушла в депрессию? Можно было придумать еще десяток вариантов, но ее прервали.

– Фаина! Ты что, уже с работы возвращаешься?

Девушка остановилась и осмотрелась. Оказывается, на автопилоте она уже подошла к студгородку. В паре метров от нее стояла Даша и улыбалась, придерживая волосы от порывов ветра.

– Фаин, ты в порядке? – насторожилась она, присматриваясь к соседке и в особенности к ее отсутствующему виду.

– Да. Да. А… который час?

– Почти три. Идем?

Фаина кивнула, и Даша, приобняв ее, повела по направлению к корпусу. Когда они поднимались по лестнице, Фаина резко остановилась.

– На что это похоже?

– Что именно? – не поняла соседка.

– Ты же видишь это пятно, где краска отвалилась?

– Ну да. Оно тут, сколько я себя помню.

– Тебе оно ничего не напоминает?

– Оно должно мне напоминать что-то, кроме того, что здесь давно не было ремонта?

– Да. Визуально. Может… ну, знаешь, какой-нибудь зверь. Или цветок.

Даша странно посмотрела на нее, затем на стену, приподняла брови, будто бы одновременно удивляясь и извиняясь.

– Фаина, я не уверена, что…

– Просто скажи, что приходит тебе в голову.

– В том и дело, что ничего. Это же просто отколотая от бетона краска.

– Черт возьми, неужели ты не видишь здесь улитку?! Вот панцирь, вот тело, вот глаза на палочках.

Даша честно пыталась увидеть улитку, даже несколько раз наклоняла голову то влево, то вправо, хмурилась, щурилась, вытягивала губы трубочкой, приседала. То, что четкий силуэт никем не считывался, взбесило Фаину. Вот и в реальности точно так же: только она видит полную картинку, остальные как будто специально игнорируют очевидное!

Но Даша была привыкшей к ее агрессии.

– Скорее это не улитка, а… какая-то клякса. Фаин, тебе точно надо отдохнуть. Приходи сегодня ко мне, посидим с девчонками. Обещаю накормить.

– Без меня не обойтись?

– Нам нужен кто-нибудь не от мира сего для полноты картины.

Фаина печально вздохнула и покивала. Оказавшись в своей комнате, она сразу же легла спать. Ей снилось, что она смотрит сверху, как одна нога в старом ботинке прыгает по дороге, где множество нефтяных пятен, и каждое напоминает ей что-нибудь.

Фаина так и не поняла, была ли это ее нога или чья-то еще и почему тогда остальная ее часть выше щиколотки была стерта, как и все тело. Проснувшись, она не ощущала себя отдохнувшей, несмотря на то что проспала до восьми вечера. Но хотя бы жажду удалось усмирить, вернув языку прежнее состояние.

К половине девятого в комнате Даши собрались все, кроме Наташи. Ее решили бойкотировать, пока она не сделает что-нибудь со своим настырным поклонником.

– Она не сможет ничего сделать, – заявила Фаина, пережевывая большую куриную котлету. – Он же мент. Ваш бойкот ничего не даст. Он ей бровь разбил.

– Ну а как нам поступить? – скривилась Арина.

– Да, что можем сделать конкретно мы?

– Не знаю. – Фаина пожала плечами. – Действовать самим или просить помощи.

– У кого?

– У парней с нашего этажа? Ха. Если бы он им мешал, они бы уже его выпроводили.

– Почему бы не попросить Гену. Или Яна? Ну, самых крупных и сильных.

– Ну, Гену еще можно. А вот этого… С чего бы ему нам помогать? Он считает нас дерьмом, в которое старается не вляпываться.

– Очень точно сказано. И тем не менее он чертовски привлекателен. Не так ли, Фаина?

– Спроси лучше Наташу. Это же она по нему убивается.

– Серьезно?!

Новость произвела фурор. Довольная своим парированием, Фаина не спешила отвечать на шквал вопросов, занимаясь едой и почти не сдерживая ухмылки. Девочки щебетали без остановки, и не успела Фаина опустошить тарелку, как оживленный разговор переметнулся к теме сексуального опыта.

Куда же еще.

– Ну что, было ли тут у кого-нибудь с двумя сразу? – спросила Арина.

– Боюсь, той, кто пробовал мжм, сейчас нет в этой комнате. Вы ее не позвали.

Взрыв хохота.

– Нет, а серьезно?

Девочки поочередно отрицательно покачали головой.

– Фаина?

– А почему ты спрашиваешь?

– Я тут подумала, что Кирилл и Ян оба довольно симпатичные, и…

Девочки захлопали в ладоши, заулюлюкали, засвистели, словно футбольные болельщики на трибунах. Их реакция смутила даже Арину, которая и подняла эту тему. Девушка зарумянилась, неловко посмеиваясь.

– Согласилась бы на мжм с Кириллом и Яном?! – Даша залихватски перехватила инициативу и сделала лицо телеведущего с Первого канала, который только что нащупал сенсацию.

– Пожалуй, да, – призналась Арина, вызвав новую волну оваций. – А вы, можно подумать, нет?!

– У Кирилла теперь девушка, – пожала плечами Лиза. – Раньше он мне нравился, а теперь как отрезало.

– Да-а. Та самая девушка, которая его все время отшивала.

– Серьезно? Так это и есть она?

– А мы-то голову ломаем, чего он такой счастливый ходит.

– Мне кажется, это Ян помог ему заполучить ее.

– Почему ты так думаешь?

– Во-первых, Ян умеет обращаться с противоположным полом. Во-вторых, он бывает весьма убедительным.

– Ага, от его талантов голова идет кругом. – Лиза не упустила случая съязвить.

– Кстати, насчет головы. Меня мигрени замучили, не могу уже. Может, у кого-то бывало? Посоветуете что-нибудь?

– Давно это у тебя? – спросила Фаина, переглянувшись с Дашей.

– Недели три. Ужасно болит голова, в висках стреляет. И кружится время от времени.

– Еще какие-нибудь симптомы есть? У тебя кровь из носа шла еще раз?

– У меня шла, – нахмурилась Лиза. – И аппетита нет в последнее время.

Фаине все это не нравилось. В самых темных и неизведанных глубинах ее памяти вновь зашевелилась жуткая догадка, обросшая трупной гнилью и язвами.

– Нам всем нужно провериться, – угрюмо сказала она. – Мне кажется, мы больны.

– Чем? Фаина, это просто недомогание. Действительно болеешь среди всех нас ты. Я про диабет.

– Спасибо за уточнение.

– Погоди, ты хочешь сказать, все, что происходит с нами, – симптомы одной болезни?

– И типа нас намеренно кто-то заразил? Как биотерроризм?

Но девушка промолчала. Ее теория была слишком безумной. Даже имея доказательства, она не стала бы ее озвучивать. Ей бы не поверили. Соседки переключились на нейтральные темы, а Фаина отстранилась и достала телефон.

«Симптомы лучевой болезни», – появилось в поисковой строке. А вот и отклик.

Девушка жадно пробежалась глазами по тексту, выделяя самое важное: выпадение волос, головная боль и головокружения, потеря аппетита, истончение ногтей и зубов, колебания артериального давления, носовые кровотечения, рвота, слабость, пониженная температура, нарушение менструального цикла.

Заблокировав экран, Фаина еще пару минут сидела, не приходя в себя. Затем проморгалась, осмотрела подруг потухшими глазами. Язык не слушался. Она попыталась подняться, но пошатнулась.

– Есть… тут у кого-нибудь градусник?

– У тебя температура?

– Так есть или нет?!

Ей дали старинный градусник с тоненькой дорожкой ртути внутри. Фаина встряхнула его и засунула под мышку, покусывая губы.

– Мы все измерим себе температуру.

– Ну… ладно, давайте. Обычно мы взвешиваемся, но сегодня узнаем, сколько в нас градусов. Надеюсь, я не самогон.

– У кого-нибудь из вас есть подозрения на беременность? Потеря аппетита, тошнота, задержка?

Из всех присутствующих нахмурилась только Арина.

– Но я делала тест, – заявила она. – Отрицательный. А так да, задержка большая.

– У меня тоже, но небольшая.

Фаина нервно усмехнулась. Она буквально кожей ощущала, как ее психическое состояние уплывает в небытие.

– Ты знаешь, что с нами происходит?

– Не уверена. Но если я права, нам всем нужно в больницу.

Она достала градусник и проверила шкалу – красная линия поднялась до отметки 35,1 и замерла там. Фаина зажмурилась, сцепив зубы. Собиралась сказать что-то и не успела.

– На-та-ша! Выходи, Наташа! Я же знаю, ты здесь! – заревел в коридоре мужской бас, каждый раз особо выделяя в имени только последний слог. – Давай решим все мирным путем, поехали со мной, все обсудим, Наташа! Давай я увезу тебя из этой помойки! Со мной тебе будет лучше! Шваль такая, ты же сама это знаешь!

Поднялся такой грохот, словно толстую дубовую дверь пытались вынести с петель несколько спецназовцев. Фаина решительно поднялась на ноги, но Даша тут же схватила ее за рукав, догадавшись о ее намерениях, и покачала головой: не ходи туда. Фаина стряхнула с себя ее руку. Шум снаружи набирал обороты. Остальные девочки тоже попытались ее задержать.

– Э, ты куда собралась?

– Не выйдешь же ты прямо к этому амбалу?!

– Не останавливайте меня, – предупредила Фаина не своим голосом, и взгляд ее не обещал ничего хорошего. – Он меня заебал.

– Господи, надо срочно позвать Гену, пусть уведет ее! Она же сейчас хрен знает что натворит!

Девочки вышли следом за нею, но держались поодаль. Фаина словно с цепи сорвалась, лишившись всякого рассудка. Пожалуй, это пугало даже больше, чем почти двухметровый мужик, барабанящий в дверь Наташи. Фаина бесстрашно подошла к нему. В другом конце коридора появились испуганные лица Гены и Алека. Все молчали и бездействовали, с тревогой ожидая того, что выбросит соседка.

– Сергей, так? – спросила она, и мужчина посмотрел на нее сверху вниз: Фаина доставала ему до подбородка и казалась тростиночкой на фоне упитанного тела оборотня в погонах.

– Откуда знаешь?

– Я знаю о тебе многое.

– Где Наташа? Ты ее подруга? Вымани ее, пусть эта тварь покажется на свет божий.

– Ты разбил Наташе лицо, кусок говна.

– Во-от как? – Растягивая слова, мужчина отшатнулся, но не потому, что был пьян, а от сшибающей с ног спеси собеседницы. – Я и тебе могу лицо разбить. А потом в обезьянник на пятнадцать суток упрятать. Тебя там разукрасят так, что мать родная не узнает. Девчушки там – редкое явление. Без клейма не отпустят.

– У меня есть идея получше. Собери в кулак свои яйца, свой гонор и свое желание потрахаться – и уебывай отсюда в какой-нибудь клуб, где никто не посмеет тебе отказать.

– Во-первых, сбавь обороты, деточка, ты не представляешь, с кем разговариваешь. Во-вторых, сама уебывай отсюда. В-третьих, мне нужна вполне конкретная пизда, а именно – ваша сраная Наташа! – заорал Сергей и загремел кулаком о дверь.

– Извините, пожалуйста, моя подруга выпила немного, не держит себя в руках. Фаина, идем, позволь мне тебя увести!

– Нет! Не трогай меня! Или мы решим это сейчас, или уже никогда. – Фаина со злостью отмахнулась от смелой попытки Даши спасти ее от побоев. – Слушай ты, ублюдок, который непонятно как получил власть, – она ткнула пальцем прямо в грудь Сергея, отчего тот рассвирепел, – мы все, включая Наташу, хотим, чтобы ты свалил отсюда и больше никогда не приходил! Ты у нас в печенках сидишь. Наташа к тебе никогда не выйдет, она не любит тебя, ты ей не нужен! Вдолби ты себе это в голову, баран толстолобый. Избивая ее, взаимности ты точно не добьешься.

Секундное замешательство окружающих, включая Сергея, позволило Фаине услышать стук собственного сердца.

– Сучка мелкая, думаешь, я буду терпеть все, что ты мне тут говоришь? – взревел Сергей, но Фаина не двинулась с места. Ей хотелось, чтобы ее избили или даже убили. Пусть только кто-нибудь заберет ее отсюда, потому что сама она не может уйти.

– А ты думаешь, мы будем терпеть каждый твой визит сюда?!

– Фаина, уходи, пока еще есть шанс, – крикнул Гена с той стороны, – я его отвлеку, только уходи!

– Почему уходить должна именно я? Вы не того прогоняете.

– Фаина, ты в своем уме?! Забыла, кто он?

– А у них ума-то побольше, чем у тебя, – нагло усмехнулся Сергей.

Фаина заглянула в его серые, безжизненные глаза и замахнулась. Сергей остановил ее руку, больно вывернул, не разжимая, и грубым толчком в грудь отправил девушку в полет. Она гулко стукнулась спиной и затылком об пол и на несколько секунд лишилась зрения, а уши будто залило водой.

Когда темнота расступилась, Фаина увидела прямо над собой перевернутое лицо Яна. Все стояли, не смея шевельнуться, и даже Сергей затих с появлением на сцене загадочного соседа.

– Уведите ее отсюда, – спокойно распорядился Ян. – И запритесь в своих комнатах.

Дверь, в которую молотил Сергей, приоткрылась, и в щели показалось испуганное лицо Наташи. Увидев Яна, она расслабилась и даже вышла наружу, будто знала, что теперь ей не причинят вреда. Ее поведение еще сильнее взбесило Фаину. Эта ярость затмевала боль от падения.

Арина и Даша попытались помочь ей подняться, но она гордо отпихнула их от себя и с ненавистью оглядела Яна, который мог бы вмешаться раньше, но не сделал этого. Сергея словно погрузили в стазис – он стоял на месте, чуть покачиваясь, и ничего не предпринимал.

Фаине до тошноты опротивела вся эта сцена, и она, проронив напоследок «Черт бы тебя побрал», вернулась в свою комнату, где сразу же заперлась и ощупала голову. Крови не было, лишь с каждой минутой все больше опухала шишка. Кисть онемела после захвата, тупая боль раздавалась в ребрах при глубоком вдохе.

Жаль, что так и не удалось врезать ему по яйцам. Интересно, каким образом Ян разбирается с ухажером Наташи: звуков борьбы или ругани снаружи не доносилось, а по-другому невоспитанное, безнаказанное, наделенное властью быдло не действует и не понимает.

С трудом преодолевая желание напиться до отключки, Фаина легла на пол и сложила руки на груди так, как их складывают покойникам. Нетрудно было представить себя в могиле, несмотря на то что тебе слегка за двадцать.

Сейчас она была как никогда уверена, что медленно умирает, как и все остальные в блоке, а может, и не только в блоке. Если опросить всех, кто часто контактировал с Яном, как много из них пожалуются на те же самые симптомы? Что с девушками, которые проводили с ним ночь? Куда они все исчезают? Как себя чувствуют?

Фаина не испытывала ни страха, ни отчаянного желания всех спасти. Происходящее было так же неизбежно, как естественный отбор или сила притяжения. Вместо глобальных, угнетающих рассуждений в голову ей лезли всякие мирские проблемы, нелепые и плотские. Например, очень хотелось, чтобы сейчас в ее комнате появилось килограммовое ведерко мороженого и она могла насладиться им от первой до последней ложки, вновь почувствовать вкус сладкого.

Должно же случиться хоть что-то хорошее напоследок, или жизнь настолько жестока?

Фаина отдавала себе отчет в том, что находится на грани нервного срыва. Но вот чего она не могла понять – как она еще держится? Что останавливает ее от финального прыжка? Что еще должно случиться, чтобы добить ее?

Не отпускало предчувствие, будто на нее опускается гидравлический пресс. Он давит неумолимо, а она из последних сил сопротивляется. Но почему-то из всех живущих на этаже она единственная видит этот пресс. Осталось немного. Скоро последняя преграда лопнет, и все здесь сойдут с ума.

Эта мысль заставила ее улыбнуться. Если катишься в пропасть, всегда приятнее осознавать, что погибнешь не один.

Что же касается Наташи, она, разумеется, красивее, и Фаина не может составить ей конкуренцию даже в самой смелой фантазии. Забавно, что прежде, чем обратить внимание на девушек в своем блоке, Ян поимел многих по всему студгородку. Наташа на подходе. Но кто будет следующим?

Фаина не хотела бы оказаться в списке его любовных побед и в то же время испытывала ревность. Она желала его исчезновения и в то же время мечтала ощутить на себе его обожающий взгляд. Когда они видели друг друга, в глубине души Фаина ожидала хотя бы слабой улыбки или подмигивания. Случись подобное, и она забудет обо всем, что он натворил. Ведь она отлично научилась игнорировать самое важное, предпочитая отдавать все внимание мелочам на периферии.

Вот так люди и попадают в плен, даже не заметив, где расставлена сеть и когда они в нее угодили. Может быть, так начинается влюбленность? Но разве могла Фаина припомнить, что чувствуют люди, когда влюбляются? Ей четко помнилось лишь одно: любовь – это всегда страдание. А вернее так: истинная любовь и истинное искусство зарождаются лишь в пепле из горестей и боли.

Несчастье и сублимация несчастья.

Всегда рука об руку.

Мила давно говорила ей: «Тебе нужен мужчина». Намекали и соседки. Но парней не заводят, как домашних питомцев. Что может быть проблемнее, чем завязывать какие бы то ни было отношения с людьми? Если быть самим собой, тебя никогда не примут и не поймут, а если играть роль, рано или поздно начнет тошнить от самого себя. И ничье одобрение не оправдает этого состояния.

Фаина давно призналась себе в том, что не умеет нормально общаться с людьми. Долгое время это ей не мешало, а сейчас почему-то маячило перед глазами. Да, всегда найдутся исключения, такие как Мила или Гена, которые примут тебя со всеми твоими фобиями, загонами и комплексами. Люди, перед которыми не страшно раскрыться, с которыми ощущаешь подобие комфорта. Но весь остальной мир? Ты не нужен ему, ты никто, если не вступаешь в коммуникацию. И пока Фаина этому не научится, ее жизнь не изменится сама по себе.

А так многое хочется изменить. Например, свое место работы. Хотелось бы заниматься тем, к чему душа расположена, и получать за это деньги. Хотелось бы переехать и забыть этот страшный сон. Хотелось бы стать другим человеком – внешне и внутреннее. Но ко всему нужно прилагать усилия, а это отбивает любое желание.

Если есть преграда, Фаина останавливается. Тупик. Дальше дороги нет. Само ее существование – тупик, в который случайно попала ветка эволюционного пути человека. Так она себя и ощущала большую часть жизни.

Выживает сильнейший, умнейший или красивейший. Ничем из спасательных признаков Фаина не обладает, даже дефолтными навыками общения. Ее жизнь – системная ошибка, которую пока не обнаружили. Ошибка, что обрела самосознание.

Мила всегда проповедовала: надо любить себя, надо ценить себя, надо баловать себя. Будто бы есть за что. Но Миле легко рассуждать, она ведь тоже красавица, как и Наташа. А люди без внешних недостатков крайне редко задаются вопросом, есть ли во всем этом ежедневном абсурде смысл. Они заняты привилегиями, вниманием и одобрением общества.

Внешний вид Яна и вызывающее множество вопросов поведение постепенно заставляли Фаину страдать от чувства глубокой неудовлетворенности. Как физической, так и ментальной. У нее несколько лет не было мужчины. Да, рядом все время был Гена, который ни разу не упускал момента пошло пошутить, пофлиртовать и сделать всяческие намеки. Гена бы ни за что не отказался, если бы Фаина сама захотела. Он был как маячок, напоминание, что она все еще девушка, а не бесполый кусок мяса. Девушка, на которую при должном уходе мужчины, возможно, начнут обращать внимание. Но как она могла воспользоваться своим чуть ли не единственным другом? Ее эгоизм мог навсегда испортить отношения между ними.

Больше никогда они не поболтают о всякой ерунде, не обнимутся, как прежде, – вечно над ними будет висеть клеймо воспоминания, когда одной было нужно, а другой воспользовался случаем. Это и не позволяло Фаине сделать то, чего порой так сладостно, до дрожи в коленях хотелось, когда Гена находился поблизости в одних шортах.

А когда рядом поселился Ян, в каждом движении и взгляде которого сквозила неприкрытая животная сексуальность, контролировать интимные импульсы стало в разы сложнее. Вот только Фаина не сразу это заметила, продолжая убеждать себя в том, что Ян ей безразличен и даже противен.

Гена отошел на второй план – не мог тягаться с таким сильным конкурентом. Ян обладал особенным магнетизмом. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, это добавляло ему желанности. Даже если он поступал по-скотски.

Фаина сопротивлялась изо всех сил. Слишком много она думала о Яне и корила себя за это. Ей редко что-то снилось, но эротические грезы с участием Яна постепенно пробивали панцирь и крутились в воображении перед сном.

Вопрос на засыпку: хочет ли она конкретно его или вожделеет молодое тело, не лишенное мужских прелестей? Другими словами, нужен ли он ей целиком, со всеми странностями и невыносимым характером, или лишь та часть, что ниже шеи?

Четкого ответа не было. Зато была задача: ни за что не сдаваться этому ублюдку, который затащил в свою постель почти всех местных девочек. Она выше этого. Она не будет бегать за тем, кто не умеет держать свой член в штанах и пары суток. Он ни за что не должен узнать, что она к нему испытывает. Хотя, пожалуй, после того, как он прочел стихотворение, скрывать что-либо не имеет смысла.

С другой стороны, имела место ментальная неполноценность, и в последнее время Фаина находила все новую брешь в своем психическом состоянии. Лишь парочка человек могли понять ее практически без слов. Принимали, какая есть, и не жаловались. Остальные, а их было очень много, не могли примириться с асоциальностью девушки, ее полным неумением поддерживать живую беседу, болтать о пустяках, по-человечески общаться, находить с кем-либо общий язык.

Быть легкой.

Фаина не испытывала дискомфорта от молчания, зато часто замечала, сколько неловкости это приносит другим. Людям так важно получать даже короткий звуковой отклик на свои фразы: банальное «ну и ну» или «да ты что», и ты уже поддержал разговор, теперь ты не кажешься странным, ты реагируешь, ты принимаешь участие в коммуникации, значит, с тобой все окей.

На работе, в общежитии, в магазине, в кино – Фаина не знала, как и что ответить, чтобы на нее не смотрели косо, ожидая хоть слова, а получая недоумение и тишину.

А Ян, каким бы засранцем ни был, пробуждал в ней и живой интерес, и иные чувства – простые, человеческие. Его молчание и поведение помогали взглянуть на себя со стороны. С ним было несложно говорить – слова находились сами собой, не надо долго думать, что сказать, просто бери первое, что приходит в голову. С ним ей хотелось острить и высказывать колкости. Кричать, обвинять, умолять, подчиняться.

Быть собой.

Ян настолько странный, что рядом с ним Фаина магическим образом переставала чувствовать странной себя. А уж за это можно было на многое закрыть глаза.

Но Ян был для нее никем. И она была никем для Яна. В отличие от Наташи, конечно. Бедная девочка даже не представляет, в какую яму дерьма падает по собственной воле, словно Алиса в Страну чудес. Выходки Сергея покажутся ей детской забавой. Ян уничтожит ее, а следом с легкостью примется за кого-нибудь другого, даже кровь на губах обсохнуть не успеет.

«Да какое тебе вообще до этого дело? Подумай лучше о своем состоянии! Хоть раз!»

Внезапный приступ ненависти к себе подхватил Фаину и поставил на ноги. Негативные эмоции всегда придавали ей больше сил, чем радость или удовольствие, от которых скорее расслабляешься. Девушка прошлась по комнате туда и обратно, жадно высматривая что-то на всех поверхностях. И наконец обнаружила – большие металлические ножницы.

Мгновение спустя Фаина стояла у зеркала и с презрением осматривала себя. Да, она сильно похудела с конца зимы. Но позволило ли это полюбить себя? Убавило ли проблем? Сделало симпатичной? Нет. Все те же безродные черты лица, короткие ресницы, пушок над губой, неровный нос, плохая кожа и ненавистные, слишком густые волосы, от которых нет спасения.

Давно надо было разобраться с ними.

Фаина сняла и бросила на пол резинку, запустила пятерню в плотную шевелюру и потянула, чтобы проверить свою теорию, но выпало всего два-три толстых темных волоса, что вряд ли можно было считать доказательством. Они электризовались от одежды и торчали в разные стороны. Фаина нащупала на затылке шишку, прищурилась и покрепче перехватила ножницы.

Как и любая девушка на ее месте, она плакала, наблюдая, как тяжелые пряди неохотно падают на пол, цепляясь за одежду, будто бы из последних сил. Но в ее случае это были слезы облегчения и некоторого освобождения после длительного самоистязания.

Может быть, то, на что она решилась, большая ошибка и ничего не изменит, но так сложно не поддаться импульсу изменить то малое, что в твоих силах. Возможно, это станет ее первым шагом на пути к еще большим переменам.

Долгий путь начинается с маленького шага.

Казалось, именно волосы не давали ей жить спокойно и полноценно. Оставив длину по плечи, Фаина долго смотрела на свое отражение, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Ей стало чуть менее погано, это факт. Она собрала с пола все до последнего волоска, сложила в платок, прихватила с собой бутылку виски и выскочила на балкон, озираясь.

Не хотелось, чтобы кто-то увидел ее сейчас, в момент наивысшей слабости.

Ветер с радостью подхватил и унес непослушные пряди – тяжелые, темные, родные. Фаина глядела, как они перемещаются в воздухе по непредсказуемой траектории, и машинально продолжала оплакивать их. На ее голове остались рваные жесткие куски былой шевелюры.

Зато она сама решает. Пусть все так и будет.

Раскрутив крышку на бутылке, девушка поднесла горлышко к носу. Отличный виски, превосходный. Запах, цвет, густота – все как она любит. Сейчас бы сделать глоток и притупить обострившееся восприятие, вернуться к себе, закрыться, напиться до беспамятства, уснуть и не видеть снов.

Фаина отогнала привлекательную идею и опрокинула бутыль, вытянув руку за перила. Раз – и горлышко с донышком поменялись местами. Жидкость цвета янтаря заструилась к земле с высоты четвертого этажа, обиженно булькая.

Вот и все. Пора возвращаться.

Уже трудно было отдавать себе отчет, текут ли слезы по лицу или нет, – такие мелочи, как самоконтроль, потеряли смысл. Чуть ли не впервые в жизни Фаина радикально меняла что-то в себе, безжалостно раздавливая страх перемен.

Никто не знал, чего ей это стоило.

Мир не интересовался ею.

На балкон, видимо покурить, направлялся Ян. Они пересеклись у стеклянных дверей, и только тут девушка заметила на его мочке серебряное кольцо.

Наткнувшись на Фаину, которую сначала не узнал, сосед замер, расширил глаза и опустил руки вдоль тела. Его зажигалка упала на пол. Девушка старалась не смотреть ему в лицо. Этаж давно спал, но Ян, как всегда, бодрствовал.

– Что ты натворила? Как посмела…

Молодой мужчина схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Он выглядел обескураженным и не контролировал себя, не соизмерял прилагаемую силу.

– Ты не могла! Так не должно быть! Ты понятия не имеешь, что натворила! – Он срывался на рычание, будто отчаянно метался от охотников в лабиринте собственных мыслей.

– Чего ты так взбесился? – прищурилась она. – Я сделала то, что давно пора было.

– Где они?! Где твои волосы?

– Сдались тебе мои волосы, Ян.

– Ты выбросила их? С балкона? Ты не могла быть настолько…

– Дай мне пройти. Я просто хочу вернуться к себе и не слушать твои обвинения.

– Фаина, – он больно сжал ее плечи, заставив скривиться, – ты хочешь умереть?

Его пальцы стальными прутьями впивались в плоть, все глубже и глубже, вот-вот проткнут кожный покров, доберутся до костей и их тоже раскрошат. Девушка не выдержала.

– Да, хочу! С того самого момента, как ты заселился! Оставь меня в покое, или я сама отсюда съеду!

Внезапная ярость придала ей сил оттолкнуть Яна так, что он ударился плечом о стену и в недоумении посмотрел на нее. Сначала Фаина планировала пойти к себе, но вдруг ей нестерпимо захотелось, чтобы ублюдок осознал со всей ясностью: на нем свет клином не сходится, и приревновал ее, увидев, что она отдает предпочтение кому-то другому.

Так она оказалась у двери в комнату Гены.

– Афина? Ты плакала? Так, а ну-ка заходи.

Гена выгнал возмущенного сожителя переночевать где-нибудь у друзей с другого этажа и устроил Фаину на его постели. Она попросила его лечь рядом, он лег и обнял ее, чувствуя, что девушку бьет мелкая дрожь, словно от тела исходит вибрация. Она не в себе, но алкоголем изо рта не пахло, только от пальцев. Фаина попыталась его поцеловать, но парень не позволил ей этого сделать.

– Нет-нет, не надо. Ты ведь будешь потом жалеть.

Она промолчала, уронив голову на подушку. Тогда он укутал ее одеялом и отправился на поиски успокоительного. Таблетки нашлись, как ни странно, у Алека. Оказывается, в последнее время тот страдал от необъяснимых приступов паники, которые не давали ему спать. Возвратившись, Гена обнаружил гостью в глубокой отключке и сам выпил успокоительного.

Это не помогло. Поведение соседки очень его тревожило.

Несколько раз за ночь Гена просыпался и шел проверять, как там Фаина. Девушка спала крепко и беспробудно, но говорила во сне одну и ту же фразу в разных вариациях: «Улитка взбирается по лестнице» или «Улитка ползет по склону»[16]. Ее лихорадило и, по всей видимости, знобило. Гена расстроился, что ничем не может ей помочь, но надеялся, сон все исправит.

По пробуждении Фаина первым делом осмотрелась, пытаясь понять, где находится. Кроме нее, в комнате никого не было. Последнее, что оставалось в памяти от вчерашнего вечера, – это ножницы в руках и свирепый оскал Яна – белоснежные крупные зубы и алые губы. Боль в плечах. Такая сильная боль. И что-то о смерти.

Вдруг она изменилась в лице, подскочила и схватилась за волосы. Те вновь были густыми, тяжелыми и длинными, путались вокруг лица. Такие же, как прежде.

– Нет, нет, нет… Не может этого быть.

Обмотавшись пледом, как античная богиня, Фаина бросилась наружу и направилась к 405-й. Без стука она ворвалась в комнату и с порога начала кричать, размахивая свободной рукой:

– Это ТЫ сделал! Это все ТЫ! Снова ТЫ! Сволочь! Когда ты уже дашь мне спокойно пожить?!

С неуловимой улыбкой с кровати поднялся Ян, отложил книгу и очки в черной оправе, которые придавали его интеллигентному лицу еще больше невыразимого благородства. Его движения были плавными, размеренными и точными, в отличие от действий Фаины. Точно таким же был его голос – сама уравновешенность и вежливость.

– Говори прямо, – спокойно попросил он. – В чем ты меня обвиняешь?

На крик прибежали Гена и Даша, беспокойно встали у порога, но в комнату войти не рискнули.

– Фаина, ну что с тобой опять?

– Что со мной? У него спросите! Этот мудак волосы мне вернул!

– Фаина, что ты несешь?.. – Даша была шокирована и даже не пыталась это скрыть.

– Я вчера себе волосы обрезала. По плечи! Гена, неужели ты не видел? Я к тебе пришла уже в таком виде.

– Я не помню… я видел только, что ты плачешь и тебя всю трясет.

– Ты издеваешься, да? Ладно, в комнате еще Саша был, он должен был запомнить. Спроси его! Спроси!

– Позволь уточнить, в чем состоит твоя претензия ко мне, при свидетелях, – почти ласково проговорил Ян, приковывая внимание к себе. – Ты утверждаешь, что вчера вечером обрезала волосы. Можешь показать, каким орудием сделала это?

– Ножницы лежат в моей комнате. Волосы я выбросила с балкона, а потом встретила ТЕБЯ. Ты сказал, что я не должна была этого делать, что я допустила большую ошибку. Не притворяйся, будто ничего не помнишь.

– Так. Хорошо. Затем я пошел на балкон, поймал твои волосы и приклеил обратно?

– Что? – Фаина состроила гримасу. – Все было не так. Не делай из меня идиотку.

– Хорошо, не буду. А это случилось до или после того, как ты упала и ударилась головой?

– На что ты, черт возьми, намекаешь?!

– На то, что, возможно, у тебя сотрясение мозга. Или ты выпила больше, чем следует. Или твои лекарства вызывают галлюцинации. Или тебе просто приснился кошмар. Очень реалистичный. Так бывает, Фаина.

– Я была бы безумно рада, если бы это ты оказался галлюцинацией, – грубо проговорила Фаина, прошла к двери, рявкнула друзьям: – Оставьте меня с ним! – и громко захлопнула ее изнутри.

Когда она повернулась, Ян изменился. От его напускной вежливости не осталось и следа.

– Нельзя было иначе.

– Почему ты… – Фаина схватилась за голову одной рукой, второй продолжая кутаться в одеяло, ощущая, как остатки разума покидают ее. Она искала вопрос, который волновал ее больше всего: – Что ты делаешь здесь? Кто ты?

– Ты и сама все знаешь, если задаешь такие вопросы.

– Кем бы ты ни был, Ян, прекрати вмешиваться в мою жизнь. Я против, ты это слышишь?!

Ей хотелось напасть на него.

Подбежать и сбить своим телом, чтобы застать врасплох. Нанести несколько ударов по лицу и по ребрам, схватить зубами щеку и прокусить…

Сделать ему больно, услышать, как он кричит, увидеть, как истекает кровью. Убедиться в том, что он – такой же человек, как она. Убедиться в этом единственным возможным способом.

Ян глядел на нее так, словно слышал каждую ее мысль, ощущал каждое безумное желание. Его тело напружинилось, готовое к защите и атаке, мышцы напряглись, глаза сузились, превратившись в две темно-зеленые щели, густо опутанные ресницами. Фаина видела, как сильно он сдерживается, чтобы не броситься к ней первым.

– Я все равно обрежу их. Исключительно назло тебе.

– Попробуй. Пытаться я не запрещаю.

– Ты – проклятие на мою голову.

– Вне всяких сомнений.

Еще мгновение Фаина смотрела на его плотно сжатые губы, слишком яркие и четко очерченные для мужчины, затем скривилась и вышла, хлопнув дверью. Снаружи столпились все, включая Наташу.

– Фаин, ну что с тобой? Оставь его в покое. Он вчера впервые сделал доброе дело для нас всех: поговорил с Сергеем, тот больше не придет. Разве не здорово?

– Он исчадие ада.

– Фаина, ты и правда ударилась головой. Тебе надо отдохнуть. Ты болеешь…

– Раскройте глаза! Да если мы все сядем вокруг него и не будем отходить хотя бы сутки, каждый из нас откинется! Я это вам гарантирую. Из-за него у нас идет кровь из носа, из-за него кружится голова и мучает тошнота! Он – инфекция. Его нужно прогнать отсюда. Не я одна, мы все недомогаем из-за него! У нас симптомы лучевой болезни! И все началось с его появлением!

– Ну вот она и сбрендила окончательно, – печально вздохнула Лиза. – А я думала, это случится немного позже.

Слышать это было даже не обидно, скорее закономерно. Фаина отыскала глазами друга.

– Гена, неужели даже ты отвернулся от меня?

– Я спрошу Сашу, – пообещал он. – Ты неспокойно спала и говорила во сне. Тебя лихорадило. Возможно, это все и правда только приснилось. Кошмары бывают очень реалистичными, эй, ну постой…

Фаина отмахнулась от них и пошла в комнату. Представ перед зеркалом, она попыталась повторить вчерашнюю сцену, но сколько бы ни клацала лезвиями по прядям, волосы оставались на своих местах, как будто вместо заточенного металла в руках были тупые деревяшки.

Потерпев несколько неудач, она рассмеялась, замахнулась, покрепче перехватив ножницы, и ударила отражение, представив, будто перед нею Ян. Множество осколков осыпались ей под ноги, в каждом из них отражалось искаженное болью и гневом лицо.

Глава XVIII,

в которой Фаина дает себе волю

По учению Иринея, дьявол получил право власти над человеком в тот момент, когда человек под влиянием обольщения и искушения нарушил божеские предписания и совершил грех.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Фаина мечтала о ванне с теплой, а лучше горячей водой.

С белоснежными сугробами пены, которой можно, дурачась, обмазать лицо, волосы и кулаки, чтобы получились борода, шляпа и боксерские перчатки. Чтобы лежать, размышляя, из скольких миллионов маленьких пузырьков соткано перламутровое одеяло, и прислушиваться, как тихонько они лопаются вокруг нее.

И чтобы пахло новым мылом, которым очень гордится мама, ведь она его коллекционирует.

Фаина истосковалась по приятным запахам, как и по ощущению распаренного, отдохнувшего, очищенного тела. В общежитии есть только душевые кабины, и попробуй сначала найти среди них несломанную и не измазанную какой-нибудь гадостью.

Отмокнуть, откиснуть, как старый деревянный топор в ведре, отмыться в горячей воде от всей этой скверны – вот чего требовала душа.

В школьные годы во время купания Фаина погружалась в странное оцепенение. Переход в это состояние начинался определенной последовательностью действий, которую она до сих пор хорошо помнила.

Девочка отключала раскаленный, запотевший кран и отворачивала в сторону, чтобы не обжечься о железо; с неохотой раздевалась, вынужденная остаться один на один со своим несформированным телом подростка, на которое противно было смотреть из-за ненужных волос, непропорциональности и прочих недостатков; перекидывала ногу через бортик и шипела, но, стерпев, перекидывала и вторую. Затем, чтобы скорее привыкнуть, опускалась на корточки, вдыхая клубы пара, и усаживалась, вытянув ноги, которые сразу покрывались гусиными пупырышками, будто от холода.

И вот, вся ежась в тесном резервуаре с горячей водой и скудной пеной (они не могли себе позволить покупку дорогих средств для ванны и вместо них добавляли шампуни по несколько капель), наблюдая перед собой некрасивые, с темными волосками ноги, что желеобразно расплывались от перемещения воды, чувствуя бедрами и копчиком неприятные шероховатости старой ванны, Фаина неизменно осознавала то, что ее существование не несет в себе никакого смысла.

И почему-то при стечении всех этих обстоятельств и ощущений ей вспоминалось лишь дурное, призванное убедить в том, что она ничтожна: недавняя ссора с кем-нибудь в школе, плохие оценки, скрытые от родителей, какая-нибудь старая ложь или неприятный случай обязательно всплывали в памяти, словно через открывшийся портал.

Так девочка лежала, глядя в никуда, пока вода не начинала остывать, и лишь затем начинала мыться – терла жесткой стороной мочалки так, что кожа краснела и горела. Все, что беспокоило ее в такие моменты, почуяв боль, отступало. Может быть, это и было настоящее очищение – во всех его смыслах. То, чего Фаина давно лишилась и так страстно желала теперь.

Двух дней, данных на отдых, не могло хватить, чтобы восстановить прежнее состояние.

Что есть два дня, если человек стоит на пороге чего-то большего, чем само время? Сумасшествие не укладывается даже в коробок вечности, поэтому-то здравому уму невозможно его измерить. Нездоровый же ум понимает ясно, что быть портным у безумия не только невозможно, но и не нужно.

Понимала это и Фаина. А потому поклялась прекратить всяческие попытки разобраться в происходящем, что неоднократно лишь глубже утягивало ее на дно. Разумнее тратить энергию на то, чтобы сохранить последние крупицы рассудка. Возможно, из них получится заново взрастить сад, если удастся выпутаться из этой истории невредимой.

С недавних пор Фаина предчувствовала внутри себя надрывающееся напряжение. Гнев, недосказанность, раздражение и испуг копились в ней слишком долго, не находя дороги наружу.

В то утро по пути на работу девушка ощутила, как надлом наконец проступил, словно ребра под натянутой кожей, словно лезвие ножа, выходящее с другой стороны ладони. Она поняла, что все случится сегодня, и исполнилась решимости обойтись малой кровью.

Однако Фаина недооценила глубину своей ментальной шаткости и масштаб угрозы, которую она представляет для общества. Знай она заранее, что произойдет, осталась бы дома, заперлась и привязала себя к стулу. А может, ничего и не случилось бы, не окажись она в коллективе нормальных людей в том состоянии, до которого Ян довел ее своим поведением.

Издевками, газлайтингом, провокациями.

Фокусами.

Бывают дни, когда ты уверен, что окружающие сговорились, чтобы нервировать тебя, а мироздание им подыгрывает. Сегодня был именно такой день. По капле, по дециметру Фаина наполнялась дурным предчувствием бури, что виднелась на горизонте. Смерч рос и приближался, подпитываясь то мелкой ссорой в общественном транспорте, то не вовремя заглючившим телефоном, то пустым кулером на работе, когда жажда вновь дала о себе знать.

Раньше она спокойно относилась к коллегам, но теперь их вездесущие взгляды и шепотки раздражали. Казалось, они все говорят только о ней, словно у них нет иных забот. Гадают, почему же Степа так лоялен к сотруднице, от которой в последнее время одни проблемы. Наверняка придумывают довольно интимные объяснения этого вопроса.

Что ж, ограничить их фантазию не в ее полномочиях. Между нею и Степой никогда не было ничего подобного – по отношению друг к другу они с самого первого дня вели себя как бесполые существа. Больше ни с кем Фаина не была столь асексуальна, как со своим начальником.

Размышляя обо всем этом, она печатала длинную статью на чертовски нудную тему, с трудом склеивая слова в осмысленные предложения.

Ей очень хотелось пить, а кулер был пуст, и бутылочка воды, за которой она сбегала час назад, тоже опустела. Фаина несколько раз ходила в туалет и пила воду из-под крана, зная, что организм заставит ее пожалеть об этом.

Каждый раз, когда она поднималась, кресло предательски скрипело, и офис затихал в ожидании какой-нибудь выходки. Офис тоже знал, что отдых Фаине не помог. Офис догадывался о буре, но благоразумно молчал, чтобы не послужить провокатором.

Последней каплей стал заевший пробел на клавиатуре. Когда Фаина поставила его на место, кнопка перестала работать, процессор от частого нажатия на одну и ту же клавишу завис, а монитор не откликался.

Она не успела сохранить статью.

Девушка сжала кулаки и заскрипела зубами. Всю чертову жизнь техника в ее руках глючила, выдавала странные ошибки, ломалась просто так. Всю чертову жизнь Фаина принимала это как оскорбление, которое нужно просто стерпеть. Что ж, если этому компьютеру так не терпится выйти из строя и насолить ей, пусть хотя бы имеет на это реальную причину.

Фаина достала из органайзера канцелярский нож и со спокойствием психопата перерезала провод, соединяющий клавиатуру с процессором.

Он поддался на удивление легко, будто только и ждал лезвия. Девушка почувствовала себя опьяненной от невысказанной злобы и готовности совершать безбашенные поступки, точь-в-точь как в тот вечер, когда решила использовать дрель, чтобы показать Яну, кто главный на этаже.

Взяв клавиатуру обеими руками, девушка подняла ее над головой и поднялась сама. На нее успели обратить внимание, но не успели остановить.

Громкий треск разнесся по офису, когда кусок пластика достиг пола, и следом замерли все, кроме Фаины. Она визгливо захохотала и прыгнула на осколки, чтобы изничтожить их в прах своими тяжелыми ботинками на шнуровке. Реакция сотрудников казалась ей смешной, как и разлетающиеся из-под ног кнопки с потертыми буквами.

«Ну что, как вам такое залипание клавиш? А? Вы уже достаточно залипли или мне ударить сильнее?»

Она была горящий фитиль, к которому никто не рискнул бы протянуть руку. Впервые за долгое время ей ощутимо полегчало – смех помогает всегда, особенно истерический. Но это было только начало.

– Фаина? Хватит! Что ты творишь?!

– Фаина, перестань же!

Некоторые из коллег привстали со своих мест, надеясь прекратить дикую пляску, от которой веяло первобытным безумием. Фаина действительно остановилась, но для того, чтобы отыскать новую цель и ринуться в атаку.

Она схватила пустой кулер и швырнула его под потолок по длинной дуге, так что коллегам, в чью сторону он полетел, пришлось уворачиваться. Пластиковая бутыль не причинила никому вреда, и следующим в ее руках оказался электрический чайник.

Девушка метнулась к окну, распугав окружающих, которые в панике покидали рабочие столы и сбивались в группы, словно домашний скот, заметивший в хлеву койота. Распахнув створки, она вышвырнула чайник в окно и с удовольствием проследила траекторию его падения.

Снизу кто-то закричал, но Фаина ничего им не ответила. Не в состоянии была ответить.

– Да что ж ты творишь?

– Сбрендила?!

– Кто-нибудь, позовите Степу! Быстрее!

Колония здоровых клеток хаотично металась по помещению, стараясь избежать столкновения с инфицированным собратом. Зараженная вызывала в них страх и отторжение, которые сложно объяснить. То, что теряет свою основную функцию и приобретает свободу, априори опасно. Это прочный, заложенный глубоко в сознании каждого живого организма закон.

– Степа! Скорее, сюда! Что-то с Фаиной… мы не знаем… она вдруг начала кричать, крушить тут все.

– Она выбросила наш чайник. Просто открыла окно и… представляешь?!

Задумчиво оглядев их, девушка принялась с молчаливым усердием опрокидывать стулья и кресла на своем пути. В офисе поднялся грохот. Она сеяла хаос вокруг себя. Все, чего касалась ее рука, повышало уровень своей энтропии[17].

– Да что вы стоите! – заорал Степа. – Дима, вызывай скорую. Ее бы саму от окон увести!

– Так, понял, телефон, где мой телефон… – Парень стал оглядываться и хлопать себя по карманам, не зная, в какую сторону податься.

– Глеб, перекрой выходы, живее! Я постараюсь ее поймать. Девочки, а ну, бегом в мой кабинет, в туалеты, куда хотите, туда и прячьтесь, пока вам не прилетело.

Все наконец ринулись выполнять осмысленные действия. В хаосе главное – ощущать себя полезным.

– Пожалуйста, остановись. Фаина! Слышишь меня? Это всего лишь травма на рабочем месте, все будет хорошо, верь мне. Разве я тебя обманывал? – Степа пытался приблизиться к ней, но вовремя заметил сжатый в кулаке канцелярский нож. Стиснув зубы, Фаина била им по столам и папкам с документами – методично, удар за ударом. – Остановись, прошу. Ты нездорова. Это поправимо. Тебе надо поговорить со специалистом, только и всего. Я тебе все оплачу, дам отпуск, Фаина!

Она ничего не слышала и ничего не говорила в ответ. Лишь замахивалась и обрушивала сжатый в кулаке ножик на все, что ей попадалось. И взгляд у нее был такой, что Степа почувствовал мурашки от шеи до лопаток. Фаина словно превратилась в чью-то безвольную марионетку, с ней бесполезно было разговаривать.

Прежде чем обезумевшую скрутили два рослых санитара в светло-голубой форме, она успела рассыпать по полу весь имеющийся кофе и сахар, изрезать много документации и даже попыталась разбить офисным креслом монитор компьютера.

Ущерб был не слишком серьезный, но неприятный. Зная Фаину, Степа давно ожидал подобного, втайне надеясь, что это случится не в офисе. Главное, что физически никто не пострадал: сотрудники отделались испугом.

Не без труда обездвижив, Фаину увезли. В больнице девушке вкололи хорошую дозу успокоительного и уложили на койку. Начальник оставался поблизости, обсуждал все детали с врачом. Через какое-то время ему сообщили, что у нее с высокой вероятностью нервный срыв на фоне сильного стресса, психическая неустойчивость и гиперчувствительность, а это состояние требует изоляции и лечения при полном отсутствии раздражителей.

Фаина обрывками помнила, как Степа рассказывал ей, что будет дальше. Он действительно обязался оплатить две недели, которые она должна провести под наблюдением. Часть суммы он будет постепенно вычитать из ее будущих зарплат, другую часть спишет как компенсацию за «травму на рабочем месте».

Но нетрудно догадаться, что есть еще одна часть, которую Степа оплатит просто так, из глубокой привязанности к ней. Фаина не испытывала ни благодарности, ни удивления по этому поводу. Лишь равнодушие.

– Скажи мне теперь, ты согласна на все, что я тебе предложил? Ты хотя бы поняла, что я рассказал тебе? Я сообщил врачам, что у тебя диабет, так что на этот счет не переживай.

– Пусть забирают меня куда хотят. Я больше не могу там находиться, – тихо проговорила девушка и отвернулась, чтобы и дальше рассматривать больничные занавески. В их чудно́м узоре ей виделось цирковое представление: дрессированные крокодилы выполняли команды, а клоуны жонглировали шляпами и лягушками.

«Пусть все это прекратится».

Степа снова ничего не понял, продолжительно вдохнул-выдохнул и оставил девушку одну. Он искренне надеялся, что Фаине смогут помочь и через две недели ей полегчает настолько, что она вернется к работе. Однако в глубине души молодой начальник знал, что этой девушке не поможет уже ничто.

Наверное, поэтому он относился к ней с неясной ему самому симпатией. Разве станешь ругать за какой-то проступок человека, обреченного на страдания? Он всегда понимал, что Фаина мучилась, но боялся себе в этом признаться. Сама жизнь мучила ее, абсолютно неприспособленную к существующим законам и правилам.

Фаине дали как следует выспаться, накормили казенной едой (поведение персонала разительным образом меняется, если твое лечение оплачивается) и отвезли в небольшой загородный пансионат для душевнобольных. Нежно-бежевое здание, окруженное морем свежей зелени.

При себе у нее имелась только сумка с телефоном и кошельком, но девушка не стала никому ничего сообщать. Расскажет, только если кто-нибудь заметит ее отсутствие. А пока что хочется одного – выпасть из привычного мирка, побыть в изоляции от людей и вещей, которые довели ее до ручки.

Весь путь по кочкам и выбоинам загородной дороги Фаину не покидала приятная легкость.

Во-первых, она как следует прооралась сегодня, во-вторых, она еще две недели не вернется в общежитие и не увидит Яна, в-третьих, ее везут туда, где кто-нибудь точно поможет ей разобраться в себе и в окружающих, выпутаться из сетей, в которых она билась слабым насекомым под чутким взглядом паука.

А если нет, она хотя бы отдохнет в спокойной обстановке, где никто не будет превращаться в монстра, приращивать ей волосы и пытаться продырявить висок дрелью. Делать вид, что все в порядке: так себя соседи обычно и ведут. Выставлять ее сумасшедшей.

И вполне успешно, судя по новой локации.

По прибытии ее молниеносно оформили, с улыбкой проводили в номерок гостиничного типа в крыло для спокойных пациентов, выдали чистую одежду и постельное белье и на время оставили в одиночестве.

С удовольствием переодевшись во что-то вроде просторной белой пижамы и мягких тапочек, Фаина собрала волосы в дурацкий пучок на затылке и стала осматривать отведенное ей помещение. Максимум пятнадцать квадратных метров. Здесь легко умещались односпальная кровать, аккуратная прикроватная тумбочка, письменный стол у окна и два стула. Душевая совсем тесная, зато своя. А вот в столовую, похоже, придется ходить со всеми остальными в отведенные часы.

Как в школе. Или в тюрьме.

Фаину не волновало, что ее жизнь разительно изменилась за столь короткий срок. Главное, что сейчас она подальше от Яна, в спокойной обстановке – не так уж важно, где именно. В последнее время в ее жизни стало происходить так много всякой дьявольщины, что оказаться в лечебнице вполне закономерно.

Забавно, рухнув на кровать, пялиться в потолок и размышлять, как там, в общежитии, отреагируют на ее исчезновение, кто забьет тревогу первым? И как же себя поведет Ян, когда Фаины не станет поблизости, кого он будет мучить теперь, над кем издеваться?

Хотелось пройтись по своему «лазарету», раскручивая йо-йо и ожидая телефонного звонка от кого-нибудь вроде Гены или Даши, взволнованных голосов, десятка вопросов, предложений помощи… И спокойно так, с улыбкой уверять, что отныне у нее все в порядке, а помощь нужна не ей, а всем тем, кто остался на этаже.

Специалист посетил пристанище Фаины ближе к вечеру, когда она уже успела как следует проголодаться и заскучать. Это была женщина, которую сложно назвать молодой, но в то же время язык не повернется сказать «пожилая»; с красивыми волосами, ухоженными ногтями и чистой кожей; она вся излучала спокойствие и цельность духа. На ней не было макияжа.

Говорила она равномерно и сдержанно, редко позволяя себе улыбку, но при этом не казалась сухой. Рассматривая ее, Фаина неосознанно проникалась симпатией, и целый рой мыслей и сценариев относительно ближайшего будущего выстраивался в ее голове в соответствии с тем, в какую сторону «дул ветер» разговора.

Не дождавшись приглашения, женщина коротко осмотрелась, присела на стул и представилась Инессой Дмитриевной Браль; затем поведала о своих дипломах и профессиональном опыте, лаконично и без хвастовства, что пришлось по душе Фаине, которая никогда не жаловала хвастунов с душой нараспашку, да и в целом с большим подозрением относилась к новым людям в своей жизни.

– Сегодня не буду мучить вас долго – вы нуждаетесь в отдыхе. Начнем с завтрашнего дня, если вы не против, а пока проведу небольшой экскурс.

Идея узнать наперед, что ее ожидает здесь в плане лечения, показалась отличной. Хотя бы в том смысле, что это снижало тревожность.

Слушая приятный голос Инессы Дмитриевны, Фаине хотелось верить в то, что эта интеллигентная женщина с трезвым взглядом на мир и явно высоким уровнем квалификации обязательно поможет ей. Но, вспоминая о существовании Яна, грустно усмехалась про себя. Даже на расстоянии его длинные щупальца дотягивались до Фаины, не отпускали, словно легкая тошнота.

– Жить будете здесь, питаться в столовой в определенное время. Сеансы психотерапии, если вам удобно, тоже можно проводить прямо здесь. Либо вы ко мне приходите, либо я к вам, тут решайте сами. Комфорт пациентов превыше всего, особенно в таком состоянии, как у вас. Сразу скажу – пичкать таблетками я никого не собираюсь. Я не сторонник антидепрессантов и психостимуляторов, максимум – снотворное, но это в крайнем случае. Моя цель не сделать вас овощем, а разобраться, что вызвало нервный срыв, и предотвратить его повторение в будущем. Вы сейчас в довольно шатком состоянии, таить не буду. Проблемы с психикой бывают у всех – молодых, взрослых, старых. Не все считают это чем-то достойным внимания специалиста. Не все находят время и желание лечиться. Депрессия – не сломанная рука, сами понимаете.

Фаина едва заметно шевельнула подбородком.

– Всегда решают: как-нибудь само пройдет. Думаю, вам это знакомо.

Фаина позволила себе слабую улыбку.

– Наш курс продлится две недели. Это довольно малый срок, чтобы привести человека в состояние, близкое к норме, особенно если он измотан и замучен, как вы. Две недели – практически ничто в естественном биоритме человека, с которым перекликаются все его жизненные показатели, как физические, так и психические. Мы, психотерапевты, всегда имеем дело с тем, что формировалось десятилетиями, а должно быть устранено или разрешено за гораздо более краткий срок. Не всегда это реально. Однако я приложу все усилия, чтобы вам стало легче.

Можете звать меня Инесса. Или Инесса Дмитриевна, да хоть фрау Браль, как вам удобно. Так, что еще забыла рассказать? Если что-то нужно, обращайтесь к медперсоналу. По любому вопросу. Пусть вас не останавливает смущение или неудобство – здесь это лишнее. Прислушивайтесь к себе и не бойтесь требовать. Я хочу создать для вас комфортные условия, это первостепенно. Не ходите в крыло для тяжелобольных, там может быть опасно. Прогулки разрешены в любое время, кроме сеанса. Хотя я не против провести его и на свежем воздухе, например за партией в шахматы. И помните, вас тут никто не удерживает силой. В любое время вы можете собраться и уехать. Ваших родственников мы не уполномочены оповещать, связи вас никто не лишает. Интернет и звонки в вашем распоряжении. Чувствуйте себя свободно, но все же помните, что это лечебница, на территории которой действует ряд простых правил. Памятку вам выдадут, ознакомитесь. Ничего жуткого.

Инесса Дмитриевна на пару мгновений замолчала, собираясь с мыслями, и внимательно осмотрела свою пациентку, слегка удивленная тем, что та до сих пор не проронила ни слова. Женщине уже в тот миг показалось, что перед нею любопытный случай.

– Что забыла рассказать сегодня, добавлю завтра. В час дня проведем первый пробный сеанс. Вы, главное, не волнуйтесь, это просто беседа. Поговорим. Постараюсь вас сильно не обременять. Итак, – она поднялась, поправила белый халат и волосы, – на сегодня все, я вас покидаю. Есть ли какие-нибудь пожелания или вопросы?

Почему-то Инессе Дмитриевне показалось, что девушка так и не обмолвится. К счастью, она ошибалась.

– Где я могу взять тетрадь и ручку?

Низкий, хрипловатый тембр голоса этой худенькой девушки поразил психотерапевта. Он никак не вязался с безобидной, замученной внешностью. В нем была сила и глубина, свойственные только здоровым и морально устойчивым людям. Как же ее довели до этого состояния?

– Завтра я могу принести вам их на сеанс.

– Они нужны сейчас. Я должна подготовиться.

– Что ж, ладно. – Браль сделала вид, будто понимает, о чем речь. – Я распоряжусь, чтобы вам принесли все, что нужно, в ближайшее время. Что-нибудь еще?

– Пока это все. До свидания.

Тон девушки и ее манера общаться не оставляли вариантов доминирования в диалоге. По крайней мере, на данный момент. Инесса Дмитриевна вышла из комнаты, предвкушая, как будут выглядеть их беседы в обозримом будущем и получится ли смягчить эту недоверчивую молчаливость.

На ресепшен она отдала администратору соответствующие распоряжения и направилась к себе. Ей тоже нужно было подготовиться к завтрашнему дню. Выстроить стратегию на основе только что полученных данных.

Спустя десять минут Фаине принесли памятку, расписание, несколько ручек и чистую тетрадку в сорок восемь листов. Девушка сразу села за стол и записала стихотворение, выстроенное на подробном описании внешности Яна и тех чувств, что он в ней вызывает. Когда все строчки оказались на месте, на душе полегчало. Теперь создавалось впечатление, что Фаина дома и Ян где-то поблизости, – такое привычное, пусть и не слишком приятное чувство.

«Дабы ты, зверь изумрудный и алчущий, – перечитала она с легкой улыбкой, не веря, что когда-то придумала все это сама, столь поэтично сложив в единое целое, – выпил ее и забыл обо мне навсегда».

Фаине стало грустно.

Сейчас она ощутила себя в санатории где-нибудь в Ялте, очень далеко от дома. Когда начинаешь скучать по родным, даже чудесный отдых становится не в радость. Девушка перевернула страницу и новым почерком стала записывать имена своих соседей в столбик, а затем добавлять симптомы.

Гена – зубы.

Лиза – кровотечение, потеря аппетита.

Арина – кровотечение, головокружение, нарушение цикла.

Даша – кровотечение.

Наташа – кровотечение.

Помедлив, она дописала и себя.

Фаина – кровотечение, бессонница, слабость, пониженная температура, тревожность.

Рука норовила дописать еще и диабет, для полноты картины. Но Фаина вовремя вспомнила, что симптомы сахарного недуга впервые посетили ее до того, как Ян заселился на этаж. Если быть честной, то до конца.

Вдруг ее озарила гениальная мысль. Она вновь перевернула страницу и схематично начертила этаж, стараясь сохранить верное расположение комнат относительно друг друга.

Если ее теория верна, то в основной радиус поражения как раз попадали она и Арина. Не считая Кирилла, конечно. Ведь если все так, как она думает, сосед Яна обязан давно окочуриться, с чем пока не торопится. Даже наоборот – у него в жизни все подозрительно наладилось.

Может, они заключили какой-то договор?

Фаина отложила ручку и посидела с закрытыми глазами. Сейчас нужно сходить на ужин, а после, вернувшись, она займется записями. Требуется действительно подготовиться к сеансу и ничего не упустить.

Она собиралась кратко перечислить все до единой странности, свидетелем которых стала, и поведать их Браль. Все еще надеялась, что происходящее возможно объяснить рационально и здесь ей в этом помогут.

Глава XIX,

в которой Фаине задают вопросы

Когда выберусь отсюда, не стану вести дневник. Это не настоящее. Здесь, под землей, он помогает мне сохранить рассудок, с ним я разговариваю по ночам. Но он подстегивает тщеславие. Пишешь то, что хочешь услышать о себе.

Джон Фаулз, «Коллекционер»

К полудню следующего дня Фаина успела даже больше, чем планировала.

В клинике ей свободно дышалось и думалось, не было постоянного ощущения, словно в легких у тебя кишмя кишат плесневые споры, а в голову налили жидкий чугун. Ежедневное в общежитии, здесь болезненное восприятие реальности отступало, как бактерии перед хлоркой.

Неужели все дело в том, где она находится? Или это самовнушение и облегчение временное?

Здесь можно было передвигаться по помещениям без неприятного покалывания в области сердца – не опасаться того, что в любой момент можешь наткнуться на Яна, и неизвестно, чем кончится для тебя очередная встреча; не замирать, прислушиваясь к звукам на этаже, не высчитывать, когда выскочить из укрытия на кухню или в душ, чтобы не напороться на пару магнетически зеленых глаз, словно бы жаждущих отведать чьей-нибудь души, чтобы вывернуть наизнанку и поглумиться.

Физическое отсутствие Яна приносило даже больше облегчения, чем можно было представить, но и некую опустошенность тоже. В стенах клиники у Фаины как будто открылось второе дыхание. Она вновь ощущала себя живой. И это всего лишь за сутки! Пока никто из общежития ей не позвонил и не написал, и тем забавнее представлять дальнейшее развитие событий, строить сценарии и делать ставки, кто же первым ее хватится.

В состоянии сильной усталости, но тем не менее в приподнятом настроении Фаина успела: познакомиться с персоналом (коренастый медбрат на вечерней смене особенно любезничал с нею); пообщаться с парой пациентов на ужине из овощного салата, кефира и овсяного печенья – оказалось, не так сложно заговорить с людьми, признающими, что имеют проблемы с психикой (хотя ничего серьезнее шалящих нервов или депрессии в этом крыле не найти); ознакомиться с памяткой правил и выучить местное расписание.

Но самое главное, и Фаина гордилась этим так по-детски, она успела исписать чуть более половины предоставленной ей тетради, приятно опустошив голову. Бумага впитала все, что девушка планировала обсудить с психотерапевтом: мысли, догадки, наблюдения, обрывки воспоминаний, безумные теории и не менее безумные к ним доказательства, схемы, таблицы, даты, даже некоторые цитаты, дословно зафиксированные по странному алгоритму избирательной памяти.

А еще некоторые сны.

И весь этот почти бессвязный, несистематизированный поток сознания, вывалившийся из Фаины, словно кишки из вздувшегося рыбьего брюха, плавал на орбите планеты под названием Ян.

Девушка подробнейшим образом описала его внешний вид и темперамент, манеру общаться и особенности поведения. Прочитав эти записи, любой решил бы, что Фаина давно и хорошо знакома с описываемым объектом. Отнюдь нет. Почти не контактируя с ним, Фаина знала о нем так много. К тому же во многом насчет этого персонажа она доверяла своей интуиции.

При этом не покидала уверенность, что Яна априори невозможно познать до дна, без остатка. Он иррационален, как деление на ноль. Об этом она тоже написала в тетради.

Оказалось, чтобы почувствовать облегчение, не обязательно высказываться перед живым собеседником. Порой достаточно ручки и чистого листа перед глазами. Так, может, потребность в помощи специалиста преувеличена?

Фаина вспомнила погром, который устроила в офисе, будто это произошло давно, и поймала себя на мысли, что помощь ей все-таки требуется. Очевидно, что выспаться и разгрузить голову в ее случае недостаточно. А вот что это будет за помощь, предстояло выяснить.

Ровно в час явилась Инесса Дмитриевна, принесла небольшой блокнот и нечто вроде медицинской книжки. Поздоровавшись, она первым делом выразила удивление насчет того, как переменилась ее пациентка со вчерашнего дня. Фаина улыбалась и разговаривала, открыто смотрела в глаза.

«Очень сильный взгляд, – подумала Браль, – взгляд человека, которого сложно сломать. Так что же все-таки ее сломало, если она оказалась здесь?..»

– Вижу, вы отлично отдохнули, Фаина, – с полуулыбкой Джоконды сказала Инесса Дмитриевна, присаживаясь.

Фаина мысленно отметила, что у многих, начиная с Яна, есть странное пристрастие – употреблять ее имя в конце или в начале предложения без особой надобности. Почему родители просто не назвали ее какой-нибудь Катей или Леной? Это лишило бы ее неизбежности по пятьдесят раз на день слышать собственное имя, которое всем хотелось произносить просто так, словно украшение.

– Я наконец-то выспалась, – воодушевленно ответила девушка, испытывая желание плодотворно провести время.

– Лучшее лекарство для нервной системы человека. Тот, кто лишен здорового ежедневного отдыха, собирает все болячки, в том числе психические. Сон – своего рода механизм ментального иммунитета. Он обязателен, чтобы подкрутить расшатанные за день гайки нашего биокомпьютера, а заодно очистить память от лишней информации, которую мы получаем в слишком больших объемах для адекватного восприятия и обработки. Лишнее просто стирается, чтобы мы не сошли с ума.

Фаина не ожидала, что Браль прямо с порога будет так много говорить, но с интересом слушала ее, удобно устроившись на своей постели. Ветерок колыхал белую занавеску на приоткрытом окне, и свежий прохладный воздух толчками поступал в комнату.

– Я читала об этом.

– У вас есть или были проблемы со сном?

– Раньше не припомню, но в последние примерно полгода – часто.

– Вот видите. Всего одна ночь здорового сна привела вас в чувства.

– А впереди еще две недели, – не без удовольствия подхватила Фаина. – Выйду отсюда новым человеком.

– Звучит как слоган для исправительной колонии, – поморщилась Браль, но взгляд у нее стал хитрый.

Беседа завязалась легко, слова и фразы сливались в ручейки и журчали среди дремучего леса, который Фаина взрастила внутри себя, бережно огибали многолетние темные деревья с иссохшими стволами, питали каменную землю – толстую корку на сердце пациентки.

Девушка не ожидала, что беседа с «мозгоправом» может оказаться столь увлекательной и это сложно будет назвать сеансом психотерапии. Они с Браль мирно спорили о чем-нибудь, заранее зная, что каждый останется при своем мнении, рассказывали друг другу преинтересные вещи, выстраивая между ними ассоциативные цепочки, задавали множество вопросов – вот как это выглядело и в самом начале, и в последующие дни.

– А чем ваше заведение по большому счету отличается от тюрьмы? – спросила Фаина, склонив голову.

Инессе Дмитриевне можно было задавать любые вопросы, вплоть до неудобных или провокационных, и Фаине начинала нравиться эта безнаказанность, возможность снова побыть ребенком и донимать своим любопытством кого-то из старших, уместно это или не ко времени.

– В нашем заведении вы вольны встать и уйти прямо сейчас, никто не держит вас, – спокойно ответила Браль. По ее тону нельзя было подумать, будто ей в тягость разъяснять элементарные вещи. А Фаина хорошо знала, что именно в них порой кроется истина.

– Разве может свободный человек оказаться в лечебнице для психически нездоровых? Да любое заведение, где людей пытаются переделать с неправильных на правильных, уничтожает само понятие свободы.

– Тонкое замечание, однако мы не исправляем вас настолько, чтобы деформировать личность, а всего лишь стремимся помочь. Точно так же врачи в больницах делают операции по извлечению инородных тел, чтобы вернуть человеку былое состояние. Если вам и дальше хочется страдать, можете уйти и предаться этому. Как многие из нас.

– О какой вообще свободе может идти речь, – Фаина будто не слышала встречной реплики и продолжала размышлять вслух, – если мы говорим о человеке? Он обречен страдать уже потому, что существует. Это его заводские настройки. Страдания – побочный эффект сознания. Было бы куда проще, не осознавай и не анализируй мы того, что с нами происходит.

– Не стану спорить, однако не проще ли страдать, зная хотя бы причину – истинную причину – своих мучений?

– В этом и суть психотерапии? – хмыкнула Фаина.

– Отчасти. Хотя, с вашей точки зрения, можно и так сказать.

– Разве поиск причины не должен разрешать проблему? – Это было для нее открытием.

– Далеко не всегда. Душевная болезнь не устраняется по щелчку, как только находишь, откуда она взялась. В девяноста процентах случаев нам и так известно, что ноги растут из детских травм. Поиск конкретного источника помогает скорее изучить саму болезнь, как растение изучают по корням. Исследовать зарождение и генезис, но никак не искоренить.

– В чем же тогда смысл?! – почти восхитилась Фаина. Рассуждения Браль были адекватны и понятны, даже если не сходились с ее собственными взглядами.

– Смысл в том, что человек не разбирается в себе. Он перекладывает эту самую важную обязанность на волю случая или вообще игнорирует, пока не понадобится специалист. От этого только хуже, когда происходит сбой. Вы замечали, что вам может полегчать лишь оттого, что вы побывали у врача и точно узнали, что с вами не так? Хотя, казалось бы, состояние осталось прежним и за один прием вас никто не вылечил – только выписал, ну, скажем, таблетки. И, покупая эти таблетки в аптеке по рецепту, который вам только что дали, уже ощущаете, будто болезнь отступает, потому что следуете указаниям врача?

С Фаиной часто бывало подобное, и точность описания впечатлила ее настолько, что она ничего не ответила. Но Браль правильно поняла ее молчание. Возможно, у пациентки был красноречивый вид.

– Это своего рода плацебо. Людям легче жить с болезнью, о которой им известно больше, чем основные симптомы. Информация приносит осознание. В тяжелых случаях – смирение. Помогает избежать усугубления. Такова психология людей, зачастую не поддающаяся законам логики и здравого смысла.

– Я об этом не задумывалась, – хмуро призналась Фаина. – Хотя имею склонность задумываться о многих вещах. Что и мешает мне высыпаться.

– Фаина, я задам вам один простой вопрос и хочу, чтобы вы ответили на него быстро и честно. Первое, что появится в голове. Идет?

Девушка кивнула, подумав: «Ну, вот и начались проверки». Она ожидала услышать что угодно, но не это:

– Кто вы?

Последовала краткая пауза.

– Человек. Я просто… человек, – ответила Фаина.

Инесса Дмитриевна едва заметно улыбнулась и откинулась на спинку стула, скрещивая руки на груди. У нее было такое выражение лица, словно она хотела что-то сказать, но в последний миг передумала.

– Я не прошла тест?

– Это ведь не урок математики в начальной школе, Фаина. Психологические тесты невозможно не пройти, здесь любой результат – это показатель, как и отсутствие результата. Пример у всех одинаковый, решения – разные, но все они верные. Как и люди. Знаете, вы – первая, кто за последние пару лет ответил мне так просто и легко и вместе с тем так правдиво, близко к истинной сути вещей.

– А что отвечают другие?

– Обычно они либо впадают в ступор, не понимая смысла; либо переспрашивают, сомневаясь, верно ли все поняли; либо называют мне свое имя, социальный статус, должность на работе… Понимаете, к чему я веду?

– Кажется, да. Но, возможно, и нет.

– Мне нравится ваша честность.

– Это не честность, а паранойя и недоверие ко всему, что окружает. Включая собственные выводы и понимание происходящего. Любая, казалось бы, устойчивая вещь или суждение кажутся мне шаткими и ненадежными. Двойственными. Я ни в чем не могу быть уверена, потому что все относительно и нестабильно. Мне сложно принять решение, сложно сказать что-либо точно. С этим тяжело жить.

– А вы задумывались о том, что, высказываясь о своей неопределенности по отношению ко всему, делаете это вполне четко и точно – следовательно, вы в этом уверены.

Фаина замерла на пару мгновений, осмысляя услышанное.

– Иными словами, – продолжала атаку Браль, – вы сейчас вполне уверенно заявляете мне, что ни в чем в этом мире не можете быть уверены. Правильно я вас понимаю?

Тут до Фаины дошло.

– Но это ведь парадокс.

– Сознание человека кишит парадоксами. Но разве не становится чуточку легче, когда откапываешь в себе противоречие, словно ржавую деталь глубоко в земле? Не сокровище, но почему-то гордишься тем, что нашел ее именно ты. Быть противоречивым – нормально. Быть ненормальным – нормально. Позвольте себе быть какой угодно. Это так расслабляет. В этом и есть свобода, как считаете?

Фаина ощутила себя в руках первоклассного профессионала. А еще ей вспомнилось, как в глубоком детстве во время игры в «бартер» такие найденные в земле и с большим трудом выкопанные куски ржавых железяк ценились особенно – их можно было выменять сразу на несколько вещей.

– Даже если не можешь устранить в себе противоречие, его приятно нащупывать, как старый рубец. Точно знать, где он находится, хоть и не помнить, откуда появился на теле. Однако мы слегка отклонились от курса. Вернемся к моему вопросу. Самое забавное в том, что вы могли ответить мне десятком способов, которые ничуть не хуже, наоборот, более логичны и предсказуемы. Но вы выбрали, точнее, ваше подсознание, не успев сориентироваться и обдумать вопрос, подкинуло вам именно этот ответ. Единственно верный для вас. «Человек». Случайно ли это или имеет смысл?

Помолчав, Фаина уточнила:

– Вы сейчас спрашиваете меня?

– Разумеется. Кого же еще мне спрашивать?

– Я думаю, все имеет какой-то смысл.

– Любая вещь в мире?

– Да.

– И вы могли бы назвать мне смысл чего угодно? – наседала Браль.

– Я, ну… если будет время подумать, наверное, да.

– И со всей своей неопределенностью вы дадите мне точный ответ. Например, смысл стакана в том, чтобы наливать жидкость и пить из него. Примерно так?

– Примерно, – опасливо согласилась Фаина, предчувствуя подвох. – Но не все вещи так же просты, как стакан.

Уже сейчас ей казалось, что Инесса Дмитриевна непринужденно разрушает привычный ей порядок вещей, стирает четкие границы и на многое раскрывает глаза. Что же будет через две недели…

– В чем смысл вашего пребывания в этой лечебнице?

– Лечебницы существуют, чтобы исцелять людей.

– А вы больны?

– Да.

– Вы в этом уверены?

– Будь я здорова, не оказалась бы здесь.

– А чем вы больны?

– Надеялась, здесь и выяснится.

– Уверены, что не знаете? – спокойно уточнила Браль. Ее вопрос вновь звучал как риторический. Фаина подумала и отрицательно покачала головой.

– Знаете. Иначе на мой вопрос «Кто вы?» ответили бы иначе – гораздо проще.

– Что вы имеете в виду?

Инесса Дмитриевна поднялась и прошла к окну, положила одну руку на ключицу, а другой обхватила себя на уровне талии. Позже Фаина заметила, что это ее самый привычный жест в состоянии задумчивости.

– Фаина, вы заявили, что смысл есть у всего. Это, конечно, не так. Многие вещи в нашей жизни не несут никакого смысла и даже не нуждаются в нем. Включая, пожалуй, и саму жизнь. Но то, что вы идентифицировали себя как «просто человек», говорит о многом.

Фаина в предвкушении обкусывала кожу с засохших губ, слизывая теплые соленые капельки. Виртуозная манера Браль вести диалог с пациентом вызывала у нее восхищение.

– Например?

– Например, те, кто отвечал мне «я – домохозяйка», позиционировали себя в парадигме рабочих отношений или возможных комплексов по поводу отсутствия самореализации в карьере. Кто-то отвечал мне «я – отец двоих детей», и тут тоже все довольно ясно, семья и продолжение рода у человека на первом месте, без этого он не ощущает себя полноценным. Это, конечно, очень кратко и поверхностно, но метод работает безотказно. Ваш ответ, Фаина, почти уникален. Немногие дают такой, и тем проще определить, что за ним кроется.

Вы сказали «просто человек», потому что в вашей картине мира есть кто-то, кто в это понятие не укладывается, и вы себя ему неосознанно противопоставляете. Вам важно оставаться человеком, что бы вы под этим ни имели в виду. Но кто-то в вашем окружении вызывает сильные подозрения и сомнения в том, что он такой же, как вы. Что вы делаете непрерывно и незаметно для себя, так это сравниваете свою «человечность» с его «а-человечностью». Очевидно, он даже пугает вас. Тот индивид, что ведет себя не как обычные люди. И это сильно вас беспокоит, потому что вы не можете ничего изменить.

Пораженная точностью формулировки, Фаина перевернулась на спину, чтобы смотреть в потолок. Так ей было легче говорить и думать о сложных вещах. Как Браль могла понять, в чем дело, задав всего один вопрос? Фаина даже Яна ни разу не упомянула, а говорила только об абстрактных понятиях и немного о себе.

– Вы абсолютно правы, – ошеломленно проговорила она. – На двести процентов.

– Что ж, моя правота еще не означает ничего хорошего. Это тоже парадокс: я знаю все, но ничего не знаю одновременно. Поэтому мне нужна ваша история. Поделитесь?

Фаина помолчала, заново собирая себя в единое целое после услышанного. Браль дала ей время все обдумать. Какой ловкий способ подвести пациента к внутренней потребности говорить. И не просто говорить, а вывалить ВСЕ.

– Видите эту тетрадку на краю стола? В ней находится буквально все, что вы можете обо мне нынешней узнать. Обо мне и о том индивиде, которого я считаю не совсем человеком. Из-за которого я здесь.

– Вы хотите, чтобы я прочла это самостоятельно или разобрала вместе с вами?

– Лучше вместе. Боюсь, вы можете сильно запутаться в дебрях чужого разума.

– Я блуждаю там не первый день и знаю тайные тропы, – отшутилась Браль, – это моя работа. А вы плотно подготовились, похвально. Не каждый может сконцентрироваться до такой степени, чтобы собрать в одну кучу все беспокоящие его вещи.

– Я очень боялась что-нибудь упустить. Здесь каждая мелочь важна.

– Значит, у нас с вами впереди много работы.

– Страшно представить, сколько информации может извлечь из моих импульсивных записей профессионал вашего уровня, которому хватило одного краткого ответа, чтобы увидеть суть проблемы.

– Абсолютно нечего бояться. Мы здесь именно с этой целью и находимся. Чем больше вы мне расскажете, тем лучше для вас. А что не поддастся вербальной передаче, мы извлечем по другим каналам.

– Как это?

– Увидите. Главное – ничего не бойтесь. Я хочу вам помочь.

– Я тоже хочу, чтобы мне помогли. Я не могу так больше…

– Вы не представляете, сколько раз за свою врачебную практику я слышала подобное, – печально призналась Инесса Дмитриевна. – На этом моменте предлагаю завершить первый сеанс. Для начала достаточно, тут следует соблюдать дозировку. Самое тяжелое начнем с завтрашнего дня. Приготовьтесь морально. Наш курс весьма интенсивен по сравнению с обычными походами к психотерапевту, которые происходят максимум три раза в неделю. Вас ждет небольшая перестройка, но мы постараемся, чтобы все прошло безболезненно. Советую сходить сейчас на обед, поболтать с кем-нибудь на самые бессмысленные темы, затем погулять в саду. Если хотите, вам принесут книги. Если остались какие-то вопросы, я слушаю.

– Скажите, – Фаина приподнялась на кровати, – здесь есть ванны?

– Не поняла?

– Ванны. Я так хочу принять ванну. Там, где я живу, только душевые кабины. И они не всегда… в хорошем состоянии. Ну, знаете…

– Общежитие, – понимающе кивнула Браль. – Знаю, тоже была молодой когда-то. Я узнаю, возможно ли это устроить, так как вам не прописаны такие процедуры. А пока что набирайтесь сил перед завтрашним днем. Он обещает быть насыщенным.

– Спасибо, – слабо отозвалась Фаина. – До свидания.

После того как ушла Инесса Дмитриевна, девушка еще долго лежала, глядя в потолок. Несложно догадаться, о чем она думала. Иногда эти мысли ужасали ее, иногда, наоборот, все ставили на свои места. В одном она была уверена – Браль поможет ей. Точно поможет. Она профессионал и здорово разбирается в мозгах. По крайней мере, Фаину раскусила как орешек с не слишком твердой скорлупой.

После обеда девушка села за стол и раскрыла пухлую тетрадь, чтобы внимательно перечитать собственные записи. На свежую голову они показались ей неполными и слишком бессвязными.

Несколько часов она потратила, чтобы исправить их, уже почти не опасаясь показаться глупой в своих суждениях и наблюдениях, ведь Браль понимает ее и не осудит. Многое пришлось вспомнить и дописать, многое назвать своими именами. Теперь она старалась писать все, что приходит в голову, не обдумывая подолгу и не искажая первоначальной мысли в стремлении показаться адекватной.

После Фаина отправила себя на прогулку, хотя моральное истощение требовало лежать в кровати и не двигаться. Каким-то чудом она забрела в закуток, откуда через прорехи в толстой кованой решетке можно было увидеть другую часть лечебницы – крыло для буйных больных.

Люди в светлых одеждах со связанными за спиной рукавами бесцельно бороздили отведенное им пространство на свежем воздухе под пристальным вниманием конвоиров. Отсюда не было видно их лиц, но воображение живописно дорисовывало пустые взгляды и приоткрытые рты.

Фаина ужаснулась, представив себя на их месте.

Это зрелище вернуло ее на землю: как бы хорошо тут с ней ни обращались, все же она в психлечебнице, а не на курорте, не стоит об этом забывать.

Если здесь с ней случится такой же приступ, как в офисе, и она кому-то навредит, смирительную рубашку на нее наденут без разговоров и согласий. Далеко идти не придется. Переезд в соседнее крыло будет быстрым, а от сочувственной улыбки Браль не останется и следа.

И все вполне законно. «Вы вольны встать и уйти отсюда в любой момент» больше не сработает.

Вернувшись, Фаина обнаружила несколько входящих сообщений от Гены и Даши. «Наконец-то», – подумала она с улыбкой, упала на кровать и стала увлеченно отвечать друзьям.

В ходе переписки стали известны последние новости: Арину положили в больницу с подозрением то ли на язву, то ли на кисту; Алек решил съехать – «замучился от кошмаров» и недомогания, а по его религиозным убеждениям в таких случаях люди меняют место жительства, избегая, как он сам сказал, «злого духа».

Наташа, по всей видимости, все-таки добилась своего и переспала с Яном. Даша видела, как та заходила в его комнату поздно вечером, и в течение ночи слышала соответствующие догадкам звуки. И хоть вместе их до сих пор никто не видел, Даша была уверена в том, что все необходимое произошло.

Но больше всего Фаину беспокоило не это, а состояние Гены – его зубы продолжали кровоточить и начали шататься, словно собирались выпасть. Парень очень переживал по этому поводу, но не решался идти к стоматологу. Девушка отчитала его за глупое поведение, когда здоровье находится под угрозой (будто она сама не делает так же, пока не станет совсем плохо), и на крайний случай посоветовала последовать примеру Алека. Но сосед пообещал ей, что займется проблемой в ближайшее время.

После разговора с ним у Фаины снова все заболело внутри. Оказывается, она сильно переживала за своего почти единственного друга. Гораздо больше, чем за себя.

Даша также поведала ей, что за краткое время отсутствия Фаины на привычном месте Ян уже несколько раз контактировал с соседями, пытаясь узнать, где она, почему не пришла ночевать и наутро тоже не появилась. Он действительно выглядел обеспокоенным этим вопросом, но никто не мог дать ему определенного ответа.

«Похоже, он неровно дышит к тебе», – написала Даша, не забыв про ухмыляющийся эмодзи, ее любимый.

«И при этом развлекается с женской половиной общаги? Такая симпатия мне ни к чему, – быстро напечатала Фаина. – Сейчас я чувствую себя прекрасно впервые за долгое время. Хочу и впредь находиться подальше от него».

«ТЫ ХОЧЕШЬ СЪЕХАТЬ ИЗ ОБЩАГИ???» – пришел немедленный ответ.

«Это давно в моих планах, но теперь я настроена более решительно. Если у Алека получилось, то и у меня получится. Знаешь, здесь я даже забываю, что у меня диабет. И все кажется поправимым».

«Но ты же не бросила принимать препараты, я надеюсь?»

«С местной диетой мне больше не нужно жестко регулировать уровень сахара. Так что к препаратам я почти не прибегаю. Кормят тут, конечно, пресно, но ради всего остального стоит потерпеть».

«Как думаешь, за кого Ян примется после Наташи? Очевидно ведь, что скоро он ею пресытится, как и всеми предыдущими».

«Знать не хочу».

«А я думаю, дорогуша, у него большие планы именно на тебя».

«Обойдется. Я не стану одним из его трофеев. И тебе, кстати, тоже не советую».

На это Даша ничего не ответила, что показалось Фаине странным. Перед сном она снова попыталась дозвониться до Милы, хотя бы ради того, чтобы услышать ее голос и убедиться, что девушка жива и здорова. Но аппарат вызываемого абонента оказался вне зоны обслуживания, и с этим пришлось смириться.

Только бы она не натворила каких-нибудь глупостей из-за очередного бойфренда и не навредила себе. Почему-то не оставляла тревожная мысль, будто с Милой что-то случилось. Лишь убедив себя в том, что это паранойя, Фаина смогла уснуть.

Глава XX,

в которой Фаине озвучивают итоги

Могущество женщины! Никогда раньше не ощущала в себе такой таинственной, необъяснимой силы. Какие же дураки мужчины. Мы так слабы физически. Беспомощны. Даже теперь, в наши дни. Но все равно мы – сильнее. Мы можем вынести их жестокость. Они неспособны перенести нашу.

Джон Фаулз, «Коллекционер»

На следующий день началось самое интересное и в то же время самое трудное.

Фаина без прикрас поведала Браль все, что особенно сильно беспокоило ее в последнее время. На это ушло несколько часов.

В списке того, что привело Фаину к нервному срыву, оказался, как ни странно, не один лишь Ян, но и отношения с родителями и окружающими, внутренние разлады с собой.

Инесса Дмитриевна не перебивала и слушала внимательно, чуть прикрыв веки, будто так ей было проще усваивать данные. В те моменты, когда Фаина от усталости и непривычки так много говорить делала паузу, чтобы отдышаться, Браль перехватывала инициативу и что-нибудь уточняла, пока без особых подробностей.

Даже когда вопросы психотерапевта казались слишком личными или странными, на первый взгляд не связанными с делом, Фаина отвечала честно. Как и с любым врачом, здесь ни к чему было стыдиться и утаивать. Это могло навредить.

Время сеанса давно закончилось, но Браль и не думала уходить, не дослушав истории целиком. Она оставалась с Фаиной до тех пор, пока та не выдохлась. К тому моменту психотерапевту было известно, пусть и в общих чертах, практически все о странной девушке, сидящей перед нею на кровати в позе лотоса. Как и цветок, она открывалась постепенно, боязливо впуская в свой разум нечто чужеродное.

На четвертый день знакомства Фаина уже не боялась показаться глупой, доверчивой или фанатичной. Все, что только могла вспомнить, она без раздумий выкладывала Браль. И та в очередной раз убедилась, что первое впечатление обманчиво.

Удивительно, что Инесса Дмитриевна, выслушав всю историю пациентки, не посчитала ее ни глупой, ни помешанной. По крайней мере, не позволила Фаине заметить нечто такое. Она лишь с легким замешательством на лице пробормотала: «Любопытный случай», помечая что-то в блокноте. Пару минут они помолчали, затем Инесса Дмитриевна сказала:

– Не ждите от меня полноценного диагноза или таблетки от всех бед прямо сейчас. Пока я не могу дать точных выводов, а смысла неточных выводов я в принципе не вижу. Могу сказать, что ваша история поразила меня и привела в замешательство. Но ни в коем случае не вызвала негативных эмоций. Наоборот – глубокое любопытство и потребность разгадать этот ребус. И еще кое-что: как бы там ни было на самом деле, думаю, здесь вы в безопасности. Даже если он появится, мы его к вам не пустим.

– Надеюсь, не появится. Он еще не знает, где я. Его появление испортило бы все. Уничтожило.

– Я уверена, что всему есть рациональное объяснение. Вы очень устали сегодня. Не привыкли так много говорить?

– Да, именно. Не привыкла.

– Это заметно. Вы, верно, вообще малообщительный человек. Тем важнее для вас высказаться, и тем легче мне вас понять.

– Извините, что сегодня вам пришлось задержаться.

– Не понимаю, за что вы извиняетесь.

– Из-за меня вам пришлось сидеть тут несколько часов.

– И вы чувствуете себя виноватой? Фаина, в этом вся вы. У вас же комплекс вины перед всеми за факт своего существования! Я хотела остаться и осталась. Вы меня не удерживали, не заставляли. Было бы глупо и непрофессионально с моей стороны прерывать вас на полпути. Никто так не делает. Сеанс будет длиться столько, сколько нужно. Хоть десять минут, хоть пять часов, если потребуется. Важен результат, а не потраченное время. А ваш случай столь увлекателен, что мне сложно от него оторваться. Информации стало куда больше, но пока что я не прощупала костяк, на котором она держится. Мы с вами будем работать над этим, одновременно наращивая «мясо» на каркас. Будьте уверены, я приложу все усилия, чтобы разобраться, почему вы оказались в таком положении. Мы с вами вместе все разложим по местам.

Фаина грустно закивала, и они распрощались, договорившись, что завтрашний сеанс проведут на свежем воздухе.

Время обеда было пропущено, но аппетита все равно не было, поэтому девушка решила дождаться ужина, проведя время в раздумьях. Инесса Дмитриевна довольно спокойно отреагировала на теорию о том, что ее сосед по общежитию – не совсем человек. Неужели она слышала подобное ранее? Разве что в крыле для буйных…

Браль – профессионал. Она обязательно поможет, в этом нет сомнений. Но почему-то надежды на светлое будущее не приносили ни радости, ни облегчения. Должно быть, Фаине вновь стало тяжело, потому что за несколько часов она вспомнила и пересказала постороннему человеку свои самые сокровенные мысли и страхи, вывела наружу, выжала концентрат своей жизни.

Ей также пришлось освежить в памяти многие моменты, которые хотелось бы забыть навсегда, в том числе историю взаимоотношений с Яном с момента его заселения и вплоть до сегодняшнего дня. Воскрешать в воображении то, как он бывал с нею то груб, то участлив, то безразличен, – угнетало. Особенно если учитывать последние новости о любовных победах Наташи.

Что ж, пусть будет так. Ян и Наташа в отношениях – сложно представить, но, если благодаря этому союзу он перестанет сводить Фаину с ума, совет им да любовь. Девушка задумалась о том, что ее молодому телу тоже требуется удовлетворение, и как только она выйдет из лечебницы, то перестанет себя ограничивать.

Однако в реальности все вышло даже проще и быстрее, чем планировалась.

Медбрат по имени Костя, с которым Фаина познакомилась в первый вечер, продолжал оказывать ей знаки внимания. Поначалу девушка не знала, что ей делать с этим резким напором мужской симпатии. Будто ты привык быть сухим, а теперь кто-то прицельно поливает тебя водой из «керхера».

Впервые некто противоположного пола так открыто намекал на ее привлекательность и свою заинтересованность. А к ночи третьего дня Костя заступил на дежурство – в пустом блоке не было ни врачей, ни служебного персонала, только охранник. Воспользовавшись этим, молодой мужчина взял инициативу в свои руки и нагрянул в гости к своей любимице.

Фаина не спала. Она очень удивилась, но не испугалась, даже когда Костя запер дверь изнутри. Все было ясно и без слов, но парень жаждал общения. Впрочем, его устраивали краткие реплики ошеломленной собеседницы и отсутствие вопросов.

Медбрат присел на край кровати и достал из-за пазухи что-то небольшое и прямоугольное – пачку игральных карт. Фаина выхватила их и стала рассматривать в неярком свете прикроватной лампы.

– Черт возьми, – довольным голосом проговорила она и улыбнулась.

– На смене скучно до смерти, а мы с тобой поладили, – объяснил медбрат, пожав широченными плечами.

Вообще-то он был вполне симпатичным, хоть и не пытался просверлить Фаине висок, не ходил всюду босиком и не менял цвет кожи, не обладал роскошными зелеными глазами и густой шевелюрой с красивыми бакенбардами. Но Фаина согласилась провести с ним время еще и потому, что жаждала отомстить Яну, пусть тот даже не узнает об этом.

А не узнает ли?

Несколько часов они с Костей азартно резались в дурака, в козла, в свинью, с трудом вспоминали игры из детства и давились от хохота, чтобы не разбудить других пациентов. И все это было так ненапряжно и легко, без лишних копаний в поисках чьей-то мотивации или скрытого подтекста, словно тебе снова десять лет и в гости к тебе забежал сосед – вместе поиграть в приставку или в тетрис, пока мама отпустила. И никому не надо думать о чем-то, кроме как бы веселее провести время.

Около двух ночи Костя заметил, что Фаина стала слишком сонной и вялой, поэтому просто ушел, не став ей больше докучать. Девушка практически сразу уснула, не успев осознать, как же ей хорошо на душе после общения с нормальным живым существом, после времени, проведенного за игрой и шутками, словно бы она снова стала обычным человеком, а не ошибкой в системе, осознающей себя.

Пользуясь служебным положением, Костя стал чаще брать ночные смены и заглядывать к Фаине. Каждый раз он приносил что-нибудь вкусное, не понаслышке зная скучное меню местной столовой. Вместе они болтали и играли в карты, нарды или шашки. Костя разгонял скуку, а Фаина утомляла себя, чтобы спать без задних ног.

Лестно было сознавать, что она все же обладает некоторой привлекательностью, если довольно симпатичный и плечистый парень уделяет ей столько внимания. Даже если она не первая такая пациентка на его ночных сменах (скорее всего, так оно и есть), это не имеет значения.

А самое приятное: Костя ей ни разу ни на что не намекал, ничего не требовал. Он понимал, что она и сама хочет. Просто ей нужно созреть.

Игры становились все более эмоциональными, азарт накалял обоих. Если парень и девушка, небезразличные друг другу, часто проводят время вместе – ночью, при тусклом свете, – природа рано или поздно возьмет свое.

Фаина начала испытывать крепнущее с каждым визитом Кости возбуждение, подогреваемое постоянным соперничеством. Ясно понимая, что с противником происходит то же самое, девушка решила долго не церемониться. Вскоре они без лишних угрызений совести утолили взаимную неудовлетворенность, которая так долго копилась в обоих. С той поры шашки и нарды уступили место играм иного рода.

Фаина ощутила себя новым человеком и планировала продолжать эти свидания по зову тела. И она, и Костя не хотели обязательств, а тем более чувств. Ничего лишнего: медбрат, пациентка и мощный еженощный антидепрессант.

Фаина так легко вжилась в новую роль, словно происходящее не противоречило всей ее жизни до попадания в клинику, словно она и была такой всегда – могла легко закрутить интрижку с кем угодно, умела заигрывать и соблазнять.

Спустя время Фаина поймала себя на мысли, что теперь понимает тех, кто думает об одном человеке, а спит с другим. Ночные свидания с неутомимым Костей приносили ей столько энергии и приятной опустошенности от стресса, что вывод напрашивался сам собой: ей давно стоило начать вести подобный образ жизни. Как и советовала Мила.

Не сажать себя на цепь, не игнорировать потребности тела, не тратить лучшие годы жизни на алкоголь, обжорство, попытки вернуться в прошлое и вечную ненависть к себе.

«Пока молод, – размышляла она, – нужно жить полноценно, чтобы потом не жалеть о впустую потраченных годах, которые никто не даст прожить заново».

Благодаря настойчивости медбрата Фаина открыла в себе сильное эротическое начало, что так долго подавляла, считая ненужным, постыдным, недостойным разумного человека. На самом же деле, как выяснилось, удовлетворение потребностей лучше всего проясняет затуманенный разум. Просто дай организму то, что ему нужно, и он в ответ даст тебе возможность снова быть созданием мыслящим.

Вопреки сложившимся в обществе суждениям, Фаина не чувствовала себя легкомысленной или доступной, ночь за ночью посвящая плотским утехам (единственное, что пришлось утаить от Браль). Наоборот, поступая так ради собственного блага и здоровья, она могла бы считать себя более разумной, чем прежде, потому что не придерживалась общепринятых норм, придуманных глупцами для глупцов.

Теперь у Фаины было гораздо больше сил, и сеансы проходили плодотворно, насыщенно. Большую часть времени они с Браль гуляли и беседовали, оставаясь в помещении лишь для прохождения тестов.

Инесса Дмитриевна раз за разом превышала лимит отведенного времени по собственной инициативе. Уходя к себе, она думала, что подобных Фаине ей доводилось встречать нечасто – не только за свою врачебную практику, но и за жизнь. Так много впечатляющих противоречий было связано в этой девушке в тугие пульсирующие узлы, так много загадок и индивидуальных, редчайших особенностей восприятия мира, что хотелось изучить ее вдоль и поперек, дневать и ночевать, разговаривая с ней о чем угодно, пересчитывая грани, из которых она состоит, как сложная геометрическая фигура.

Браль давала пациентке разнообразные психологические проверки и изучала ее дневник.

Первым был традиционный тест Роршаха. Наслышанная о парейдолии и буйной фантазии Фаины, Инесса Дмитриевна все равно была удивлена результатами. Девушка долго рассматривала изображения, улыбалась, хмурилась, а потом выдавала такие ответы, что найти их в числе существующих – частых или редких – было невозможно.

Больше всего Фаину поражало, что на этих картинках по умолчанию положено увидеть лишь что-то одно; у нее же вспыхивало сразу множество одновременных ассоциаций, она брала ручку и обводила силуэты, параллельно рассказывая Браль, кого в них видит.

В пределах одного изображения Фаина могла найти от семи до одиннадцати пятен, напоминающих ей различные предметы, животных, птиц, насекомых, иногда взаимодействующих друг с другом, реже – какие-то абстрактные понятия, которым девушка почему-то придавала форму.

Инесса Дмитриевна слушала и едва сдерживала эмоции – уже сейчас у нее накопилось достаточно материала, чтобы защитить еще одну докторскую диссертацию. Фаина вела себя спокойно и не видела ничего особенного в том, что в упор не замечает пресловутых летучих мышей, танцующих на карусели медведей, бабочек и прочих стандартных трактовок, которые Браль ожидала получить и интерпретировать.

Следующие тесты лишь подтвердили сложность ситуации.

Неочевидные результаты Фаины не прекращали приводить в изумление. Тесты на склонность к шизофрении показали, что девушка имеет весьма серьезные отклонения; тест IQ дал результат выше среднего; по типу темперамента Фаина оказалась полумеланхоликом-полуфлегматиком, чистейшая «золотая» смесь, без лишних примесей, так редко встречающаяся в природе; шизоидный психотип с преобладанием левого полушария живописно завершал картину, стал последним штрихом раскрывшегося перед Браль шедевра, достойного самого досконального изучения и местечка в коллекции редкостей.

«Самородок, – размышляла Инесса Дмитриевна перед сном, беспокойно ворочаясь, – потрясающе до состояния невыносимости».

Чтобы озвучить Фаине предварительные итоги, пришлось заново прошерстить самые солидные и уважаемые пособия по психотерапии, монументальные статьи и монографии, собственные конспекты и старые записи. Освежив память, Браль еще больше поразилась тому, как в ее руки попал столь ценный экземпляр причудливой человеческой психики.

Результаты тестов дали ей более полную картину того, что происходит с Фаиной глубоко внутри и остается незримым для окружающих, но и это казалось верхушкой айсберга. Своими соображениями психотерапевт поделилась с Фаиной на двенадцатый день – раньше этого срока ей не удавалось собрать воедино мысли и наблюдения.

– Ну что ж, вы много говорили, теперь настал мой черед, – начала Браль слегка взволнованно. – Сразу предупреждаю, что не ставлю вам серьезного диагноза; для этого мне пришлось бы провести с вами как минимум два месяца, к тому же иметь немного другую специальность, а я не психиатр. Учитывая все, что вы мне поведали за эти дни, в совокупности с тем, что я увидела и извлекла из вас самостоятельно, мною произведены некоторые выводы.

Начнем, пожалуй, с самого очевидного. У вас на редкость буйная фантазия, но, к сожалению, вы не в силах обуздать ее и направить в нужное русло, так как не занимаетесь никаким видом творчества. Отсюда проистекает ваша ярко выраженная парейдолия, высокая впечатлительность, частая бессонница, галлюцинации, додумывание реальности (подробнее об этом скажу чуть позже), паранойя, мистификация чего-либо вокруг вас.

Браль сделала паузу, и Фаина расположилась поудобнее, демонстрируя позой спокойствие и доверие. Психотерапевт поднесла к глазам блокнот, чтобы ничего не упустить, и продолжала:

– Как и любому классическому шизоиду, вам свойственны эмоциональная отстраненность, любовь к одиночеству, страх перемен и сложности с адаптацией к чему-либо новому, отказ принимать решения и брать на себя ответственность, замкнутость в себе, немногословность, стремление прежде всего к личному комфорту и удобству, неумение выражать теплые чувства или же сознательный запрет это делать (но тут еще могут быть холодные родители), утомление от больших скоплений людей, проблемы со сном из-за обилия мыслей и переживаний, спрятанных глубоко внутри, как и ваша подавленная чувствительность. Избыточность внутреннего мира и отсутствие достаточно широких каналов для его реализации приносит вам лишь страдания. Вы живете в мире своих фантазий, потому что там вам комфортнее. Поправьте меня, если я в чем-то не права на данном этапе.

Но Фаина лишь молча покачала головой. Нечего тут было поправлять. Все про нее, все до последнего словечка. Даже жутковато стало. Но и любопытно тоже. Что скажут дальше? Неужели с ней все настолько безнадежно? Она, конечно, догадывалась… но полной картины не было.

– Хорошо, тогда движемся дальше. Шизоиды не особо волнуются по поводу внешнего вида, им спокойно в беспорядке и неряшливости. Они редко заводят серьезные отношения, так как слишком ценят личное пространство и время и не готовы тратить их на кого-то, кроме себя и своих фантазий. Им некомфортно с кем-то знакомиться, открываться новым людям. Находясь в обществе, шизоиды мечтают о том, как попадут домой и проведут время без посторонних, занимаясь тем, что им приятно. В большинстве случаев шизоид – личность яркая и неординарная. Он иначе видит мир и не принимает на веру навязанные обществом нормы, резко меняет настроение и не терпит вторжения в личное пространство.

– У меня шизофрения? – спокойно уточнила Фаина, прищурившись.

– Не совсем. Но она может легко развиться из вашего нынешнего состояния. Вы имеете к этому все задатки. Я склонна отнести вас к ярко выраженному шизоиду психастенического типа еще и по следующим признакам: вы не умеете работать в команде – для вас легче и проще все сделать самостоятельно, лишь бы не контактировать с людьми (по вашему убеждению, это затормаживает процесс); вы не способны нести ответственность за себя и за других (будем называть вещи своими именами); судя по результатам теста на уровень интеллекта, вы облаете глубокими бессистемными познаниями, но не можете их применять из-за нерешительности и тревожной мнительности, а это сильно мешает жить: в школьные и студенческие годы на фоне этого развиваются комплексы; наконец, у вас слабая нервная система и склонность к апатии.

– Я не считаю себя умной, – поразмыслив, призналась Фаина. – Никогда не считала. Мне, скорее всего, просто везло. Но я тысячу раз испытывала иррациональный страх произнести то, что знаю, даже если уверена в этом. Я всегда боюсь привлечь внимание и допустить ошибку, словно сразу после этого моя жизнь будет испорчена навсегда.

– Об этом и речь. Чистейший психастенический шизоид.

– А откуда вообще… это в человеке берется?

– Единого мнения нет до сих пор, – вздохнула Браль. – Лишь теории. Это либо неблагополучная семья, где с самого детства ребенок видит родительскую неприязнь и замыкается в себе, осознанно отстраняясь от людей; либо возникающее на фоне неумения создать комфортные для себя условия неприятие себя и своих недостатков и, как следствие, затворничество; либо врожденная когнитивная расфокусированность, когда человек не умеет улавливать чужие чувства, а потому не может на них ответить.

Кстати, если уж заговорили о детстве, на этот счет у меня тоже есть парочка наблюдений. Знаете, почему вам так нравится вкус сладкого, различные безделицы, мультики, игрушки? Почему вы страшитесь перемен и ответственности? Вы любите все, что возвращает в «старые добрые времена». Вам не нравится взрослая жизнь, верно? Вам все больше хочется выпасть из нее. Вы даже нашли хороший способ эскапизма – надежный, но не оригинальный. Алкоголь облегчает ситуацию не тем, что помогает расслабиться или повеселиться, нет. Он позволяет на время притормозить самокопание и мучительные для вас мыслительные процессы, которые не удается застопорить в трезвом виде. Дарит недолговечную легкость, прелесть которой познается лишь в сравнении с ежедневным состоянием.

Очевидно, у вас было счастливое детство, если вы так жаждете в него вернуться. Вы не заметили, как выросли. Когда вы стали взрослой, Фаина, в каком возрасте? – Браль вновь сочувственно вздохнула. – Инфантилизм – весьма распространенная проблема в наше время. Она проявляется в легкой форме у большинства ваших сверстников. У людей есть только два варианта: либо приятное детство, полное позитивных впечатлений, и отказ переходить в новое состояние, принимать законы взрослой жизни, либо, наоборот, ужасное детство, полное травм, и стремление исправить нынешнюю жизнь, сделать непохожей на то, что пришлось пережить.

С другой стороны, будь ваше детство безоблачным, откуда взялись бы все эти комплексы и страхи? Допускаю, что вы склонны, как и многие из нас, идеализировать то, что безвозвратно прошло, искусственно наращивая ценность утерянного. Вы – загадка, Фаина. Интереснейший ребус человеческой психики, требующий более тщательного изучения.

Но девушка не ощущала того же восторга, что испытывал бы любой на месте Браль. Она поняла вдруг с необыкновенной ясностью, что не зря оказалась здесь. Даже если бы Ян не появился в ее жизни и не послужил катализатором внутренних противоречий, ей давно следовало показаться специалисту.

– Признаться честно, услышанное меня угнетает.

– Так не должно быть, Фаина. Вы словно павлин, который грустит, увидев свои чудесные перья.

– «Чудесные перья», ага, – усмехнулась она, представив на миг, как Ян ее ощипывает. Жуткая картина. – Что в этом всем чудесного?

– Вы уникальны, а это бесценно.

– Я слишком дорого за это плачу.

– Иначе не бывает. За уникальность всегда приходится платить. Отчуждением, отшельничеством, полным неприятием окружающими, отсутствием нормальных взаимоотношений с ними.

– Я давно заметила, что мне… не требуется становиться фрагментом чего-либо, чтобы ощущать себя, знаете, полноценной. Вливаться в фан-клубы, группы по интересам, литературные кружки и тому подобное – не для меня. Если я и люблю что-то, я люблю это сама по себе, мне не нужно все остальное сообщество поклонников, чтобы делить с ними свои впечатления от прочтения книги или просмотра фильма, грубо говоря. Меня они даже раздражают.

Я никогда не была частью школьного, университетского коллектива, членом определенной социальной группы, самоидентифицирующей себя только как часть от целого. Никогда не стать мне и частью рабочего коллектива. И дело не в людях, которые окружают. Дело только во мне. Я просто… не хочу этого. Мне достаточно себя. Внутри меня и так слишком много всего, чтобы стремиться еще и к постоянному общению с кем-то, тем более – с группой людей. Люди отнимают бесценное время, которое я могу потратить на множество вещей более интересных, чем посредственность. Я замечаю, что становлюсь циником. Но как им не стать, когда большая часть моего окружения – серость? Я отчетливо вижу, как они не задумываются и о половине тех вещей, которые для меня очевидны. Мне легче промолчать, чем объяснить им что-то, чего они не видят из-за узости кругозора. Я стою на стене лабиринта, в котором они бродят, и вижу все сверху. Вот что я чувствую.

– Шизоиды часто эгоцентрики, нарциссы и гордецы, но это не их выбор. Вообще это очень противоречивый психотип. Сплошной парадокс. И ваш инфантилизм в сочетании с четкими шизоидными чертами – главное доказательство.

– Это лечится? – Фаина и не думала обижаться на правду, которую знала в глубине души.

– Для лечения шизоидной акцентуации применяется как раз психотерапия. В идеале я должна вести себя осторожно, не заостряя внимания на особенностях пациента, но я слишком под впечатлением, чтобы сохранять столь высокий уровень профессионализма. Шизоиды не любят, когда им открыто говорят об их непохожести, и закрываются. Обычно они либо догадываются, либо точно знают, что с ними не так, еще до посещения специалиста. Но никогда сами не обратятся за помощью, только под давлением окружающих.

– Чистая правда, – улыбнулась Фаина. – Я всегда отдавала себе отчет в том, что люблю одиночество и не умею общаться с людьми. Мне это и нравится, и в то же время приносит неудобства. Я знаю, что самодостаточна и социопатична, молчалива и слабо эмоциональна. Порой все это раздражает. Мне хочется стать нормальной, но за провальные попытки я еще сильнее ненавижу себя. Я вижу в себе много недостатков и противоречий, я знаю, сколько фобий и комплексов отягощают меня. Я считаю себя непривлекательной; хуже того, я – пустое место, недостойное называться существом разумным, неспособное изменить что-либо даже в собственной жизни. Я боюсь и избегаю всего, что приносит мне дискомфорт. Перемены в окружающей обстановке, темнота, долгое общение и тактильные контакты с людьми, проникновение чего-либо под кожу…

– А вот в страхе перед колющими и режущими предметами, способными нарушить целостность вашей плоти, Фрейд усмотрел бы подавленный страх близости с мужчиной. Между проникновением иглы под кожу и проникновением полового члена во влагалище для фрейдиста нет никакой разницы. Возможно, в этом и правда нет разницы. Но определенная связь в вашем случае есть, вы не находите? Иначе почему бы эта фобия стала тесно связана с «феноменом Яна»?

То Ян попадается вам в темноте, то Ян сам выключает свет, а следом вы чувствуете уколы по всему телу. Знаете почему? Потому что вы боитесь его и самой мысли о близости с ним. Все страхи обычно сливаются в один. Ясно ведь, почему вы потом не нашли никаких следов. Никто не колол вас. Это мозг обманул нервную систему, чтобы спугнуть, просигнализировать о мнимой опасности. Подавленное либидо единственно верным образом среагировало на мысль о физической близости с симпатичным мужчиной, мысль вполне естественную, когда оказываешься в темном замкнутом помещении с лицом противоположного пола. Я думаю, у вас и в этой области может обнаружиться травма. Она может оказаться как безобидной – некогда неудачный сексуальный опыт, так и тяжелой – например, растление или изнасилование.

Браль замолчала, рассматривая Фаину, но девушка ничего на это не ответила, не выказала и малой эмоциональной реакции, хотя затронутая тема была довольно щепетильна. Она на многое реагировала вот так, словно это ее не касалось, проходило мимо нее. Будто она глядела на себя от третьего лица.

«На двести процентов шизоид, – подумала Инесса Дмитриевна, – до костного мозга, до лимфоузлов».

С этой девушкой все вышло гораздо хуже (и в то же время лучше), чем она полагала, и с каждой беседой ситуация усложнялась. Двумя неделями не обойтись, но выбора не остается. Одной из них придется вернуться к рутинной работе со скучными пациентами, которые в жизни не ощущали ничего сложнее комплекса неполноценности, потому что в детстве их не похвалила мама; другой надо возвратиться в обыденный мир и притворяться обычным человеком, подавляя свою истинную суть.

Женщина несколько раз призналась, что работать с Фаиной – бесценный опыт, который редко выпадает психотерапевтам. Она пребывала в неугасимом восторге от непосредственности пациентки, фантазия которой оказалась настолько сильна, что легко преображала реальность – детально и подробно, не забывая о мелочах, чтобы все выглядело правдоподобно даже для человека извне.

Внутри Фаины таилась огромная сила, стремящаяся вырваться наружу и переделать все вокруг на свой вкус. Где-то здесь пролегала зыбкая граница между вымыслом и реальностью, символами и объектами. Браль понимала это и попыталась объяснить:

– Подводя один большой итог, могу сказать следующее. Первое и самое главное, что вам нужно вбить себе в голову: то, что вы психастенический шизоид с чертами инфантилизма, нарциссизма и аутистического расстройства, не означает, что ваша жизнь кончена. Скорее всего, вы такой родились, а теперь обязаны научиться жить с этим. Поверьте, если диагноз легко поддается научной классификации, то все не так уж страшно. Мы хотя бы знаем, что с вами, а это уже полбеды. Примите себя. Вы – другая. И не виноваты в этом. С этим ничего не сделать, если не посещать психотерапевта годами. Вы всегда будете такой с вероятностью девяносто процентов. Это не плохо и не хорошо, просто это так. Представляйте себе, что это ментальное родимое пятно. Вам это будет несложно – с вашей-то бурной фантазией.

Теперь о фантазии. Ваш неординарно мыслящий мозг, Фаина, генерирует множество интереснейших вещей и явлений, дополняя скудную реальность, в которой вы обрекли себя жить. Он достраивает «картинку» в соответствии с вашими желаниями и тягой ко всему сверхъестественному, мистическому, непознанному. Вам не хватает впечатлений и эмоций, поэтому внутри вас запустился механизм, который сам их придумывает. Придумывает столь изящно, что они кажутся такими же настоящими, как силуэты, которые вы видите там, где их нет. По-моему, это гениально. Я почти никогда с таким не сталкивалась, и, по правде говоря, меня это поражает.

– То есть вы хотите сказать, я не схожу с ума, а от скуки додумываю реальность? Разве это не одно и то же?

– Вовсе нет. Но пойдем по порядку и постараемся расставить все на свои места. Самое главное. Ян. За эти две недели о нем было рассказано едва ли не больше, чем о вас. Я никогда не видела этого человека, но ясно себе представляю, кто он такой и как выглядит. Да, Фаина, я уверена, что Ян – обычный человек. Он не виноват в том, что вы видите вещи там, где их нет, и почти разучились отличать фантазию от реальности. При парейдолии обманывает зрение, но ваше воображение проделывает тот же самый трюк. Скорее всего, вы не отдаете себе отчета в том, что влюблены в Яна или сильно увлечены им. Его недосягаемость (реальная или надуманная) заставляет демонизировать его образ. В соответствии с вашим темпераментом и психотипом вам легче представить себя рядом с демоном, нежели с обычным мужчиной.

Все случаи проявления потусторонней сущности Яна, все, что вы видели и чувствовали, от пропавших монет до его дара убеждения, от носовых кровотечений до девушки, что признала в нем мертвеца, можно объяснить рационально: алкогольный бред, принятие снов за реальность, фантазирование, галлюцинации от недосыпа и препаратов, а также простые совпадения, в которых вы склонны видеть фантастические знаки.

– Но его кожа тогда… она действительно покраснела. И я не спала. Его лицо изменилось… он…

– Даже если вам это действительно не причудилось, Фаина, вы когда-нибудь смотрели шоу талантов, где выступают фокусники? При желании можно и не такое провернуть.

– Но зачем ему это?

– Может быть, вы ему тоже небезразличны (со знаком плюс или минус, это еще вопрос), может, ему доставляет удовольствие над вами издеваться. Обычно шизоидов как раз и выбирают объектом травли, они сами по себе, отдельно от группы, а это очень удобно. Не могу сказать, какие цели он преследует, если дело вообще в нем. У клинических психопатов, например, недоразвиты лобные доли мозга, вследствие чего они не могут испытывать сложносоциальные эмоции. Однако потребность в них ощущают, поэтому провоцируют других и с удовольствием наблюдают за реакцией. Яркие чужие эмоции нужны им, чтобы чувствовать себя полноценными. С почти стопроцентной вероятностью Ян – обыкновенный молодой мужчина, склонный к абьюзу и газлайтингу. Но вы не можете влюбиться в обыкновенное, поэтому придумываете ему качества, которыми он не обладает.

– Демонизирую, – кивнула Фаина.

– Именно. Вы должны сказать ему о своих чувствах, как бы там ни было. Тогда все встанет на свои места, уверяю. Определенный ответ всегда лучше мучительного незнания. Фаина, вы – создание необыкновенное, и я искренне хочу наладить вашу жизнь. Вы не заслуживаете страданий, которыми себя неосознанно окружили. Перестаньте ненавидеть и душить себя. Хватит прикладывать пластырь там, где нужен хирургический шов. Пора очнуться от бреда и просто жить.

– Просто жить… – хмыкнула Фаина. – Хотелось бы, но получается только сложно.

– Вы слишком не любите себя, но вряд ли кто-нибудь из вашего окружения об этом догадывается. Для них вы замкнутый в себе, немногословный и саркастичный человек, который предпочтет одиночество любой компании, потому что считает себя выше них. Особенности вашего характера и темперамента им неизвестны, поэтому они скорее посчитают вас высокомерной, странной и самовлюбленной, чем страдающей и угнетенной. Только специалист, порывшись в вашей голове, увидит уникальное психологическое явление, о котором можно писать монографии. Я не преувеличиваю. Если вы дадите мне добро использовать материал, полученный на наших сеансах, в научных целях, я сделаю большую скидку за оказание своих услуг. Но это мы с вами позже еще раз обсудим. Так, о чем я говорила? Обыватель предпочитает избегать людей, подобных вам, без разбора мотивов и причин – их мозг тоже экономит время. Учтите это на будущее. Не думайте, что я поучаю вас. Это мои дружеские советы и наставления, которые вы вправе проигнорировать, а я не вправе не дать. Потому что очень хочу помочь, это правда.

Фаина была тронута, а Инесса Дмитриевна продолжала:

– Одна из главных проблем кроется в том, что вы не умеете получать удовольствие от чего-либо, кроме сладкого и алкоголя – возвращения в детство и побега от реальности соответственно. Это взаимосвязано. Между тем в мире есть гораздо больше приятных вещей. Но простые человеческие радости обесценены в вашем личном восприятии, и сейчас уже некогда разбираться, почему так вышло, надо решать, что с этим делать. Практически невозможно в вашем положении сломать себя, научиться жить иначе, особенно без личного желания. Но помните: огромное преимущество в том, что человек изменчив. Все большое состоит из малого, и длинная дорога начинается с короткого шага. Всегда важнее и труднее – начать.

К этому выводу Фаина уже не раз приходила сама, поэтому сейчас ощутила воодушевление.

– Вы должны меньше пить, чаще выбираться в люди, больше дышать свежим воздухом, следить за тем, чем питаетесь, гулять, читать, свести на минимум контакты с раздражителями вроде Яна, на крайний случай – переехать, бросить нелюбимую работу, заняться тем, что нравится. Не бойтесь быть радикальной, только вы способны преобразить свою жизнь. И не пугайтесь, когда результаты не выстрелят сразу же. У вас тонна комплексов и стресса. Из-за высокого IQ вам сложно общаться с людьми, легче генерировать истории и ситуации в голове как сублимацию реального общения. Вы боитесь быть непринятой обществом, но разве вы сами принимаете общество? Нет. Вот именно. Что от этого меняется? Абсолютно ничего. Общество всегда будет отторгать непонятное, а вы никогда не захотите стать частью социума, который кажется вам глупым, банальным, убогим. Помните о том, что пугаете их, и научитесь это использовать. Наконец, признайтесь себе в том, что любите и ревнуете Яна. Попробуйте следовать моим простым советам хотя бы на пять процентов, и вы заметите, как буквально каждый фрагмент вашего существования начнет меняться в лучшую сторону.

Фаина всю ночь размышляла над выводами и наставлениями Инессы Дмитриевны. Браль была убедительна. Похоже, Фаина и правда потеряла границу между правдой и вымыслом. Вместе с психотерапевтом они разобрали каждый случай, когда Ян намекал ей на свою нечеловеческую природу, и девушка поняла, что запуталась окончательно. Что-то из этого она действительно могла додумать, увидеть в бреду или во сне, принять шутку или провокацию за чистую монету.

Неужели она любит Яна?

Сама мысль о возможной влюбленности не укладывалась у Фаины в голове, как кубик в отверстие для пирамидки. Сколько ни впихивай – не идет. Как эта оплошность могла случиться с нею и, главное, когда? Может ли считаться любовью, если Фаина то напрочь забывает, то четче собственной помнит его внешность? Если не может сказать точно, красив он или отвратен, но испытывает желание постоянно смотреть на него?..

Как много за эти долгие две недели было рассказано о Яне в присутствии Браль днем и обдумано в пылких объятиях Кости по ночам? Ян то был жесток с нею и отталкивал, то вдруг становился необыкновенно мягким, помогал в чем-то… Может ли он что-то к ней испытывать? Или это снова пресловутое «додумывание реальности»?

До возвращения домой оставались сутки.

Глава XXI,

в которой Фаина больше не боится

Она сейчас лишь вышла из собора,

Где отпустил грехи ей духовник.

Я исповедь подслушал, в ту же пору

За нею тайно прошмыгнувши вслед.

Ей исповедоваться нет причины,

Она, как дети малые, невинна,

И у меня над нею власти нет.

Гете, «Фауст»

Фаине пришлось смириться с тем, какая она есть, и произошло это на удивление быстро.

Стараниями Браль девушка чувствовала себя обновленной и воодушевленной. «Я словно бы стала другим человеком, – писала она в дневнике накануне возвращения домой, – человеком, который наконец-то знает, чего хочет от жизни, и не боится меняться. Не боится допустить ошибку, даже хочет этого».

Покидая клинику утром тринадцатого дня, Фаина обещала Инессе Дмитриевне переосмыслить свою жизнь и искренне благодарила за помощь. Психотерапевт еще раз попросила разрешения использовать все материалы, задействованные во время сеансов, в научных целях (соблюдая, естественно, анонимность), и Фаина дала на это письменное согласие.

Браль с радостью оставила себе рисунки, схемы, результаты тестов, аудиозаписи разговоров и пухлые тетради дневников, в которых часто менялся почерк и сама манера изложения. Все это, была уверена Браль, послужит материалом для интереснейшего исследования, которое можно представить коллегам на ежегодном симпозиуме.

Как выяснилось в дальнейшем, она действительно не потребовала платы за свои услуги, и начальнику Фаины пришлось оплатить только содержание девушки – еду, воду, одежду и прочие казенные вещи. Хоть это и было похоже на сказку больше, чем на реальную жизнь, пришлось поверить в благие намерения Инессы Дмитриевны, которая ни разу не позволила в себе усомниться.

Они распрощались как старые приятели, и Браль дала Фаине свою визитку – на всякий случай.

С медбратом девушка не стала устраивать церемоний. Легко началось, пусть так же и закончится. Их отношения, если это можно так назвать, подошли к логическому финалу. Каждый получил то, что хотел. Все ясно без неловких объяснений и стыдливых взоров. Очевидно, Костя думал так же. Он знал, когда Фаина уезжает, но не появился в то утро. Теперь ее место займет какая-нибудь другая пациентка, но это не вызывало ревности или сожаления. Даже наоборот.

Оставляя спокойные стены лечебницы за спиной, Фаина поймала себя на мысли, что ей жаль уходить отсюда. Здесь ее приняли тепло и по-человечески, здесь ее выслушали, поняли, не стали смеяться над ее историями, не стали жалеть, словно калеку, а помогли разобраться в себе.

Инесса Дмитриевна удивительная. Она, конечно, прибеднялась или недооценила себя, когда уверяла, что за две недели не сможет ничего радикально изменить в мироощущении пациента. Оказалось, она умеет больше, чем предполагает. Как и любой из нас.

По пути домой Фаина была увлечена грезами о светлом будущем – как она примется за себя, во что превратит свою жизнь? Каждый шаг влияет на грядущее, даже самый малый. Эти руки с кривыми мизинцами и этот мозг с лишними извилинами способны исправить буквально все. Браль хорошо постаралась, чтобы внушить ей уверенность в своих силах. Это невероятное чувство не посещало Фаину долгие годы, а теперь почти напоминало всемогущество. И весь окружающий мир отныне вращался вокруг, а не мимо нее. Она вмещала в себя все, что видит и чувствует, и внутри по-прежнему оставалось так много места…

С чего бы начать? Нужно чаще выбираться из дома, не сидеть в четырех стенах. Ходить на прогулки, в кино, в театр, наконец. На матчи какие-нибудь. Да мало ли? Распланировать заранее каждый день в неделе и не отклоняться от графика – пусть войдет в привычку.

Вторая важная вещь – нужно завести мужчину. На постоянной основе. Флирт и робкая вера в собственную привлекательность, как показывает опыт, хорошо сказываются на физическом здоровье, не говоря уж о периодической близости. В этом, надо признать, Мила была права. До нее все еще не получалось дозвониться. Под пристальным взором таксиста Фаина попробовала снова – абонент все еще находился вне зоны обслуживания.

– Что это у вас?

– Где? А, леденцы. Угощайся.

Боязливо девушка развернула конфету и внимательно осмотрела. Ее посетило странное предчувствие.

– Спасибо.

Она была сладкой! Потрясающий, давно забытый вкус доказывал, что Браль полностью права.

– Поверить не могу.

– Во что?

– Самые вкусные конфеты, что я пробовала.

Таксист ничего не ответил, но одарил девушку подозрительным взглядом, задавшись естественным вопросом, все ли с ней в порядке.

Слезы почти увлажнили глаза, в носу защипало. Жизнь налаживается. А с таким мощным стимулом еще проще будет отказаться от алкоголя полностью, следить за своим внешним видом, больше общаться с живыми людьми, не быть отшельницей. Любая смелая цель казалось реализуемой, пока Фаина с удовольствием разгрызала леденец, благословляя всех богов этого мира за нежданную милость.

Испытывая несвойственное ей умиление, девушка ступила на порог родного общежития. На вахте сидел какой-то незнакомый комендант. Он было подался вверх, настороженно сдвинув брови, но вовремя заметил у девушки пропуск и опустился обратно на скрипучий стул с чувством выполненного долга.

Очень интересно.

Пискнул турникет, пропуская ее без проблем, и Фаина направилась к лестнице, не наблюдая по углам привычного сора. Лифт, как ни странно, работал исправно, но девушка решила пройтись. Что-то незримое изменилось здесь за время ее отсутствия. Она всматривалась в каждый уголок и не сразу заметила что. Пока не остановилась на лестничном пролете в том самом месте, где останавливалась сотню раз, играя наперегонки с воображаемой улиткой.

На этот раз соревноваться было не с кем – пятно отвалившейся краски замазали. Да так искусно, что Фаине пришлось сесть на корточки и ощупать стену, чтобы обнаружить следы былого соперника. Стало немного грустно.

В последний раз коснувшись теперь уже однотонной стены, девушка поднялась на ноги и внимательно осмотрелась. Здесь сделали косметический ремонт, пока ее не было. Вот что насторожило ее. Кое-что изменилось. Но суть осталась прежней. Сколько румян ни используй, а если ты базарная хабалка, косметика не переменит твоей сути. Вот и с общежитием так же.

Может, и душевые кабинки починили?..

На балконе у лестничной клетки развешивал мокрое белье Гена. На том самом балконе, где сотню лет назад стоял с Наташей, когда Фаина, ошарашенная вероятным диагнозом, возвратилась из больницы и узнала о заселении нового соседа.

Ныне она тоже вернулась из клиники.

Какие новости ждут ее на этот раз?

Гена заметил ее, только когда девушка приоткрыла тяжелую стеклянную дверь, чтобы выйти к нему. Он бегло обернулся, не ожидая увидеть ничего особенного, замер, и на лице его заиграла буря эмоций.

– Охренеть. Афина!

Они обнялись так, словно не виделись целую вечность, и долго стояли, прижимаясь друг к другу, понимая, как соскучились по этим объятиям, незаменимым, крепким и единственным в своем роде.

– Черт возьми, как я рад. Как рад снова видеть тебя! Без тебя тут было совсем невыносимо.

– Как твои зубы? Был у врача?

– Переживаешь? Был. На той неделе. Посмотрели, сказали, ничего серьезного. Какой-то вид воспаления. Прописали настойки для полоскания, витамины, бальзамы…

– И как? Помогает?

– Все вроде бы налаживается. Больше не кровоточат.

– А вот это слышать я рада еще сильнее, чем видеть тебя.

– Я скучал. Очень.

– Я тоже, Ген. Я тоже.

– Ты изменилась.

– Правда?

– Да. Заметно.

– Общага тоже изменилась.

– О, да. Тут небольшой ремонтик сделали сразу после того, как проверка нагрянула. Ну и некоторые покинули свои посты, как ты успела, наверное, заметить.

Фаина кивнула, окинула взглядом открывающийся с балкона городской пейзаж. Шумели деревья, сияло солнце, ветер качал кроны, гонял мелкий мусор по земле и с характерным похлопыванием трепал влажную одежду на тугих веревках. Она полностью высохнет всего за пару часов.

– Да… уже и весна, – протянул Гена, уловив ход ее мыслей. – Я и не заметил, когда совсем перестало быть холодно. Даже по утрам.

Фаина еще раз кивнула, обкусывая кожу с нижней губы. Точно так же не замечаешь, как начинаешь сходить с ума. Словно это не с тобой, а просто погода меняется где-то там, независимо от тебя.

– Я догадывался, что ты приедешь на днях, но точно не знал. Идем посидим у тебя или у меня, расскажешь о своем опыте, если, конечно, хочешь. Нет, и все-таки ты сильно изменилась. У тебя даже взгляд теперь какой-то другой. Глубоко там к тебе в мозги залезли? Надеюсь, не слишком. Хотелось бы верить, что ты осталась прежней. Ну, знаешь, со всеми твоими странностями, без которых Фаина не Афина.

– Я прежняя, – успокоила она, – просто теперь мне немного легче быть собой.

– Слышать это я рад даже больше, чем видеть тебя, – не упустил случая Гена. Уж он-то точно остался прежним, подумала Фаина и улыбнулась сама себе.

В тот же день, гораздо позже, вдоволь пообщавшись с приятелем, поведав ему практически все, выговорившись до такой степени, что пересохло в горле, Фаина готовила на кухне, собираясь с ужином завалиться в гости к Денису. Даши почему-то не было на месте, и визит к ней был отложен на потом.

Девушка решила не идти в магазин, а состряпать что-нибудь из имеющегося в наличии. Порывшись в запасах, она обнаружила две вещи, идеально сочетающиеся друг с другом, а именно – богом забытую банку тушенки и пачку гречки. Сегодня никто не мешал ей хозяйничать на кухне и размышлять в спокойной атмосфере. О диалоге с Геной, о предстоящих беседах с Денисом и Дашей, об Арине в больнице, о съехавшем Алеке, об отчаянно игнорирующей ее Наташе, о пропавшей куда-то Миле…

Все слишком изменилось за последнее время. Но ведь и человек изменчив. Он может привыкнуть буквально ко всему. Перемены – это естественный ход вещей. Не стоит бояться их. А чтобы не бояться, нужно не думать о них. Перестать прикладывать пластырь, как выразилась Браль. Эта фраза врезалась в память, как аффирмация.

Вот-вот должен был закипеть чайник, когда на кухню вошел высокий мужчина в темном одеянии до пят. Босой, с невероятно густыми, тяжелыми волосами до плеч, крупной волной уложенными назад (разве могут они вырасти так сильно за две недели?), уже гладко выбритый, но все с теми же красивыми бакенбардами и лукавыми, живыми, пронзительно-зелеными глазами, ровным носом и чуть пухлыми губами.

Сначала она даже не узнала его, секунду прикидывая, могли ли кого-то заселить в комнату Алека. Но этот взор, безразличный и в то же время пылающий, не оставлял сомнений в том, кто удостоил ее своим присутствием.

Они без спешки окинули друг друга оценивающими взглядами с головы до ног, затем оба многозначительно ухмыльнулись.

Схватив со стола полотенце, Фаина вытирала мокрые руки, чувствуя, что теперь совсем не боится человека, который нарушил ее одиночество. Ян просто стоял перед нею в рясе священника и молчал – его глаза и губы выражали больше, чем любые слова, они словно заигрывали с нею, источая почти осязаемую энергию. Очевидно, сосед жаждал реакции на свою обновленную наружность, но с этим девушка как раз не спешила.

Уже не испытывая никакой трудности заговорить первой, она спросила:

– Сменил имидж? – и отвела глаза, что так тяжело давалось ей раньше.

Похоже, он действительно удивился тому, как изменилось отношение и поведение Фаины. Сейчас перед нею явно человек, самовлюбленный, эгоистичный, со своими закидонами, не самый обычный, но всего лишь мужчина. И просторный черный балахон с кремовым прямоугольничком на шее ужасно ему к лицу – хорошо контрастирует с гладко выбритой кожей, цветом волос и глаз.

– Мне идет? – Он даже приподнял руки и покрутил торсом, позволяя со всех ракурсов рассмотреть туго подпоясанную талию, широкую спину и плечи. Зрелище было впечатляющим, и Фаина обязательно купилась бы на него, не проведи она последние две недели с избытком сексуального удовлетворения.

– О, несомненно. Из тебя вышел бы отличный батюшка. Ты бы, наверное, мно-ого грехов отпустил прихожанкам, – иронично заметила она, накрывая крышкой кастрюльку.

Коротко улыбнувшись, Ян качнулся по направлению к ней, но остался на месте, словно передумал в последний миг. Затем поднял одну руку, направив ее прямо на девушку и раскинув пальцы, и заговорил так монотонно и звучно, словно имел огромный опыт в чтении проповедей:

– «Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей»[18]. «Не смотри на красоту человека и не сиди среди женщин: ибо как из одежд выходит моль, так от женщины – лукавство женское»…[19]

Фаина слушала, не шевелясь. Ян все продолжал, и голос его порой становился мягким и вкрадчивым, слегка гипнотизирующим. Говорил он негромко, но каждое слово было столь отчетливо, что великолепной дикции оставалось лишь позавидовать.

Это был тот тип голоса, которым можно заслушаться, словно пением морских сирен, и Фаина позволила ему очаровать себя библейским плетением словес. Ей даже нравилось то легкое чувство эйфории, настигающее, когда теряешь смысл и улавливаешь только магически переливающийся набор звуков, который расслабляет тело и одурманивает разум.

– «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею»…[20]

Интонации Яна, сладкие, будоражащие, порой с придыханием или иными интересными акцентами на некоторых словах, доставляли удовольствие, граничащее с физическим.

Раньше Фаина и представить не могла, как от звучания чьего-либо голоса телу может быть приятно. Уже не получалось слушать его с безразличием. Магнетизм Яна возрастал, креп, как древесная кора. Молодой мужчина в расцвете лет словно пустил в ход все свои навыки, чтобы обратно пленить Фаину, посмевшую сбежать и освободиться.

Но с чего бы ему добиваться такой, как она? Он для нее слишком хорош. К тому же, если бы он действительно захотел, давно бы затащил в постель бедняжку, изнывающую от неудовлетворенности.

Судя по всему, Ян и правда просто играл с нею. Недостатка в красивых девушках у него не было с момента заселения, а Фаиной он изначально не интересовался как лицом противоположного пола. Но мог использовать ради развлечения. Иначе зачем бы ему раз за разом устраивать свои фокусы только для нее, чтобы она медленно сходила с ума, а остальные считали ее ненормальной?

Браль абсолютно права. Ян специально изводит ее. А она не должна поддаваться. Отныне противостоять ему получится играючи. Ведь ей известна истина. Фаина вытерла лицо мокрым полотенцем – медленно, чтобы избавиться от морока, от лба до самого подбородка. Ян смолк, и тишина позволила ей совладать с собой.

– Как это ты не загорелся, цитируя Библию? Мужчины не менее коварны, и ты тому яркое доказательство.

Юноша ничего не ответил, но сделал шаг по направлению к ней и очень медленно опустил свою руку, прямо как в тот вечер, когда отдал ей забытый флакон шампуня. Иногда создавалось ложное впечатление, словно некоторые его заторможенные движения и порой полное отсутствие мимики – результат трудностей с привыканием к телу, а не осознанные качества.

– Чай будешь?

– Да.

Вообще-то она предложила из вежливости и не рассчитывала на такой ответ. Пришлось залить кипятком два пакетика и сесть за стол, словно приятели.

Ян молча подвинул кружку ближе к себе, а стул – ближе к столу. Происходящее было крайне необычно для обоих, но они смотрели друг на друга открыто, без утаек и опасений. И все-таки есть в нем что-то… необычайное. Не поддающееся описанию, но четко ощущаемое при долгом зрительном контакте.

– Так что, придешь на спектакль?

«Вот откуда у него ряса. Реквизит!» – пронеслось в голове.

– Пришла бы, если бы ты не отказался играть Дьявола.

– А мне не нужно играть того, кто сам играет с людьми.

– У тебя теперь новая роль? Сначала притворялся чертом, теперь – проповедником.

– Нет необходимости притворяться. У меня тысяча лиц. А ты хотела исповедоваться, Фаина?

– Не так уж много у меня грехов, – поморщилась она.

– Достаточно.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Мне известны все они. Чревоугодие, уныние. А с недавних пор еще и похоть.

У Фаины запылали щеки. Но каркас, бережно взращенный Инессой Дмитриевной, выстоял эту проверку.

– Я не верю в бога. – Она попыталась отшутиться.

– А в Сатану?

– Я должна верить в то, чего не видела?

– Как это не видела? Вы, люди, такие интересные, – почти усмехнулся он, но лицо осталось непроницаемым, взгляд – напряженным.

– Следи лучше за своими грехами, у тебя их тоже по горло.

Ян прищурился, и нижняя часть его лица утонула в кружке.

– Вот такой ты мне нравишься гораздо больше.

– Да мне все равно, нравлюсь я тебе или нет, – с бешено колотящимся сердцем заявила она, стараясь выглядеть безразлично и при этом не перегнуть палку.

Пока они спокойно пили чай и болтали, ее донимали фантазии, героем которых стал горячий молодой священник, жаждущий согрешить вместе с послушницей. Она обкусывала кожу с нижней губы и думала, что Ян, пожалуй, прав насчет ее нового увлечения. И как она раньше в себе это сдерживала? Какими силами подавляла столь буйный зов животных страстей?

Пока сосед не сводил с нее взгляда, то чуть улыбаясь, то вновь становясь раздраженным и злым от неосторожно сказанного слова, Фаина испытывала возбуждение, не ограничивая свою фантазию. Почему она боялась его раньше? Ведь он так красив… И так доступен теперь. Может, если переспать с ним, наваждение пройдет?

– А мне казалось, что тебе не все равно.

– Ты странно на меня влияешь.

– Рад слышать. – Молодой мужчина отставил кружку и придвинулся к Фаине, ножки стула громко скрипнули по полу. – Старания не прошли зря.

Мгновение – и он совсем рядом. Гладит ее по щеке. Пальцы очень теплые, даже горячие. И нежные, как самый свежий зефир. Она не успевала отдавать себе отчет о происходящем. Две крупные темно-зеленые монеты с точками-зрачками пульсировали, словно живые, напротив ее лица. Гипнотизировали. Завлекали в такие бездны, откуда люди не возвращаются. Фаина поняла, где пришлось побывать Миле в тот день и почему она так долго не могла оклематься.

– Я хочу тебя… кое о чем попросить, – прошептала она, когда их лица были совсем рядом. Этот воротничок сводил ее с ума. Есть ли у него что-нибудь под балахоном?

– Я слушаю, – промурлыкал Ян, слегка откинув голову.

– Больше никогда ко мне не приближайся, – четко прошептала девушка прямо ему на ухо.

Затем поднялась на ноги с большим трудом – колени дрожали, и было ощущение, словно вырываешься из густого желе, преодолевая сопротивление плотно натянутой пленки. Но она справилась и знала, кого за это благодарить.

Отключив плиту, девушка направилась в свою комнату, оставив Яна в глубоком недоумении. Разрушать чужие планы ей безумно понравилось, как польстило и недвусмысленное внимание Яна, пусть и такое внезапное.

В коридоре ей встретилась Наташа, задумчиво бредущая с грязной посудой в сторону кухни. Она даже не взглянула на Фаину, а та с удовольствием представила, какой забавной ситуации все они только что избежали.

Приди соседка на пару секунд раньше, позволь Фаина себя поцеловать – и все сложилось бы иначе. Неужели Ян все еще с Наташей, а уже подбивает клинья к новоприбывшей? Раньше его отношения тянулись не так долго. Практикует «многоженство»?

Сдавалось ей, если Ян действительно выбрал ее следующей целью, так просто, как сейчас, она не отделается. Это еще не конец, ведь Ян умеет добиваться своего – уже десятки раз он делал это у нее на глазах. И теперь, скорее всего, планирует провернуть и с нею. На данном этапе это не напрягало, скорее веселило. Пока у нее есть самообладание, подаренное Браль, Ян неопасен.

Прежде чем идти к Денису на ужин, Фаина решила как следует прибраться в комнате. В запасе у нее имелось часа полтора, пока приятель не вернется в общагу, и девушка не стала тратить времени зря.

Для начала она перехватила волосы высоко на затылке, сообразив прическу невиданной красоты и естественности, которой не добиться, когда собираешься выйти в люди и судорожно пытаешься привести себя в божеский вид. Раздумывая, во что переодеться на время уборки, чтобы сильно не вспотеть, Фаина перерыла шкаф и нашла там вещи, о которых давно забыла. Она выбрала самый легкий, удобный и открытый вариант – короткие шорты и майка на голое тело. Хотелось, чтобы кожа дышала так же свободно, как и она.

Мельком заметив свое отражение, Фаина осознала, что диета принесла исключительно пользу. А совсем недавно она смотрелась в зеркало с пенящейся ненавистью к собственной внешности.

Сначала диабет избавил от лишнего веса, потом заново начавшаяся половая жизнь – от некоторых комплексов. Ее волосы густые, пышные и здоровые, как в рекламных роликах, фигура вполне привлекательна в глазах мужчин, лицо – симпатично, особенно при естественном освещении, питание увлажнило кожу, местами шелушившуюся ранее.

Нужно следить за собой и не игнорировать одежду «для девочек». Довольно все время стесняться оголять себя. Быть соблазнительной правильно и необходимо. Более того, это приносит свои плоды. В первую очередь для самооценки.

Прежде всего стоило как следует проветрить помещение. Без свежего воздуха здесь нечего и делать. Распахивая окна, Фаина не могла не заметить многовековые залежи грязи на стеклах, рамах и перекрестьях. Она сдернула занавески и закашлялась от пыли. В стирку. Набрала ведро воды, нацедила моющего средства и воинствующе сжала в кулаке губку. Единственное окно, к тому же небольшое, но мусор скопился в труднодоступных местах, а на стекле все время оставались разводы.

Мытье затянулось. Как она могла жить здесь?

Девушка стояла на стуле, вытянувшись на носочках к потолку и убирая непонятно откуда взявшуюся в таких количествах паутину, когда дверь приоткрылась, впуская в комнату нежданного гостя. Коротко обернувшись, Фаина увидела Кирилла и не успела приветственно улыбнуться ему, потому что чуть не упала. Сосед было дернулся ей на помощь, но она сумела сохранить равновесие на шатком стуле и продолжила свое занятие.

– С возвращением.

– Спасибо.

Кирилл облокотился о шкаф, сложил руки на груди и стал оценивающе осматривать новую Фаину. Его мужской взор подметил многое, что долгое время оставалось скрытым в прямом и переносном смысле. Это занятие ему понравилось, и он не спешил уходить. Впрочем, Фаина и не думала его выпроваживать. С чего бы? Когда-то они хорошо общались. Может быть, теперь получится вернуть те славные времена. Вот Ян-то обрадуется.

– Фаин, да у тебя же длинные ноги, – выдал он вдруг и почти засмеялся.

– Да? – Она полуобернулась и поправила растрепавшиеся волосы, ловя на себе неотрывный взгляд. Сейчас у нее так естественно получалось быть кокетливой, что изумляло обоих. От прежней Фаины, забитой и замкнутой, практически не осталось следа.

– И прочие достоинства, – Кирилл сделал шаг вперед, – которые ты почему-то тщательно скрывала.

Девушка поморщилась и пожала плечами. Ей нужно было дотянуться еще до одного угла, где черные пятнышки на старой краске никак не хотели отмываться. Ноги подрагивали, но пока что она стояла довольно прочно.

– Может, обратишь уже на меня внимание?

Сильные руки подхватили ее за талию и поставили на пол, но не выпустили. Фаина нахмурилась. Кирилл вел себя крайне странно для юноши, который по уши влюблен и не видит больше никого, кроме своей девушки. А две недели назад так все и было.

– Какая нежная кожа, – пробормотал он, все еще держа ладони на ее талии, там, где майка предательски задралась, – приятно трогать…

– Неужели мужчины начинают произносить все, что придет в голову, как только оттуда отливает кровь?

Он рванул ее к себе, чтобы их тела максимально соприкасались. Из любопытства Фаина не сопротивлялась. Она не понимала, как подобное может произойти между ними, поэтому забавно было узнать дальнейший ход событий. Столько мужского внимания за один день, а стоило-то всего лишь накинуть на себя легкий налет женственности и состроить невинные глаза.

– Под майкой ничего нет, – прохрипел Кирилл.

– Ничего, – подтвердила она.

– Фаина. – Его руки опускались ниже и ниже, мяли и гладили. – Мне нельзя, но как хочется… до одури.

– Да вы сегодня сговорились просто. Разве у тебя нет любимой девушки?

– Любимая девушка… Теперь понятие «любимая» редуцировалось до «любая». Любая может стать моей, кого пожелаю. Кроме тебя, конечно.

– Почему это?

– Ян уничтожит меня, – печально усмехнулся Кирилл и поцеловал Фаину в лоб, что выглядело нелепо, учитывая бугорок, без проблем ощущаемый сквозь тонкое трико.

– Ты меня не отпустишь?

Он позволил ей высвободиться, но стоило отойти, юноша подался вслед всем телом, успевшим разгорячиться. Кирилл, по всей видимости, обладал ценной информацией. А Фаина теперь знала, как вытащить из него все, что ей нужно. Вовремя прикинуться дурочкой – незаменимое умение для женщины.

– Почему ты так говоришь? – спросила она, распустив волосы у зеркала, чтобы расчесаться. – Я не принадлежу Яну. Он мне вообще не нравится, если уж на то пошло.

– Ах, Фаина, ты не знаешь еще так многого, – с горечью протянул Кирилл, пытаясь успокоиться. Искорка, пробежавшая между ними, едва не превратилась в пожар – стоит Яну узнать, и все здесь сгорят.

– Из вас двоих я бы выбрала тебя. И искренне не понимаю, почему ты должен его бояться в этом плане.

– Ты правда выбрала бы меня?

Девушка замерла с гребнем в руках, рассыпав волосы по плечу. Она дала себе время осмотреть Кирилла с головы до ног, якобы принимая решение, и с улыбкой ответила:

– Да.

Юноша нахмурился, явно обдумывая масштаб последствий. Легкий испуг незамедлительно отразился на его лице.

– Нет, нет, все равно нельзя. Я не могу так с ним. После всего, что он для меня сделал…

– Например?

– Не рассказывай ему о том, что только что было.

– Он тебе не конкурент. К тому же ничего и не было. – Фаина перехватила копну тугой резинкой и пожала плечами с явным сожалением.

– Фаина, я не имею права… мы не должны… Я просто не устоял. Забылся. Ты привлекательна, совсем одна в этой комнате, и я имел возможность хорошо рассмотреть тебя, пока ты стояла на стуле почти без одежды.

– Я и сейчас почти без нее. Не оправдывайся. Ян мне не хозяин.

– Ты и представить себе не можешь… – Кирилл сокрушенно покачал головой. Он хотел бы очень многое сказать, но все, что он мог сделать, – это с осторожностью навести ее на нужную мысль.

– Давай присядем и поговорим.

– Давай.

– Слушай, разве ты не чувствуешь, что между вами что-то происходит?

– Чувствую даже слишком отчетливо. И мне это не нравится.

– А вот это уже не имеет значения. Ты говоришь, что он тебе не хозяин, но ты не права. Все, что с тобой происходит, спланировано им. Задумано. Разрешено.

– Слушай, ну хотя бы ты не делай из него идола какого-то.

– Фаина, что бы тебе ни сказали в клинике, верь только собственному сердцу. Оно знает все и не ошибается, в отличие от врачей, которым никогда не бывать на твоем месте.

– И мое сердце говорит мне, что я больше не хочу слышать о Яне.

– Он не такой, каким его принято считать. И даже не такой, каким его считаешь лично ты. Он изменчив, потому что ищет для себя подходящую форму. Каждый раз он новый. Но суть у него одна. Он даже слишком добр для своей, так скажем, должности. Он стремится всем помочь, но сначала надо впустить его. Я тоже поначалу сильно ошибался на его счет. С тех пор он многое открыл мне.

«Почему Кирилл избегает называть Яна по имени?» – заметила Фаина, а вслух сказала:

– Попахивает религиозным мракобесием, которое я терпеть не могу. Ты организовываешь культ?

Кирилл улыбнулся ей, словно ребенку, что задал наивный вопрос. Вопрос, ответ на который имеется, но детям его сложно разъяснить.

– Я сделал все, что мог. Видимо, еще рано.

– Ты же знаешь, что ему нужно от меня. Ты точно знаешь. Скажи мне.

– Ему от всех нас нужно только одно, Фаина. И он этого с жадностью ищет.

– И что же это?

– Наша душа.

– А. Ну да. Разумеется. Душа. Не сказала бы я этого по списку его любовных трофеев. Плоть его интересует куда больше.

– Он слишком очеловечился среди нас. Он ведет себя так, потому что людям свойственно себя так вести – не знать меры, когда речь идет об удовольствиях. Можно ли винить в грехах такого, как он? Все равно что винить черную дыру за то, что она поглощает свет. Это не имеет смысла. В конечном счете я не за этим сюда пришел.

– Серьезно?

– Да. Я шел пригласить тебя на нашу постановку.

– Тебя Ян подослал?

– Кто? А, нет, нет, это я сам. Честно. Мы вложили в это много сил. Хотелось бы, чтобы ты присутствовала.

– Только я? А остальные соседи?

– Фаина, ну ты же сама понимаешь. Я ведь пришел именно к тебе. Значит, в этом есть смысл. Если согласишься, я достану пригласительный.

– А когда?

– О, с датой мы тоже здорово устроили. Сам спектакль назначен на поздний вечер, а в полночь начнется нечто вроде старомодного бала-маскарада. Таким образом, все действо будет происходить с тридцатого апреля на первое мая. В Вальпургиеву ночь. Это Он придумал, и его идея привела всех в восторг.

– Это он умеет лучше всего. А он тоже там будет?

– Разумеется. Он идейный вдохновитель постановки и практически режиссер. Ты представить себе не можешь, как много поразительных, интересных вещей по нашей тематике он знает. Впрочем, тут нечему удивляться, ему положено. Представление обещает быть атмосферным и правдоподобным. Так ты придешь?

– Знаешь, мне надо подумать. Я тут вроде как пообещала себе избегать Яна всеми возможными способами.

– Как глупо, – хохотнул Кирилл. – Очень глупо и невозможно. Не занимайся чепухой. Не бойся. Он не желает тебе зла.

– Мне все равно, чего он желает. Главное, что чем дальше я от него, тем мне легче.

– Ты, верно, влюбилась в него. Как и многие здесь. И я тебя отлично понимаю.

– Не влюбилась. Но он заставляет меня сомневаться в своей адекватности.

– Так все и должно быть, – снисходительно улыбнулся юноша. – Позволь дать совет. Тебе лучше не злить его, он пока еще плохо контролирует себя, и оставить все попытки выяснить, кто он такой на самом деле, что ему от тебя нужно и тому подобное. Все ответы есть внутри тебя, ты давно об этом знаешь. Я только не понимаю, почему ты их игнорируешь.

– Так, – Фаина поднялась и уперла руки в боки, – хватит с меня на сегодня мистификаций и намеков. Пожалуйста, не приходи ко мне больше с такими разговорами. Я подумаю над твоим предложением, идет? А сейчас уходи. У меня еще есть незавершенные дела, а потом я ухожу.

– Я уйду, но надеюсь, наша дружба для тебя все еще что-то значит. Верь мне. Я не сумасшедший, и ты, кстати, тоже. – Кирилл поднялся и направился к двери. – Я хотел подготовить тебя, дружески помочь. С моментом принятия. Но вижу теперь, что ты еще не готова. Он неплох. Надо лишь найти с ним общий язык. Вражда с ним ни к чему не приведет. Он в тысячи раз сильнее. Просто дай ему то, чего он хочет.

– Кирилл, ваш совместный розыгрыш затянулся. Я не хочу больше слышать об этом всем. Уходи.

Дверь за его спиной закрылась почти неслышно. Фаина вновь села на кровать, обхватила голову руками. Глубоко внутри себя она слышала, как лопаются швы наскоро сшитого полотнища и ткань оглушительно трещит. Ей захотелось выпить.

Глава XXII,

в которой Фаина слишком много думает

Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться.

Герман Гессе, «Демиан»

Наступил столь нежеланный первый рабочий день после нервного срыва и всего за ним последовавшего.

Фаина старалась не думать о том, какими взглядами ее встретят в офисе, как отреагируют на появление в слегка модифицированной после лечебницы версии, смогут ли относиться к ней как прежде, захотят ли общаться как с обычным человеком. После всего, что она устроила. И особенно после всего, что она о себе осознала.

Хотя могло быть и хуже. Порча имущества – не самое ужасное, на что способен человек со сдавшими нервами.

Фаина почти не помнила состояния, в котором крушила мебель, технику и документы, пугая коллег. Понимала ли она, что творит, была ли в состоянии представить последствия? Пряный гнев и пьянящее чувство свободы горячим коктейлем разлились по венам и управляли ею.

Не хотелось бы снова оказаться во власти подобного состояния, сбить которое удалось лишь сильной дозой успокоительного. Как она выглядела со стороны? Как вели себя сотрудники? Пытался ли кто-то остановить ее?

В голове – туман. Никаких ответов.

Прийти в офис и расспрашивать коллег о подробностях того происшествия казалось неприемлемым, поэтому Фаина избрала самый подходящий в таких случаях путь – вести себя так, словно ничего не случилось. Вроде бы именно так поступают обычные люди?

Как ни странно, некоторые даже здоровались с нею и сочувственно заглядывали в лицо, стараясь по его выражению выведать что-нибудь, но девушка, откликаясь на редкие приветствия, оставалась непроницаема.

Все с удовольствием и даже некоторым облегчением приняли игру, в которой проигрывает тот, кто первым вспомнит о событиях двухнедельной давности, заговорит о них или хотя бы намекнет. «Так и принято в цивилизованном обществе – избегать острых углов, которые я всегда подчеркиваю, иначе буду презирать себя за лицемерие», – подумала Фаина.

Даже Степа, вызвав ее к себе, чтобы дать поручения на день, упомянул о пребывании в клинике как о чем-то давно забытом и несущественном. Девушку это устроило. Получив задания, она вернулась на рабочее место и задумалась о том, что ее восприятие реальности накренилось. Оставалось понять, комфортно ли ей в таком положении.

Вокруг стало словно бы больше воздуха, его потоки струились, как чистые невесомые ручьи, мимо нее, мимо всех окружающих людей, соединяя их в коллективную ментальную сеть. Благодаря кристальной чистоте этих ручейков речь становилась более отчетливой, слова – разборчивыми, взгляды людей и их эмоции – выразительнее, яснее. Эти потоки омывали ее замутненный взор, обращенный ранее лишь внутрь себя. Теперь же она видела, слышала и ощущала присутствующих – не вполсилы, как прежде, не на задворках сознания, а прямо перед собой.

Реальность оказалась не менее яркой и четкой, чем внутренний мир, в котором она слишком долго пребывала.

Рядом с ней работает так много людей, живых людей, которые общаются, смеются, размышляют о чем-то, делают свое дело – хорошо или плохо, получают премии или выговоры, ходят на обед и на больничные, отпрашиваются пораньше, чтобы забрать ребенка из детского сада…

И обо всех этих людях Фаина практически ничего не знала. Более того, раньше ей сложно было представить, что тени, окружающие ее, – такие же живые и неоднозначные, как она сама. И не потому, что раньше она считала себя самой уникальной, а потому что, зациклившись внутри себя, не могла полноценно вынырнуть на поверхность.

Воспринимала большинство людей как «неиграбельных» персонажей в видеоигре под названием жизнь.

Набралась целая куча вещей, о которых девушка размышляла на автомате, занимаясь рутинными делами и стараясь не привлекать к себе внимания. Например, непривычное поведение противоположного пола, а именно – внезапное и недвусмысленное внимание к ее персоне. Неужели, вернувшись из клиники, она стала вести себя как те девушки, которые выглядят доступными? Вряд ли. Одеваться стала иначе, конечно, но это «иначе» теперь ничем не отличается от того, как одеваются все девушки вокруг. Обыкновенно. Как и принято.

Сначала Гена – он был чертовски рад ее видеть, но в этой радости не было ничего особенного, он всегда был счастлив, когда видел свою Афину – девушку, к которой почему-то так сильно привязался, что считал близким человеком. Другом, с которым, однако, обожал флиртовать и пошло шутить. Фаина слегка улыбалась, думая о Гене, но не осознавала в полной мере, почему ей так приятно вспоминать обо всем, что связывает ее с любвеобильным соседом.

Радостно было вспоминать мгновения, проведенные с ним, – в день ее возвращения они сидели у нее и говорили очень долго. Фаина многое ему рассказала, но было и то, что сочла рациональным утаить. Гена не знал о любовной связи с медбратом (это ранило бы его), не догадывался о серьезности психического состояния подруги (знать это ему было просто незачем), многого не ведал о проделках Яна (он не поверил бы, что это правда, и стал бы искать всему объяснение, как и Браль).

– Помнишь, накануне всего этого… когда мне было плохо и я ночевала у тебя… – издалека начала Фаина, вспомнив одну вещь, которая ее до сих пор беспокоила.

– Ты про волосы, верно? – догадался Гена и провел рукой по ее голове. – Твои прекрасные густые волосы. Я обещал, что узнаю у Саши, видел ли он, что ты их обрезала. Потому что сам я этого не помню.

– И что он?

– Он тоже не помнит. Он вообще не может ту ночь восстановить в памяти. Словно взяли и стерли. Не помнит, как я его разбудил и выпроводил, тебя – трясущуюся и плачущую – тоже. Я даже не знаю, что думать, Афин. Похоже, тебе это просто приснилось. Ты бредила ночью, говорю тебе. Возможно, ты лишь собиралась это сделать. А в бреду тебе причудилось, что ты воплотила стремление в жизнь. Ну не могли же они прирасти заново ночью? Ты ведь не можешь не согласиться с тем, что это полная дичь.

– Скорее всего, ты прав, – задумалась девушка. – Потому что я на следующее утро еще и зеркало ножницами разбила, а оно вот – стоит целехонькое.

– Так вот что это был за шум, – нахмурился Гена.

– Ты слышал?! – У Фаины перехватило дыхание.

– Да. Будто у кого-то ваза упала. Или камень в окно прилетел. После того как ты побывала в комнате Яна, вышла оттуда злая и заперлась у себя. Может, это просто совпадение и у кого-то еще что-то разбилось в то утро?

Они посмотрели друг на друга, испытывая легкий страх перед событиями, которые не получалось объяснить. Затем им пришлось перевести тему, ибо ощущение опасной прогулки по тонкой грани, из-за которой девушка и оказалась в лечебнице, не оставляло обоих.

Игнорировать было удобнее.

Фаина не хотела больше докапываться до истины. Каждый раз, когда она делала это, она все более отдалялась от адекватного восприятия реальности, насколько оно вообще возможно в ее случае.

Но была одна вещь касательно Гены, которая очень радовала и давала надежду на лучшее, – его симптомы почти прекратились. Похоже, парня удалось вылечить, и никаких мистических знаков в кровоточивости его десен и боли во рту на самом деле не было.

Но как же остальные симптомы у девочек, у Алека? Тоже совпадения? Слишком много их на квадратный метр. Какая-то «гигантская флюктуация»[21] по имени Ян.

Собственное здоровье пока не давало сбоев. Она вновь ощущала вкус сладкого, но не собиралась этим злоупотреблять. Благодаря сдержанности, попыткам питаться здоровой пищей и отказу от спиртного жажда и недомогание не беспокоили ее.

– Фаин? – Чей-то незнакомый голос вывел девушку из глубоких раздумий, она отъехала от рабочего стола и подняла голову. Перед ней стоял программист, его имени она не помнила.

– Я тебя слушаю.

Зачем он подошел к ней? Что ему нужно? О чем они могут говорить?

– Я иду в магазин, тебе купить чего-нибудь?

Фаина откинулась на спинке своего кресла, чтобы осмотреть офис. Почти все глядели в их сторону. Зачем они послали его к ней? Это какая-то проверка?

– Не надо, у меня еда с собой.

– Ладно, как хочешь. – Парень похлопал себя по карманам, словно искал что-то. Например, повод задержаться.

– А что, уже обед? – удивилась девушка.

– Да, почти. Вот меня и послали в магазин, каждый просит что-то ему купить, чтобы не идти самому. Мы и раньше так все время делали, ты не замечала?

Фаина отрицательно покачала головой.

– Можешь просить и ты. На будущее.

– Ясно. Так ты идешь один?

Коллеги слушали с большим вниманием. Они уже не могли припомнить, когда в последний раз Фаина общалась с кем-то из них так долго и осознанно, без очевидного для нее напряга и взаимного желания скорее закончить диалог.

– Ну да. Хочешь, пошли со мной?

– Проветрю голову. А то уже ничего не соображаю.

Преодолев сильное удивление, программист с трудом поверил в происходящее. Вместе они покинули офис. Спускаясь по широкой лестнице, они заговорили снова: – Напомни мне, как тебя зовут.

– Артем.

– Артем… да. Я запомню. Постараюсь. Это обидно, что я о таком спрашиваю?

«Шизоиды испытывают трудности с пониманием эмоций окружающих людей, – вспомнилось ей. – Почему же я раньше не замечала, как мне сложно порой догадаться, что испытывает человек, с которым я контактирую? Я и не помышляла об этом».

– Немного, но… Мы ведь никогда и не общались плотно.

– Но ты-то мое имя помнишь.

– Оно у тебя редкое. Вообще-то, знаешь, мне не обидно, что ты решила узнать это. От такой, как ты, стоит ожидать чего-то в этом духе.

Девушка усмехнулась. Будь она прежней, этот разговор закончился бы прямо здесь. Но нынешняя Фаина могла и хотела продолжить иссякающую беседу.

– От такой, как я. Что это может значить?

– Ты же сама понимаешь. Но хочешь услышать, как я об этом скажу. Какими словами.

– Скорее всего, – призналась она и усмехнулась снова.

– А раньше тебя не беспокоило, кто ты для нас.

– Ну… с недавних пор кое-что изменилось.

– Мы все это заметили. Именно поэтому меня сегодня подослали к тебе. Прощупать почву.

– Вот как?

Артем открыл входную дверь и пропустил ее вперед. На улице стояла чудесная солнечная погода, громко шумели деревья, с крыши на крышу перелетали курлыкающие сизые стаи. Городской шум уютно приглушался умеренным ветром.

– Я даже не помню, как это было, – задумчиво сказала Фаина, пока они шагали в сторону магазинчика, вдыхая запах свежей выпечки.

– Зато мы все помним отчетливо. Многие испугались. Не за себя, а за тебя. Этот случай, пусть о нем никто и не решается заговорить, навсегда изменил наше отношение к тебе.

Фаина внимательно посмотрела на него, не понимая, что бы это могло означать и как ей к этому признанию отнестись, затем подняла лицо к небу и солнечному свету, зажмурилась на пару секунд.

Артем не имел в виду что-то хорошее.

Это очевидно. Да?

– Мне жаль.

– Нет. Ты не должна жалеть. Наоборот.

– Не совсем тебя понимаю.

– Не знаю, как это объяснить, но благодаря этому нервному срыву (или что это такое было) мы все наконец разглядели в тебе живого человека, а не ту молчаливую безэмоциональную мумию, которая работала с нами в одном помещении и редко когда выдавала и десять слов за день. Мы увидели, что ты тоже испытываешь эмоции, сильные, буйные чувства. У тебя даже взгляд появился. А раньше были просто глаза – пустые, без выражения. Странно было видеть их у молодой девушки. Стой, я тебя чем-то расстроил?

– Не знаю. Нет. Наверное, нет. Это все там, внутри. Слишком много навалилось в последнее время.

– Не держи в себе. Помнишь же, чем это закончилось в прошлый раз.

– Вы ведь не думаете, что теперь я стану активной и общительной? К сожалению, меня не перекроить, хоть я и пытаюсь.

– То, что ты со мной общаешься сейчас, уже нонсенс для нашего коллектива. Пока нам хватит и того, что есть. Мы не будем тебя донимать, не волнуйся. Все-таки видим, что ты за человек.

– Спасибо. Когда я захочу общения, я начну его сама.

Вот так просто, оказывается, можно обо всем договориться и обозначить допустимые нормы. После того как люди увидят тебя в гневе, почему-то начинают с пониманием относиться к твоим странностям.

В магазине Артем закупил целый пакет еды и с трудом дотащил до офиса. Несмотря на очевидную сложность с транспортировкой груза, он выглядел довольным и отказался принять помощь, которую предложила Фаина.

– Я рад, что мы поговорили, – признался Артем, когда они поднимались в лифте и молчание слегка затянулось.

– Я тоже испытываю некоторое облегчение, – девушка посмотрела ему в глаза, – но и замешательство тоже.

– Это нормально. То же самое происходит и в офисе. Ты ведь не собираешься увольняться?

– Я думала об этом. Может быть.

– Серьезно? Уйдешь, когда все только начинается? – Программист был искренне изумлен.

– Что начинается?

– Время покажет, – улыбнулся Артем и толкнул плечом дверь в офис, где коллеги заждались своих заказов.

Фаина вернулась на рабочее место и достала из пакета контейнер с рисом, овощами и вареной индейкой. В последнее время она стала неприхотлива к еде даже больше, чем ранее, и наедалась малым ее количеством. Никто больше не стал ее трогать, желать приятного аппетита или шептаться за спиной. Она все еще оставалась словно бы за пределами коллектива, но сегодня был сделан первый шаг, чтобы стереть четкую границу.

Фаина не могла и представить, что ее нервный срыв не отпугнет сотрудников, как предполагалась, а, наоборот, сыграет в ее пользу, приведет к улучшению отношений, своего рода оттепели.

После обеда мысли вернулись в прежнее монотонное русло. Она вспоминала и безостановочно анализировала все, что с ней произошло с момента возвращения из клиники.

После разговора с Геной была кухня и, разумеется, Ян. О да, ему удалось удивить ее. То и дело образ высокого молодого мужчины привлекательной наружности в черной подпоясанной рясе всплывал у нее в памяти и горячил не только разум.

Эта пышная, густая шевелюра из плотных тяжелых волос, блестящих, словно бы напитанных елеем изнутри; брутальные бакенбарды, как у героев американских блокбастеров прошлого века; чистая, пышущая здоровьем кожа оттенка смуглого персика; почти постоянная ухмылка полных, сочных губ четко очерченной формы; ясный, словно бы омытый водою взгляд темно-зеленых глаз, всегда открытый и выразительный, способный пленить, осчастливить, обнадежить, свести с ума, убить; наконец, эти плечи идеальной ширины и размаха, о которых любой мужчина может только мечтать, и гибкая талия, обтянутая черной тканью.

Сочетание утонченности и неизмеримой силы, мужественности и изящества, простоты и лукавства, нежности и грубости – в одном человеке.

Ради такого священника можно и уверовать, с улыбкой размышляла девушка, уже предвкушая красочные сны. Прокручивая в голове сцену, случившуюся между ними (как и сцену, которая лишь могла случиться), Фаине приходилось делать глубокие вдохи, чтобы усмирить разыгравшееся воображение.

Оставалось лишь восхищаться собственной стойкостью в тот момент, когда его лицо оказалось слишком близко. Откуда в ней взялось такое упрямство? Ведь она готова была развести колени в стороны и полностью отдаться в его власть, но не поддалась искушению из вредности.

Что случилось с Яном?

Стоило ей проявить толику дружелюбия, поболтать с ним, пригласить выпить чая вместе, и через несколько минут он почти залез ей под одежду.

Где былое безразличие к местным, презрение и брезгливость? Где та неподдельная ярость, с которой он держал работающую дрель у ее виска, готовый надавить совсем чуть-чуть и избавиться от назойливой соседки? Неужели Браль была права и Ян может оказаться чуть более человечным, чем думалось ранее?

Неужели он способен испытывать к Фаине нечто положительное?

Его внезапное внимание, странное поведение на кухне, цитирование Ветхого Завета, дружеские посиделки за столом и напористая попытка соблазнения выглядели скорее как сон или пресловутое «додумывание реальности», фантазирование, которым Фаина временами чрезмерно увлекалась, если верить психотерапевту.

В ее жизни стало происходить достаточно странных вещей, которых совсем не ожидаешь от привычного миропорядка. Как же понять, что из них выдумка, а что – правда?

Слишком много вопросов накопилось за несколько дней, и никто не собирался давать на них ответы. Фаине не хватало ежедневных разговоров с Инессой Дмитриевной. Каким-то образом эта женщина ухитрилась влезть в тесную зону комфорта своей пациентки, не вызвав отторжения и паники, свойственной любому шизоиду в подобных случаях. Фаина прекрасно понимала, что никто из нынешнего окружения не заслуживает такого же доверия, как Браль.

Никому она не сумеет рассказать о себе столько, сколько поведала специалисту, ни с кем не сможет обсудить безумные и откровенные темы, которые ее беспокоят. Это против ее природы. В лечебнице она привыкла высказываться много и подробно, беседовать с тем, кто понимает ее и слышит, кому можно довериться.

Теперь эта привычка мешает. Нужно вновь зашить душу, которую аккуратно распахнула Браль, заштопать толстыми нитками, крепко завязать узел и спрятать ножницы. Интересно, ножницы в ее комнате перестали быть тупыми, как пластмасса?

Как же Ян станет вести себя дальше? После того, как она отвергла его с присущей ей язвительностью, которой были пропитаны их отношения с самого начала. Можно сказать, она обошлась с ним жестоко, учитывая его любовные похождения и славу местного Казановы, привыкшего к вниманию девушек, чьи юные и свежие тела, полные жизни, он испивал до последней капли и выбрасывал за порог, пресытив непомерный аппетит на короткое время.

Омерзительно.

Все это на самом деле омерзительно, и гадко даже подумать о том, что между ними может быть близость. Только не с ним.

Ведь, если быть по-настоящему честной с самой собой и задать вопрос, кем был Ян все это время, с момента заселения, то ответ окажется довольно прост. Мерзавцем. Вот кем он был.

Самовлюбленным, ненасытным, с раздутым самомнением, из-за которого ему не видно ничего, кроме надуманного величия. Ублюдком, который всех презирает, на всех смотрит свысока, манипулирует людьми, считая себя сверхчеловеком, жестоко обращается с окружающими, упивается собственным превосходством, вот кем он был все это время.

И не стоит делать вид, что на это можно закрыть глаза в силу тех редких и незначительных случаев, когда он снисходительно проявлял человечность. Нет. Вовсе нет. Он не заслуживает ни внимания, ни любви, ни понимания. Не заслуживает, чтобы в нем искали что-то хорошее. Причины, по которым он стал такой сволочью, какие-то оправдания его поведения или характера.

Не заслуживает, чтобы его восхищенно обсуждали, стоя в очереди к душу по утрам, чтобы провожали прищуренными взглядами, полными надежд и зависти, чтобы о нем сочиняли сплетни или стихи, чтобы его боялись или уважали, чтобы с него брали пример, чтобы искали его расположения, улыбки, взгляда.

Гнилой фрукт с красивой кожурой. Проткни палкой – и увидишь, что он такое на самом деле.

Почему же Кирилл, живущий с ним с самого начала и наверняка знающий лучше других, каков Ян на самом деле, так хорошо о нем отзывается? Почему пытался убедить Фаину в том, что Ян не хочет причинить вреда ни ей, ни кому-либо еще, хотя очевидно, что все наоборот?

Почему всегда адекватный и скептически настроенный Кирилл теперь ведет себя как религиозный фанатик, возвышая своего соседа до небес? Почему он уверен, что поплатится, если Ян узнает об искре между ними? Зачем зовет ее на этот проклятый спектакль в Вальпургиеву ночь?

И отчего, наконец, он избегает называть Яна по имени?

Сейчас бы рассказать обо всем Инессе Дмитриевне, пройтись с нею по саду и как следует пораскинуть мозгами вместе – в тишине и покое. Но нет, нужно решать все самостоятельно, а это раздражает, потому что совершенно ничего не стремится встать на свои места.

А Кирилл, конечно, не промах. Зашел в комнату и сразу руки распустил. Не сказать, будто Фаине не по вкусу пришлась грубая мужская сила. Он мог продолжить, и она не стала бы сопротивляться. Может, совсем чуть-чуть, для вида.

Между ними действительно что-то вспыхнуло в тот момент, неуловимое, обжигающее, запретное. Если бы не страх перед Яном, тот вечер мог закончиться для обоих гораздо приятнее. Кирилл далеко не урод, а мысль о симпатии между ними никогда не приходила Фаине в голову. Ведь сосед, сколько она его помнит, был безнадежно увлечен девушкой, о которой теперь даже не вспомнил, когда вцепился в полуобнаженное тело Фаины с бешеной пульсацией в паху.

Мужчины – удивительные создания.

Несколько лет Кирилл страдал от безответной любви, терпел неудачи, ни на кого смотреть больше не мог, в депрессии даже пить начал. Ничьи советы, дружеские беседы, увещевания и уговоры не могли исправить ситуацию, никакие методы не помогали. Лишь чудо могло все изменить.

И вот появляется Ян.

Проходит время, и Кирилл оживлен. Проходит еще немного времени, и он встречается с той, о которой мечтал. Дальше, видимо, логичный финал – достигнутое больше не привлекает. Ждут новые высоты. Но только не в лице Фаины, хотя он прямо сказал, что ему хотелось бы. Может, соблазнить его и посмотреть, что будет? Труда это не составит. Нужно только немного поднажать, и Кирилл сломается.

Ян очень скоро обо всем узнает. Наверное, он будет разгневан. А может, ему окажется плевать.

– Лифт работает с перебоями, – предупредил новый комендант, энергично врываясь в поток мыслей и рассеивая их, словно косяк мелкой рыбешки. – Лучше идите пешком, а то утром люди застряли на полтора часа.

Поднимаясь по лестнице, Фаина ощутила, что у нее почти нет одышки, как раньше. Нужно продолжать питаться именно в этом режиме. Не жалеть времени и позаимствовать у местного повара кухню: не только он тут кое-что умеет.

На днях она приготовила отличный ужин и направилась в гости к Денису. Единственный, пожалуй, кто ни на йоту не изменил к ней своего отношения. Он был по-прежнему спокоен, уравновешен, добр и ничего не требовал взамен. Они ели, лежа на его кровати, общались и смотрели «Сам себе режиссер». Денис сообщил, что бросает принимать наркотики и начинает откладывать деньги на бизнес – он все еще грезил мечтой открыть собственную тату-студию. Фаина во всем его поддержала и повторила слова Браль о том, что большая дорога начинается с маленького шага. Денис воодушевился еще больше.

Вернувшись домой после первого рабочего дня, Фаина не поверила, что зашла в свою комнату. Она стала просторнее, светлее, в ней дышалось более свободно. Потребность в тщательной уборке, которую девушка успешно игнорировала долгое время, принесла ощутимую пользу. Осталось избавиться от мусора в голове. А после беседы с Кириллом его много собралось по углам подсознания.

Парень точно знает о Яне что-то такое, что могло бы помочь разобраться в происходящем. Но по неизвестным причинам не может ей всего рассказать, только намекает. И эти намеки ей не нравятся, потому что возвращают в то состояние, из-за которого она попала в клинику. А ей не хотелось бы снова прийти к начальной точке.

Пора идти дальше, стараться оставить все это безумие позади. Но безумие сопротивляется, всплывает в голове фрагментами фраз, заставляет думать о себе – снова, и снова, и снова.

А что, если попробовать методом Браль? Расщепить диалог на цитаты, разложить беспокойство на атомы, разобрать в отдельности каждый элемент? Вдруг вследствие этого откроется какая-то новая цепочка причины и следствия, приведет к очевидной истине?

«Ян уничтожит меня». За то, что Кирилл прикасался ко мне? Посягнул на меня? Словно я принадлежу только Яну, а всем остальным следует его бояться. Да он никогда на меня внимания не обращал, а теперь вдруг решил сменить стратегию и не потерпит конкуренции? Полный бред.

«Ах, Фаина, ты не знаешь еще так многого». А очень хотелось бы узнать, вот только все ждут от меня экстрасенсорных способностей, пока я медленно схожу с ума, не в силах понять и принять происходящее.

«Я не могу так с ним. После всего, что он для меня сделал». А что он сделал? Как это связано с девушкой, которую ты любил? Как это связано с тем, кем ты стал? Я ошибалась, полагая, что Ян не повлиял на тебя.

«Все, что с тобой происходит, спланировано им. Задумано. Разрешено». Получается, мое пребывание в клинике, где меня убедили в том, что Ян не демон, а человек, тоже задумано Яном? Но зачем ему это? И то, что Кирилл потеряет самообладание наедине со мной, тоже задумано Яном? В таком случае он не должен быть против нашей интрижки. Вот и противоречие! И почему Кирилл боится, что Ян узнает об этом, если он настолько всесилен, что должен все знать еще до того, как оно произойдет? А то, что я откажу ему, когда он придет ко мне на кухню, сладкоголосый, велеречивый, гипнотизирующий, и попытается заговорить мне зубы, это он тоже знал заранее? Тогда это парадокс. Или глупость.

«Что бы тебе ни сказали в клинике, верь только собственному сердцу». Откуда он может знать, что мне говорили в клинике? Почему он хочет, чтобы я игнорировала советы специалиста?

«Он стремится всем помочь, но сначала надо впустить его. Я тоже поначалу сильно ошибался на его счет». Чем он хочет помочь мне? Свести с ума? Выставить больной перед людьми, с которыми я контактирую? Отправить меня на проживание в психушку? Ни в чем, что Ян совершил в моем отношении, я не могу усмотреть помощи, исключая парочку бытовых случаев. Как Ян и Кирилл ладили поначалу? Что случилось потом? Почему Кирилл изменил свое мнение, в какой момент влияние нового соседа поменяло его?

«Ему от всех нас нужно только одно, Фаина. Наша душа». С этим легче всего поспорить, ибо присутствие Яна скорее влияет на разум. Неужели Кирилл имел в виду того, кто обычно охотится за душами людей, вымогает их обманами, чтобы они вечно мучились после смерти? А свою душу Кирилл уже отдал?

«Он слишком очеловечился среди нас». Снова намек на сверхчеловеческую природу Яна. Слишком очевидный. Ян и сам все время говорит об этом, хочет спровоцировать, расшатать всем нервы. Даже в тот день, на кухне, когда он и другие ребята обсуждали постановку, а я мыла посуду, он упоминал об этом при всех. Помнится, это раздражало одного из них, а остальных приводило в замешательство. И только я восприняла его слова всерьез. Теперь на это намекает и Кирилл, но я уже не верю. Не хочу верить. Если это окажется правдой, а не красноречием, плакали мои планы на будущую жизнь. К сожалению, исключать этого я не могу.

«Не бойся. Он не желает тебе зла». В том-то все и дело, что я его больше не боюсь. Прошел тот период, когда его взгляд пугал меня. Теперь я презираю его так же сильно, как и он нас всех, своих непутевых соседей, которых ему приходится терпеть. Вот только зачем он терпит? Зачем Ян вообще поселился в затхлой вонючей общаге? Наверняка он единственный здесь, кто полностью владеет своей жизнью и способен менять ее по своему усмотрению. В таком случае его вкусы относительно жилища весьма нестандартны. Не желает мне зла… А чего он тогда желает? Развести на секс и вышвырнуть через пару дней, как многих других? Это добрый поступок?

«Ты, верно, влюбилась в него. Как и многие здесь». С чего он взял это? Разве мои попытки избегать Яна всеми способами, мое нежелание даже говорить о нем – признак влюбленности? Тогда я точно чего-то не понимаю в устройстве мира. Влюбиться… Я уже не помню, как это. И не хочу вспоминать. С Костей не было никакой любви, и поэтому было удобно, хорошо. Любовь все портит, она только мучает. В этом ее смысл. Она проходит быстро и кончается болью.

«Тебе лучше не злить его, он пока еще плохо контролирует себя, и оставить все попытки выяснить, кто он такой на самом деле». Это я уже и сама поняла на горьком опыте. Он вспыльчив и едва не прикончил меня. До сих пор мурашки бегут по коже, как вспоминаю тот вечер. Но благо, что мне больше не надо выяснять, кто он на самом деле. Потому что я и так это знаю. Ян – зазнавшийся кусок говна, с которым я не хочу иметь ничего общего.

«Я хотел подготовить тебя, дружески помочь. С моментом принятия». Подготовить к чему? Что я должна принять? Его безумную религию, в которой Ян – главный идол? Похоже, ею здесь успели заразиться многие, судя по рассказам Гены о поклонницах Яна, которые подстерегают его повсюду, следят за ним, говорят только о нем, делятся наблюдениями. Плюс есть уже много девушек, которых он использовал и грубо оставил. Как они себя ощущают? Продолжают ли любить его или находят в себе силы жить дальше? Что такого он делает с ними, что все они словно теряют рассудок? И еще – проявляются ли у них те самые симптомы, что и при облучении? Это необходимо выяснить.

Пока Фаина переодевалась, ужинала, мыла посуду, ходила на прогулку и возвращалась в общежитие, пока делала мелкие бытовые дела, купалась в душе, стирала вещи, прежние идеи просачивались в ее мозг, прорастали, как ядовитые семена, политые бережной рукой Кирилла. Девушка не могла и представить, к чему ее приведут эти невинные, казалось бы, внутренние диалоги.

В тот день она начала медленно раздваиваться.

Одна ее часть все еще доверяла Инессе Дмитриевне и находила в нынешних событиях подтверждение всему, о чем предупреждала психотерапевт, а остальное списывала на совпадения и чьи-то зловредные козни; эта часть Фаины свято верила в возможность изменить жизнь к лучшему, если приложить усилия и не оглядываться.

Другая ее часть отчаянно рвала цепь, чтобы вернуться в прежнее состояние непрерывной паранойи и болезненного страха, апатии и безнадеги. Эта часть уверяла, что, меняясь, Фаина утрачивает и предает себя, теряет свою истинную сущность, а этим путем не достичь гармонии с миром, не исправить собственную жизнь. Пока она притворяется, что проблема решена, что она стала другой, пока она закрывает глаза на очевидное в пользу логичного, ничто не может наладиться.

Остатки былой Фаины, которую в клинике оголили, как провод, содрали экзистенциальную кожу со всего тела, словно эмаль с зубов, остатки той Фаины, которая была уникальной, агонизировали, но не умирали окончательно.

Новая Фаина, стремящаяся изменить привычный образ жизни, пока не ощущала готовности уничтожить все то, что росло в ней, крепло и развивалось годами. То, что делало ее собой, заставляло многих смотреть на нее с долей презрения, сочувствия и опасения и только в единицах вызывало восхищение, способность принять девушку в истинном виде, несмотря на все странности.

Эту совокупность черт характера нельзя было описать словами – все равно что пытаться сотворить шедевр, окуная кисть в помойное ведро. Лишь сухому научному языку удалось емко диагностировать то, что таилось в Фаине и мешало ей жить, делая уникальной.

Мысли об этом измучивали, лишали энергии.

В постель девушка легла обессиленной, но списала усталость на полный рабочий день и груду дел, от которых успела отвыкнуть. Внутренняя борьба, еще более сложная, чем ранее, разбухала в ней, как ударная волна от столкновения двух реальностей: той, что ей внушили в лечебнице и которой надо было следовать, и той, что ожидала ее возвращения здесь, в стенах общежития.

И если первая была логичной, продуманной, стерильной и адекватной, как чистенькая операционная, где все лежит на своем месте, то вторая казалась мрачным подвалом, в котором безумный маньяк расчленяет трупы в условиях жуткой антисанитарии.

Фаина из прошлого, психически нестабильная фантазерка, склонная к шизофрении и галлюцинациям, жаждала заполучить права, вновь оказавшись в привычной среде, а не в белых палатах, где очень просто стать нормальным, пока тебя не окружают те же вещи и люди, что и каждый день.

Фаина из настоящего сопротивлялась и игнорировала все странности своей жизни, словно щитом прикрываясь аргументами и опровержениями Браль, охотно воскрешая их в памяти. Ей хотелось стать нормальной навсегда, и сейчас ее оснастили необходимыми силами и инструментами для очередной попытки.

Но получится ли, или страх утратить себя – ту впечатлительную, молчаливую, с развитым воображением девочку – вновь пересилит все остальное?

Глава XXIII,

в которой Фаина попадает в западню

Когда я представлял себе черта, я легко мог вообразить его идущим по улице, открыто или переодетым, или где-нибудь на ярмарке, или в трактире, но никак не у нас дома.

Герман Гессе, «Демиан»

Начало новой жизни ознаменовалось притоком первокурсников, которые стремились заселить свободные места, образовавшиеся после некоторых съехавших.

Этаж наполнился нескончаемым гомоном, смехом и шумом, свойственными любому переезду. В блоке стало повеселее – новые люди оживили и развеяли тягостную атмосферу лазарета со смертельно больными и смертельно уставшими от всего происходящего в их жизни дерьма людьми.

Новоиспеченные студенты вели себя несдержанно, обладали наивным взором, но острым языком, пристрастием спорить и затевать полемику по любому поводу, навязывать свою компанию вечно недовольным и ворчащим аборигенам, собираться по вечерам и громко смеяться, когда местные мечтали о тишине и покое.

«Свежее мясо для нашего монстра», – размышляла Фаина, наблюдая за ними, и смиренно вздыхала, не в силах здесь на что-то повлиять.

Еще хорошо помня школьную пору, первокурсники перемещались стаями и все делали сообща: ходили в магазин или стояли в очереди в душ, стирали белье, готовили на кухне. Они и по манерам оставались школьниками, шумными и несерьезными. Вот кого жизнь пока не успела потрепать. Но это ненадолго.

Из детской безобидной сказки судьба забросила их в хоррор с рейтингом 21+, сюда, где есть такой, как Ян. В этом им не позавидуешь. Они ведь абсолютно не подготовлены к подобному приключению.

Фаина качала головой, чувствуя себя старым морским волком, прожженным жизнью. Теперь она видела кого-то более инфантильного, чем она, и черты, о которых говорила Браль, словно пропадали в ней самой. Наблюдая за этими все еще детьми, которым пора бы уже вести себя серьезнее, она проводила между собой и ними неосознанную параллель и не находила в себе былого желания вновь ощутить себя ребенком.

Радовало одно чудесное обстоятельство – к Фаине никого не подселили.

Хотя новый комендант должен бы узнать, что в комнате она проживает одна, и лишь по старым документам, сфальсифицированным благодаря коробке шоколадных конфет и бутылке шампанского, там живет еще одна девушка, которая давно покинула общагу и не выходила на связь, потому что ее жизнь наладилась, в отличие от местных.

Несколько раз новоприбывшие пытались заговорить с Фаиной и разузнать, живет ли она одна в комнате, рассчитанной на двоих. Девушка, понимая, к чему идет дело, избегала контактов. Оставалось надеяться, что затерявшуюся правду не разворошат, позволив ей и дальше наслаждаться одиночеством.

Пока первокурсники обживали свои комнаты, менялась и обстановка на этаже.

Во-первых, почти перестала показываться на глаза Наташа. Непонятно было, продолжается ли их с Яном связь, ставшая очевидной для всех с тех пор, как по утрам девушку видели крадущейся к себе из комнаты любовника. Или Ян уже порвал с нею со свойственной ему внезапностью и жестокостью, или они выбирали другие места для свиданий, или сами свидания становились реже, и все шло к логическому финалу.

Гадать Фаине не хотелось – это было противно во всех отношениях. Забавно, что прежний настойчивый ухажер Наташи не казал и носа в общежитие с того самого случая. Что же такого Ян сказал ему тогда? Или сделал. И, что еще интереснее, сделал ли он это ради Наташи или потому, что Сергей ударил Фаину?

С Дашей так и не удалось поговорить по душам. Девушка стала сама не своя – от прежней жизнерадостной умницы с горящими глазами и пытливым умом почти не осталось следа. На глазах у всех она теряла жизненные силы, стала апатична, молчалива, взгляд ее вечно любопытных глаз постепенно затухал, блекнул. Никто не понимал, что с нею происходит и как это остановить.

Беседы не помогали.

В конечном итоге Даша начала избегать каких-либо разговоров о своем самочувствии или настроении, уверяя соседей, что с нею все в порядке. Гене это очень не нравилось. А Фаина, наблюдая за увядающей подругой, отчетливо видела в ней былую себя. Это ведь именно Даша раньше старалась приободрить ее, развеселить, разговорить, понять. Теперь они словно поменялись местами.

Единственное, чем можно было объяснить ее хандру, – влияние Яна. Либо она тайно влюбилась в него и страдает, либо у нее начались изменения в физическом здоровье, которые, конечно, абсолютное совпадение и к Яну никакого отношения не имеют. Гене же стало легче, он все еще боролся с недугом, да и Арина вскоре вернулась из больницы, слабая после операции, но все-таки идущая на поправку.

«Все это просто череда совпадений».

Девушки пытались возродить традицию вечерних посиделок, пусть и не в полном составе. Брать кого-то из новеньких никто не горел желанием. Хотя в каком-то смысле теперь и Фаина казалась им «новенькой».

По многим параметрам она изменилась, стала более понятной и человечной, но в общем смысле все еще оставалась собой. Словно ребус, решение которого призрачно замаячило на горизонте. Однако все понимали, что в случае с Фаиной ребус не имеет решения, даже если тебе кажется, что ответ уже где-то рядом. Как априори недоказуемая математическая теорема.

Да, она стала более общительной, много рассказывала и задавала вопросы, что раньше тяготило ее. Порой ей удавалось удачно пошутить, и, смеясь, соседки чувствовали облегчение. Радовало их и то, что Фаина стала следить за своим здоровьем, питанием и внешним видом. С последним пунктом они готовы были помочь в любое время и с большим усердием: научить грамотно ухаживать за кожей, делать маски для волос, правильно подбирать средства по уходу, одеваться так, чтобы выглядеть сногсшибательно, в целом обучить всем женским премудростям, которые Фаина долгие годы обходила стороной.

После случая с Кириллом девушка сделала для себя некоторые выводы о женской привлекательности, и главный из них состоял в следующем: чем естественнее ты выглядишь и ведешь себя, тем лучше. Как можно меньше косметики и одежды, как можно больше уверенности в себе и правильного настроя.

Редкие встречи с Яном в стенах общежития оканчивались одинаково – он либо бросал на нее многозначительные взгляды, либо пытался заговорить, но в обоих случаях Фаина игнорировала его. Странно, что он не предпринимал попыток обойтись с ней более жестко, как это бывало ранее. И никаких новых чудес или намеков на сверхъестественное с его стороны не происходило.

Вскоре он словно подзабыл о девушке, которую так любил донимать ранее, и все свое внимание переключил на более доступное «свежее мясо». Фаина могла вздохнуть с облегчением, надеясь, что так продолжится и дальше и ненасытный аппетит Яна не доберется до нее, довольствуясь легкой добычей.

Взаимоотношения с коллегами продолжались в прежнем ключе. Оттепель была постепенной и не успевала раздражать или вызвать отторжение, желание сбежать, забиться в угол, где никто не найдет. Все развивалось своим чередом, спокойно и умеренно. Сотрудники не тревожили ее, если замечали, что она к этому не готова, и Фаина мысленно благодарила их за чуткость.

Вскоре они научились по выражению ее лица определять, стоит ли пытаться завести с ней разговор или достаточно дружелюбной улыбки. Но проще всего для них (и сложнее всего для нее) были те моменты, когда Фаина заговаривала с кем-то первой.

К концу недели она вновь ходила в магазин с программистом, но на этот раз они общались только на рабочие темы. Что тоже было по-своему увлекательно, потому что в коллективе, оказывается, бродило множество любопытных сплетен, в том числе о фрилансерах и подрядчиках.

В течение всей пятницы девушка обдумывала приглашение Яна и Кирилла посетить спектакль, ведь Вальпургиева ночь приближалась. С одной стороны, хотелось развлечься, а это был хороший способ культурно и бесплатно отдохнуть, выйти в люди. С другой стороны, Фаина обещала себе и многоуважаемой Браль всеми силами игнорировать Яна. Стоило зациклить мысли на его персоне, не говоря уже о том, чтобы увидеть его вживую, и все внутри нее металось, желая вернуться в исходное агрегатное состояние.

Прятаться от странного соседа – не тот путь, которого девушка хотела бы придерживаться. Постепенно она планировала избавиться от всех вещей, сковывающих ее. Самым главным в этом списке был, конечно, Ян.

Избегать его влияния – не единственный выход. Нужно набраться сил и уничтожить внутренний страх, эмоциональную нестабильность, паранойю, которые она привыкла испытывать при контакте с ним. Нужно стать гораздо сильнее и открыто смотреть в лицо тому, чей взгляд вызывает неприятную рябь внутри и мурашки снаружи. Нужно доказать себе, что в Яне никогда не было ничего особенного, мистического, демонического.

Вывод напрашивался один: не стоит больше ничего воспринимать близко к сердцу, вообще ничего. Надо тратить время на себя и не оглядываться назад.

Все прошлое слилось в большой бредовый сон, отдельные куски которого сплавились в единое целое, и уже невозможно разобрать, какой элемент реален, какой – выдуман. Вся суть в том, чтобы оставить попытки разобраться. Выбросить из головы все прежние странности, все порывы докопаться до истины, собрать все детали пазла и наслаждаться жизнью, которая потихоньку налаживалась.

Ловить моменты, пока это возможно.

Так Фаина решила прекратить бойкотировать Яна, а вместо этого научиться не выделять его среди других, спокойно реагировать на его присутствие, что бы он ни вытворял. В конце концов, он просто человек, хоть и ублюдок, очевидно поставивший себе цель свести ее с ума. Вот, опять. Хватит внушать, что он зациклен на тебе! В этом и проблема. Его мир не заканчивается на странной соседке, может быть, он сводит с ума еще с десяток таких, как ты.

Немного потренировавшись, она сможет без опасений отправиться на спектакль. Но для начала было принято решение сходить в кино. Теплым вечером пятницы, сразу после работы, Фаина пешком направилась в сторону кинотеатра.

Ей было хорошо от мысли, что вот сейчас она придет туда, возьмет в кассе билет на ближайший сеанс – даже неважно, какой это будет фильм, купит себе попкорн или вкусный ягодный энергетик (в качестве редкого исключения!), сядет куда-нибудь на задний ряд и с удовольствием проведет пару часов, пялясь на большой экран и ни о чем не думая. Подальше от общежития, до нуля снизив вероятность повстречать знакомых.

Исполнив почти все пункты из запланированных, Фаина сидела напротив своего зала с маленьким картонным ведерком бананового попкорна, в котором торчал сложенный вдвое билет на новый фильм скандального режиссера, и в умиротворенном настроении ожидала, когда зрителей пустят внутрь. Ждать оставалось минут пятнадцать, и, судя по звукам, в зале оканчивался предыдущий сеанс.

Людей было немного в этот час, что радовало. Не все могут отправиться развлекаться сразу по окончании рабочей недели. Надо и впредь выбирать такое время, поменьше гомона и глаз. Все-таки неприязнь находиться в толпе никуда не делась даже после Браль. Видимо, ее не искоренить и даже не пошатнуть, как многое другое в Фаине.

Между отдыхом где-то в шумной компании и одиноким пребыванием дома с возможностью заниматься чем хочется она до сих пор твердо выбирала второе и с презрением посматривала в сторону первого, не понимая, что привлекательного или расслабляющего в этом находит большинство людей.

Здорово было бы прийти в кино, а в зале – ни души, кроме тебя. Можно сесть куда хочется, расположиться максимально удобно, не выслушивать ничьих комментариев и попыток шутить, телефонных звонков, шелеста упаковок, хруста чипсов и треска начос, приглушенных отрыжек… Хотя, с другой стороны, во всех этих раздражителях есть своя романтика – именно они вкупе с огромным экраном (с непременно битым пикселем) создают особую атмосферу, ради которой люди и идут в кино. Дома у телевизора такого эффекта не добиться.

За пять минут до начала, когда собралось уже порядочно народу, из зала стали выходить люди. Их шумный поток струился сквозь проем по два-три человека. Все они говорили о фильме, спорили, выражали удивление, выбрасывали что-нибудь в урну, кто-то плакал или закрывал рот рукой.

Одними из последних вышли, держась за руки, высокий стройный парень с густой темной шевелюрой и миниатюрная девушка с воздушными, растрепанными аквамариновыми волосами. У обоих на лице были следы помады, наскоро размазанной с целью скрыть улики. Он был серьезен, она – блаженно улыбалась и следовала за ним, словно слепой котенок.

Лицо Фаины застыло гипсовой маской, руки опустились вдоль тела. Мила ее не заметила, что вполне естественно при глубокой эйфории, в которой она пребывала. Зато вездесущего взгляда Яна избежать не удалось.

Это были глаза человека, который спокоен и сосредоточен, но никак не окрылен счастьем. Когда они заметили друг друга, на мгновение все вокруг вспыхнуло от страшной догадки, от ужаса и неожиданности, одновременно настигнувших Фаину. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Как давно?» Не имея ответа, мозг повторял ее бесконечным эхом, на фоне которого шум окружающего мира сошел на нет.

Время потекло медленней.

Каждая секунда тянулась как десять.

Не шевелясь, Фаина в подробностях рассматривала две до боли знакомые фигуры, которые медленно шли мимо нее. Первая ничего не замечала и все время улыбалась, вторая все видела и контролировала. Ни одна деталь, включая шок, который Фаине пришлось испытать, не могла ускользнуть от этого тяжелого взора.

Само зло темно-зелеными очами надменно осматривало окружающих, купаясь в собственном превосходстве, безнаказанности и вседозволенности.

Люди неоднородно реагировали на Яна.

Кто-то неосознанно обходил стороной, стараясь даже не касаться его тела, не смотреть в его сторону; кто-то, наоборот, легко попадал в его плен, будто намагниченный, не мог вырваться и замирал, забывая дышать. Что самое печальное, Фаину постигла вторая участь.

Видя перед собой такого, как Ян, среди обилия самых обыкновенных, посредственных людей, физически невозможно отвернуться.

Волосы атласными волнами уложены назад, царственным клином венчая высокий лоб; обыкновенные джинсы и смолисто-черная ветровка нараспашку сидят на нем как плащ прокуратора Иудеи с кровавым подбоем; очки в темной оправе и постоянный прищур делают глаза еще более выразительными. Без бороды и усов он перестал быть похож на взрослого дядю («ищет себе подходящую форму», – сказал тогда Кирилл). Теперь хорошо видны его сладострастные губы, которые он взял за привычку задумчиво покусывать.

Губы, которые однажды уже касались Фаины.

А теперь касаются Милы.

Девушку бросило в жар. Почему при контакте с ним она так четко и детально воспринимает его внешность, а находясь вдали, не может восстановить ее в памяти полностью, как единое целое – лишь фрагментами?

Едва голубки́ скрылись из виду, Фаину настигла скрежещущая боль в диафрагме. Стало тяжело и больно дышать. Она поднялась, в полусогнутом виде выстояла очередь на проверку билетов, в любой момент ожидая, что откроется носовое кровотечение.

Посмотреть фильм ей так и не удалось. Вместо этого она пыталась избавиться от шока и ужаса, которые снова и снова накатывали на нее, стоило вспомнить, как эти двое вышли из зала, держась за руки, словно влюбленные.

Словно?!

А что, если так оно и есть? Как давно это длится? Ясно, почему Мила исчезла из зоны доступа. У нее теперь есть Ян, ей не до подруги, да и, скорее всего, остальные люди на планете больше не нужны.

Как же он это провернул? Неужели еще тогда, загипнотизировав ее? Мила ведь его боялась и больше не приходила к ней в общежитие. Неужели она успела дать ему свой номер? Или Яну даже необязательно спрашивать, чтобы знать? Черт возьми, как же так? Как же все это случилось?

Фаина не могла простить себе, что не уберегла подругу. Не углядела, думала о себе. Участь Милы теперь ясна и не вызывает радости. Особенно учитывая ее природную доверчивость, влюбчивость и впечатлительность. Она ведь и понятия не имеет, что Ян одновременно спит с Наташей и, скорее всего, с кем-то еще.

И Фаину пытался поцеловать. Хорошо, что она не поддалась. Сейчас ей было бы еще более мерзко.

Итак, Мила и Ян встречаются. Ходят вместе в кино, как самая обычная пара. Замечательно. Кого угодно Фаина могла стерпеть рядом с ним, но только не близкую подругу. На остальных плевать, не жалко. Но Мила – это ведь такой нежный цветок, обвести ее вокруг пальца так же легко, как довести до мысли о самоубийстве.

Нет, все это неправильно.

Что, если они любят друг друга? Должно быть, они вместе уже давно. А Ян обычно не тянет так долго с девушками, которые ему неинтересны. Может быть, он нашел в Миле нечто, чего искал и не находил во всех предыдущих жертвах.

Наивность? Легковерие? Доброту?

Может быть, он влюбился в нее как-то по-своему, по-звериному, и любовь эта незаметна обычному глазу и неподвластна стандартной логике. Ведь можно любить одну, а спать с другими? Очень даже можно, как оказалось.

Похоже, Фаина к нему и правда что-то чувствует, но всеми силами стремится это спрятать, пока никто не заметил. Браль была права. Жгучая ненависть кислотой разъедала девушку изнутри. Ей было не до фильма. Она то и дело упускала сюжетную линию, а к финалу не могла вспомнить имен главных героев. Не досидев до конца сеанса, злая и раздраженная, она покинула зал, резко поднявшись и рассыпав нетронутый попкорн.

Все, что происходило и окружало ее в те мгновения, казалось мерзким и неестественным.

Звук собственных шагов раздавался фальшиво, дыхание и стук сердца исходили словно от чужого человека, улыбки идущих навстречу людей были вырезаны из бумаги кривыми ржавыми ножницами, запах любимого попкорна вызывал тошноту.

В туалете Фаину вырвало несколько раз, пока желудок не начал болезненно сокращаться вхолостую. Нечего больше извергать, кроме желчи. Состояние напоминало сильное отравление, острые симптомы которого проявились внезапно и одновременно. Разумеется, она понимала, что никакого отравления нет.

Как ноги вынесли ее наружу и повели на поиски аптеки, Фаина потом так и не вспомнила.

Она обнаружила себя в небольшой очереди к кассе, когда в ноздри ударили спиртовые газы. Чего хотелось больше всего – так это лечь на пол, поджать колени и голову к животу и глядеть в одну точку, пока не отпустит. Но вместо этого Фаина купила таблетки от тошноты и успокоительное.

Что-то подсказывало, последнее понадобится ей еще не раз.

На улице полегчало.

Опустившись на скамейку под фонарем, девушка держалась за живот и осматривала местность, силясь понять, что это за улица и как ей отсюда добраться домой. Дома, деревья, люди и машины – все здесь казалось враждебным и чужим. Оказывается, оставались еще такие места, куда нога Фаины ни разу не ступала за столько лет проживания в этом городе. Здесь словно сама жизнь текла иначе, по иным законам природы.

Желудок успокаивался, чего нельзя было сказать о гудящем рое мыслей, который становился тем активнее, чем яснее отступала физическая боль.

Хорошо, допустим, все это правда. Мила и Ян, Наташа и Ян. Кто еще у него в плену? Даша? Судя по ее поведению, вполне возможно. Вот он и выпустил свои ядовитые корни на месте обитания. Даже самых близких спасти не удалось.

Осталось уберечь себя.

Получится ли? Или пришло время признаться, что безнадежно и омерзительно втрескалась в ублюдка, который не заслуживает любви? Просто взяла тяжелую ржавую цепь, накинула себе на шею и прыгнула в воду. Скоро покажется дно и дыхание перехватит.

Как же страшно умирать, захлебываясь. Не мгновенно и безболезненно, а с приступом паники, все хорошо осознавая. Надо держать себя в руках до последнего. Чтобы, когда коснешься ступнями ила, не было стыдно перед собой. За то, что выбрал настолько глупую смерть.

Нужно бороться.

Что это с тобой, Фаина? Он и раньше все время гулял налево и направо, он ведь не твой парень, он тебе ничем не обязан. Как и ты ему. Вас абсолютно ничто не связывает, кроме пары нелепых ситуаций, как бы кто ни пытался доказать обратное. Держись, пока еще в твоих силах противостоять ему. Ведь получилось же один раз, значит, получится и потом. А нет – уедешь, как и планировала. Сбежишь!

Не стоит отчаиваться раньше времени. Война не проиграна. Она только началась.

Изнывая от жгучей ревности, мощь которой поражала даже больше, чем увиденное в кинотеатре, Фаина попыталась подняться со скамьи и найти дорогу домой. В тот же миг с нею заговорили:

– Девушка? Вам нехорошо?

Приятный мужской голос. Отдаленно знакомый, но в сумерках черты лица сложно различить. Одно было точно – это не Ян.

– Немного, но я уже в порядке, – ответила она и тут же предательски пошатнулась. Мужчина поддержал ее за локоть.

– Что это с вами? Может, врача?

Фаина прищурилась в попытке сфокусировать взгляд на лице незнакомца, но щелчка узнавания так и не произошло.

– Отравилась, кажется. Не надо врача. Я из аптеки только.

– Погоди-ка, – нахмурился мужчина. – Я же тебя знаю. Ты Фаина, да? Точно. Фаина! Здравствуй! Ты что, не помнишь меня?

– Я… извините, нет. Что-то не могу припомнить.

– Александр Семенович, ну? Я у вас на первом курсе пару раз замещал вашего преподавателя немецкого, когда он уезжал в командировку. Не помнишь?

Фаина задумалась. В голове была куча-мала. Как можно отыскать в прошлом такие незначительные данные, если настоящее пылает здесь и сейчас килотоннами необработанной информации? Однако, чтобы не показаться невежливой, она сделала вид, что вспомнила.

– А, Александр… Семенович? Так это вы?

– Это я! – Мужчина обрадовался. – Вот уж не ожидал тебя встретить. Знаешь что? Никуда я тебя в таком состоянии не отпущу. Пошли на остановку, доставлю тебя домой. Ты еле на ногах стоишь.

– Я в порядке.

– Я же вижу, что нет. Короче, я настаиваю.

– Ладно, только давайте пешком. Мне нужен свежий воздух, а то мутит.

– Без проблем, прогуляемся. Ну, веди.

Это был мужчина возрастом от тридцати пяти до сорока лет и, в принципе, довольно приятной наружности, однако его манера общаться и вести себя с малознакомыми людьми напрягла бы любого, не только Фаину. Он показался ей простодушным, говорливым и даже фамильярным. Сколько бы она ни поглядывала на него украдкой, никак не могла воскресить в залежах памяти, видела ли когда-нибудь его прежде.

Как же он сам спустя столько лет почти сразу узнал ее?

Несмотря на обручальное кольцо на правой руке, которое Александр и не пытался скрыть, мужчина отчаянно флиртовал с Фаиной, маскируя свое безудержное желание заигрывать под шутку или гражданскую заботу о ее самочувствии. Девушка слушала его болтовню все менее заинтересованно. Быть вежливой больше не хотелось, особенно в свете последних событий. Хотелось быть самой собой, поэтому она внимала молча, изредка хмыкая.

Но безразличие как будто подстегивало его. Вероятно, он из тех, кто западает на женщин с «сучьим» поведением.

Александр Семенович попросил быть с ним на «ты», ведь универ позади, и пару раз нежно намекнул, что ее произношение немецкого всегда его возбуждало, поэтому он так хорошо запомнил способную студентку. Значит, придется мириться с тем, как стали реагировать на нее мужчины. Даже женатые мужчины, что, по сути, неважно, ведь все мы тут взрослые люди и брак давно не тождественен любви, чаще наоборот.

И тут Фаину осенило.

Да ведь рыба сама приплыла в сети, даже голову ломать не пришлось!

Раз уж у Яна все так замечательно и разнообразно с личной жизнью, почему бы и ей не заняться этой сферой вплотную? Может, она станет такой же здоровой и энергичной, как сосед. Логичное продолжение здравой мысли о воскрешении интимной жизни из праха прошлого, о потребности ради собственного здоровья и самочувствия обзавестись мужчиной.

Подходил ли Александр на эту роль? В чисто физическом плане – несомненно. И, что самое удобное, он сам стремился эту роль занять. И точно не желал чего-то более серьезного. Складывалось все так же легко и непринужденно, как с Костей. Фаина пустила события на самотек и не прикладывала особых усилий.

Александр сразу почуял произошедшую в ней перемену и полностью взял инициативу на себя. Он был не так прост, как казалось еще двадцать минут назад. Его природная мужская интуиция подсказывала нужные ходы, поэтому к концу прогулки мужчина с победной улыбкой записал номер телефона попутчицы. Девушка даже не удивилась, когда на прощание он обнял ее слишком крепко для женатого мужчины.

События развивались стремительно, и оба хорошо знали, к чему они ведут.

Распрощавшись с новоиспеченным ухажером, Фаина вошла во двор студгородка и машинально бросила взгляд на балкон их блока. Сквозь непроглядную тьму виднелся лишь уголек сигареты. В принципе, это мог быть кто угодно, например кто-то из новеньких (они все поголовно курили, стараясь казаться старше), и не обязательно курящий заметил девушку в это время суток. Но в груди неприятно екнуло, когда Фаина представила, что это был, возможно, Ян.

Неужели она начнет встречаться с Александром из обиды и ревности? Станет морочить голову женатому мужчине в собственных целях? С каких пор она стала такой? Ладно, не стоит делать из Александра жертву, а из себя – хищницу. У каждого своя голова на плечах, которая умеет делать осознанный выбор, не так ли?

Семейное положение будущего любовника заботило ее меньше всего. Если его это не волнует, то почему ее должно волновать?

Все ведь на самом деле хорошо, если забыть о Яне. Сейчас она вернется в чистую комнату, отдохнувшая и развеявшаяся, у нее есть еда и теплая постель, симпатичный мужчина обратил на нее внимание, впереди выходные, перед сном можно посмотреть сериал или почитать, открыв окно, а самочувствие пришло в норму.

Едва Фаина вошла в комнату и закрылась, готовясь переодеться во что-нибудь мягкое и просторное, дверь громыхнула от настойчивого удара. Девушка замерла с приподнятыми руками и задержала дыхание, с опаской глядя в сторону источника звука.

Она догадывалась, кто там. Сложно было не догадаться. Но больше всего хотелось, чтобы все это ей послышалось и снаружи никого не оказалось.

В гнетущей тишине прошло секунд десять. Фаина делала вид, что ее здесь нет, но понимала – он же не уйдет просто так, без жертвы. Волосы на коже шевелились, обозначая его присутствие по ту сторону. Прежде чем все начнется, девушка быстро стянула с себя одежду и накинула легкий халат на голое тело.

Это был импульсивный, необдуманный поступок из гадкого желания раздразнить, отомстить за причиненную обиду. «Посмотри, что ты потерял». Но всю глупость своего решения Фаина в полной мере прочувствовала чуть позже.

– Я знаю, что ты внутри. А ты знаешь, что эта дверь меня не остановит.

Могильный, холодный голос, неузнаваемый. Интонация искажена едва сдерживаемым гневом, от которого сводит зубы.

И снова тишина.

Ждет.

Знает, что она боится его.

Знает, что подчинится.

Фаина тихо выдохнула и направилась к двери, глядя на нее так, словно притаившийся за нею властен над ее судьбой. Колени были слабыми, пальцы мелко дрожали – не заметишь, если не присматриваться. Это и есть неизбежность рока.

Отставить! Нельзя трястись перед ним. Нельзя! Вспомни о том, как злилась на него пару часов назад. Пусть остывшая ярость придаст тебе сил пережить очередной разговор с ним. Наедине.

Тихонько отодвинулась медная щеколда, дверь приоткрылась сантиметров на пять. Фаина испуганно посмотрела в образовавшуюся щель, где поджидал ее темно-зеленый взгляд, спаянный из грубого окислившегося металла и ввинченный под нахмуренные брови вместо настоящих глаз.

В том, что Ян сейчас разъярен почти так же, как в тот вечер, когда она шумела дрелью, не осталось сомнений. Он смотрел, не моргая, не раскрывая плотно сжатых губ.

Вспомнив, чем все закончилось в прошлый раз, Фаина поспешила исправить ошибку. Не успела. У Яна оказалась отменная реакция. Стоило совершить резкое движение, как он молниеносно схватился за ручку, толкнул дверь и очутился внутри. Девушка отошла на пару метров, запахивая себя в тонкую ткань халата. По спине побежал мороз, как будто глубокой ночью слышишь шорохи под своей кроватью и не можешь пошевелиться.

Ян хорошо знал, как ее дверь запирается изнутри, и проделал необходимые манипуляции, чтобы избавиться от свидетелей. Затем медленно обернулся на нее – все такой же мрачный и угрожающий; ладони сжаты в белые кулаки, вены на шее вздулись.

Фаина бегло осматривала его фигуру, одежду и выражение лица, пытаясь угадать по ним, что будет дальше. Тут Ян сделал шаг вперед, и девушка вздрогнула, упираясь спиной в двухъярусную кровать. В замкнутом помещении дальше отступать некуда. Но ведь он не убьет ее?

– Как. Ты. Могла? – Одухотворенное лицо исказилось разочарованием.

– О чем это ты?

– Как ты можешь показываться мне на глаза с этим… этим… озабоченным неудачником? Позором мужского рода!

Фаина опешила. Подобная наглость всегда лишала ее дара речи.

– Что… что ты…

– Я хочу услышать нечто осмысленное, – заявил он и одернул на себе черную рубашку, явно намереваясь присесть и подождать, пока соседка придет в чувства.

– Не понимаю, зачем ты пришел. Пожалуйста, уходи.

– Ты сама меня впустила.

– Брось, ты зашел силой.

– Я и не такого силой могу добиться. – Ян осмотрел ее с ног до головы.

– Если ты что-то задумал, я буду кричать.

– Ради всего святого!

– От тебя это звучит кощунственно.

– Ты же это мне назло, да? Мстишь, что увидела с нею.

– Мне все равно. Я искренне желаю вам счастья.

«Вторая фраза была лишней!» – пронеслось в голове.

– Поэтому бросилась в объятия первого встречного, который недостоин даже… – Тут Ян потерял самообладание и звонко ударил по дверце шкафа раскрытой ладонью.

Фаина вздрогнула и скривилась, представив, как это, должно быть, больно. Если Ян вообще что-то чувствует. Дверца чудом не треснула.

– Договаривай, – попросили дрожащие губы.

Ян одарил ее одним из самых ненавидящих взглядов из своего арсенала, но девушка поняла – эта ненависть направлена уже не на нее лично, скорее на Александра.

– Недостоин даже касаться тебя, – с чувством неподдельной боли закончил Ян. – Недостоин того, чтобы ты на него смотрела. Разговаривала с ним. Дышала одним воздухом.

– Знаешь, это вовсе не тебе реша…

– Разве?! Я хочу и могу убить его. Почему ты так себя ведешь?

– Как же я себя веду? – пришлось тоже повысить голос.

– Распыляешь себя на таких насекомых. Омерзительно. Ты предназначена другому. Более сильному, тому, кто не знает конкурентов.

Несколько секунд Фаина напряженно глядела на Яна, и вдруг его искреннее негодование развеселило ее. Она хохотнула раз, другой и плюхнулась на кровать, уже заливаясь припадочным смехом.

– Самое забавное даже не в том, что кто-то вроде ТЕБЯ может меня ревновать! – заговорила она, сложив руки на груди, как у покойника. – А в том, что ты, ведя столь разгульную жизнь, перепортив почти всех девчонок здесь за несколько месяцев (его лицо стремительно менялось), включая мою хорошую подругу, которая не заслужила запутаться в твоей паутине, ты, развратник и конченый бабник, мерзавец и садист, пришел поучать меня, как лучше выбирать себе парней! Ты это сейчас серьезно? Думаешь, мне нужны твои советы? Считаешь, я обязана к тебе прислушиваться – хоть в чем-то? С каких пор ты успел стать моим наставником? Я что-то не заметила этого момента. Ты полагаешь, мне НЕ плевать на твое мнение? На тебя самого? Ты мне что, отец или хотя бы старший брат? Нет. Нет и нет. Так что прошу не беспокоить меня нравоучениями. От кого угодно я готова их выслушать, но только не от тебя.

Ян, словно и не слыша ее пламенной речи, опустился в кресло с выражением некоторой растерянности на лице, обычно непроницаемом и беспристрастном, помолчал, затем взглянул почти умоляюще. Впервые в нем проступило нечто беззащитное, и Фаина задумалась, не слишком ли резко с ним обошлась.

В молчании стало очевидно, что прогонять Яна бесполезно – он сам уйдет, когда посчитает нужным. Приближаться к нему, чтобы лично выпроводить, Фаина побаивалась. Это могло его спровоцировать на более отчаянные действия. Поэтому она перевернулась набок, согнув руку в локте и уложив голову в ладонь, и уставилась на соседа в ожидании.

– Мое поведение – еще не повод вести себя аналогично. Я могу делать многие вещи, от которых людям никогда не отмыться. Но я – другое дело. И если ты просто пытаешься мне напакостить, то не надо.

– Не надо что?

– Путаться с сомнительными типами вроде того, что проводил тебя домой.

– А тебе-то какое дело до того, с кем я путаюсь? Может, он хороший мужик. Это моя личная жизнь. Ключевое слово – личная. Зачем ты лезешь в нее? Кто дал тебе право? Мне что же, приводить к тебе на одобрение каждого парня, который понравится?

– Ты же понимаешь, это не имеет смысла – я не одобрю никого из них. Постой. Он тебе нравится? Этот… ублюдок, мечтающий засунуть руку тебе в трусы в ближайшем подъезде?!

Ян снова повысил голос, переходя на рык, и Фаина, не сдержав негодования, поднялась и смело подошла к нему, вынуждая смотреть на нее снизу вверх.

– Твоя наглость не имеет границ. Тебе не должно быть дела до того, кто стаскивает с меня одежду, точно так же, как и мне нет дела до того, с кого ее стаскиваешь ты. Делай что хочешь, я тебе не указ, только меня в покое оставь.

– Оставить в покое тебя? – скептически переспросил Ян и сделал резкое движение рукой.

Не успев осознать, каким образом, Фаина оказалась у него на коленях, вот только этот Санта ее желания исполнять не собирался, скорее свои собственные.

Одна рука наматывала ее волосы на кулак, властно заставляя выгибать шею под неестественным углом, пальцы другой сомкнулись чуть выше колена, обездвижили тяжелым грузом, приковали к себе. В этом положении Фаина не могла видеть его лицо, но готова была поспорить, что оно изменилось до неузнаваемости.

Оказывается, когда нет лишних глаз, Ян умеет проявлять самые разные эмоции. Теперь он весь преобразился в жестокого деспота – из тех, что избивают жен ради забавы, калечат домашних животных, держат в ужасе соседей и ломают психику детям.

– Считаешь, я не могу причинить тебе вред? – зарычал тот, кто только что был Яном. Он контролировал наклон ее головы так, чтобы молча осматривать все уголки лица, лишь горячее дыхание касалось ее щеки.

«Больно, как же больно, черт возьми».

Из уголков глаз брызнули слезы, покатились по складкам и впадинам исказившегося лица. Приходилось отвечать, сцепив зубы.

– Уже причиняешь.

– Правильно. И знаешь, я давно мечтал сделать это. Ты и представить себе не можешь в своем узком человеческом умишке, как трудно мне бывает контролировать себя, особенно рядом с тобой.

Фаина дышала как загнанный зверь. Ян повернул ее лицо, чтобы она не могла его не видеть.

– Смотри на меня. Смотри мне в глаза. Ты злишься так сильно, так по-настоящему, – он глубоко вдохнул воздух над ее лицом, – мне это нравится. Твои эмоции – нечто особенное. Они столь… глубоки, искренни! Раскованны. Они цепляют своей энергией. Но вообрази себе ярость несоизмеримо сильнее твоей, и ты поймешь, что я испытываю, когда вижу, как тебя касаются руки простого смертного.

Почти обездвиженная, срываясь от боли на хрип, Фаина вдруг вспомнила, что у нее тоже есть руки. Огромным усилием воли она привела их в движение и добралась до крепкой мужской шеи. Когда ладони сомкнулись, Ян одобрительно вскинул брови.

– Хочешь задушить меня? Ты не перестаешь удивлять. Я в тебе не ошибся.

Фаина давила изо всех сил, но это не приносило никакого эффекта, и она перестала. На коже остались белые вмятины от пальцев с бурым контуром накопившейся крови.

Она вдруг поняла, что не слышит его дыхания.

– Правильно. Не трать на это силы. Все равно ничего не получится. Ты же понимаешь почему. Знаешь, мы так редко с тобою остаемся наедине и болтаем по душам. Искренне, безо всякой фальши и прочей навязанной чепухи. И вот я пришел, а ты встретила меня так грубо. Фаина… убить тебя мне ничего не стоит. Это мое давнее желание, и оно, как ни странно, приносит наслаждение даже тем, что я не могу его исполнить. Однако фантазировать о том, как бы я это сделал, – сплошное удовольствие, – с прищуром заявил он.

– Прошу, ослабь хватку. Умоляю тебя. Мне больно.

– Ты сказала «умоляю»? Я не ослышался? – Ян исполнил ее просьбу, нахмурившись. – Минуту назад ты была не такая покладистая.

– Минуту назад ты на хрен не отрывал мне голову, угрожая убить. А сидел со скорбным выражением лица и занимался моим половым воспитанием.

Ян захохотал, и в этом хохоте словно прорезался чей-то еще, более низкий и глубокий. Более многослойный.

– Я изменчив. Это роднит меня с вами. Тихо-тихо, сиди смирно, Фаина. Я ведь могу и шею тебе свернуть. Сделаю это с радостью.

– Ты сказал, что не можешь меня убить.

– Надо же, какая внимательная. Это правда. Но «не могу» еще не означает «не хочу».

– Почему не можешь?

– Это своего рода табу. Условие моего пребывания здесь.

– Кто. Ты. Такой?

– К чему опять эти нелепые вопросы? Ты больше нравилась мне раньше, когда опиралась на собственную интуицию, а не на «нормальную» логику посторонних людей. Ты была более догадлива и менее рациональна. В этом твоя прелесть. Надеюсь, прежняя Фаина вернется. Ведь она видела кое-что своими глазами. Она многое знает, просто не говорит вслух.

– Чем все это кончится? Ты меня не убьешь, но и всю ночь мы так не просидим. В чем твоя цель?

– Сделать тебе больно. Разве это не очевидно из моих действий?

Она не нашлась, что ответить, но, поразмыслив, выдала козырь:

– А Кирилл убеждал меня, что ты не собираешься причинять мне вреда.

– Кирилл приходил к тебе? Вы говорили обо мне?

Воспоминание о том разговоре сразу навело Фаину на мысль об одежде, и она с ужасом обнаружила, что тонкий халат почти распахнулся на ней и ужасно высоко задрался. Девушка принялась поправлять его, заливаясь краской.

– Да… Есть еще одна вещь, которую я бы хотел провернуть с тобой прежде, чем убить, – смакуя каждое слово, сообщил Ян, наблюдая за ее попытками прикрыть оголенное тело.

– Встань в очередь, Кирилл почти опередил тебя.

– Что ты такое говоришь, Фаина?! – Ян разозлился: в опасной близости запылали его глаза, голос изменился.

Получилось. Нужно надавить сильнее.

– Ты сказал, тебя обуревает гнев, когда ты видишь, как меня касаются руки простых смертных. Твой сосед к ним, получается, уже не относится?

– Кирилл трогал тебя? ГОВОРИ! – Ян с силой встряхнул девушку.

– Почему бы тебе не пойти и не спросить у него, что между нами было?

Ян дышал глубоко и хрипло, и глаза его рыскали по лицу Фаины, словно искали что-то. Малейший признак обмана.

– Ты не лжешь, я это чую.

– Зачем мне обманывать тебя? По словам Кирилла, ты и так знаешь абсолютно все. Странно только, что не знал о его намерениях.

– Догадывался. Но не предполагал, что ему хватит духу привести их в исполнение. Любой, кто покусится на тебя, будет страдать.

– Я не твоя вещь.

– Правда? Тогда почему я могу делать с тобой все что хочу?

Ян грубо столкнул ее с себя, словно отряхивался от мусора. Девушка, не успев сориентироваться, упала на пол и ударилась спиной, согнувшись от новой порции боли. Над нею возвышался уже совсем не тот Ян, которого она сегодня видела в кинотеатре, не тот Ян, которого она терпеть не могла, не тот, которого ревновала или боготворила, и даже не тот, который заселился сюда в конце зимы.

Нечто совершенно иное, новое, властное и нечеловечески жестокое.

Фаина перевернулась на бок, закрыла лицо руками и заплакала от боли, не стесняясь его присутствия. Прежде чем рыдания стали громкими, Ян взял себя в руки и предупредил:

– Не вынуждай меня еще раз терять над собой контроль. Добром это не кончится. Я ведь могу и нарушить предписанные правила. Наказание как-нибудь выдержу, зато своего добьюсь. Успокойся и поднимись. Встань на ноги, я тебе говорю.

Фаина медленно поднялась и встала перед ним, глядя в пол. Мужчина взял ее за плечи. Послушная кукла… или только делает вид?

– В тебе есть сила, о которой не подозревал даже я. А ведь я отметил тебя, соответствуй своему статусу. Будь той, кем ты всегда была до моего появления. Довольно притворяться. Мне противно на это смотреть.

На прощание он вытер слезы с ее лица и заставил посмотреть в глаза.

– Тебе от меня никуда не деться. Ты не сможешь сбежать. И никто тебя не защитит. Не делай глупостей. Пожалеешь. И другие пострадают, и ты.

Когда дверь за его спиной закрылась, Фаина упала на кровать и зарыдала в полный голос. Самое страшное было в том, что он ее ни в чем не обманывал. Теперь она это чувствовала. И все былое теряло вес в сравнении с этим вечером. Казалось глупостью и фальшью. С этой минуты у нее начались настоящие проблемы, и о том, как выбраться из западни, Фаина не имела ни малейшего представления.

Еще никогда прежде безнадежность не была столь осязаема.

Глава XXIV,

в которой Фаина возвращается

Сравнивая себя с другими, я часто бывал горд и много о себе мнил, но столь же часто бывал подавлен и унижен. То я считал себя гением, то полусумасшедшим. Мне не удавалось участвовать в радостях и быте сверстников, и я часто мучился и корил себя так, словно был безнадежно от них отделен, словно жизнь для меня закрыта.

Герман Гессе, «Демиан»

Фаина никогда не считала себя религиозным человеком.

В вечных попытках разобраться в себе и принять себя такой, какая есть, попытках, к слову, безнадежных, ей некогда было задумываться о том, откуда у всего сущего проистекает смысл и начало и какой процент правды сокрыт в религиях всего мира.

Болезненный опыт собственной жизни, в том числе полученное образование, подсказывал, что смысла может не оказаться вовсе, а длительный поиск принесет новые разочарования. Она читала Библию, и, кажется, там как раз одобряли отсутствие знаний и критического мышления. Не нужно думать. Нужно просто верить.

«Бог», «вера», «христианство» – все это было для Фаины только звуком, который едва доносился извне и даже слабым эхом не отзывался в том мире, где она действительно жила, – внутреннем мире грез и увлечений, строгой зоне комфорта.

В ее близком окружении эти слова произносили нечасто, зато в новостях они встречались повсеместно, причем обычно в политической сфере. Ими обычно пользовались, словно ловкими инструментами при взломе чужого сейфа, с приторно-одухотворенным выражением лица.

Фаина терпеть не могла подобного, поэтому любые вопросы и темы, касающиеся религиозной тематики, пропускала мимо ушей как нечто давно обесцененное, пустое и бессмысленное. Все, что можно об этом сказать, давно сказано. Однако сильные мира сего пользуются тем, что память у людей коротка: проходит несколько поколений, и старая шарманка опять звучит по-новому.

Чтобы различать добро и зло, не причинять вреда другим существам и вести себя разумно, Фаина не нуждалась в вере в кого бы то ни было. У нее имелись недостатки, но все же она считала себя относительно хорошим человеком, который не совершает дурного не потому, что боится наказания после смерти, а потому, что полагает себя созданием разумным.

Было в этой девушке нечто, благодаря чему ее восприятие жизни отличалось от прочих. Словно бы стояла она на кирпичик выше остальных, видела и понимала чуть больше, чем дозволено людям, а потому не испытывала потребности во многих выдуманных парадигмах, которые придают существованию смысл.

У них сложные названия, к ним относятся всерьез, о них спорят, их исследуют десятилетиями, но Фаине они казались скучны и слишком очевидны.

Лишь собственные, индивидуальные, а не коллективные фантазии представляли для нее интерес. Даже не интерес, а фундамент, на котором зиждилось ее пребывание в мире людей. То, что творилось и менялось в ее голове ежесекундно, то, что формировало ее непростую личность, являлось куда менее примитивным, нежели общечеловеческие попытки на протяжении веков объяснить мир или избежать смерти.

Интуитивно Фаина это понимала, но всерьез никогда не обдумывала. Сравнивать себя с кем-то всегда казалось пустой тратой времени, в отличие от попыток найти себя настоящую, достигнуть сложного внутреннего равновесия.

Однако последние события, перемешавшись в котле ее воображения, пульсировали там, вызывая непривычные религиозные ассоциации. Обдумывание этой странной и даже дикой череды происшествий в конце концов натолкнуло ее на импульсивный поступок: в подземном переходе Фаина внезапно для себя остановилась у случайной витрины и быстро купила дешевый деревянный крестик на тонком, небрежно завязанном шнурке.

Она тут же повесила его на шею и спрятала под одежду, озираясь по сторонам. Взбежав на поверхность, девушка поняла, что покупку совершила даже не совсем она. Решение приобрести крестик приняла та ее часть, которая все еще не теряла надежды разобраться в происходящем и готова была принять даже самую глупую теорию.

Это была слабая, очень запуганная и забившаяся в угол прежняя Фаина.

Совпадение или нет, а после спонтанной покупки символа христианской веры Ян немного притих и вел себя так, словно между ними не случилось чего-то из ряда вон. И даже более того – словно Фаины вообще не существует.

С одной стороны, закрадывались некоторые сомнения, а не причудилось ли снова – его визит, угрозы, увещевания относительно Александра и других мужчин, злость по поводу отбившегося от рук соседа? Но синяки на теле отметали все сомнения. Пришлось поверить, что Ян действительно приходил к ней и применял грубую силу.

Он приревновал ее.

Все это было на самом деле. И тем более странным становилось его нынешнее поведение. Словно очередная издевка в стиле «я усыплю твою бдительность, чтобы через какое-то время напасть снова».

«Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, мы немножко отдохнем и опять писать начнем».

Детская считалочка.

Почему-то она перекликалась с ныне происходящим. Возникало ощущение дежавю. Нет, все это уже точно было с нею, шло по кругу, зациклилось. Потрясение, затем полный оборот, в течение которого она приходила в себя, закрывала глаза на случившееся или пыталась что-то выяснить, успокаивалась, надеясь на лучшее, и снова – потрясение.

Петля, стянувшая шею до позвоночного хруста. Чтобы узнать, чьи руки накинули ее, нужно обернуться. Но сделать этого ей не позволят.

Ян вел себя спокойно и не трогал ее, и ночное происшествие, следы которого быстро сходили с тела, постепенно выветривалось из памяти. Вспоминать подробности не хотелось – это причиняло боль. Фаина испытывала потребность поговорить с Браль, но звонить ей не стала. Ситуация уже выходила из той системы, которой придерживалась Инесса Дмитриевна.

Вместо того чтобы впустую беспокоить психотерапевта, которая не видит полной картины и вряд ли уже поможет (на что и намекал Кирилл), девушка записала в блокнот выжимку собственных размышлений:

«Он птица, которая сидит над тобой и клюет в те моменты, когда рана вот-вот затянется.

Едва успеваешь забыть, как истекал кровью и гноем, какую боль перенес, и вот – снова сильный и точный удар разрывает края плоти, не позволяя коже стянуться в рубец. Опять все кровоточит, болит, опять тратится много сил, чтобы рана зажила, и все повторяется.

Невыносимая мука. Потому что бесконечная.

Что самое интересное, никогда не знаешь точно, в какой момент будет нанесен новый удар, не ожидаешь его – оттого он такой болезненный.

Снова и снова давит на больное место.

Он не хочет моей смерти, он хочет измучить меня, свести с ума от постоянных страданий. Он не позволит ране затянуться, будет ковыряться в ней каждый раз, как у меня возникнет слабая надежда на исцеление.

И после нового удара вновь затаится и будет ждать, со стороны наблюдая, на сколько меня хватит. Не это ли происходит сейчас?»

Почти невесомая деревяшка на шее, символ чего-то малоприятного и очень далекого от мира Фаины, стала ее постоянным спутником. Она не снимала ее даже ночью, хотя спать с крестиком было неудобно – на коже оставались вдавленные следы.

Зато усталость и ломота в теле, с которыми девушка привыкла просыпаться, исчезли. Как и ночные судороги, когда вскакиваешь с бешено колотящимся сердцем и пытаешься рассмотреть в темноте кого-то, чье присутствие смутно ощущаешь, но никого не находишь.

Улучшение самочувствия Фаина списывала на самовнушение, а игнорирование ее персоны пока казалось либо счастливым стечением обстоятельств, либо закономерностью – Ян выжидал подходящего момента, чтобы нанести следующий удар.

Через несколько дней после похода в кино Фаине позвонил Александр. Он все еще был настроен решительно, и девушка дала ему шанс.

Ни к чему не обязывающие встречи с ним помогали проветрить голову. А когда они перешли непосредственно к цели своих свиданий, угрозы Яна и вовсе забылись дурным сном. Руки простого смертного касались ее, но ничего ужасного не происходило ни с нею, ни с любовником.

Значит, это были просто слова.

Без зазрений совести Фаина проводила с Александром вечера, а потом и ночи. Он снимал номера в отелях, кормил ее и удовлетворял. Чем больше времени они проводили вместе, тем тяжелее ему было оторваться от Фаины.

Девушка раскрепощалась, но не становилась кем-то другим. То, как непосредственно она вела себя, даже не подозревая о своей несхожести со всеми девушками, которых Александру довелось познать, приводило его в восторг. Идентифицировать, что конкретно с нею не так, не удавалось, но он готов был поклясться, что все ее странности, порой умилительные, порой вызывающие ступор, его устраивают.

В отличие от женатого мужчины Фаина могла легко закончить эти отношения, в которых находила много приятного. Могла, но не хотела.

Бывший преподаватель спасал ее, прятал от монстра, что оплел сетями общежитие и затаился в глубине логова, накапливая новую порцию яда для своей любимицы. Александр же был так ею увлечен, что, находясь в его обществе, Фаина прекращала думать о том, будто ее жизнью кто-то управляет, кто-то ведет ее туда, куда ей не хочется идти, кто-то заставляет ее видеть и делать неприятные, ужасные вещи, которые могут лишить рассудка.

И пусть эффект этот был временный, ведь в отсутствие любовника она вновь оставалась один на один с явлениями, что не укладываются в привычные рамки, но эффект все-таки был. Время, проведенное с этим мужчиной, дарило надежду на то, что все может быть по-другому. Все.

Преподаватель немецкого помнил Фаину примерно такой же, как сейчас, но чуть живее – в ней тогда еще была не растоптана тяга к жизни, она была молчаливой и отстраненной, но умела улыбаться, и глаза ее блестели. Студентка с идеальным произношением запомнилась ему надолго – звук ее голоса мурашками щекотал шею и пах.

Но все это было очень давно, практически в прошлой жизни, когда оба были другими людьми, и глупостью казалось воскрешать события той давности, когда вот она, Фаина, спустя несколько лет валяется с ним в одной постели, и он просит ее прочесть что-нибудь на немецком, и оба в курсе, к чему приведут эти языковые упражнения.

О жене Александра они ни разу не говорили, словно ее и не существовало. Кольца мужчина не снимал, но это никого не смущало. Фаина задумывалась иногда, есть ли у него дети, и приходила к выводу, что даже это не заставило бы их прекратить запретные встречи.

Потому что инициатором был он, а не она. Вот пусть и несет ответственность за свои поступки. Фаина ведь точно у него не первая.

Их пути пересеклись именно в этот период, не раньше, не позже: он нуждался в любовнице, она нуждалась в ком-то, кто поможет ей отвлечься, у каждого были весомые причины поддаться притяжению. Так разве имело значение что-либо еще, если оба получали удовольствие от происходящего? Если взрослые люди решили, что хотят проводить свое время друг с другом. Без обязательств и без намеков на что-то серьезное.

Фаина не появлялась в общежитии около недели, и никто, кроме Гены, не писал и не звонил, чтобы выяснить ее местоположение. Девушка ночевала на съемной квартире с любовником, вместе они завтракали, разъезжались по своим рабочим местам, вечером встречались снова, ужинали, проводили ночь вместе.

Как Александр объяснял свое отсутствие жене, Фаину не волновало. Смутное беспокойство вызывало лишь то, что рано или поздно такому ритму жизни суждено прекратиться, и тогда ей придется вернуться в общагу.

Вместе им было достаточно комфортно, насколько вообще может быть комфортно людям, которые так мало знают друг о друге и уже слишком устали от жизни, чтобы что-то о себе рассказывать, как в первый раз. Открываться кому-то, веря, что это имеет смысл и не имеет финала.

Александр никогда не расспрашивал ее (ему хватило проницательности сообразить, что это вызывает негативную реакцию), а строил впечатление из личного опыта взаимодействия. Опыт этот был одним из самых странных в его жизни. Порой он ощущал себя на американских горках, которые никогда не кончаются, – время от времени Фаина выдавала столь неожиданные кульбиты, что мужчина попросту не знал, как на них реагировать, – в поведении стандартного человека не прописано подобных реакций.

Она могла, прижимаясь к его щеке перед сном, произнести вдруг: «Твое ухо пахнет пластилином» – и, помолчав, добавить: «Интересно, какой мозг на вкус», после чего невинно заснуть. Также она любила задавать вопросы, которые казались ей довольно праздными и обычными, но Александра ставили в тупик. За ужином, окинув его взглядом, от которого по телу бежал холодок, она спрашивала: «Ты замечал, что стандартные вилки делают либо с тремя, либо с четырьмя зубцами? Почему? Почему нельзя договориться и делать одинаковое количество зубцов? Зачем это нужно? Почему люди не обращают на это внимания?»

Лежа в постели после совместного душа, Фаина подолгу смотрела в потолок, а затем спрашивала:

«Ты никогда не думал, почему самые большие и самые маленькие вещи в этой Вселенной устроены по одной и той же схеме? У них буквально идентичная структура. Это Солнечная система имеет форму атома или наоборот? А может, самые крошечные вещи в мире и самые огромные вещи – на самом деле одно и то же? Как две стороны монеты. Нет, скорее как лента Мебиуса, вывернутая наизнанку. Просто мы не способны этого заметить.

Уходим в минус бесконечность, пытаясь найти самую малую частицу окружающего мира, сооружаем для этого все новые и новые приборы, способные расщепить известное нам еще на пару кусочков, а с противоположной стороны уходим в плюс бесконечность, пытаясь постичь пределы космоса. А что, если ни у того ни у другого границы нет?

Что, если бесконечно малое и бесконечно большое равноценны между собой? Тождественны. Нет! Замыкают друг друга. Существует ли вообще размер? Или это лишь категория субъективного восприятия мира, парадигма человеческого мозга?»

Таких вопросов могло быть много за один вечер, а могло и не быть совсем.

В первом случае Александр всегда затруднялся что-либо ответить, потому что подобные темы никогда всерьез его не беспокоили, во втором – вздыхал с облегчением. Случалось, ему даже казалось, словно он ухватился за мысль и частично понял, что она имеет в виду. То были редкие моменты озарения, пробирающие до костей, и длились они недолго.

Фаина же, как ему казалось, в подобном озарении пребывала постоянно, но не замечала этого. Она находилась на ином уровне постижения реальности, и многие идеи, необычайные, новаторские для обывателя, для нее звучали устаревшей, знакомой мелодией.

«Мы не верим, – заявила она однажды, всего лишь подвернув ногу на лестнице, – что внутри нас есть кости и органы, пока не увидим их своими глазами, например при аварии, или когда швы после операции разойдутся, или при открытом переломе. Даже черный рентгеновский лист на самом деле кажется нам неправдой, фотографией в учебнике по анатомии. Чьим-то чужим скелетом, не имеющим к нам отношения.

Когда ты идешь по улице или просыпаешься по утрам, думаешь ли ты о том, что внутри конкретно у тебя есть селезенка, печень, кишки, кровеносные сосуды, всякие железы и все это работает непрерывно и слаженно, согласно идеальному алгоритму, создатель которого неизвестен?

Осознаешь ли в любой из моментов своей жизни, что ты – кусок мяса, в котором происходят химические реакции, позволяющие тебе видеть, смеяться, ощущать вкус еды, реакции, определяющие даже твои предпочтения и взгляды? Даже шизофрения развивается в результате химического дисбаланса в мозге… Мы ощущаем наши органы, только когда что-то идет не так. Почему?»

Иногда Александру казалось, будто Фаина уже не различает, что произносит вслух, а что обдумывает. Планируя договорить что-то про себя, она по ошибке речевого центра озвучивала это – машинально, монотонно, и вид у нее при этом был отсутствующий, точно рот ей открывал незримый кукловод.

Она задавала ему вопросы, но звучали они так, словно на самом деле она задавала их самой себе и не требовала ответов от внешнего мира, ибо все необходимые ей ответы находились у нее внутри, в мире иррациональном и необъятном. Потребовалось время, чтобы свыкнуться с ее странностями.

Но наступил день, который девушка предчувствовала, – вместо того, чтобы снова увидеться после работы, каждый из них пошел по домам. Александр с сожалением доложил, что с самого утра чувствовал себя неважно, его то знобило, то бросало в жар, галстук казался тугой петлей, пухли глаза и отекали пальцы.

– Сегодня я хочу побыть дома и прийти в себя. Я просто не в состоянии провести с тобой полноценный вечер, тем более с продолжением.

– Хорошо. Я поняла.

– Пожалуйста, не думай, что мой интерес к тебе ослаб. Наоборот. Не хочу, чтобы это звучало как нелепая отмазка.

– Это так не звучит. Тебе нужен покой.

– Я отлежусь, а потом мы обязательно встретимся. Жди моего звонка и не звони первая: не забывай, что я буду дома.

– Выздоравливай.

Что ж, возможно, с ним действительно что-то случилось, а может, это логичное завершение их интрижки. Как бы то ни было, Фаине пришлось возвратиться туда, куда она отвыкла возвращаться.

С трепетом в сердце и неприятным предчувствием девушка шагнула на первый этаж, осматривая знакомые стены, вдыхая знакомые запахи. Забралась в лифт, потому что слишком устала для лестницы, нажала на нужную кнопку, выдохнула в тишине.

Однако возвращение в родную обитель не могло пройти без помех, и нечему было удивляться, когда в сужающейся щели лифта показалась до жути знакомая фигура, которая неслась, чтобы успеть уехать вместе с нею. Иначе не могло быть, ведь Ян всегда появлялся там, где меньше всего нужен.

Сердце заколотилось, словно это она бежала, неестественно передвигая ноги.

Фаина вежливо задержала лифт, но благодарности ожидать не стоило. Ян встал рядом с нею, в тесной кабине стараясь даже не прикасаться к ее одежде, не задеть плечо. Пару раз Фаина беглым взором окинула его лицо – сейчас, повернутое в профиль, оно показалось ей приятным, исполненным невысказанной печали, благородным и возвышенным.

Или освещение в лифте делало его таким?

Десять секунд в замкнутом пространстве бок о бок с чудовищем в теле привлекательного юноши казались столетием, в течение которого Фаина в деталях рассмотрела все объявления и собственную обувь. Ян стоял с плотно сжатыми губами, глядел строго перед собой, дышал ровно и глубоко.

Просто незнакомец в лифте, не более.

Интересно, он так ничего и не скажет ей после всего, что между ними происходило? Не к месту вспомнилась его выходка с костюмом священника, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не хохотнуть от нервного напряжения.

Едва лифт замер на нужном этаже, Ян кулаком ударил по кнопке ускоренного закрытия двери, не позволив створке отъехать на расстояние, достаточное для побега, и отправил кабину на самый последний этаж. Лифт натужно поплелся вверх, и Фаина медленно повернулась, ощущая, как шевелятся волосы на висках.

Ян схватил ее за подбородок, и тело предательски оцепенело, как будто ее опоили. Руки повисли, едва ухватившись за крепкий локоть в жалкой попытке оказать сопротивление. Ян с невиданной яростью приложил ее лопатками о холодную стенку лифта, еще раз и еще раз, пока лопатки не стало саднить, а на глаза не навернулись слезы. Его пальцы сдавливали челюсть с такой силой, что могли бы раскрошить кость, надави он чуть сильнее.

– Даже если бы я мог убить тебя, – Ян говорил слишком спокойно для человека, который едва контролирует гнев, – я бы не стал. Ты заслуживаешь не смерти, а вечных мучений.

– Моя жизнь и так вечные мучения, особенно после того, как в ней появился ты. Так что хватит, – четко проговорила она, несмотря на боль, и, повысив голос, повторила: – ХВАТИТ.

Ян изменился в лице, будто понял, что теряет власть над ситуацией, но не понял, почему так происходит.

– Опусти на хрен свою чертову руку.

Он послушался, и Фаина заметила, что лифт вот уж несколько минут стоит на месте. У нее не было клаустрофобии, но застрять здесь с этим ходячим кошмаром – веская причина для панической атаки.

– Зачем ты вернулась? Зачем, скажи? Будь ты умнее, никогда бы не появилась здесь снова.

– Не прикасайся ко мне.

– Думаешь, ты или твой новый знакомый – в безопасности? Если я не убил его сейчас, вовсе не значит, что этого не случится. Проходит немного времени, и ты забываешь все, что я тебе говорил. Все, о чем предупреждал.

– Мне легче думать, что этого не было.

– Потому что тебя так приучили. Как ты думаешь, я реален?

– К сожалению, да.

– Уверена? Может, ты сейчас одна едешь в лифте.

– Я ни в чем не уверена.

– Это ты уже говорила, пусть и не мне. Неужели с тех пор ничего не изменилось и ты не продвинулась дальше?

– Продвинулась. Подальше от тебя.

– У тебя почти получилось, но есть вещи неизбежные, как притяжение. Ты вернулась, значит, сама этого захотела – осознанно или нет. Признай мою власть над собой.

– У тебя нет власти надо мной, – монотонно ответила она, стараясь не смотреть на него.

– Довольно игнорировать очевидное. Тебе же самой станет легче.

– С каких пор тебя заботит мое состояние?

– Фаина… – горько выдохнул юноша и нахмурил густые брови.

Мужские пальцы потянули подбородок вверх, заставили встать на носки. Поцелуй был тем, чего она меньше всего сейчас ожидала, и потому не успела среагировать.

Впрочем, жалеть об этом не пришлось.

Когда он нежно коснулся губами ее кожи, словно бы столб яркого света пробил девушку насквозь, тело наполнилось энергией и теплом. Юноша обвил Фаину тугими лианами рук, подтягивая к себе. На вкус и на ощупь он оказался приятнее обычных парней – кожа его лица, губ, шеи и скул была упругой, шелковистой и сладковатой, а запах тела вызывал эйфорию нервных окончаний.

Пары секунд хватило, чтобы в тесной кабине лифта занялось опасное пламя.

Они так увлеклись друг другом, что позабыли о взаимной неприязни, которая подстегнула их на этот шаг. Ян, неожиданно ласковый, вскоре переключился на ее шею и плечи, и Фаина совсем перестала что-либо контролировать – в этом не было уже ни смысла, ни потребности.

– Х-ха… а-а-а… блять…

Лифт несся вниз, как будто сорвался с лопнувшего троса. Уши закладывало, словно стремительно идешь ко дну, потому что сквозь водную толщу тебя жадно утаскивает за ногу чернильное чудовище.

Так умертви же меня без остатка,

не нужно ждать,

ибо каждая жила в теле моем

подвластна тебе

и подобна сиянию смерти

в своем безупречном обличье.

Опомнилась Фаина лишь в тот момент, когда Ян вытолкнул ее наружу.

Он тяжело, с хрипами дышал и еле стоял на ногах, обеими руками упираясь о стены лифта, – прекратить безумие, которому они предались, оказалось сложно даже для него. Или особенно для него? Прежде чем кабина закрылась, он тихо произнес:

– Уходи. Иначе быть беде.

Створки съехались, оставив на сетчатке глаза воспоминание о том, каким было его лицо мгновение назад. Страдающим. Исполненным боли.

Фаина покачнулась, оперлась о стену, постояла так немного, пытаясь прийти в себя, вернуть реальность под ноги.

Не получалось.

Никак не получалось.

Последняя граница между правдой и вымыслом стерлась только что. Дальше уже некуда. Но она улыбалась от счастья и чего-то еще, казавшегося ей до истерики смешным во всей ситуации. Стояла так и переводила дух, не в силах согнать ухмылку с одеревеневшего лица.

Затем Фаина осмотрелась – родной четвертый этаж. А неплохое вышло возвращение. Встретили на славу.

Срочно надо было в душ: с каждым шагом возрастал дискомфорт от намокшего нижнего белья. Под струей холодной воды (шла традиционная неделя отключения горячей) в голове прояснилось, вслед за чем в геометрической прогрессии стало расти отвращение.

Фаина порицала себя за проявленную слабость и мягкотелость. Конечно, это было приятно, иначе и быть не может, когда тебя целует тот, кто только что желал убить. Но ведь она совсем потеряла голову! Это недопустимо. А как же пламенные речи в стиле «я никогда не стану одним из его трофеев»? Где вся твоя гордость, вся ненависть и презрение к ублюдку-соседу, который невесть что о себе возомнил и всегда раздражал своим нарциссизмом?

Где же все это теперь? С влажными трусами отправляется в стирку? Зачем ты позволила ему это? Зачем ты придержала дверь лифта, если поклялась избегать его? Как допустила эту катастрофу?

Что будет дальше?

А дальше было вот что: Фаина сидела в комнате и занималась своими делами, следуя излюбленной стратегии «все это дерьмо меня не касается». А разве был какой-то иной путь? Она взяла йо-йо и провела около часа, тренируя обе руки по очереди. Это помогло ей обдумать все как следует.

Выводы сформировались такие:

во-первых, не воспринимать случившееся как нечто, что должно изменить ее жизнь, они по-прежнему друг другу никто и ничего не должны;

во-вторых, не думать о том, что будет дальше, а просто наблюдать и действовать по обстоятельствам;

в-третьих, не относиться к этому поцелую всерьез, ведь Ян весьма любвеобилен, вероятно, для него этот пустяк ничего не значит;

в-четвертых, не предпринимать каких-либо шагов к прояснению ситуации;

в-пятых, не допустить подобного в будущем.

О существовании Александра Фаина забыла напрочь. Все, что связывало с ним, рассыпалось в прах и рассеялось по ветру. Она тайно надеялась, что больше он не позвонит и не напишет. Ей хотелось выпить, но в запасах ничего не было. Можно, конечно, попросить у Гены – у него всегда найдется. Но для этого нужно выйти из комнаты, что увеличивает риск нежеланной встречи. Будь под рукою даже самое мерзкое пойло, она бы приложилась к горлышку, настолько шалили нервы.

Перечитав перед сном свое стихотворение, Фаина сладко вздохнула, положила тетрадь под подушку и вскоре отключилась. Ей приснилось, что она сидит в церкви и слушает проповедь о блуде и чревоугодии. Священником был Ян в уже знакомом черном одеянии в пол. Вот только во сне он даже не глядел в ее сторону, зато она не могла от него оторваться.

Девушка проснулась под утро, едва начало светать, и долго ворочалась в постели, размышляя над странным сном и его связью с реальностью.

В какой момент вышло так, что Ян, перепробовав многих, стал проявлять интерес и к ней? Чего ему не хватало в тех, других, чтобы бросить взгляд в сторону странной, непривлекательной соседки? Почему нельзя было заметить это раньше, придушить в зародыше?

Пожалуй, первый тревожный звоночек зазвенел немногим позже того случая, когда ее волосы ударили соседа током при касании. С тех пор она стала все чаще встречать на себе его мрачный взгляд, еще не представляя, что это сулит в ближайшем будущем.

Сейчас ей в тягость даже вспоминать, что он все еще проживает рядом, не говоря уже о постоянной необходимости придумывать, как избежать встречи с ним, а если встреча произошла – как выкрутиться невредимой, что отвечать на его зашифрованные послания и часто насильственные действия.

Как невероятно легко было раньше, когда Ян в упор ее не замечал, причиняя вред только самооценке. Детские страдания! Безразличие такого, как он, давало множество преимуществ. Его можно было свободно разглядывать, находясь на расстоянии метра; он был недосягаем, а потому предсказуем: заранее было известно, как он посмотрит, что произнесет, если вообще откроет рот, в какой момент повернется своей широкой спиной или захлопнет дверь, словно тебя не существует.

Фаина очень скучала по тем временам. Вот бы все стало как прежде: чтобы Яну вновь не было дела до нее, а она могла бы наблюдать за ним со стороны, порицать, осуждать, ненавидеть, презирать, но только чтобы оставаться для него пустым местом, чтобы он не трогал ее, не замечал. Не причинял боль и не требовал признать свою власть над нею.

А что происходит сейчас? Прямо противоположное. Подумать только, они поцеловались! Насколько же надо забыться, чтобы допустить подобное? Бедная Мила.

Еще месяц назад сложно было себе представить, чтобы Ян заговорил с нею. А теперь их дорожки переплелись слишком плотно. Прекрасно помня обо всех конфликтах, о поведении соседа на протяжении его проживания здесь, сейчас Фаина должна испытывать как минимум неприязнь к его напористым попыткам затащить ее в постель (или чего он хотел? извести ее?), а также вполне естественный страх подцепить венерическую болезнь.

Он водит ее вокруг пальца, развлекается, но нужно ему одно. То же самое, что он уже получил от всех остальных девушек. Так почему же, ясно сознавая все это, не выходит избавиться от идиотского чувства радости, как будто… влюбился во что-то запретное?

Проклятое ощущение окрыленности и свободы, наполнившее тело после поцелуя, не слабело. Оно перекрывало доводы рассудка, логику, интуицию, здравый смысл, полученный опыт. Даже неприятные воспоминания о Яне блекли под новым влиянием.

Фаина не хотела признаваться себе в том, о чем говорила Браль, о чем она сама в глубине души знала – знала с того самого момента, как увидела Яна впервые, нахмуренным, с молотком в руках и гвоздем в зубах, в махровом халате на голое тело.

Она нуждалась в нем.

Во всех смыслах этого слова.

Разумеется, он не испытывает к ней взаимных чувств. Его намерения понятны и предсказуемы. Но имеет ли значение хоть что-нибудь из того, что беспокоило ранее, теперь, после того как они поцеловались? Отныне будет только боль, и надо приготовиться к ней. Физически и морально.

Фаина размышляла о дальнейшем развитии событий, пока мочевой пузырь не заставил ее подняться. Она мыла руки в раковине, когда дверь 405-й слегка приоткрылась, выпуская наружу ночного гостя. Человек был обернут одеялом, которое придерживал одной рукой, и ступал как можно мягче и тише, прокрадываясь к себе.

Пришлось протереть слипшиеся глаза, чтобы поверить своему зрению.

Они, конечно, заметили друг друга, но говорить ничего не стали. Обе понимали, насколько это бессмысленно – устраивать разъяснения в столь глупой ситуации.

Шокированная, Фаина возвратилась в постель. Перед глазами у нее стояла Лиза – скромняга Лиза, обмотавшая голое тело чужим одеялом, с растрепанными волосами, укусами на шее, дрожащей рукой, счастливым и чуть растерянным взглядом, босыми ногами аккуратно ступающая по холодному общажному полу, чтобы никого не потревожить, не выдать свой маленький секрет.

Скромняга Лиза, которая не так давно заявила, что Ян ее совсем не привлекает и вообще ей нравится Кирилл. Можно было, конечно, убеждать себя, будто соседка возвращалась именно от него, но ведь и так понятно, в чьей постели она на самом деле побывала.

Или они с Кириллом теперь все делят поровну? Пресловутый тройничок, о котором шутили девочки. Все может быть.

Заснуть не удалось.

У этого человека нет совести, стыда и каких-либо моральных установок. Как давно Лиза бегает к нему? Кто еще у него в гареме?

Омерзительно.

Фаина чувствовала себя униженной, облитой помоями. Он просто добивается, чтобы и она стала его девочкой на побегушках. Готовой в любой момент явиться и ублажать его. Именно поэтому он то запугивает ее, то ведет себя спокойно и отстраненно, то игнорирует, то вновь проявляет пылкость.

Это его метод. И он работает.

От ужасной догадки внутри шевельнулось нечто. То была даже не злость, а кое-что похуже – мумия прежней Фаины, забытая, запылившаяся, готовая вновь взять бразды правления в свои иссушенные руки.

Новая Фаина оказалась слаба и ранима, не приспособлена к реальным условиям. Ее время ушло. Последнее, что она могла сделать, дабы оправдать себя, – это слезами увлажнить очнувшуюся мумию, вернув ей украденную жизнь и энергию.

Фаина тихонько поревела в подушку, и только после этого ей удалось забыться болезненным сном.

Глава XXV,

в которой Фаина завидует бабочке

…демоны с попущения божьего обладают силою портить погоду, приносить людям всякого

рода зло…

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Фаина распахнула глаза ближе к обеду.

С опухшим от ночных рыданий лицом и небывалым чувством голода она тяжело приподнялась в постели. Боль в спине была просто невыносима – то ли тело затекло во сне от неудобной позы, то ли это естественные последствия очередного тет-а-тет с Яном.

Девушка с трудом поднялась, скинула с себя одежду и повернулась спиной к зеркалу, выглядывая из-за плеча. На лопатках красовались фиолетово-желтые пятна, размытые и нечеткие, словно акварельные разводы.

«И ты позволила ему сделать это с собой? Лицемерное ничтожество».

Фаина недовольно засопела и, хмурясь, стала с раздражением одеваться. Вытянулась к потолку, хрустнула позвоночником, размялась. Ночное оцепенение неохотно покидало закаменевшее тело. Распахивая занавески, она размышляла о том, что синяки становятся такого цвета где-то через неделю после появления. Но никак не на следующий день.

А Ян здорово приложил ее к железной стенке лифтовой кабины. Проявил чудеса гостеприимства.

Интересно, как много раз за все это время он мог бы убить ее, если бы не сдерживался? И каким образом это желание перерастает в зов плоти? Он поцеловал ее словно бы от безысходности. Потому что руки связаны. И переспать с нею – все, что он может себе позволить.

В комнату хлынул прохладный воздух, и Фаина немного постояла у окна, глубоко дыша с прикрытыми глазами. На завтрак хотелось чего-нибудь свежего, не успевшего заветриться в холодильнике. Например, салата из фруктов, политых несладким йогуртом.

Заставив себя не вспоминать об унизительной ночной встрече, об очередной безнаказанной выходке Яна, обо всем этом дерьме, которое комом подступало к горлу, она сбежала в магазин, концентрируясь только на одном ощущении – голоде. Словно не ела несколько суток. Или накануне занималась тяжелым физическим трудом, а теперь организм требовал восстановить силы.

Голод вел ее по улице, спазмами скручивал желудок. Что-то с нею было не так. Что именно? Какие-то внутренние схемы перестраивались. Нельзя было их увидеть или даже назвать, но они составляли механизм, который делал Фаину собой.

И сейчас они со скрежетом меняли форму.

Девушка шагала по теплому весеннему переулку, прислушиваясь к себе. Восприятие мира приобретало прежние оттенки – как раньше, до лечебницы, до нелепой попытки стать «как все».

Визуальные границы окружающего мира были размыты до тех пор, пока она не концентрировала на них внимания. Глаза видели только то, что ей хотелось видеть. Выхватывали из общей картины небольшие фрагменты – линии на ладонях, насекомое в воздухе, чью-нибудь красивую пуговицу на кардигане, потертости на собственных кроссовках, трещины в асфальте.

Аналогичное происходило со звуками.

Шум городской жизни и ее обитателей для Фаины оставался едва слышимым фоном личных внутренних процессов. Гул и клекот автомобильных двигателей, гомон многоликой толпы – самые громкие звуки на улице – тускнели в сравнении с маховиком, который вращался в ее голове, обрабатывая одновременно слишком много информации в виде вопросов, догадок, воспоминаний (мнимых и настоящих), попыток связать все это воедино и проанализировать, создать алгоритм, выстроить систему.

Однако временами, очень редко и по неизвестным признакам, мозг вычленял из общей звуковой дорожки нечто определенное. Например, всплеск воды в луже от касания детского резинового сапога. Или легкий звон колокольчика на входе в сувенирную лавку. Или асфальтодробилку где-нибудь на соседней улице. Или капе́ль кондиционеров, которыми, точно крупными уродливыми бусами, увешаны новостройки.

Складывалось впечатление, что Фаина находится в полутрансе и это стандартное состояние, в котором ей удобно существовать: мозг переходит в спящий режим и реагирует только на определенные раздражители, соотнося со своими потребностями. Однако иногда в этот раздел случайно попадает и всякий сор. В итоге Фаина не слышит и не замечает вещей очевидных, зато обостренно воспринимает то, на что окружающие не обратят внимания.

Но не обо всем этом размышляла Фаина, бредя по улице. Маховик с натужным скрежетом перемалывал воспоминания о вчерашнем поцелуе – каким он был жадным, влажным и волнующим.

На грани.

Если в тот день, когда Ян швырнул ее на кровать и поменял цвет кожи, все было не сном, получается, они целовались уже дважды. И как не похожи меж собою эти два раза. Тогда, возможно, один из поцелуев и правда придуманный.

Какой именно?

По пути к продуктовому ей повстречался Кирилл. Заметив соседа издалека, Фаина сначала не поверила глазам, затем ускорила шаг. В одной руке парень нес большой непрозрачный пакет с красной буквой, а другую прижимал к груди. Она была в гипсе, болталась на эластичной повязке через шею.

– Привет, что это с тобой?

– Здравствуй, да ничего особенного, – дружелюбно улыбнулся Кирилл. У него было хорошее настроение, что сильно диссонировало с внешним видом.

– Как ты умудрился? – предчувствуя дурное, спросила девушка.

– Это мы с Яном повздорили из-за тебя. – Кирилл даже не собирался утаивать правды, отчего Фаину бросило в жар.

– Что ты говоришь? Ян тебе… руку сломал? Из-за меня?

– Это мелочи, не переживай. Она очень скоро заживет.

– Ты в больнице-то был, Кирилл? Врач тебя смотрел?

– Конечно. Уже почти все срослось. Это ведь Ян сломал. А, ну ты же еще не знаешь. Как-нибудь потом поймешь. Обязательно поймешь.

– Господи, какой ужас… тебе больно?

– Уже нет. Но в тот самый момент боль была ужасная. Открытый перелом, много крови, знаешь… Неприятно, честно говоря. Я чуть сознание не потерял. В больнице сказали, что у меня был болевой шок. Ян постарался, чтобы я максимально помучился. Однако сейчас это не имеет значения. Главное, что мы во всем разобрались и свое наказание я получил. Теперь совесть меня не мучает.

– Наказание за что?

– За то, что трогал тебя. Не сдержался, поддался влечению.

– Кирилл… это ведь я ему рассказала. Со злости. Прости… Прости меня! Я же не знала, что он сделает с тобой такое!

– Фаи-ина! – расхохотался Кирилл, словно бы они обсуждали нечто забавное. – Да я еще легко отделался! Поверь. И ты ни в чем не виновата. Не имеет смысла что-то от него утаивать. Уже никто не виноват. Мы объяснились. Я все понял, он тоже.

– Тут, кажется, только я одна ничего не понимаю.

– Понимаешь. Ты тоже ВСЕ давно поняла. Зачем только сопротивляешься, неясно.

– Я слышала сегодня ночью, как стекло разбилось. Словно из окна выпал кто-то. Или это вы с Яном буянили? – лукавила девушка, прекрасно зная, что этой ночью в 405-й Ян принимал гостью.

– Нет-нет, это не сегодня ночью случилось, а на неделе, пока ты отсутствовала. Кстати, где тебя носило? Ян себе места не находил.

– Кирилл, мне пора. Мне очень, очень жаль, что так вышло. Тебе стоит написать на него заявление и снять побои.

– Постой, Фаин. – Он робко придержал ее за локоть. – У вас с Яном есть какие-нибудь подвижки?

– В плане?

– Чем закончилось ваше последнее общение?

– Ну… вообще-то мы… с ним… знаешь, я не хочу об этом.

– Я тебя понял. Что ж, похоже, все уже близко.

– Что это – все?

– Скоро все прояснится окончательно.

– Я не уверена, хочу ли знать правду. Мне страшно, Кирилл.

– Поверь, это не имеет значения. Все эмоции и страхи, которые ты сейчас испытываешь, все это шелуха, и скоро она осыплется. Останется лишь самое главное. Сердцевина.

– Знаешь, я… – Фаина коротко усмехнулась, – просто уже хочу, чтобы все закончилось. Меня это все вымотало.

– Тогда не сопротивляйся ему. Не усугубляй. Ты и так затянула.

– Что мне сделать, Кирилл? Дай совет.

– Приходи на спектакль. Он этого очень хочет. Он тебя выбрал.

Девушка покивала, вынужденная согласиться с тем, чего не понимала до конца.

– Поверь мне, – смилостивился Кирилл и добавил чуть тише: – Все будет хорошо. Просто не упирайся и прими его. Это самое важное. Помни: все предрешено.

Он подмигнул ей напоследок и оставил одну. Фаина постояла еще немного, осмысливая услышанное и глядя внутрь себя, отчего взгляд ее сделался пустым.

Когда удалось сконцентрировать внимание на чем-то конкретном, оказалось, она вот уже несколько минут смотрит в одну точку, а люди боязливо проходят мимо, огибая ее по дуге, стараясь не прикасаться. Вот так задумываешься в толпе и сразу попадаешь в ранг городских сумасшедших или солевых наркоманов.

Хотя Фаина давно могла считать себя почетным членом первой касты. Разве нет?

Между бетонной стеной жилого здания и раскрошившейся от времени лестницей в пыльном углу блуждающий взгляд Фаины выловил бабочку. Ее легчайшие крылья, сотканные из цветной пудры, трепетали на ветру. Она стала мертва, очевидно, совсем недавно, если только сейчас вокруг нее собирались муравьи, готовые как следует потрудиться.

Фаина вздохнула и отвела глаза. Она завидовала бабочке, ведь ее страдания окончены.

Этому цветастому листику все равно, что его собираются расчленить и съесть. Все это так естественно. Сильный пожирает слабого, живой – мертвого. Таков порядок вещей, и не Фаине менять его. Похоже, пора послушаться Кирилла и поддаться.

Время стать бабочкой, которая уже никогда не сможет летать.

На обратном пути Фаина думала о том, на что намекал пострадавший сосед. Даже не обо всем диалоге, а о малом его фрагменте: «Все уже почти зажило, это ведь Ян сломал». Кирилл полагал, она еще не знает, что бы это могло значить. К сожалению, Фаина успела испытать подобное на себе. Ян оказывал на нее не только психическое, но и физическое влияние.

В тот вечер, когда он коснулся ее волос, а она от неожиданности уронила тарелку и поранилась, палец зажил слишком быстро. Фаина не придала этому значения, потому что ранка была маленькой.

Когда он выключил свет и оставил на теле уколы – теперь очевидно, что они все же были, – спустя короткий срок никаких следов не удалось обнаружить.

Когда волосы приросли обратно за ночь. Она ведь прекрасно помнит, с какой болью и в то же время облегчением обрезала их.

Когда все синяки, которые он оставлял на ней, заживали и бледнели за несколько дней.

Это ведь очень удобно. Можно наносить какие угодно травмы – жертва все равно ничего не докажет. Наверное, если даже перелом срастается за неделю, что говорить о ссадинах и гематомах, которые он обожает оставлять на девушках. Фаина теперь не исключение.

Садист.

Какой же он садист.

Безумно хотелось вернуться в прошлое и уехать отсюда до его заселения. Что теперь можно изменить? Ничего. Лишь плыть по течению, то и дело беспокойно прислушиваясь, нет ли впереди водопада.

У пропускных турникетов во двор студгородка Фаине бросилось в глаза яркое пятно чьей-то прически. Искорка узнавания вспыхнула и пробежалась по коже. Неужели она?

К сожалению, да.

Фаина решила было молча пройти мимо, но вблизи заметила, как измученно выглядит подруга. Она еле стояла на ногах, придерживаясь за частокол ограждения. С момента последней встречи Мила исхудала – тощие ноги, обтянутые просвечивающе-тонкой бледной кожей, спичками торчали из-под грязной джинсовой юбки и норовили сломаться при неосторожном шаге.

Фаина замедлилась, и девица с синими волосами попыталась выдать приветственную улыбку на болезненно-сером лице. Слишком много неприятных встреч за одно утро. День начался как нельзя паршиво.

– Привет, домой идешь?

Фаина осмотрела себя, пакет с продуктами, вход в студгородок.

– Вроде того.

– А меня пропустишь?

Слабый, почти лишенный эмоций голос подруги, которая раньше отличалась отменной актерской игрой в каждом действии и монологе, сейчас пытался скрыть очевидное.

– Зачем?

– Ну как же, я к тебе в гости пришла. Как раньше. Помнишь? Прости, что без предупреждения. Телефон разрядился.

Фаина вздохнула и поставила пакет на землю, придерживая щиколотками. Разговор намечался нехороший.

– Ты не ко мне пришла, Мила.

– О чем это ты? Идем же внутрь, посидим у тебя. Как в старые добрые времена.

Мила стояла на своем из последних сил. Ее угасающий взгляд нетерпеливо бегал по лицу собеседницы, умолял, просил и убеждал. Словно зависимый, который выпрашивает денег на новую дозу. Фаина подумала о том, что бывшая подруга уже почти превратилась в бабочку.

– Мила, что с тобой стряслось? Не хочешь объяснить для начала?

– А что не так?

– Ты исчезла на долгий срок, не выходила на связь, не подавала вообще никаких признаков жизни после того визита. Я почти каждый день тщетно пыталась с тобой связаться. Переживала. А теперь ты как ни в чем не бывало заявилась ко мне в этом виде и требуешь, чтобы я провела тебя внутрь? Якобы побыть со мной? Мила, ты похожа на наркомана с ломкой. Ты не та девушка, которую я знала. Неужели один из твоих дружков все-таки подсадил тебя?

– Да, я исчезла, но у меня были причины. Именно это я и собираюсь с тобой обсудить. За чаем. Так что идем, ну?

Фаина смотрела на нее, не переставая хмуриться. Мила становилась все более раздраженной и фальшивой. Осталось надавить совсем слегка, и гной брызнет наружу.

– Нет, мы никуда не пойдем. Я не пропущу тебя внутрь.

– Почему?! – разозлилась Мила.

– Потому что мне известно, к кому ты пришла на самом деле. И я тебя к нему не пущу.

– Что ты такое несешь?

– Он бросил тебя. Как и всех остальных до тебя. А ты влюбилась по уши. Как и во всех остальных до него. И поэтому сейчас ты выглядишь… вот так. И стремишься попасть к нему снова. Только он в этом не нуждается. Я жила рядом с ним и видела таких, как ты, слишком часто. Они валялись у его дверей и рыдали. Умоляли его вернуться. Все это не имеет смысла.

Изможденное личико Милы взорвалось противоречивыми эмоциями, раздражение и гнев исказили ее взгляд, прежде наивный и по-детски доверчивый.

– Так ты все знала?! Значит, это ты виновата! Это же все ты! Как я сразу не догадалась? Карты не врали! Ты все это подстроила. Чтобы он бросил меня. Откуда ты узнала о нас?! Ты за нами следила? Я специально держала все в тайне, чтобы никто не посмел поссорить нас.

– Не кричи. Я была в кино и увидела вас там. Не слишком-то вы и скрывались. В чем я виновата, не понимаю. – Фаина все еще была уравновешенна и спокойна, в отличие от собеседницы, которая не стеснялась привлекать внимание окружающих, переходя на повышенные тона.

– Ты знала, что мы вместе, и завидовала. Ты завидовала нашей любви и нашему счастью. Потому что у тебя такого никогда не было. И не будет.

– Тебе сейчас не позавидуешь. – Фаина начинала злиться. – Ты просто стала одной из многих, об кого он вытер ноги и вышвырнул на помойку.

– Но ты завидуешь! Потому что он тебе не принадлежит. Он любит меня, и любит безумно.

– Странная у вас любовь.

– Я думала, что вина во мне. Что я сделала что-то не так, – лихорадочно затараторила Мила. – Его легко разозлить. Он не терпит глупости или неискренности. Ведь он такой настоящий… Но теперь все ясно – именно ты мешаешь нашим отношениям!

– Каким образом я мешаю тому, чего уже нет?

– Ты… ты… подстроила так, чтобы он от меня ушел! Ты хочешь его увести у меня, да? Признайся. Я тебя уже раскусила. Ты давно его любишь, давно. С самого начала. Он все мне рассказывал. Он все время о тебе что-то рассказывал. И расспрашивал. Я тогда не понимала, почему он так тобой интересуется. Не придавала значения. Ведь он меня обожал и носил на руках. Он хотел все обо мне знать. О моих друзьях в том числе. Пойми, Фаина, все еще может стать как прежде, если ты прекратишь свои нелепые попытки расстроить наши отношения. Пойми наконец, что мы созданы друг для друга. На чужом несчастье своего счастья не построить!

– Мила… послушай… когда ты ела в последний раз? У тебя есть носовые кровотечения? Зубы не шатаются? Головные боли? Волосы выпадают?

– Фаина, не переводи тему! Мне без него очень паршиво. Но как только я окажусь рядом с ним – неважно, хочет он этого или нет, – мне станет гораздо легче. У меня действительно ломка по нему, неужели ты не видишь? Я люблю его, люблю, как никого прежде. Мне без него жизни нет, мне без него дышать, есть, видеть, ходить – в тягость. Ты понимаешь это? Поэтому я тебя умоляю, умоляю тебя, пропусти меня в общагу, я найду его, я его дождусь, лишь бы увидеть и поговорить. Мне это НЕОБХОДИМО.

– Мила… Я не могу. Пойми. Тебе уже не станет легче. Нужно держаться от него как можно дальше. Я ведь тебя об этом предупреждала. С самого начала. Он – исчадие зла.

– Как ты можешь говорить о нем такое? Он самый лучший человек на земле. Идеальный мужчина. Любящий, понимающий, красивый, с чувством юмора, страстный, ненасытный. Да я могу бесконечно перечислять его достоинства. Он уникальный… мужчины с набором таких же качеств, как у него, не существует в природе!

– Тебя нужно изолировать от него. Иначе станет только хуже. Прости, я не могу тебя впустить. Я приложу все усилия, чтобы вы больше не встретились. Если уж по моей вине все это началось… Это то малое, что я могу для тебя сделать. Потому что не желаю тебе зла.

– Для меня? Фаина! Ты себя слышишь? Что ты несешь? Мне нужно к Яну, и если меня не впустишь ты, я найду другой способ.

– Встречаясь с тобой, он одновременно спал с двумя, а то и тремя моими соседками. В последнее время он пытается подбивать клинья даже ко мне, – решилась Фаина.

– Это вранье. Наглое вранье. Я не верю ни единому слову. Он не такой. Он просто не способен…

– Он способен на многое, чего ты не можешь и представить. Он жесток, он позволяет себе все что хочет, потому что останется безнаказанным. Он применял ко мне силу… у меня на спине… а Кирилл… – Фаине казалось, она вот-вот начнет заикаться.

– Ты врешь, чтобы выставить его подонком в моих глазах. Думаешь, я могу поверить в твой бред? В отличие от тебя, я встречалась с Яном и прекрасно его знаю. Он замечательный человек и верный мужчина.

– Мила, услышь меня: он не тот, за кого себя выдает.

– Вот именно. Он гораздо лучше обычных людей. И мне повезло быть с ним. Но из-за тебя все пошло наперекосяк. Ты хочешь отбить его и строишь какие-то нелепые козни… Фаина, ты прежде не была такой. Я тебя просто не узнаю!

– Я и сейчас не такая. Мне как было на него все равно, так и есть до сих пор. Я ведь о тебе забочусь. Хочу спасти.

– Не выдумывай. Ты заботишься только о себе! После всего, что я для тебя сделала, после стольких лет помощи и поддержки.

– Мила, послушай меня. Помнишь, мы гуляли по набережной? Я тогда переживала не самые лучшие времена, а ты была весела и беззаботна… Ты меня отчитывала всю прогулку, помнишь? Говорила, что в моем теле сидит болезнь, с которой я могу и должна бороться. Болезнь, которую я обязана победить, обуздать. И пока я ничего не делаю, она разрушает мое юное тело изнутри. Уничтожает. Ты помнишь? Все это твои слова. Про борьбу с недугом, которая дается нелегко. Ты сказала, что ничего не делать и губить себя в таком возрасте – преступление. Так услышь же меня, Мила! Все то же самое сейчас происходит и с тобой. Только это не диабет. Твоя болезнь куда более опасна. Ян – это проказа. Посмотри, что он сделал с тобой. Высосал все жизненные соки. Смял, как пустую коробку, и выбросил, не оглянувшись. Пойми, ты ему больше не нужна. Он выжал из тебя все, что мог. И таких, как ты, у него десяток. Твой долг – бороться с чувствами к нему. Поверь, они навязаны извне. Он внушил их тебе. Загипнотизировал. Я не знаю, как он это делает. Но он сделал это уже со многими. Мила, я никогда не пыталась помешать твоему счастью. Ян тебе его не принесет. Сейчас я, наоборот, пытаюсь вразумить тебя. Но вижу, что это не имеет смысла.

– Хочешь сказать, между вами ничего не было?

– Что? Я говорю тебе о другом. Ты вообще меня слушала?

– Между тобой и Яном что-нибудь было? Просто ответь мне честно.

Фаина замешкалась с ответом и подняла свои пакеты с едой.

– Я так и думала. Ты спала с ним у меня за спиной. Как ты смеешь после этого в чем-то меня винить… пытаться образумить!

Фаина направилась прежним путем, стараясь не слышать обвинений. Она шагала по двору, а Мила все продолжала кричать ей в спину:

– Иди! А я дождусь его здесь. Я ему все объясню. Мы помиримся назло тебе и всем остальным, слышишь? Он никогда не будет твоим! Никогда! Он только мой и он любит меня! У тебя ничего не получится! Будь ты проклята! Завистливая, депрессивная тварь. Как же ты меня задолбала за все эти годы…

Фаина все шагала вперед, про себя повторяя: «Я сделала все, что могла… я сделала все, что в моих силах…» Но вместо этих слов в голове звенел голосок Милы, упорно твердящий то, что она считала правдой. Измученное лицо подруги со впавшими скулами и острым подбородком еще долго стояло перед глазами.

Не уберегла. Не спасла. Он добрался даже до Милы. И она сама – на очереди. Как долго она протянет под его напором? Чем все это закончится? Сколько еще страданий нужно вынести, чтобы освободиться от всего этого кошмара?

Весть о том, что Мила совершила попытку суицида, пришла на следующий день.

Ближе к вечеру Фаине позвонила мать девушки, чтобы осыпать ее угрозами и обвинениями. Мила вскрыла себе вены, оставив на полу записку, суть которой была в следующем: виновницей своей смерти девушка называла бывшую подругу, которая самым наглым образом предала ее, разрушив счастье и веру в людей.

Услышав это, Фаина впала в ступор и потеряла дар речи. Некоторое время она не воспринимала крики несчастной матери, все еще доносящиеся из динамика. Затем схватилась за переносицу, разобрала тихие рыдания по ту сторону и спросила:

– Так она жива?

– Да.

– В больнице?

– Да.

– Так вот слушайте: что бы ни случилось, что бы она ни говорила, не выпускайте ее оттуда. А еще лучше – увезите из этого города. Пусть врачи тщательно обследуют ее состояние и примут меры. Никого к ней не пускайте. Особенно молодого человека по имени Ян, которому она будет очень рада. Вряд ли он решит ее навестить, но все же. Внимательно следите за тем, чтобы она не сбежала. Если надо – хоть на цепь посадите. Ей нельзя видеться с ним, категорически нельзя. К тому же вторая попытка может стать успешной. Вы меня понимаете?

– Что все это значит, не хочешь мне объяснить?! – истерично всхлипнула женщина.

– Не хочу. На это нет сил и времени. Попытайтесь поверить мне на слово. Если, конечно, вновь хотите увидеть дочь здоровой и счастливой. До свидания.

Едва договорив, она нажала отбой и вырубила телефон. Хотелось смять его в руке, превратить в искореженный кусок пластмассы и микросхем. Была уверенность, что на это хватит сил. Но Фаина сдержалась, чтобы выплеснуть гнев в нужное русло.

Она направилась в 405-ю, сжимая кулаки до побеления.

Ян встретил ее в трико и растянутой футболке. Он был абсолютно спокоен, слегка сонлив, даже меланхоличен. Словно ничего особенного не произошло исключительно по его вине. Словно он сидит тут, в своем логове, и никого не трогает, не ломает людям психику и судьбы. Безобидный, дружелюбный сосед без особых примет.

Просто хороший камуфляж.

Фаина прошла внутрь без разрешения, и Ян с удивлением закрыл за ней дверь. Конечно, он был тут один. Каждый чертов раз он один, а Кирилл словно испаряется куда-то. Будто и не живет здесь.

– Это перешло все границы. Ты, должно быть, уже в курсе, что случилось. И знал, что я приду.

– Не думал, что так скоро.

– Ты бросил ее, и теперь она страдает. Что ж, это вполне закономерно и предсказуемо. Все понимали, что так будет. Все, кроме нее. Я хорошо ее знаю. Она – ребенок, которому ты переломал все кости. Она будет еще очень долго страдать, потому что тебе так нравится. Ты ее не отпускаешь. Я это чувствую. Ты должен оставить Милу в покое.

– Иначе?

– Иначе я всем расскажу, что тут происходит на самом деле. И если меня снова упекут в психушку, буду только рада жить подальше от тебя.

Ян внимательно выслушал ее и сложил руки на груди, в ожидании приподняв подбородок.

– Это угроза?

– Ультиматум.

Молодой мужчина издал тихое «хм», прошелся по комнате, осматривая свои, как всегда, босые ноги, и вдруг захохотал.

Вздрогнув от резкого звука, Фаина немедленно пришла в ярость, что еще больше позабавило умелого провокатора. Злость на себя, обида за Милу, страх от этого неестественного, нечеловеческого смеха смешались в ней, и она потеряла над собой контроль.

– Ну и с чего же ты смеешься, наш высокомерный сукин сын? – зашипела она, приближаясь к нему. – Что такого смешного я сказала? У тебя, оказывается, есть эмоции! Ты у нас хохотать умеешь! О каких же еще твоих скрытых талантах нам пока неизвестно?! Ну давай, включай свои функции, фокусник хренов! Покажи, на что способен! Где твоя чертова красная кожа? Где огонь из глаз? Показывай! Доставай из кармана! Не стесняйся, ну что же ты?!

Выкрикивая все это, Фаина подскочила к нему и попыталась задрать футболку, чтобы оголить живот. Ян перехватил ее руки и с чудовищной силой сжал у себя на груди. Фаина взвыла, от боли подкосились ноги. Она ощущала себя так, словно ее наконец укусила собака, которая прежде лишь показывала клыки. Собака, которую она так глупо дразнила, зная наперед, что цепь не выдержит.

– Понравилось трогать меня? – зарычал Ян, не ослабляя хватки.

Девушка теряла сознание от боли, но все еще держалась, сцепив зубы.

– Послушай, Фаина, и запомни простую истину: я делаю все что хочу, и ни тебе, ни кому-либо еще, включая самого бога, силенок не хватит повлиять на ход событий, предопределенных мною. Будь ты не так глупа, давно бы поняла, что не стоит мешаться у меня под ногами и строить из себя смелую бунтарку. Ты здесь точно не главная героиня.

Он грубо оттолкнул Фаину, но она, ударившись о тумбу ногой, сразу же бросилась обратно, чтобы атаковать. Ян уклонился без особых проблем, схватил девушку в охапку, и между ними началась потасовка, в ходе которой оба повалились на пол, опрокидывая вещи с полок.

Девушка не сдавалась довольно долго, кусала, била и рвала одежду, но Ян играючи побеждал, что было вполне естественно при его комплекции, и вскоре подмял соперницу под себя и грубо зафиксировал.

– Сейчас я сломаю тебе палец, Фаина, – объявил он, сипло посмеиваясь.

– Нет, пожалуйста!

– Я давно мечтаю тебя как следует проучить, ведь по-хорошему ты не понимаешь.

– Нет, нет, прошу, я умоляю тебя! Нет! Не надо, Ян!

Он громко расхохотался, сжимая ее ладонь, и в следующий миг исполнил обещанное.

Если бы Фаина не закричала так громко, она могла бы услышать характерный хруст, с которым средний палец принял неестественное положение. Невиданная прежде боль окатила левую руку, а затем и голову.

Несколько мучительных мгновений глаза не видели ничего, кроме непроницаемого белого экрана, а в ушах звенело. Однако острая боль длилась недолго, вскоре она стала терпимой, если не прикасаться к поврежденной кисти.

Девушка неуклюже отползла, прижимая ладонь к груди, отбиваясь ногами от чудовища, которое медленно, по-паучьи следовало за нею на четвереньках. Другой рукой она нащупала поблизости нечто тяжелое и, когда Ян снова навалился на нее, схватила и нанесла удар прямо в висок.

Тяжелый гипсовый бюст, запятнанный кровью, громыхнул об пол и раскололся на три части. Красное и теплое текло с лица мужчины прямо на ее лицо, быстро и без остановки. Ян улыбался, прижимая ее к полу, и прожигал глазами насквозь.

Почему он еще в сознании?

Это невозможно!

– Так что, Фаина, хотела бы заняться любовью со мной и Кириллом или тебе нужен только я?

– Ублюдок! – завыла она, почти ничего не видя перед собой из-за крови и слез. – Ненавижу тебя! Не-на-ви-жу те-бя!

Ян наслаждался происходящим.

Его переполняли животная страсть, изумление и глубокое удовлетворение. Негативные эмоции Фаины оказались бензином для костра, который вечно горел внутри и вокруг него. Ему было мало. Он хотел еще, но забыл, что способен перегнуть палку, даже не заметив этого.

Она ненавидит его… разве можно услышать нечто более приятное, более естественное?

– Говори! Говори еще что-нибудь! – взревел он и схватился за сломанный палец, но девушка не сумела издать членораздельных звуков. Зато ее крик приятно оглушал. Такой сладкий… вот бы слушать его вечно.

Ян нависал над нею, его ноздри гневно трепетали, а глаза, залитые кровью, рыскали по ее лицу, впитывая каждую эмоцию, каждый взрыв боли. Он не мог насытиться ее сладким страданием. Он умел только мучить, потому что его создали для этой цели. С нею он всегда безупречно справлялся.

– Сволочь, – зашипела Фаина, немного придя в чувство.

– Да-а-а-а-а.

– Сукин… сын…

– Да, да, да!

– Отродье! Тварь!

Все человеческое, что оставалось в Яне, восстало от этих слов, и он не мог больше сдерживаться.

Не обращая внимания на кровь, он опустился, чтобы поцеловать ее, и начал с шеи. А чтобы она не молотила его руками, Ян раскинул их по обе стороны, как крылья бабочки, и каждое крыло руками-иглами приковал к полу в районе локтевого сгиба.

Распятая перестала трепыхаться, лишь тяжело дышала прямо на ухо. Безупречная, подчиненная, доступная… Несомненно, самый интересный из всех его экземпляров. Не столько из-за своей редкости, сколько из-за оказанного сопротивления.

Нежная гладкая кожа, на шее такая тонкая, что просвечивают молочно-голубые вены, а при небольшом усилии ее можно порвать зубами. Густые ароматные волосы, резкая линия подбородка, выступающие ключицы… Мужское начало Яна хотело касаться всего этого великолепия, нюхать и гладить, облизывать и кусать.

От мысли, что вся она сейчас подвластна ему, что он может делать с нею что захочет и остаться безнаказанным, Ян дьявольски возбудился. Он сам не заметил, как разорвал на ней майку, и она с ужасом закрыла руками грудь, инстинктивно сжала колени.

Подбираясь рукой к самой заветной части женского тела, Ян наклонился, чтобы коснуться плотно сжатых губ. Фаина дрожала, но нехотя ответила ему. А в следующий миг укусила за губу так остервенело, что новая порция крови хлынула ей прямо на лицо, а мучитель отшатнулся, ошарашенный ее решимостью.

Фаина воспользовалась этим и сбежала из проклятой комнаты. У себя она первым делом заперлась и оттерлась от чужой крови. Затем накинула первую попавшуюся на глаза толстовку, чтобы скрыть ушибы, синяки и ссадины. Медленно поднесла к глазам руку с неестественно согнутым и словно бы болтающимся на куске кожи пальцем. Он онемел, и боли почти не ощущалось.

Наверное, нужно было вправить его, но Фаина не могла и подумать об этом. Здоровой рукой она схватила сотовый и выскочила на лестничную клетку.

Перепрыгивая через несколько ступенек (в школе они точно так же опасно бежали в столовую после третьего урока), попыталась дозвониться в скорую, в органы – безрезультатно. Вызов шел, но трубку никто не брал. Фаина сунула телефон в задний карман.

Тщетные попытки. Не стоит надеяться ни на кого, кроме себя. Надо бежать, и как можно скорее. Неважно куда, лишь бы подальше от этого места. И желательно в сторону ближайшей больницы.

Пока она бежала, встречный ветер сдувал с ее побитых крыльев последнюю пыльцу иллюзий, навязанную в лечебнице. Инесса Дмитриевна ошибалась буквально во всем. Теперь это очевидно. То, что произошло только что, – окончательный и бесповоротный крах.

Теперь либо побег, либо полное подчинение.

Вот и случилось самое страшное – они покалечили друг друга. Такой вариант событий долгое время оставался самым очевидным и предсказуемым. И он наступил, но что будет дальше – до сих пор неясно.

Ее реакция подстегивает Яна. Когда она кричала, он выглядел так, словно пожирал весь ее страх и боль как самое вкусное блюдо. Он рычал от удовольствия, выпотрошив их из нее. Извлекая из каждой поры и становясь от этого сильнее.

Фаина прибежала на остановку, затравленно озираясь. Села ждать автобус, убаюкивая поврежденную руку. Ян повышает ставки и теряет границы дозволенного. Недавно Кириллу сломал руку, теперь она. А начиналось все с безобидных носовых кровотечений.

Палец необходимо вправить. А если это не перелом, а вывих? Вывих тоже вправляют. Или оставить это врачу? А доберется ли она до больницы? Позволят ли ей? Или, может, палец начнет заживать сам по себе? Его ведь Ян сломал, а не кто-то другой. Уже известно, что раны, нанесенные им, заживают быстрее обычных.

Как это объяснить рационально – абсолютно неясно. Но факт остается фактом.

Фаина решила ничего не трогать, чтобы ненароком не усугубить. На улице не было прохожих – ни одного. Дороги пустовали, как в апокалипсис. Ни души в радиусе, пожалуй, сотни метров от нее. Ждать общественного транспорта показалось нелепо, и Фаина решила вызвать такси.

В течение получаса из диспетчерской ей отвечали, что свободных машин нет. Девушка разозлилась и в отчаянии попыталась добраться пешком до вокзала или до больницы – куда ноги понесут. Но стоило ей выйти из-под крова остановки и пройти не более ста шагов, хлынул тяжелый дождь, толстые веревки молний полыхнули с запада, разрезая белым светом плотные низкие тучи, раскаты грома сотрясли небосвод.

Как будто само небо гневалось на ее решения.

Пришлось смиренно вернуться. Тело начинало болеть от множества мелких повреждений. Ломота в костях не позволяла передвигаться прямо и ровно. Фаина легла на землю под прозрачной крышей автобусной остановки и уставилась вверх. Кругом было все так же безлюдно, никто не гнался за нею, но никто и не спешил оказать помощь.

Она достала телефон и позвонила Александру – последняя надежда. Длинные гудки. Очень долго никто не брал трубку, и, едва Фаина решила сдаться, женский голос ответил:

– Да? Кто это?

– Э… Можно Александра к телефону?

– С кем, простите, я говорю?

– А я с кем говорю? Извините, конечно, но я звоню не вам.

– Это его жена.

– А с ним что случилось?

– У него был инсульт. Вчера. Он сейчас в тяжелом состоянии в реанимации. Что вы хотели? Кто вы?

– Уже ничего.

Ливень бушевал устрашающе. Фаина нажала отбой и сложила обе руки на груди, по привычке приняв позу мертвеца.

Ян добрался до Александра, а она и не заметила, не заподозрила. Что ж, он хотя бы жив. А сколько осталось ей? Попытка побега провалилась с оглушительным треском. Понятно теперь, почему никто не стал ее догонять. Ян знал, что она никуда не денется – он просто не позволит ей этого. Вынудит ее вернуться. Погодными условиями, невероятным стечением обстоятельств, еще чем-нибудь, что ему под силу, но не входит ни в какие рамки здравого смысла.

Чуть больше получаса Фаина лежала на земле под прозрачной крышей и смотрела вверх, где неистовствовала стихия. Крупные капли порой доставали и до нее, но какое это теперь имело значение?

Когда она решила подняться на ноги, палец практически не болел и сам по себе принял естественное положение. Как и когда это произошло, она не заметила и не хотела знать. Теперь очевидно одно – Ян может позволить себе избивать ее и ровным счетом не оставлять улик. Снова и снова. Тяжелое физическое насилие и никакой надежды на спасение.

Кем бы Ян ни был, он хочет подчинить ее. Фаина не поддается. И вот логичные последствия. То, о чем предупреждал Кирилл. Все сходится.

Но как она может поддаться ему? Как представить себе Фаину, прежнюю, настоящую, стойкую в своей асоциальности и психической нестабильности Фаину, со смиренно склоненной головой? Как представить ее на коленях перед кем-то? Фаину, что сдалась кому-то сильнее себя, бросила оказывать посильное сопротивление, от которого несет потери и травмы. Такой Фаины попросту не существует. Несмотря на всю ее внешнюю податливость и перманентную ненависть к себе.

Не так уж она слаба и бессильна, раз все еще борется с ним и, кажется, не проигрывает; если Ян так сильно злится и требует немедленного подчинения. По крайней мере, он не может ее убить. А боль… боль можно потерпеть. К ней можно привыкнуть. Если такова цена свободы, она готова терпеть.

Нет, ничего не кончено.

Она не подарит ему подобную роскошь.

Пусть глупо и бессмысленно сопротивляться такому, как он, пусть это вредит ей самой, а его лишь развлекает. Она не проиграет, не уступит, не даст слабину. И плевать, кто он такой.

Ян может быть кем угодно. Фаина сильна и постепенно осознает свою силу. Об этом недавно упоминал он сам. Он выбрал ее не просто так. Она особенная, и особенность эта в том, что Фаина может противостоять силе его обаяния, убеждения и магнетизма. Любой его силе.

Возможно, то, что он делает сейчас, лишь попытка добить ее. Отнять веру в себя, лишить воинственного настроя. Эти действия направлены на то, чтобы расшатать нервы, нанести увечья, отвлечь от чего-то более важного, находящегося не снаружи, а внутри.

Всю жизнь Фаину преследовала одна и та же закономерность: чем хуже становилась ситуация, тем крепче она стояла на ногах. Особенно в плане психики. Когда понимаешь, что все уже слишком плохо, идешь ва-банк. Пан или пропал.

Сейчас то же самое.

Пришло время придерживаться иной стратегии поведения. Открытой конфронтации. Без попыток что-либо выяснить, зато с готовностью к схваткам и физической боли.

Стоило направиться в сторону студгородка, ливень ослаб, а спустя десять шагов превратился в моросящий дождик. Успев вымокнуть, Фаина бодро шагала по территории без единой мысли в голове и неожиданно встретила Дениса.

Парня потревожил ее внешний вид, взгляд и поведение. Он вызвался отвести ее до комнаты, так ему было спокойнее. Черт знает, что происходит иногда в голове у Фаины, но порой о ней просто нужно позаботиться. Так он и поступил.

Девушка напоминала переваренный овощ. Не могла ничего толком объяснить, только зачем-то показывала свои ладони, бормотала что-то про перелом, часто-часто моргала. И временами заикалась.

– Не знаю, что за хрень со мной т-творится, я хочу уехать отсюда, но у меня не получается. Автобусов нет, такси нет, скорая не приехала, я лежала и ждала очень долго…

Судя по грязи на спине и мусору в волосах, все так и было. Что, в принципе, очень похоже на старую добрую Фаину, которая могла в любой момент сесть на землю даже в людном месте, если бы ощутила к тому внутреннюю потребность.

Сейчас она казалась испуганной и заторможенной, но что с нею случилось, выяснить не удалось. Она либо сама до конца этого не понимала, либо боялась ему рассказывать. Денис разбирался в эмоциях Фаины лучше, чем кто-либо, и этот взгляд – пустой, звенящий, слишком многое повидавший – был на ней именно в моменты полного осознания.

– Дальше я сама, – спокойно сообщила девушка, оказавшись на своем этаже.

– Уверена?

– Абсолютно. Иди. Тебе здесь лучше не находиться.

– Ну ладно… как скажешь. Напиши мне, как придешь в себя.

Она выждала, пока Денис скроется на лестнице, и только затем двинулась в сторону кухни. Буря внутри улеглась так же легко и быстро, как и погода снаружи. Словно по мановению пальца.

Фаина знала, чего хочет, знала, что сделает и скажет. Впервые за последние годы в ней появилась уверенность в том, что избранный путь верен. Жесткая и бескомпромиссная борьба до последней капли крови. Желательно не своей.

Она приблизилась и застыла в проеме, словно должна была шагнуть на плаху. Палач, разумеется, был на месте – сидел за столом как ни в чем не бывало. Ни следа крови или недавней борьбы. Их взгляды встретились, словно в первый раз.

– Садись. Я ожидал тебя.

Глава XXVI,

в которой Фаина узнает много нового, но все еще ничего не понимает

О, сегодня я знаю: ничто на свете не претит человеку больше, чем идти путем, который ведет его к нему самому!

Герман Гессе, «Демиан»

Некоторое время Фаина стояла на месте и глядела на Яна, обреченно опустив руки вдоль тела.

Внутри нее велась борьба за правильное восприятие реальности. Мозг не знал, как лучше реагировать на происходящие события, о которых можно разве что в книге прочесть, и предпочитал впадать в состояние транса. Критерии адекватности сильно пострадали в последнее время, и во избежание еще большей катастрофы пришлось экстренно понизить их.

Ян медленно и поэтапно вел ее к этому дню и к этому моменту, дозированно впрыскивая свой яд безумия и страха, каждый раз слегка увеличивая дозу. А теперь у Фаины передозировка. Естественный итог.

Сейчас юноша выглядел спокойным, даже слегка виноватым, но стремился подавить ненужные эмоции маской уравновешенности, примять куда-нибудь внутрь, чтобы не заметили.

Он сидел за столом рядом с двумя кружками горячего чая и открыто смотрел на гостью. Словно полчаса тому назад не кинулся на нее зверем, потеряв голову от животной ярости. Ныне – полное самообладание. Уже ничто не разозлит его настолько сильно.

Но Фаина увидела его истинное нутро. Эту бездну тьмы от нее уже не спрятать, не замаскировать. Даже глядя в спокойное красивое лицо зеленоглазого соседа, она видит в нем то, что увидела однажды. Человеческая маска крошится и рассыпается. Но есть ли под нею кто-то, кроме чудовища, которое хочет, но не может убить ее?

Похоже, сейчас это и предстоит выяснить. Ян дал ей время осмыслить увиденное и лишь затем, так и не заметив реакции, повторил приглашение, снабдив соответствующим жестом.

– Присаживайся же, Фаина. – Он поднялся, чтобы подвинуть ей стул. – Нам есть что обсудить.

Она вздрогнула, нахмурилась, новым взглядом осмотрела кухню, мужчину, пар над кружками. Медлила, словно кошка, не уверенная в благих намерениях того, чья рука тянется погладить ее.

– Не бойся. После всего, что было, страха остаться не должно.

Да, он прав. Больше она не боялась за свою жизнь или здоровье. Ей стало безразлично в такой степени, когда разум дает сбой, реальность проседает зыбучими песками, а инстинкты самосохранения вырубаются за ненадобностью.

Чтобы перешагнуть последнюю границу, осталось лишь принять предложение Яна и сесть рядом с ним. Отбросив сомнения, так Фаина и поступила. Стул скрипнул. Девушка обхватила обеими ладонями обжигающую кружку с мутно-янтарным напитком.

– Я добавил меда с лимоном. Ты упрямилась, поэтому промокла и можешь заболеть.

– Угу, – кивнула она с нервно-смущенной улыбкой.

Неизвестно, что больше согрело ее в тот момент – плавный и тихий голос врага, что проявил неожиданную заботу, или восхитительный по температуре и вкусу кисло-сладкий чай.

Лаской Ян мог придать Фаине любую форму. И как только она полноценно оказалась в его власти, он значительно ослабил хватку. Может, это имел в виду Кирилл, когда советовал не сопротивляться…

Они стали пить чай и изучающе смотреть друг на друга. Ничто не могло бы отвлечь их от взаимного созерцания в таинственной тишине. Общежитие молчало, вечный стук его сердца замер на то время, пока двое должны были поговорить о самом важном.

Под теплой зеленью мужского взгляда Фаине стало на удивление комфортно. Тело больше не болело, а вкусный чай приятно согревал изнутри. Ян, который сидел сейчас перед нею, не имел ничего общего, кроме внешности, с тем Яном, что избил ее и сломал палец. Это был добродушный и умудренный жизнью человек, не способный на жестокие поступки.

И пусть это всего лишь маска.

Зато какая убедительная.

Фаина успокаивалась с каждым глотком, словно вместо чая прихлебывала умиротворение в жидком виде. Ян молчал, предоставив ей время, чтобы прийти в себя. Ждал, пока она заговорит первой. Но с чего начать этот сложный разговор, который давно назревал мучительно сладким, дурманящим плодом?

Фаина решилась заговорить, едва ее кружка опустела чуть меньше чем наполовину:

– Надолго ты здесь?

Вопрос слегка удивил его. Судя по движению густых темных бровей, он ожидал иного.

Ян откинулся на спинку стула и наградил смышленую соседку покровительственной улыбкой. Фаина засмотрелась на полные губы и благородные черты лица. Долгое наблюдение за ним вблизи погружало в приятный дурман. Словно только что видел чудесный эротический сон и никак не можешь отойти от него. И руки сами тянутся вниз, чтобы продлить эйфорию.

– Ненадолго.

– Я так и подумала.

Они неловко помолчали.

Ян не спускал с девушки пытливого взгляда, а ей хотелось лишь одного – чтобы он обнял ее прямо сейчас и пожалел, пообещал, что ничего подобного больше не случится, что он никому не даст ее в обиду.

Если бы только он прижал ее к себе своими сильными руками, погладил по волосам, покачал, как ребенка, она бы сразу разрыдалась и нажаловалась ему на весь мир. Она так устала быть сильной, что готова к знакам внимания откровенного злодея, лишь бы взять передышку.

Рассматривая широкие плечи, к которым так хотелось припасть израненной жертвой, Фаина заметила капли подсохшей крови на его одежде. Дружеское напоминание о том, кто на самом деле сидит перед нею, нелепо обмотавшись человеческой кожей.

Тот, от кого не стоит ждать ни жалости, ни сострадания, ни искренности.

– Ты человек?

В ответ он вновь неловко ухмыльнулся, словно оправдывался, что не может поведать всей правды. Фаине и этого было достаточно. Отсутствие утвердительного ответа – тоже ответ.

– Почему люди избегают очевидной истины? Предпочитают игнорировать ее. Я не понимаю этого в вас.

– Я уже много лет не знаю, в чем истина. Ее поиск только мутит рассудок.

– Одна из истин, открывшихся мне, состоит в том, что ты другая. Не лучше, не хуже окружающих, а просто иная. Отсюда с тобой столько проблем.

– Брось. Не хочу даже слышать ничего подобного.

– Фаина, хоть ты и не привыкла идентифицировать себя как нечто большее, нежели мозг и нервные окончания, а тем более сравнивать себя с остальными, ты – принципиально иная особь, и ничто этого не изменит. Все, что с тобой происходит, – прямое подтверждение моим словам. Неужели ты сама этого не осознаешь?

– Именно поэтому ты меня мучаешь? Я бы тогда многое отдала, чтобы быть обычной, незаметной для тебя.

– Как все остальные? Расходный материал. Мой взор надолго не задерживался на них. Но ты… Я чуть не проглядел тебя. Не заметил поначалу, какая ты. Чудаковатая, асоциальная и молчаливая соседка, которой нет дела до происходящего вокруг. С непримечательной внешностью. Без особых талантов и умений. Ты единственная восприняла меня адекватно – с самого начала – с опаской и недоверием. Пока все прочие слагали оды и сплетни в мою честь, ты избегала и боялась меня, презирала и даже пыталась поставить на место. Так нелепо и безуспешно. А выходкой с дрелью лишь приковала мое внимание. Это было забавно и так свежо. Так рискованно с твоей стороны! Не знаю, каким чудом сдержался, потому что планировал просверлить тебе череп. Быстрая, но болезненная смерть.

Ян помолчал, с блаженством на лице припоминая те события. Фаина рассматривала его лицо, ожидая продолжения. Пока он в настроении откровенничать, слушать нужно внимательно. Вдруг прозвучит нечто, что она сможет использовать против него? Иначе зачем еще она сидит здесь.

– Да… Ты одна не боялась показаться глупой или фанатичной всем остальным. Стояла на своем, даже если знала – посчитают неуравновешенной. Пока другие видели туман за стеклом, ты различала картинку слишком ясно, а потому не верила своим глазам. Я поражался твоей проницательности с того самого момента, как ты спросила, кто я такой. Ни у кого, кроме тебя, не возникало этого вопроса. И пока ты не задала его, стоя в моей комнате со сжатыми кулаками, словно растерянный ребенок, у которого отняли волшебную тайну, я и представить не мог, кто передо мною… Считал тебя такой посредственной. Такой обыкновенной. Одной из тех, кто проживает жизнь без твердых убеждений, без дерзких желаний, без стержня личности внутри. Без смысла или хотя бы поиска его. Как сильно я ошибался! Мой взор замылился, как у простого смертного. Людские страсти и грехи окутали меня слишком плотно.

Фаина слушала его со странным ощущением потаенной радости и в то же время сильной усталости, которая приходит, когда закончил тяжелое дело, но долго не можешь поверить в успешное завершение.

Он так много сказал, больше, чем когда-либо. Но она до сих пор ничего не понимала, не могла свести концы с концами, отыскать те логические фрагменты, что спаивают причинно-следственную связь.

Многое из того, что она услышала сейчас, не сходилось с реальным положением вещей. Многое звучало как лесть, и это было противно. Фаина понимала, что должна задавать вопросы, пока это возможно. Но совершенно не могла придумать, какие это должны быть вопросы, чтобы беседа продолжалась в том же темпе.

– Считаешь меня личностью, – криво улыбнулась она, а Ян глядел на нее неотрывно, внимая каждому слову, – у которой еще и смысл жизни имеется. Ну тогда ты совсем ничего не понял во мне. И в окружающих тоже.

– Я знаю, что говорю. И твое личное отношение к себе играет немаловажную роль в моих выводах. Сколько сотен молодых людей проживает в этих стенах, как думаешь? Не они ли – надрез нынешнего общества? Надрез, испускающий много гноя из беспочвенной любви к себе, примитивности суждений, стадности поступков, стереотипности мышления. Почему-то кругом так много людей, достойных всяческого презрения, но ты единственная среди них презираешь саму себя. И очень сильно, Фаина.

– Не беспочвенно. У всех есть причина любить или ненавидеть себя. Ты слишком обобщаешь. И я не понимаю, к чему ты ведешь, заговорив обо мне в подобном ключе.

– Ты не стремишься выделяться. Быть удобной для окружающих. Поддерживать социальные связи. Вести стандартную, «правильную» жизнь. Почему? Почему ты не живешь как все? Не развлекаешься в свободное время, предпочитаешь быть одна в своей комнате, наедине с собственными не слишком светлыми мыслями, пьешь, избегаешь общения? Тебе нравится так жить? Или ты не умеешь иначе?

– А я думала, это я буду задавать вопросы.

– Не язви, Фаина. Хоть это мне в тебе и нравится, но сейчас не самый подходящий момент.

Его тон подчинял, но раздражение уже прокатилось по шее.

– Я предупреждала: не надо говорить мне, как жить.

– Я только хочу знать одну вещь. Ты всегда была такой или стала после моего появления? Я на тебя так повлиял?

– У тебя мания величия.

– А у тебя нечто диаметрально противоположное. Искренне не понимаю почему.

– Не буду перечислять причины, их слишком много. К тому же мы тут сидим не для того, чтобы обсуждать всего лишь меня.

– А для чего же еще, по-твоему? Конечно, тебя, Фаина. И все, что с тобою связано.

– Нет, я этого не хочу. У психотерапевта я уже побывала.

– Зачем же ты пришла сюда? Чего ты хочешь больше всего?

Девушка задумчиво опустила глаза, выдохнула.

– Я хочу только, чтобы все оставили меня в покое. В первую очередь ты.

– Фаина… славная моя Фаина. Ты ведь хорошо понимаешь, что теперь я не сумею оставить тебя в покое. Тебе и самой это не нужно. Иначе зачем ты обращала на себя мое мимолетное внимание? Раз за разом. Если бы ты не заговорила со мной и, более того, не зашла в мою комнату, всего этого можно было бы избежать.

– Рано или поздно со мной должно было произойти нечто подобное. Я всю жизнь это предчувствовала. Мои действия тут ни на что не влияют. Это предначертано.

– Отчасти так. Не будь ты такой, какая есть, тебя ожидала бы иная участь – менее тяжелая и опасная, чем сейчас. Ты стала бы добычей, которой быстро насыщаешься. Пищей, которой вокруг в таком избытке, что она уже приелась.

– А кто же я для тебя, если не добыча?

– Трофей, о котором я лишь мечтаю.

– Я не понимаю, что означает эта фраза.

– Все, что ты только можешь с ней ассоциировать. Я знаю, у тебя на все есть десяток различных взглядов и восприятий. С этим сложно жить, пока не поймешь, что реальность так же многогранна, как и твои предположения о ней. Когда-нибудь ты поймешь, что это значит. Ты умная. Догадливая. У тебя отменная интуиция. Но почему-то, и меня это ставит в тупик, ты отказываешься воспринимать самые простые и очевидные вещи.

– Я боюсь, Ян. Я очень боюсь окончательно свихнуться.

– Ты правда думаешь, что этого еще не произошло? Ты даже не знаешь точно, реален ли я и все, что происходит с тобой последние месяцы.

– Мне кажется, я еще балансирую на грани.

– Тебе это кажется с самого начала, не правда ли? Сумасшедший никогда не поймет, в какой момент преодолел точку невозврата. Он не заметит ее. Однако все относительно. Многие вещи и события – не то, чем кажутся. И наоборот.

– Это просто слова, – горько усмехнулась Фаина. Ее чай закончился, и кружка остывала. – Опять твои загадки. Ребусы. Ты обложил меня ими с самого начала. Замуровал. Отсутствие конкретики и точных фактов на фоне того, что ты вытворял со мною, – сводило с ума. Я захлебывалась в своих теориях. Одна хуже другой, они душили меня. Это было… невыносимо. Жить и не понимать, что вокруг тебя происходит, чем ты это заслужила, почему именно ты? Видеть и ощущать вещи, которые не должны происходить. В которые никто не поверит.

– Ты много страдала, Фаина.

Ян наклонил голову, прищурившись, и голос его приобрел нежные, честные интонации. Девушка подняла на него глаза, полные горечи и отчаяния. Еще немного, и она бросится ему на грудь.

– Я измучил тебя, этого не скрываю. Было бы подло с моей стороны не признаться. В какой-то момент ты стала моим главным развлечением. Я не заметил, когда и как это произошло. Чувства людей так постепенны и так незримы, а я слишком очеловечился среди вас. Тебе нужна конкретика? Сейчас я могу ответить на вопрос, который интересует тебя больше всего. Но нужно ли это? Подумай.

– Думаю, нет. Все-таки нет. Я не хочу знать, кто ты на самом деле. Точнее, я не хочу слышать то, о чем давно догадалась. Когда вещи произносятся вслух, это делает их бесповоротными. Молчание дает слабую надежду. И я оставлю ее себе.

– Надежду на благополучный исход? – печально улыбнулся собеседник и безупречной длиннопалой рукой заложил за ухо отросшие волосы, с прищуром глядя внутрь пустой кружки, будто опасался смотреть куда-либо еще.

Фаина промолчала. Судя по интонации, благополучный исход в их ситуации маловероятен.

– Ты такой… – прошептала она, – естественный и человечный. Внешне. Не отличить.

– Уже не только внешне. Я уподобился вам. Точно так же, как вы, совершаю глупости, предаюсь распутству и праздности, меняю свой характер на полярно противоположный, теряю над собой контроль и… испытываю разные вещи. К другим людям. В основном негативные. Но хотелось бы познать весь спектр возможного в моем положении. Пока есть время.

Неожиданно для себя Фаина коротко всхлипнула и заплакала – почти беззвучно. По щекам текла теплая вода, горло сводило спазмами.

Она закрыла лицо руками, и Ян дал ей время прийти в себя, ничего не предпринимая. В этот раз он был чертовски терпелив и тактичен. Искренность и слезы этой девушки странно повлияли на него. Если физическая боль Фаины долгое время была вкусна, то боль душевная отныне как будто вредила ему самому.

Ян не ожидал, что соседка проявит мудрость и настойчивость в беседе, последующей сразу за избиением. В этом была настоящая сила, которой обладала Фаина, о которой она не ведала. В этом была тактика, которой заклятые враги придерживаются на войне: прекратить попытки, если они не приносят успеха, сменить стратегию, отбросить эмоции, чтобы получить информацию о враге. Наконец, совершить что-то нелогичное, чтобы обескуражить.

Ее действия, часто лишенные логики, были так естественны, что завораживали полным отсутствием фальши. Только животные, далекие от корысти и стратегий, полагающиеся лишь на инстинкты, могут вести себя так.

С непривычным трепетом Ян наблюдал, как Фаина, подавив рыдания, со свистом втянула воздух в последний раз и затихла, решительно вскинула голову. Ее глаза были красными, опухшими и блестящими, взгляд – пронзительный и острый. Ян приготовился слушать.

– Чем бы ты ни был, я тебя больше не боюсь. Хочешь убить меня – убей скорее, останови мою агонию. Не можешь – так хотя бы перестань портить мне жизнь еще сильнее. Этим ты ничего не добьешься. Кем бы ты ни был… мне все равно. Молчи. Сейчас я говорю. Не трогай моих друзей и близких. Не трогай их. Они не должны мучиться из-за меня. Если свободная воля человека для тебя имеет значение, оставь меня в покое, я тебя прошу, я тебе приказываю именем бога, если он существует, и того креста, что я ношу на шее.

Ян едва заметно отпрянул, скривился, стараясь скрыть свою реакцию.

– На твоем месте я бы не бросался такими словами в присутствии кого-то вроде меня. Но хорошо, я тебя услышал. Теперь послушай и ты меня. Ты первая, с кем я всерьез обсуждаю подобное. Ты не догадываешься, как тяжело мне приходится в тех рамках, которыми я должен себя ограничивать, чтобы находиться здесь. Я слишком многое сдерживаю в себе, дабы разительно не отличаться от вас, и не понимаю, как вы можете жить подобным образом. Если бы ты могла только представить, как много из того, что я привык делать, я сейчас делать не могу, ты бы поняла, что и твой перелом, и многое другое, что я хотел бы сотворить с твоим телом, входит в моем понимании в разряд вещей весьма несущественных. Выражусь яснее, чтобы ты могла осознать: несущественна для меня даже жестокая смерть детеныша любого существа, включая человека, что многих из вас приводит в оцепенение и шок.

По правде говоря, убить я могу и сам не моргнув глазом – ребенка или взрослого, неважно. Так что сломать кому-то палец или даже руку – в масштабе мироздания – событие довольно обыденное. Я творил гораздо более ужасные, по вашим меркам, вещи. Более масштабные. И, несмотря на все это, сейчас я прошу у тебя прощения. Заметь, я впервые делаю это за время пребывания здесь. Я перешел некоторую границу в общении с тобой, которую не должен был пересекать, но очень хотел. Я заслуживаю понимания хотя бы за то, что долго держался и не причинял тебе физического вреда. Ну, а потом… привычки и предназначение берут свое. Тем более в случае с тобой. В какой-то момент, я и сам не заметил, когда именно, все пошло по накатанной. Так что я очень прошу не держать зла за мое поведение. Видишь, я как никогда откровенен с тобой. Скажи мне, что ты об этом думаешь? Со всей честностью, на которую способна.

– Тебе интересно, что я обо всем этом думаю? Я думаю, что я очень глупа, если не избежала твоего внимания, а, напротив, привлекла его. Хотя не раз видела, чем это заканчивается для девушек, и не планировала для себя такой участи. Думаю, что нахожусь в безвыходном положении, куда сама себя загнала, и теперь не знаю, что мне делать, зависит ли что-нибудь от моих поступков. Думаю, что у меня до сих пор есть очень много вопросов, но не знаю, хочу ли слышать на них ответы, и вообще – сумею ли задать их правильно. Думаю, что ты чертовски странный с перепадами своего отношения ко мне. Думаю, что я просто хочу отдохнуть морально от всего этого сюра, прежде чем начнется самое главное. Я не знаю, что это будет, но уверена, что оно состоится в ближайшем будущем. Какая-то финальная точка. Я думаю слишком много вещей одновременно, всех и не перечислить.

– Люди такие странные создания. И удивительные. Я полагал, что научился понимать вас, но чем больше слушаю тебя, тем менее в этом уверен.

– Почему ты не мог быть таким мягким, как сейчас, все время?

– Ответить на это сложно на данном этапе наших отношений. Возможно, позже ты узнаешь больше и все поймешь. Скажу лишь, что пробовал быть разным, подыскивая подходящую форму для своего содержания. Но, кажется, так и не нашел ее. Не понял, каково быть вами. Полноценно. А очень хотел бы. Можешь считать это чем-то вроде повышения квалификации в моей должности.

– Кем бы ты ни был, но, раз уж ты живешь среди людей, веди себя по-человечески.

– Научи меня.

– Что? Я? Но я не… умею.

– Ты говоришь, сейчас я мягкий, но я не знаю, что означает мягкость. У меня не выходит отпустить тебя. Мне хочется, чтобы ты всегда была поблизости. Хотя бы то недолгое время, что мне осталось пробыть здесь. И я должен провести это время правильно. Мне нужно во многом разобраться. Я надеялся на твою помощь.

– После всего, что ты со мной сделал, ты ожидаешь от меня добра и понимания?

– А что такое добро? Что такое понимание? Как это ощутить? За все время, что я нахожусь среди вас, пока никто не проявил их ко мне.

– А ты этого заслуживаешь?

– Не знаю. Наверное, нет. Это обязательно нужно заслуживать?

– Ты ведь вел себя как последний ублюдок. Сам делал все, чтобы к тебе не испытывали светлых чувств. Только морочил голову девушкам и пользовался ими, а сколько их было, таких же, как Мила? Сколько из них потом попытались покончить с собой из-за того, что тебе стало скучно и ты выбросил их?

– Дело не в скуке. Но сейчас я не буду это обсуждать. Хочу говорить только о тебе. Не об остальных.

– Конечно. Ведь они для тебя всего лишь «расходный материал». Ты требуешь добра и понимания от добычи, чья кровь навсегда на твоих клыках.

– Мы с тобой на многие вещи смотрим под разным углом, Фаина. Не забывай, кто я.

– Знаешь, я устала. Только подумаю, что с тобой можно найти общий язык и договориться, как вновь натыкаюсь на острый угол.

– А иначе не будет.

– Чего ты от меня хочешь? Ты можешь сказать конкретно?

– Нет. У меня не получается сформулировать это желание. Но оно очень сильное. И требует, чтобы ты находилась рядом, пока я не уйду.

– Ты хочешь со мной подружиться? Общаться? Проводить время вместе?

– Я хочу получить от тебя буквально ВСЕ, что ты можешь мне дать как человек. Однако мое постоянное присутствие поблизости может сильно навредить тебе. Не говоря уже о том, чтобы мы с тобой…

Девушку передернуло. Лучше бы он договорил словами, а не глазами.

– Фаина, я прошу прощения за все, что делал с тобой все это время. О многом ты пока не догадываешься, но это было, и тебе пришлось испытать много боли из-за меня.

– И тебе действительно жаль? Ты раскаиваешься? Ты разве знаешь, каково это?

Ян молчал, слегка прищурившись. Кажется, ей удалось задеть его за живое. Она наконец поняла, где слабое место, и приготовилась метнуть туда копье.

– Тебе не жаль. И раскаяния ты не ощущаешь. Ты ни о чем не жалеешь. И извиняешься только потому, что так надо сделать, чтобы я остыла и не натворила глупостей. Например, не сбежала. Или не убила себя. Не так ли?

– Но это вовсе не означает, что я не желал бы испытывать раскаяние. Об этом я тебя и прошу. Помочь мне почувствовать что-то, кроме самых примитивных эмоций.

– Они дались тебе лучше всего? Ты не думал, почему именно они?

«У клинических психопатов недоразвиты доли мозга, отвечающие за сложносоциальные эмоции», – всплыл в памяти далекий голос Браль.

– Есть одна теория, и я бы ответил, но ты сказала, что не хочешь этого слышать.

С напряжением она осматривала привлекательного мужчину перед собой, вновь пытаясь убедить себя, что все это – правдоподобная до жути маскировка. И волосы, и кожа, и глаза, и губы, и само тело.

– Каков твой истинный облик? Я видела его?

– Частично да, но ты еще не готова увидеть все.

– Чем кончится этот разговор?

– А чем бы ты хотела его завершить?

– Хотела бы, чтобы ты выполнил все мои условия.

– Оставить в покое тебя или твоих друзей?

– И меня, и моих друзей.

– Ни одно из такого рода требований не будет выполнено. Все эти люди… особенно девушки, которые до сих пор уверены, будто любят меня. Поддаться мне и страдать из-за этого – их личный выбор, на который я не в силах влиять. Капкан не виноват, что хватает чью-то плоть, дробит кости, рвет сухожилия. Это капкан, и таким его сделали люди. В этом мы с ним не отличаемся. Наступить в него – либо осознанное решение, либо неосторожность. В любом из этих двух случаев капкан не может подвинуться, чтобы не поймать чью-то ногу. В конце концов, он там для этого и стоит. – Ян помолчал, позволив Фаине осмыслить аналогию. – К тому же, даже если я оставлю в покое твоих друзей, они все равно будут подвергнуты моему влиянию, пока я нахожусь рядом. Или пока они находятся здесь.

– Они могут умереть?

– Все могут умереть. Такова моя природа.

– Ян… Чего ты желаешь?

– Узнать, что такое желать.

– Чего бы ты хотел прямо сейчас? О чем ты думаешь? Что бы ты сделал, если бы не был ограничен рамками, о которых упомянул?

Он помедлил с ответом, внимательно осмотрев сначала девушку, а затем стол, за которым они сидели, словно оценивал на прочность и то и другое.

– Ответ придется тебе не по вкусу. Я не знаю, как описать то, что чувствую, когда ты задаешь мне такие вопросы. Полагаю, вы называете это «нравится».

– Ты ведь уже делал со мной то, чего тебе хотелось, правда? Когда терял над собой контроль.

– Сложно его сохранить: ты напрашиваешься на боль и повреждения. Будто специально меня провоцируешь. Винишь себя в чем-то и хочешь наказать. Это так человечно.

– Если думаешь, будто мне нравится, когда мне ломают пальцы, ты ошибаешься.

– Уверена ли ты в этом? Разве то, как я мучил тебя физически, не облегчало твою душу? Не помогало прийти к себе? Возможно, мое появление поблизости вполне естественно и предсказуемо для человека, который привык себя ненавидеть.

– Хочешь сказать, ты здесь из-за меня? Это я тебя… призвала? Придумала? Заставила так к себе относиться? Ты перекладываешь ответственность.

– Ответственность всегда на людях.

– Ну а ты что? Ты не имеешь свободной воли и не делаешь того, что тебе хочется?

– Имею и делаю. Но исключительно с вашего позволения. Мы отклонились от темы.

– Какой темы? О чем мы вообще говорим все это время? – Фаине хотелось истерически хохотнуть. А еще – выпить. Крепкого, и побольше.

– Все вернется в свое русло, когда я уйду. А пока… что ж, я услышал тебя. И постараюсь исправиться. Но всех твоих пожеланий выполнить я не могу. К тому же у меня есть и свои условия.

– Какие же? Что еще я должна сделать?

– Прими меня.

– Что означает – прими?

– Не избегай. Не провоцируй. Не сопротивляйся.

– Ты хочешь подчинить меня. Но я не твоя рабыня. И не вещь. Этого никогда не случится.

– Тем хуже. Ибо твоя непокорность и порождает желание подчинить и многократно усиливает его.

– И ради чего все это? Допустим, ты получишь свое. Все, что хочешь. Воспользуешься мной, убьешь, не знаю, что еще сделаешь, – воля твоей фантазии. Что дальше?

– Дальше мне незачем будет оставаться здесь. Теперь я понимаю, что в этот раз пришел не зря. Я нашел не то, что искал. Но найденное оказалось гораздо лучше первоначально искомого.

– Господи. – Фаина закрыла лицо руками и продолжительно выдохнула, чтобы успокоиться. Она вдруг начала нервничать, словно из-под толстого слоя ваты вынырнула. – За что мне все это… за что…

– Некорректный вопрос. Скорее следует спросить: для чего?

Она глянула на него в промежуток между пальцами и снова спряталась за ладонями. Вот бы сейчас зажмуриться сильно-сильно, распахнуть глаза, а рядом – никого нет! И не было никогда. Фаина подавила очередной позыв рассмеяться от собственной беспомощности и ничтожности.

– Почему я? Почему? Посмотри, сколько вокруг людей.

– В самом начале нашего диалога и объяснил, почему именно ты. Тебе следует смириться.

– Смириться и терпеть? Ну уж нет. Не будет такого.

– Предсказуемый ответ.

– Ты бессмертен? – Девушка вскинула голову, ухватившись за слабую надежду: возможно, его все-таки можно убить?

– Ты всегда можешь проверить это, я не запрещаю. Будет забавно понаблюдать. Но будь готова, что в ответ на агрессию я и сам ожесточусь. Мне близок «принцип зеркала».

– Когда ты исчезнешь?

– Ты поймешь.

Хотелось выть от невозможности повлиять на то, как складывалась ситуация. Запустив пальцы в волосы на висках, Фаина вдруг поняла, что ничто не держит ее здесь и весь их разговор продолжается по взаимной инициативе. Если она замолчит, все закончится. Она может подняться и уйти к себе. Прямо сейчас.

– Предлагаю компромисс. – Девушка поднялась и положила кулаки на стол. – Я не провоцирую тебя, не лезу на рожон, не пытаюсь ничего выяснить. Чтобы принять тебя, мне нужно время все как следует обдумать и проанализировать. Поэтому ты, со своей стороны, дашь мне это время. И не будешь меня трогать. Совсем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы подготовиться. А потом поговорим. Идет?

– Как я узнаю, когда ты будешь готова?

– Ты поймешь.

– Мне не нравится этот план. Он снова сковывает мне руки. Я тоже устал сдерживаться. – Ян поднялся со стула и стал выше Фаины на голову. Пришлось вскинуть подбородок, чтобы не отрываться от его гипнотически зеленых глаз. – Но я обещаю, что буду стараться, если ты пообещаешь, что после этого меня ждет вознаграждение.

– Обещаю.

Ян неотрывно глядел, как девушка вышла из-за стола, а затем и из кухни, не встретив никаких препятствий. Как чудесна она казалась ему в своей настойчивости, проницательности, бесстрашии и искренности. Он оставался под впечатлением от ее поведения, как и она – от его сладких речей и спокойного нрава.

Ян оставался Яном, даже будучи непривычно мягким. Все тот же обольстительный змей с внешностью идеального мужчины. Каждое его движение завораживало. Каждая интонация пленяла и обещала, заставляя игнорировать саму суть озвученных слов.

Нельзя сказать, будто Фаина пребывала в шоке от того, как круто развернулись события всего за пару часов. Ей казалось, что ее тело остается в реальности, а рассудок давно выпал, витает где-то очень далеко, не реагирует на происходящее должным образом. Да и каких реакций можно ожидать, когда события давно перешагнули рамки допустимого. Разум на подобное не рассчитан.

Как ни странно, все закончилось довольно неплохо. Если не думать о ближайшем будущем, все очень даже нормально. Но у всего есть предел. Допустим, сейчас он затихнет на некоторое время, даст ей оклематься. Такое уже было. Но что будет дальше? Фаине казалось, что кто-то из них должен убить другого. Иным дело не кончится. И побег не поможет.

Она сошла с ума, и с этим стоит свыкнуться окончательно. Ян сказал: «Сумасшедший никогда не поймет, в какой момент преодолел точку невозврата».

Когда эта точка была у Фаины?

А Ян точно существует?

У нее ведь не может быть шизофрении. Все реально. Выдумать такое просто не получится, даже если постараться. Да, при проверке выяснилось, что она имеет высокую предрасположенность к этой болезни, но не могло же все развиться и начать прогрессировать так быстро!

Что Инесса Дмитриевна рассказывала об этом?

Шизофрения – целый комплекс расстройств, расщепление процессов мышления, а не раздвоение личности, как принято считать у обывателей. Фаине никогда не казалось, что внутри нее есть еще одна личность со своим голосом и мнением. Все было иначе: одна Фаина, но разбитая на множество фрагментов, и каждый фрагмент, словно осколок зеркала, под своим углом отражал свет реальности, поступающий извне.

Собрать кусочки, чтобы увидеть отражение полностью, никогда не удавалось. Как следствие, не получалось понять ни саму себя, ни окружающих. Бесконечные попытки разобраться, что с ней происходит, что с ней не так, ни к чему не приводили. Теперь становится ясно почему.

Глядя в разбитое зеркало, единой картинки не увидишь. Увидишь множество – и каждая будет неправильной.

Но этого недостаточно. Что еще?

Неспособность мыслить здраво и логично преследовала Фаину с подросткового возраста. Период, когда и начинает в большинстве случаев формироваться шизофрения, но ее первичные симптомы слишком схожи с базовыми признаками пубертата, чтобы кто-либо, включая больного, обращал на них особое внимание.

Можно ли считать распадом процессов мышления то, что ей зачастую не удавалось трезво оценивать ситуацию, в которой она находится, и искать алгоритмы ее решения? Или то, что все чаще Фаина не воспринимала себя как сущее, а благодаря нарушенному восприятию внешнего мира выпадала куда-то за границы, наблюдая за собой словно извне?

Браль упоминала редуцированные эмоциональные реакции, но это у Фаины было и прежде: когда она в последний раз искренне смеялась, радовалась, сопереживала или сочувствовала кому-либо?.. Если такое и было, то очень давно и в слабо выраженной форме.

Больше Фаина ничего не могла припомнить из разговоров с Браль, но вдруг поняла, что где-то в ее комнате валяется маленькая памятка об отличительных признаках прогрессирующей шизофрении для тех, кто склонен к ней и уже испытал на себе первые симптомы.

Полчаса девушка потратила, чтобы найти пожелтевший, покрытый паутиной листок формата А5. Она села на край кровати и поднесла его ближе к глазам.

Помимо расстройства восприятия и неадекватного или пониженного аффекта к ярким признакам относились слуховые галлюцинации. Фаина сразу вспомнила шум в темноте почти каждую ночь, будто кто-то скребся под дверью или даже стоял рядом с кроватью, едва шурша одеждой. И каждый раз там никого не было.

«У человека, больного шизофренией, могут отмечаться дезорганизация мышления и речи, их необычность, псевдогаллюцинации, бред. В силу ряда причин заболевание часто сопровождается социальной изоляцией.

Основные негативные симптомы – утрата или отсутствие нормальных реакций: снижение яркости переживаемых эмоций и эмоциональных реакций – снижение аффекта, скудность речи, неспособность получать удовольствие, потеря мотивации, желания и волевого побуждения.

У больных шизофренией с большой вероятностью диагностируются сопутствующие расстройства, в числе которых депрессии, тревожные расстройства, обсессивно-компульсивное расстройство, а также сопутствующие соматические заболевания, включая диабет, сердечные и легочные заболевания; повышается риск алкоголизма и наркомании…»

На этом моменте Фаина отбросила памятку подальше от себя, повалилась на кровать и расхохоталась. Почему она не прочла ее раньше? Этого было вполне достаточно, чтобы сделать выводы.

Хорошо, допустим, она больна. Но усомниться в реальности Яна и всего связанного с ним – трудно. Он не может оказаться галлюцинацией: другие люди видели и слышали его, она прикасалась к нему.

Ян – существо из плоти и крови, кем бы он ни был там, внутри. Так что же из происходящего – реальность, а что – плод психического расстройства? Как разобраться в этом экспериментальным путем? Все гораздо хуже, чем предполагала Инесса Дмитриевна.

Глава XXVII,

в которой Фаине читают стихи

То, что большинство людей называет миром, есть только имя <..> Все находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни, и каждый [находится в войне] с самим собой.

Платон, «Законы»

После заключения мирного соглашения с мучителем Фаина не ощущала, будто жизнь разительно изменилась.

Больше изменилось личное отношение к ситуации. На многие вещи теперь можно смотреть с молчаливым смирением, уже не рассчитывая на помощь извне. Пути назад все равно нет. Одно угнетает – спустя какой-то срок договор достигнет предела. Но соблюдение его условий позволяет хоть немного пожить спокойно и морально подготовиться.

Точно так же, как после возвращения из клиники, Фаина строила планы на период затишья перед разрушительной бурей, которой не ведал свет. Требовался срочный косметический ремонт – залатать все трещины, чтобы с достоинством встретить то, что надвигается.

Сложно понять, как провести отведенное время, чтобы ощутить всю полноту жизни, если прежде сидел за кулисами, не понимая, зачем вообще тебе дана возможность выступать на сцене, имеет ли это смысл. К чему привело подобное существование? Скоро с ней произойдет нечто ужасное, а она судорожно пытается напоследок ухватить побольше от блюда, которое так и не распробовала за двадцать с лишним лет.

Проводя день за днем в относительном спокойствии, девушка подготавливала себя к худшему. К чему стремится Ян? Морально уничтожить ее, превратить в свою рабу, слугу или протеже? Или принести в жертву.

Почему-то ей казалось, что логическим завершением их отношений должна стать смерть. Но, так как убить соседа у нее вряд ли получится, умереть, очевидно, придется ей. Эта догадка не покидала ее даже в моменты хорошего настроения, скрипела песком на зубах, мешала соринкой на ресницах.

Можно лишь догадываться, что конкретно для нее готовит тот, кого все зовут человеческим именем. У Фаины на этот счет имелись свои теории, и они в своей жестокости казались весьма близки к истине.

Спрашивать напрямую она не решалась, хотя могла. Могла в любой момент пойти к Яну и задать любой вопрос – ныне все преграды к прямым диалогам дымились в руинах. Он сам намекнул, что скрывать от нее правду уже не имеет смысла и он готов дать ответы, если только она хочет их услышать. Но Фаина не была готова ни к чему из того, что ожидало ее в ближайшем будущем.

Ей дали лишь намек на то, как все произойдет. Ключевой момент – это принятие. Фразочка из собраний для анонимных наркоманов. «Признай, что у тебя есть проблема, и только после этого двигайся дальше». «Принятие своей зависимости – главный шаг на пути к выздоровлению» и бла-бла-бла.

А что будет, если принять свою зависимость от Яна? Свое полное бессилие, когда он поблизости. Свой страх оказаться в его власти без остатка и потерять себя. Как принять свою ничтожность перед этим беспощадным цунами, который поднимается на горизонте и с каждой минутой лишь растет, приближаясь, обещая неизбежное? Поможет ли это ей или, наоборот, ввергнет глубже в бездну без возможности отмотать назад?

Фаина ощущала, что с хрустом наступила в тот самый капкан, о котором упоминал Ян в своей безупречной аллегории. Наступила обеими ногами, да еще проверила – крепко ли застряла?

Непроходящий ужас перед неизвестным стал ее повседневностью, как ранее жажда. Мука была бесконечной и бесстрастной, как и взгляд того, из-за кого она началась. Механизм, сотворенный хтоническими божествами из самого прочного металла, схлопнулся, принимая новую добычу на старую приманку. Безразличный к мольбам и слезам. Бездушный. Он видел таких, как она, бессчетное количество раз. И все они были одинаковы.

Девушка бросила даже думать о том, чтобы в чем-то разобраться, и тем более не ждала внезапного постороннего вмешательства, которое спасет ее из когтей. Ситуация сложилась таким образом, что искать из нее лазейку было бессмыслицей. Все большое начинается с малого. Так полагала Фаина, одновременно догадываясь, что большое и малое суть одно и то же.

Самая тяжелая, испепеляющая, разрушительная зависимость от чего-либо начинается с мелочи, чего-то несущественного, мимолетного и безобидного. Одной сигаретки в компании, одной дозы для настроения или одного беглого взгляда на нового соседа, что гремит молотком в своей комнате, свирепо нахмурившись. Внезапно проснувшееся любопытство! Как дорого приходится теперь за него платить.

Тот момент предопределил буквально все, что происходило, и все, к чему они пришли. Тот момент завязал длинную цепочку событий, что привела к чудовищным последствиям.

А что, если получится избежать смерти? Какой-то частью себя она все еще грезила об этом. Неким невероятным образом, благодаря чуду или удаче. Нет, это вряд ли. И ни с кем нельзя поделиться своей печалью, никому не поплакаться в плечо, мол, скоро умру, а ведь молода, и жизнь так несправедлива, почему именно я?

Никто не поймет ее, никто не поможет. Устраивать новую попытку побега уже не имеет смысла, да и выглядеть будет глупо. А еще это может разозлить Яна. Он опять покалечит ее, и круг замкнется.

Часто Фаина замирала, прислушиваясь к себе, и ловила себя на ощущении, будто снова и снова разгоняется, чтобы с разбега удариться об одну и ту же стену. Затем ждет, пока тело оправится от удара, отходит на достаточное расстояние и разгоняется еще раз. При этом поблизости есть дверь, через которую в теории можно пройти, но как подобраться к ней – большой вопрос.

Дверь могла бы помочь Фаине вырваться из болезненной зацикленности, по которой она бегает уже давно – круг за кругом, словно морская свинка в своем колесе. А снаружи клетки стоит кто-то большой и страшный, его глаза размером с луну, он наклоняется, чтобы наблюдать за своим питомцем: правильно ли он бегает, достаточно ли он страдает?

Или он следит, размышляя, когда животное сообразит, что с колеса можно сойти? И сделать это следовало давно.

Но питомец очень боится, поэтому бежит дальше, стараясь не думать о том, что случится, если вдруг выдохнется. Бежать ему привычнее, а колесо уже как родное. Перемены пугают. Мало ли что там. Вдруг за пределами маленького замкнутого мира все гораздо хуже?

В принципе, вблизи смерть не так страшна, как казалась при взгляде с дальней дистанции. Особенно если будет быстрой и безболезненной. Разом избавиться от мучительного бреда, затянувшегося на долгие годы, от сплошного метастаза жизни и мышления – не худшая перспектива.

Может быть, Ян принесет долгожданное облегчение? Прекратит существование, ставшее невыносимым до желания взвыть. Он же не виноват! Как будто до его появления ей прекрасно жилось. Нет… Ян – всего лишь катализатор, кульминация ее убогой жизни.

Возможно, его появление, как он и намекнул, естественный итог многолетней ненависти к себе, борьбы с тем, кто она есть на самом деле, финал ее попыток перекроить себя в полноценного человека, в личность. Апофеоз бесконечных проигрышей.

Нельзя сказать, что мысль о приближающемся разрешении конфликта хотя бы отчасти не прельщала Фаину. Глядя на ситуацию с иной стороны, ей нравилось думать, что скоро для нее все наконец кончится. Навсегда. Прекратится ежедневная пытка без возможности спастись. И дело тут не столько в Яне, сколько в ее личном отношении к себе, в том, как ее воспринимают люди, а она – их.

В том, как абсурден мир, в котором она вынуждена существовать, и несправедливы правила, которым она обязана подчиняться.

Если подумать, вся ее бытность была лишь суррогатом, неумелой попыткой жить. Без настоящих друзей, юношеского веселья и искренних эмоций. Что хорошего она может вспомнить сейчас, накануне гибели? Чем таким особенным отличалось ее пребывание в мире живых, чтобы цепляться за оболочку из плоти и крови, ту самую, которая всегда вызывала лишь презрение?

Давно пора избавиться от низменного страха, но не выходит. Никак не выходит. Есть вещи, которые сидят в подкорке, как отпечатки чего-то очень древнего, первобытного. Их не вытряхнуть, не оттереть, не смыть, даже если хорошо понимаешь, насколько они глупы и бесполезны.

Ян был уверен, что Фаина принципиально иная, но она-то знала: она такая же серая пустышка, как все остальные. Безликая и посредственная. Да к тому же морально и психически неполноценная: так и не научилась нормально общаться с людьми, заводить полезные знакомства, шутить и поддерживать диалог в компании; так и не разобралась ни в собственных желаниях, ни в возможностях; так и не сделала ничего полезного для общества или хотя бы для себя; так и не распутала пульсирующий клубок своих фобий, комплексов и паранойи.

Всю сознательную жизнь занималась саморазрушением, разлагалась и ненавидела себя за это.

А теперь – все.

Неужели кончается именно так?

Без шансов что-то исправить, начать сначала, как в драматических сериалах. Никто не смилостивится и не скажет: «Ну ладно уж, иди, попробуй еще раз». Жизнь прожита глупо и бессмысленно. Но смерть освобождает от всего, включая самобичевание и сам страх, в этом ее основная прелесть. Приятно опустошает и дарит какие-то новые крылья, которых нет у живых бабочек. Их трепет приподнимает тело и овевает прохладой мысли, придает легкость, почти забвение.

Не в силах определиться, как она относится к предстоящим событиям, Фаина вновь распалась на две враждующие части.

Первая кричала, топала ногами и бунтовала, ни в коем случае не желая опускаться на колени перед кем бы то ни было и принимать текущее развитие событий как данность. Вторая – и с каждым днем она становилась сильнее – давно со смирением возложила голову на плаху и ожидала своего часа, зная, что предрешенного не избежать, как ни лезь из кожи вон, что именно так все и должно было в итоге случиться, что остается лишь философски осмыслить жизнь и с достоинством покинуть ее.

Потому что рано или поздно умирает каждый.

Постепенно можно свыкнуться с любой, даже самой чудовищной мыслью. Ведь есть смертельно больные люди, и рано или поздно они перестают истерить, просыпаясь по утрам и вспоминая диагноз. Вместо этого они печально улыбаются невидимому палачу в дверном проеме, поднимаются с постели, идут в ванную, где смотрят на себя в зеркало, а потом и завтракать. Словом, живут как и все, только с надломленным хребтом внутри.

Время шло, и Фаина вела моральную подготовку, в процессе которой медленно разливалось в ней убийственное смирение. Она наконец нашла время увидеться с братом и созвониться с родителями, понимая, что общается с родственниками в последний раз.

Хорошенько все обдумав, девушка написала заявление по собственному желанию и, со спокойствием удава вытерпев взрыв негодования Степы, отработала еще неделю и стала свободной птицей, если так вообще можно выразиться в ее положении. Благо некоторые сбережения у нее имелись.

Ян поступил великодушно и слово свое сдержал – оставил Фаину в покое на некоторый срок. Новых избиений или фокусов не предвиделось, и постепенно все пережитое приобретало черты нечеткого сна, границы которого размываются с ходом времени. Это ощущение сводило с ума, потому что снова ставило под вопрос реальность некоторых событий из прошлого.

А было ли это на самом деле? Или она снова что-то придумала, приукрасила, дополнила реальность? Но в красноречивом взгляде соседа значился четкий ответ, и эта ясность убивала.

Он не заговаривал с нею, но когда они пересекались на улице или на этаже, на лестнице или в очереди в душевую, в магазине или в столовой неподалеку – глядел на нее многозначительно. Темно-зеленые глаза не стремились напугать или подавить, они лишь напоминали об уговоре, на время лишая рассудка своей выразительностью. Пусть это не настоящие глаза, а бесподобный камуфляж того, кого все называют Яном, но Фаине хотелось вечно видеть их перед собой.

Неужели вопреки всему, что между ними было (и будет), чудовище по-прежнему привлекает ее? Обычно не падкая на внешность, краем разума девушка осознавала, что кровь ее бурлит, а гормоны воспламеняют тело. Ни один обычный парень ранее не вызывал в ней такого бесконтрольного влечения, как этот, от которого шла максимальная опасность.

Могла ли она ощущать подобное к кому-то, кто не причинял ей боли, не угрожал ее жизни?

Случайно или преднамеренно, но Ян выглядел именно так, как требовалось, чтобы в глазах Фаины приобрести статус идеального внешне мужчины. Поначалу все в нем отталкивало, казавшись слишком искусственным, напитанным фальшью и ядом. Но время шло, и Ян менялся у нее на глазах – становился более эмоциональным, более похожим на людей… Вживался в свое тело, учился им управлять.

А может, он менял типаж и темперамент в зависимости от жертв? Мимикрировал под их вкусы, чтобы привлечь ближе, войти в доверие и усыпить бдительность. Чтобы затем было еще больнее им и еще приятнее ему.

После перемирия прежнего Яна – жестокого, грубого тирана – словно взяли и переписали начисто. Неужели он действительно не мог силою взять то, чего давно желал? Зачем ему требовалось, чтобы Фаина по собственной воле подчинилась ему, склонила голову, приняла его? Или хотя бы пообещала сделать это, чтобы он стал таким тихим и покладистым.

Значит, не всего можно добиться силой, кем бы ты ни был. Значит, свободная воля человека для таких, как Ян, все еще имеет вес. А пока эта воля не сломлена, он будет изводить ее, превращая жизнь в бесконечно повторяющийся кошмар.

Интересно вот что: почему Ян так легко поверил ее обещанию? Может, слишком очеловечился и сглупил, а может, точно знал, что врать в ее положении не имеет смысла, понадеялся на ее благоразумие или поверил искренним слезам.

Или же его одурманила сама мысль о том, что вскоре Фаина поднимет белый флаг и перестанет сопротивляться. Он сможет делать с нею все, что ему заблагорассудится. И никто уже не помешает. Поэтому и смягчился, чтобы она не передумала. Сделал вид, что идет у нее на поводу, как и она сделала вид, что идет на поводу у него.

Фаина догадывалась, что он сотворит с нею первым делом, но это не казалось ей ужасным. Втайне она давно мечтала об этом, даже больше – ее тело требовало этого, вопило диким животным, особенно в присутствии соседа. А все, что он позволял себе с нею, почему-то лишь усиливало желание, укрепляло его в бегущей крови, во внутренних органах, в пульсации мозга.

Как и то, каким он умел быть, например, сейчас – спокойным, уравновешенным, выжидающим.

Со временем Фаина заметила, что Ян перестал с кем-либо встречаться. Больше никто не бегал к нему по ночам, никто не крался в одном одеяле под покровом тьмы из его комнаты, никто не сидел на полу, рыдая, под его дверью, не умолял вернуться или простить.

Возможно, эту роль берегут как раз для нее и вскоре она лично познает глубокое безразличие своего истязателя. Ну а пока что место новой пассии Яна непривычно пустовало. На этаже об этом вполголоса переговаривались.

«А что это наш Ян теперь один?»

«Наверное, влюбился в кого-то. Вот и страдает».

«Ну, наконец-то. Пусть пострадает, ему полезно».

«Надо же, даже такие, как Ян, однажды остепеняются».

«И все равно очень странно».

Новенькие первокурсницы посчитали это хорошим шансом применить свои навыки соблазнения. Фаина с мрачным безмолвием наблюдала, чем увенчаются их попытки. Предостерегать кого-либо она уже не видела смысла. Не в ее положении спасать утопающих, ее саму давно утащили на дно, любоваться трупами предшественниц.

Адекватный человек заметит, что с Яном что-то не так, и лезть к нему не станет. Но адекватности первокурсницам явно не хватало. Они по очереди, словно составив расписание, пробовали с Яном поболтать, познакомиться ближе, заманить к себе в комнату просьбами о мужской помощи вроде перестановки мебели.

Их фантазия работала плохо, как сюжетные клише из порнофильмов, но упорство с лихвой восполняло хромое воображение.

В глубине души Фаина опасалась, что Ян может сорваться и вновь стать прежним – по старой памяти схватить свежую добычу, что охотно плывет в сети. На рефлексах. Боялась услышать ночью стоны из 405-й, словно, если Ян переспит с кем-то, это уничтожит и без того слабое взаимопонимание, что едва проклюнулось между ними.

Фаина ревновала, но разве могла она себе в этом признаться?

Угрюмый сосед на уловки первокурсниц осмотрительно не поддавался. Он много читал, готовил, погрузился с головой в искусство и культуру, в частности – пропадал на репетициях той самой постановки, куда приглашал Фаину и очень надеялся, что ее не придется вести силой. Ведь она обещала ему стать послушной.

Она ему обещала. А предателей, как известно, пережевывают в пасти Дьявола на самом дне ада[22].

Затишье перед бурей позволило девушке больше узнать о шизофрении благодаря ознакомлению с научными исследованиями в этой области. Уже без удивления и даже без жутких мурашек по спине она обнаруживала в себе больше мелких особенностей тяжелого недуга, что помогало ей примириться с ним, насколько это возможно.

Фаина понимала, что ее болезнь никак не отменяет Яна и все грядущее. Скорее наоборот, эта особенность ее мозга и поведения как раз и навлекла на нее зло.

Контакты с окружающими медленно угасали, однако в нынешнем положении это ничуть не тяготило. Все к этому шло и ранее, не стоило стараться, поддерживая с кем-то вроде Милы или Даши квазидружеские отношения. Что стало с бывшей подругой, позволившей загипнотизировать себя, Фаину больше не интересовало. На кону стояла ее собственная судьба, то и дело норовившая трагически оборваться.

Всего пару раз девушка задумывалась о суициде. Представляла, как ее остывшее тело обнаружит Ян, как он отреагирует на это. Она могла бы разрушить все его планы. Но пользы от такого поступка лично для нее не будет никакой: в обоих случаях она умрет, разнится лишь способ.

Всерьез рассматривать самоубийство как выход из ситуации нелепо, но помечтать о том, как взбесится Ян, осознав, что добыча ускользнула прямо меж пальцев, что он проиграл, что его щелкнули по носу, доставляло удовольствие, граничащее с восторгом.

Будто бы он сам не мечтает лишить ее жизни.

Прошло около двух недель с того момента, как Ян сломал ей палец в приступе гнева. Видимые повреждения бесследно зажили. Фаина находилась в своей комнате, читала свежую статью доктора медицинских наук о когнитивных механизмах мозга и параллельно размышляла о том, что терпению Яна, должно быть, уже подходит конец и вскоре он напомнит ей об уговоре; размышляла и о соседках, которые косо посматривали на нее, скорее всего связывая новое поведение Яна именно с нею; о дурном предчувствии, которое мучило ее с самого утра.

Что-то должно было произойти, и нетрудно догадаться, с кем это связано.

Стук в дверь ничуть не удивил Фаину, привыкшую во многом полагаться на интуицию. Это, конечно, мог быть кто угодно, но зачем себя обманывать? Девушка поменяла положение тела, чтобы встретить гостя лицом к лицу, но подниматься с кровати не стала – не было желания и сил.

– Войдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату вплыла сначала одна половина тела, затем и вторая. С несвойственной ему нерешительностью молодой человек постоял у входа, бегло осматривая помещение, словно находился тут впервые.

Одет он был просто и вполне по-студенчески, но любая одежда, включая старые джинсы и клетчатые рубашки, восхитительно на нем сидела. Фаина обратила внимание, что ступни гостя, как всегда, босые. Она отметила в виртуальном блокноте как-нибудь спросить его об этом, но точно не сейчас.

– Привет. Ты что-то хотел?

«Игра в дурочку началась».

Фаина почти не нервничала в его присутствии, только сердце чуть ускорилось, как на уроке математики в школе, когда могли вызвать к доске – отвечать домашнее задание, которое ты не сделал. Но по сравнению с тем, что было раньше, это ерунда. Внешний вид Яна взволновал ее женскую натуру, и она приподнялась в постели, понимая, что обязана отреагировать на его появление в своей обители. Обязана уважать его присутствие.

– Я могу приблизиться?

– Тебя теперь волнует мое позволение?

– Поверить сложно, но да.

– Конечно. Проходи. Присаживайся.

Она думала, Ян сядет в кресло в метре от кровати, но он опустился на пол прямо перед нею и принял позу лотоса. И обратил к ней свое благородное лицо, в котором каждая черточка была идеальна и вызывала восхищение: от демонических темно-зеленых глаз до правильной формы носа, черепа, подбородка, от цвета кожи до густоты волос и ресниц.

Ян был гладко выбрит, а неизменные бакенбарды, зачесанные назад вместе с основными волосами, прикрывали верхнюю часть ушей. В левой мочке красовалось маленькое серебряное кольцо.

Идеальный. Совершенный. Смертоносный.

Фаина поняла, что залюбовалась им и потеряла ход времени. Будь перед нею кто-то вместо Яна, стоило бы испытать стыд и неловкость. Но с ним все было иначе, и девушка, поначалу смутившись, тотчас поняла: он так же сидел и разглядывал ее лицо несколько минут, ни слова не говоря. Значит, все нормально.

– Ты хотел о чем-то поговорить?

Фаина едва сдерживалась, чтобы не обнять его голову, наклонившись совсем чуть-чуть, и не прижать к груди. Сейчас Ян глядел на нее снизу вверх глазами преданного пса, любимца всех соседских детей. Внезапный приступ нежности удивил и смягчил ее.

– Конечно, я пришел поговорить, Фаина. – Похоже, ее имя он отныне произносил исключительно со своей специальной интонацией. – Точнее, спросить тебя.

– О чем?

– Готова ли?

– Нет, Ян. Я не готова. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть готова к… этому всему.

Она не знала, куда ей деться от всепоглощающего взора в двадцати сантиметрах от своего лица.

– Я подозревал, что наш с тобою план провалится, – спокойно проговорил он. – Это была глупая затея, но я на нее пошел. Знаешь почему?

– Потому что поверил мне?

– Потому что надеялся получить обещанное. А теперь понимаю, что обманут, ведь свою часть контракта выполнял безукоризненно.

– Прости, Ян. Тебе не понять, каково мне… Принять грядущее очень тяжело.

– Тебе всегда тяжело принимать любые перемены, не так ли?

Она подумала и кивнула.

– Что же мне теперь с тобою делать, Фаина? – задумчиво протянул сосед.

– Очевидно, все, что тебе хочется.

Ян помолчал, рассматривая ее лицо так, словно надеялся, что она пошутила.

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь.

– Разве не этого ты хотел? Чтобы я перестала сопротивляться.

– Думаешь, сейчас я накинусь, чтобы изнасиловать тебя? – Его интонация вызвала жар на шее, а затем и в промежности.

– Прозвучало как риторический вопрос.

– Фаина… Позволь продемонстрировать, что мои намерения относительно тебя не столь примитивны и низменны, как ты могла представить.

Ян стал подниматься с пола.

– Что ты задумал? Ян, стой, нет, я же почти голая.

– Это даже хорошо, – с усмешкой заверил он и ловко забрался к ней под одеяло.

Фаине стало невероятно стыдно за небритые ноги, тонкую ночнушку и отсутствие бюстгальтера, непричесанность, немытость и запах изо рта. Ей пришлось подвинуться и лечь на бок, спиной к стенке, чтобы они вдвоем уместились на довольно узкой кровати.

Стараясь не упасть, Ян также устроился на боку лицом к ней и для удобства положил на Фаину руку, которая оказалась тяжелой, точно каменной, и почти обхватила ее тело, кончаясь где-то за спиной. Лоб ко лбу, нос к носу, так они лежали, глазея друг на друга. Она – с тревогой и непониманием, он – с любопытством.

– Боишься? – шепнул Ян, и предательские мурашки пробежались по той стороне тела, которой касалась его рука.

– Мне стыдно, что я в таком виде.

– Фаина… какие глупости. Это ведь не похоже на тебя. Не в твоем стиле, насколько я заметил, заботиться о своем внешнем виде.

– Да, но… в одной постели с парнем что-то меняется.

– С парнем, – тихо хохотнул Ян, словно изумился, что речь идет о нем.

– Ты ведь поговорить хотел, – напомнила она.

– А мы сейчас с тобой и так разговариваем. Мне все нравится.

Чарующие полные губы, сочные и манящие, всего в паре сантиметров от нее. Решиться или нет? Все равно терять нечего… Фаина сдержалась, попробовала отвести глаза, но сразу поняла, что некуда. Он вынуждал ее смотреть в свои прожекторы, и девушка начинала захлебываться их энергией.

– Тебе некомфортно? – поинтересовался он, поглаживая ее по спине едва уловимым прикосновением кончиков пальцев.

Фаина перестала ерзать и замерла в наиболее удобной позе. Она решила проигнорировать вопрос, борясь с желанием забросить на гостя ногу.

– Ты что-нибудь чувствуешь сейчас? – быстро спросила девушка и принялась обкусывать крупные куски кожи с верхней губы. Та закровоточила.

– Это очень верный вопрос, Фаина. Должно быть, чувствую. То, что хочу и дальше так лежать с тобой. Разговаривать. Смотреть тебе в глаза. И чтобы ты не пыталась сбежать.

– Я больше не буду пытаться, – на грани слышимости произнесла она, но Ян разобрал каждое слово.

– Приятно слышать. Я заметил, что в твоем обществе словно бы начинаю больше или же ярче ощущать спектр человеческих эмоций. Однако это бледные тени реальных людских чувств.

– Откуда тебе известно?

– Я прочел много ваших книг.

– Зачем тебе знать, что чувствуют люди?

– А зачем людям знать, что другие люди чувствуют по отношению к ним? Сложно объяснить. Скажем так: чтобы лучше вас понимать. Предвосхищая твой следующий вопрос, а именно: а зачем тебе нас понимать? – предложу самостоятельно поразмыслить на эту тему. Ответ на самом деле лежит на поверхности. Как и многое, что люди предпочитают не замечать.

– Вот видишь, что-то о нас ты уже понял.

– Многое. Но далеко не все. Например, тебя.

– Меня?

– В тебе слишком много девиантного. Того, что не укладывается в общие представления о людях. Того, что отпугивает тебе подобных, потому что усложняет простые вещи.

– Поэтому ты так ко мне прицепился.

– Разве не очевидно? – коротко усмехнулся Ян, будто давно мечтал услышать именно это. – Вот видишь. Ты тоже кое-что обо мне поняла.

– Ты хочешь через частное познать общее? Через отклонение понять правило? Используя меня, лучше познать… людей вообще?

– Лукавить не стану: это одна из целей. Иные высказывать в настоящий момент нецелесообразно. Не хочу портить никому настроение.

Его тон стал холодным и режущим, и Фаине захотелось плакать от внезапной отчужденности человека, который прижимался к ней практически всем телом. Ей так надоело быть сильной.

– Знаешь, рядом с тобой я тоже становлюсь другой, – призналась она, чтобы отвлечься от подступающих слез. Слишком много эмоций, надо взять себя в руки. Не рыдать. Ни в коем случае.

– Знаю. Ты постепенно меня очеловечиваешь, ну а я… веду тебя к погибели, – с горечью закончил он, и Фаине стала очевидна причина смены его настроения. Ситуация вновь перешла в ее руки.

– Ты убьешь меня? – дрожащим голосом спросила она.

Прежде чем ответить, Ян отвел взгляд.

– Есть небольшой шанс, что нет.

– Ты лжешь, как люди.

– Я знаю.

Они надолго замолчали, обдумывая сказанное и услышанное.

– Я, на самом деле, не хотел сегодня поднимать эту тему.

– Я сегодня вообще не планировала ни с кем общаться.

– Я всегда нарушал твои планы. Есть в этом нечто зловещее, не находишь?

Фаина ничего не ответила, и Ян, придвинувшись еще чуть ближе к ее телу, продолжал, горячо дыша:

– Наш план действительно никуда не годится. Обе стороны не могут следовать договоренностям. Одному слишком не терпится, другая слишком нервничает. Предлагаю расторгнуть этот глупый контракт и плыть по течению. Мы уже перешли в новую стадию отношений, возможно, этого будет достаточно.

– Я не готова, Ян. Я не могу… Не могу.

– Ты можешь больше, чем предполагаешь. И так было всегда, Фаина. Ты особенный человек. Я искал здесь слабых и податливых, а нашел тебя.

– Зачем ты меня нашел? Для чего я тебе?

– Хватит! – Голос его на мгновение сделался нечеловеческим ревом сонма уродливых ртов. – Хватит глупых вопросов. Не заставляй меня злиться. Это получается лучше всего. Я не ручаюсь за себя в состоянии гнева. Разум покидает меня.

Фаина испугалась и решила замолчать вообще. Вплоть до того момента, пока не получит прямого вопроса.

– Я покончил с девушками и прочими увеселениями, пресытился ими сполна и полностью свободен. Готов уделять внимание тебе одной, Фаина. Одной лишь тебе. Я желаю проводить с тобой как можно больше времени. Ты должна научить меня, показать, каково быть человеком, подобным тебе. Я хочу чувствовать. Отдай мне все, что можешь дать как уникальный представитель своего рода. Дружбу, любовь, злобу, ненависть, смех, все остальные эмоции, реакции и чувства. Я хочу тебя всю. Хочу до дрожи, до лихорадки, до зубного скрипа и ничего не могу сделать с этим неправильным желанием.

Фаина наконец начала догадываться о ближайшем будущем. Оно проступило перед глазами всего на миг – смутной картинкой, размытыми акварельными мазками. Ян хочет, чтобы она посвятила ему последние дни своей короткой жизни, находилась рядом с ним до тех пор, пока его присутствие не уничтожит ее.

Она вольна тянуть с этим, но исход будет один. Вся разница в том, как много времени она успеет посвятить ему. Ян не может ждать долго, потому что находится поблизости, тем самым укорачивая ее дни. Он прекрасно знает, что девушка скоро умрет, но переживает только о себе – успеет ли достичь всего, что планировал?

– Моя жизнь для тебя ничего не стоит, – осознала она. – Почему я должна помогать тебе, если в любом случае умру?

– Вот это уже ближе к делу. Потому что я небезразличен тебе. Потому что тебе надоело жить. Потому что ты мучаешься и жаждешь, чтобы все это прекратилось. Потому что поступать иррационально и понимать своего врага – это очень по-людски. И в твоем стиле.

Все это, вплоть до последнего слова, звучало чертовски убедительно и правдиво. Девушка задумалась. «Стокгольмский синдром».

– Фаина, я изнываю, ожидая, когда ты полноценно отдашься в мою власть. Я не могу больше терпеть. Ты мне необходима.

– Ты – худшее, что случалось со мною.

– Я знаю, – улыбнулись его губы. – Знаю. Тебе нужно поспать. Завтра начнется совершенно новый день. Все станет яснее и проще, вот увидишь. Закрой глаза. Я почитаю тебе Гете.

Фаина послушно сомкнула веки, плотно стискивая губы, и несколько слез беззвучно сбежали на подушку.

Из Афин в Коринф многоколонный

Юный гость приходит, незнаком, —

Там когда-то житель благосклонный

Хлеб и соль водил с его отцом;

И детей они

В их младые дни

Нарекли невестой с женихом…

Фаина уснула очень скоро, убаюканная тональностью и вибрациями его низкого голоса. Когда же среди ночи она раскрыла глаза, одурманенная, с тяжелой головой, рядом с нею снова никого не было.

Глава XXVIII,

в которой Фаину кормят с руки

Такую минуту можно ждать всю жизнь. Женщина, которую ты и не мечтал встретить, сидит перед тобой, говорит и выглядит совершенно как женщина из твоих снов.

Генри Миллер, «Тропик Козерога»

Я хотел бы обхватить ее обеими руками, сжать меж ладоней и движением большого пальца свернуть тонкую шею, как доверчивому утенку. Ощущать, как обмякнет пушистое желтое тельце, как начнет остывать, недвижимое, легкое. Отныне полностью мое.

Я хотел бы поднять ее над землей, как дорогую вазу, и обрушить вниз, чтобы сломать все, что есть у нее внутри, чтобы она взорвалась и рассыпалась мелкими стеклянными брызгами прямо у моих ног. Лужа блестящих осколков. Я мог бы ходить по ним босиком.

Я хотел бы вгрызться в ее тело зубами, как лев вгрызается в тугое брюхо юной антилопы, помогая себе когтями, выпуская теплые кишки наружу, пока она еще жива, лежит на боку и дышит с хрипом ускользающей жизни, а глаза ее заволакивает стеклянная дымка.

Я хотел бы поместить ее под воду и удерживать силой, наблюдая, как она захлебывается, легкие ее наполняются водой, а пульс замедляется, она вздрагивает в первый раз, и потом еще раз, все ее тело дергается, противится происходящему, умирающий без кислорода мозг не верит в это. А я смотрю. Мне приятно на это смотреть.

Но каждый раз, когда я намереваюсь свернуть ей шею, она напрягает мышцы и изворачивается, и я вижу, что это не утенок, а питон, способный переломить кость в моей руке, овившись вокруг нее.

Но каждый раз, как я собираюсь разбить ее и с яростью бросаю оземь, она с глухим стуком ударяется и остается целой, ни трещинки, она прочнее, чем любой материал, известный человеку.

Но каждый раз, как я обнажаю свои клыки и подбираюсь ближе к ее уязвимому месту, она скалится в ответ, и я теряюсь, потому что хищник не умеет нападать на жертву, которая может составить конкуренцию и дать отпор.

Но каждый раз, когда я погружаю ее под воду и тело ее податливо моим рукам, я вижу, что у нее открываются жабры, о наличии которых она и не подозревала всю свою жизнь.

Противоречивые эмоции, которые она у меня вызывает, разрушают нас обоих. Нечто деструктивное, глубокое, горькое и пьянящее, как яд. Не то, что я должен испытывать к ней, но то, что я способен испытывать.

Я хочу убить ее и защитить от самого себя, забрать с собою в обитель вечной боли и оградить от всяческих страданий, заставить мучиться до самой смерти и скрасить последние отведенные ей дни.

Раньше я полагал, что мне полезно хотя бы единожды очеловечиться до такой степени. Однако, пребывая здесь в этот раз, я запутался, забылся, и этот план, казавшийся поначалу таким безупречным и лаконичным, не принес ничего, кроме мучений, познать которые я не намеревался.

Обычно это я мучаю, ибо создан именно таким, в этом моя сущность, но в процессе сближения с нею мы как будто поменялись местами. Теперь это она искушает меня. Хватает зазубренным крюком за слабое место и тянет на себя. Она даже не замечает этого, не сознает своей силы. А я не заметил, как мне стало нравиться то странное, что между нами растет.

Мне необходимо быть с нею дольше, чем вечность, но скоро я обязан буду уйти. Я быстро забуду о том, что связывало нас, но не хочу, чтобы хоть одно воспоминание о ней выветрилось из моей памяти. Я хочу забрать все, что у нее есть, но мне нечего ей оставить. Одинаково властно во мне желание уничтожить ее и спасти. Если не это внутреннее противоречие есть главное проклятие людей, что же тогда является им? Как им удается жить в бесконечном расколе надвое, испытывая нечто столь жгучее и неразрешимое изо дня в день? Как они справляются с этим?

Но хуже всего даже не то, что я начал испытывать это к ней, хотя ни в коем случае не должен был. Хуже всего, что она постигла все это гораздо раньше меня, в тот период, когда я еще не до конца разглядел ее, не понял, какое сокровище обнаружил на этой убогой помойке земных пороков.

Я бы многое отдал, чтобы мы одновременно к этому пришли.

Но я был и остаюсь ужасным глупцом, который не заслуживает взаимности, но отчаянно ее добивается, потому что иначе не умеет. Я так хотел бы оставить ее в покое и просто исчезнуть. Но вместо этого зачем-то приковал себя к ней и не могу двинуться.

Я готов страдать вечно, если она будет поблизости, но мое присутствие убивает ее, сокращая вечность до вполне определенного срока. А когда ее не станет из-за моих эгоизма, глупости и бессилия, не знаю, что произойдет со мной. Не могу себе этого представить.

Фаина захлопнула дверцу кухонного шкафа и едва не выронила тарелку из рук. Еще мгновение назад Яна не было в поле зрения, а теперь он будто материализовался из воздуха прямо за закрытой дверцей, отчего тело непроизвольно вздрогнуло.

– Напугал? – улыбнулся он, забирая посуду так, чтобы не касаться ее пальцев.

– Больше так не делай.

Фаина собиралась чем-нибудь пообедать, но пока не могла придумать, что ей приготовить, и несколько минут бесцельно бродила по кухне, то убирая мусор, то перекладывая предметы с места на место, то проверяя, достаточно ли чисты кружки и полотенца. Пока Ян не вырос из-под земли прямо перед нею в растянутой домашней водолазке песочного цвета и выцветших джинсах. Такой естественный и простоватый, ничуть не страшный.

– Как спалось прошлой ночью? – лукаво спросил Ян, не сводя с нее гипнотических глаз такого изумительного цвета, какие вряд ли имеются у кого-то еще во всем гребаном мире.

– Вижу, у тебя игривое настроение?

– А у тебя нет? – Сосед подмигнул, ухмыляясь, и Фаина не сумела сдержать ответной улыбки.

«Если бы он только был обычным человеком, какой счастливой я должна была бы себя чувствовать от его внимания».

– Не знаю, – она повела плечом, – давно не задумываюсь над этим.

– Ну да. – Бегло осмотрев собеседницу, Ян отошел на пару шагов и без надобности ополоснул тарелку, которую у нее забрал.

Фаина задумалась. Отчего он ведет себя так осмотрительно, но при этом приветливо? Шутит и улыбается, но не прикасается к ней и держится на расстоянии. Подобная сдержанность ему не слишком свойственна. Еще и эта попытка повседневного общения…

– Обедать собираешься?

Это был вопрос студента, соседа по общаге, приятеля, кого угодно, но никак не создания, что собирается прикончить тебя в ближайшем будущем.

– Вроде того.

Ян набрал чайник и поставил на плиту.

– Тебе тоже странно вести со мной непринужденные диалоги?

– Да, – с облегчением ответила она, зафиксировав непослушное тело у подоконника, – более чем.

Ладони вспотели и похолодели, а шея, наоборот, горела и пошла пятнами. Присутствие Яна всегда вызывало сбои в работе ее организма. То, как он смотрит, с какими интонациями обращается к ней, пробирает до костного мозга, вызывая определенные реакции. Зачастую неприятные.

– Я понимаю, – заверил он, протирая полотенцем и без того чистый стол, – учитывая все, что было…

– И в особенности то, что будет.

Ян промолчал, что было хорошей возможностью перевести дух. Фаина глядела в окно, каждой клеткой тела ощущая постороннее присутствие за спиной. Опасное, непредсказуемое создание любезничает с нею, зная, что постепенно убивает ее, находясь рядом. И все будто так и должно быть.

Солнце светит на улице, прошибая насквозь весь город, небо чистое, как слеза, прохладный ветер и безмятежность весеннего дня. Новая жизнь природы вкупе с хорошим настроением соседа успешно притупляли бдительность.

Глядя на свежую зелень деревьев и клумб, впитывая в себя обновление и возрождение всего живого, может даже показаться, будто никакого кошмара не было и опасность отступила. Но вот же она, прямо у тебя за спиной, сто́ит слегка повернуть голову, и увидишь из-за плеча, из краешка глаза – орудует на кухне продуктами и посудой, выкладывая их на стол будто в магическом ритуале, главное условие которого – молчание.

– Есть особые пожелания?

– Что, прости? – Фаина в недоумении обернулась.

Ян глядел на нее с просветленным лицом, а на столе разместились продукты, в основном мясо и овощи. Кажется, он выложил все, что у него имелось. Чтобы она выбирала?

– Что ты хочешь на обед, Фаина?

– Ты собираешься приготовить мне поесть?

– Вот это я и имел в виду, когда говорил, что люди предпочитают игнорировать самые очевидные вещи. Поразительно, не правда ли? У меня есть пища, у тебя – нет. Я могу и хочу приготовить ее для тебя.

– Ты что же… так ухаживаешь за мной? – Фаина не верила своим ушам.

– Ухаживаю? – Рука Яна опустилась на нож и там замерла на время, пока он размышлял над этим странным словом. – Не знаю. Но я хочу кое-что проверить. Не беспокойся, травить тебя я не стану. Скорее наоборот.

– Травить? Глупо. Ты мог бы убить меня иначе. И уже давно.

– Мог бы и даже хочу, – хохотнул Ян, уже шинкуя что-то на деревянной доске и не глядя в сторону собеседницы, – есть сотни способов, которые вам сложно себе представить, но травить… это слишком по-людски.

Фаина подумала, что, если бы Ян умел воскрешать, он бы давно вволю отыгрался на ней, бесконечно практикуя изощренные убийства, а возможно, и не только убийства… Живо и ярко представилась ей камера пыток, где Ян связывает ей руки и делает многие другие вещи, представая то как страстный любовник, то как жестокий садист.

– О чем задумалась?

Фаина снова вздрогнула, взятая практически с поличным за своими фантазиями.

– Ни о чем.

– Ты врешь, – Ян откусил цедру лимона, – как и все люди.

– А ты нет?

– Тебе – больше не хочу.

Фаина подошла ближе и села за стол, где Ян готовил, видимо, маринад для мяса и параллельно что-то овощное. Он старался не глядеть на нее, но получалось у него плохо. А вот Фаина рассматривала его без стеснения. Как напрягаются шея и руки, когда палец давит на лезвие ножа, как ловко бегают пальцы, собирая нашинкованные кубики или дольки. Он делал все слаженно и ровно, будто всю жизнь этим занимался.

Неужели он во всем так хорош, за что ни возьмется? И даже в…

– Ты хочешь сделать мне больно?

Ян на мгновение остановился.

– Ты имеешь в виду сейчас? Нет. Возможно, нет. Теперь я уже не уверен.

– Что это с тобой сегодня?

– Со мной? – он удивленно выгнул бровь. – Еще никто меня о моем настроении не спрашивал. Это для меня в новинку.

– Сегодня ты больше похож на простого парня, чем обычно.

– Это потому, что я рядом с тобой. Но тебе ли не знать, как переменчив мой нрав? – заметил Ян и с удвоенной силой стал разделывать мясо.

Фаине показалось, что еще один неосторожный вопрос, и она его спровоцирует. Может быть, он сейчас изо всех сил старается ради нее, сдерживается, чтобы побыть рядом, потому и не прикасается к ней. Может быть, на самом деле он ее разделать хочет, а не мясо на доске. И сожрать. Это существо может шутить и смеяться, а через минуту держать острие у глаза жертвы. Абсолютная непредсказуемость.

Ян издал довольно громкий смешок, словно подумал о чем-то очень забавном, и Фаина нахмурилась.

– Нет, мысли твои я не читаю, – предугадывая вопрос, ответил сосед, – но я очень ясно могу себе представить, о чем ты сейчас думаешь. Это меня и веселит.

Он потянулся через стол, сжимая что-то в руке. Сначала она отпрянула, но, увидев его глаза, решила довериться и подалась навстречу.

– Открой рот.

Фаина приоткрыла губы, принимая кусочек яблока в корице, а Ян словно забылся, едва скользнул пальцами по ее губам. Она не решалась начать жевать, пока мужчина стоял с протянутой к ее лицу ладонью, будто оцепенел. Момент неловкости заморозился, но Фаину спас вскипевший чайник. Сосед выключил его и налил кипятка в две большие кружки, бросил внутрь пакетики.

– Спасибо. Так что ты будешь готовить? – спросила она, пытаясь усмирить ускорившееся сердцебиение.

– Мясо. Овощи. Как обычно. Тебе такое полезно. Как, кстати, ты себя чувствуешь в последнее время?

– Ты о диабете? Нормально. Иногда бывает спонтанная жажда, но это ничего. Она как маячок. Если появляется, значит, я что-то сделала не так.

– Я же говорил, что стоит отказаться от сладкого, – напомнил Ян, облизывая нож. – А ты сопротивлялась. Как и всегда. Неважно, права ты или нет, знаешь, в чем дело, или не понимаешь до конца. Ты сопротивляешься будто бы на всякий случай. Это твой главный алгоритм, и он всегда безотказно срабатывает. В этом вся ты.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? Может, вместе приготовим и пообедаем?

– Вместе? – уточнил он. – Вместе. Я еще ни с кем вдвоем не готовил.

– И ни с кем не делился тем, что приготовил.

– Да. Это так. Ты заметила даже это? – Ян словно сам только что понял это и удивился.

– Думаю, весь блок заметил.

– Брось, Фаина, кто еще, кроме тебя, обращает на такое внимание? Ты будешь первой, кого я накормлю. Надеюсь, это поможет.

– В каком смысле?

– Надо кое-что проверить. Не могу сказать, что именно. Иначе может не сработать. Ты, к слову, решила, придешь ли на спектакль?

– Не знаю, просто… А о чем он?

– О людях, разумеется. С моей точки зрения.

– С твоей? Ты сценарист?

– А также идейный вдохновитель и директор по декорациям и костюмам. Поэтому мне так важно, чтобы ты пришла и сама все увидела.

– Хочешь знать, что я думаю о том, как ты оцениваешь людей?

– Это не оценка – скорее восприятие, выраженное в рамках цельной художественной формы с отсылками к вашей культуре. Ты бывала в театре?

– Несколько раз. На самом деле я…

– Далека от искусства, это ты хочешь сказать?

– В общем-то, да, – неловко призналась она.

– Это ты так полагаешь. Но то, что у тебя в голове, позволило бы стать весьма нетривиальным творцом. И помогло бы избавиться от многих неприятных вещей, с которыми ты привыкла жить. Знаешь, просто выплеснуть их наружу. Становится легче. По крайней мере, так пишут ваши психологи. Я недавно читал одно исследование…

Она все слушала и слушала, наблюдая, как он возится с мясом и увлеченно повествует ей о своем опыте взаимодействия с культурным и научным пластом человечества. И вспоминала, как нечто похожее о «творческих каналах выражения» говорила ей Браль.

Рассказывал Ян вдохновляюще, меняя интонации, жестикулируя, даже пытался шутить, но всегда как-то кривовато, что по-своему умиляло. Оказывается, он так многого успел коснуться, так многое прочел. Фаина давно не испытывала подобную жажду знаний, и пример соседа поразил ее. Насколько же можно расширить свой кругозор за короткий срок при особом на то желании. На третьем десятке лет бывшая студентка философского факультета была уже слишком ленива и апатична для таких подвигов.

Время и взросление уничтожает смысл чего бы то ни было.

Завершился период, когда всестороннее саморазвитие являлось ее основополагающей целью. Она многим увлекалась и совершенствовалась до тех пор, пока не заметила, что окружающие относятся к ее занятиям и взглядам все с бóльшим раздражением и искренним непониманием.

Фаина недоумевала, как можно считать занудным, скучным или странным человека, который много знает и способен высказать личное мнение о чем угодно, опираясь на факты, включить критическое мышление и усомниться даже в доказанном. С такими людьми никогда не бывает скучно, и она изо всех сил стремилась стать такой же на протяжении нескольких лет.

А потом с ней просто стали меньше общаться, пока она полностью не перешла в касту тех, с кем контактировать считается стремным. В учебных заведениях, как и на зоне, свои законы и социальные группы. Общением с нею брезговали, что послужило тревожным сигналом к переменам.

Фаина осталась почти одна. Неподъемным грузом навалились на нее разочарование в людях, крах иллюзий о значимости интеллекта в обществе, да и вообще о собственной значимости как личности, учеба в вузе, где никого не волновали ее проблемы и стремления, несбывшиеся мечты и рухнувшие замки.

Похоже, там и обострились проблемы с восприятием себя и коммуникацией с внешним миром – в один момент, по щелчку пальцев, все поехало набекрень. Удерживать было не по силам. Да и ради чего стараться?

Когда думаешь, что понял правила игры, и долгое время стараешься их выполнять, но потом видишь, что призы, уважение и внимание достаются не тебе, а тем, кто нагло жульничал, у тебя есть только два пути: стать таким же, как они, или отказаться от игры в принципе.

В свое время Фаина без раздумий выбрала второй путь и замкнулась в себе – единственном месте, где все еще было комфортно. Ей опротивело принимать участие в шоу уродов под названием «взрослая жизнь». Общепринятых правил она не признавала. Поэтому пришлось, навредив себе и психическому здоровью, словно бы выпасть из мира, придуманного взрослыми для взрослых.

Любые ценности с тех пор стали для нее пустышками, если уж их так легко разрушить, как это часто случалось у нее на глазах. Любые цели и планы потеряли смысл – реальность вносила свои коррективы, и они никогда не совпадали с планируемым. Слишком многое зависело от окружающих людей и обстоятельств: люди обычно портили все своим идиотизмом, а обстоятельства складывались не в ее пользу.

Условности размылись и больше не касались ее: будь то требование сдавать институтские книги в библиотеку вовремя или носить только отутюженную одежду, вовремя менять постельное белье или пить таблетки строго по рецепту.

Презрев самые обыденные правила, Фаина не носила деньги в кошельке, хотя он у нее был; могла повести себя странно в общественном месте, если ей того хотелось; не поддерживала особой связи с родственниками; позволяла себе смеяться в моменты, когда веселье неприемлемо; стирала одежду и убирала в комнате, когда ей того хотелось, а не когда подходил срок; съедала разом пачку витаминок, что вызывало предсказуемую аллергию; разгонялась и ездила по замерзшим лужам зимой, врезаясь в прохожих; подолгу не ложилась спать, даже если надо было рано вставать утром, и многое-многое другое.

Жизнь, конечно, потеряла адекватность и потекла в неверное русло, никем не проторенное. Было трудно. Год за годом Фаина проводила в режиме отрицания и неприятия той реальности, ее констант и элементарных правил, что принимали за чистую монету все вступающие во взрослость.

Само собой, на фоне такого отторжения нарушилось и восприятие, и отношение к себе, способность общаться и верно анализировать события, принимать решения и брать на себя ответственность. А с заселением в общежитие постепенно выветрилась тяга к чему-либо, кроме сна, еды и алкоголя…

Но всегда в ней оставалась та любознательная и добрая Фаина-ребенок, которой нравилось жить, которая хотела дружить со всеми, кого встречала. И пока Ян рассказывал ей о своих увлечениях, вдохновляя и оживляя, эта девочка внутри улыбалась, глаза ее сверкали жаждой игры и озорства, как это бывает лишь у детей.

Ян многое знал. От биографии Шекспира и подробнейшего генезиса легенды о докторе Фаусте до антропоцентризма античной культуры и анатомических особенностей строения человеческого тела на всех стадиях развития.

– Мне многое пришлось изучить, чтобы чувствовать себя уверенно среди вас, – пошучивал он, загружая мясо в глубокую сковороду, – иди-ка сюда.

Фаина послушалась и встала рядом с ним у плиты. Он протянул контейнер со специями, среди которых Фаина ясно различила гвоздику, паприку и горошек черного перца. У него же в руках осталась половинка крупного лимона.

– Мы должны сделать это вместе, – сообщил Ян. – Это должно пойти тебе на пользу. Я на это рассчитываю.

– Это что, какой-то ритуал?

– Вроде того, – уклончиво ответил парень.

– Надеюсь, не жертвоприношение. – Фаина набрала жменьку, и Ян странно усмехнулся, не став ничего отрицать. – Все это так дико. Мы вместе … делаем что-то.

– Согласен. Но границы стираются, это нормально. Готова?

– Кажется.

– Давай, – кивнул он.

Фаина осыпала шкворчащие ломтики, а Ян в этот же момент полил их лимонным соком, на грани слышимости что-то прошептав. Когда они закончили, сосед выглядел довольным.

– Этому ты тоже из книг научился?

– Как ни странно, нет. Это пришло само собой, в процессе вживления. Я понял, что мне нравится вкусная еда. После этого уже сложно было остановиться. Чревоугодие, пожалуй, один из самых любимых моих грехов. Есть и еще один, столь же обожаемый, но к нему мы с тобой доберемся, я надеюсь, позже.

Он с ехидной улыбкой забрал у нее специи, а Фаина подумала: «Надеюсь, мы сейчас об одном и том же».

Уже спустя несколько минут мясо источало аромат, пробуждающий жгучий аппетит и вместе с тем некое древнее лукавство, скрытое глубоко внутри каждого до тех самых пор, пока естественные потребности не подавят глас разума, не заставят нас вспомнить, кто мы есть на самом деле. Непринужденность беседы прямым образом перевела их общение в некое подобие безостановочного флирта.

Два возбужденных первобытных человека, они танцевали вокруг костра, заигрывая друг с другом и предвкушая скорую трапезу, и тела их то терялись в дыму, то сверкали от огненных бликов… Фаина перемещалась по кухне, исполняя мелкие поручения шеф-повара, и ощущала, как с каждой минутой, с каждым сказанным словом между ними натягивается струнка.

Что случится, когда она лопнет?

Ян общался с нею на самые разные темы, в основном исполняя роль рассказчика и изредка задавая вопросы. Он так увлекся, что вел себя в точности как человек, а это здорово усыпляло бдительность. Просто два соседа готовят на кухне, ничего особенного. Стандартный денек в студенческой общаге.

– А раньше ты писала стихи?

– Никогда. Насколько я помню.

– Странно, ведь у тебя недурно получается, – заметил Ян, облизывая край лопатки, которой переворачивал мясо. – Мне это льстит.

Фаина, в этот момент заправлявшая овощной салат, покраснела и взмолилась, чтобы он снова не стал цитировать ее стих. Но мольбы не были услышаны.

– «Медью на скулах жестоких блестящая»… красиво написано. Сильные образы. Или вот: «под звериным оскалом бровей твоих притаилась». Звериный оскал бровей. Вряд ли кто-то еще додумался бы до такого. Интересно, это вообще о ком?

Фаина сделала вид, что вопрос риторический, ведь, по сути, он таким и являлся, ибо Ян прекрасно знал, о ком написаны эти строки, но издевался над нею. Только зачем?

– Я знаю все, но только не себя…[23] – вздохнул он и вдруг обернулся к проходу – раньше, чем человек появился в поле зрения или хотя бы мог быть услышан.

Мимо кухни прошел Саша, сосед Гены, но спустя пару мгновений вернулся и застыл в проеме, рассматривая тех, кого увидел краем глаза. На лице его читалось тотальное изумление. Он не мог ничего произнести и двинуться с места, переводя взгляд с Фаины на Яна и обратно. Девушке стало не по себе. Не то что бы она ощутила себя предателем, но нечто вроде того. Лишь Ян оставался бесстрастной статуей, направив на гостя прожекторы зеленого мрака.

Время ощутимо замедлилось.

– Привет, – сказала Фаина, понимая, что, если она не приложит усилия, немая сцена может длиться вечно, – как поживаешь?

– Я? Я в порядке… Слушай, ты… зайдешь ко мне попозже? Ты у меня кое-что забыла, ну тогда, в прошлый раз.

– Да, конечно. Я зайду.

– Ладно. Тогда… До скорого. Жду тебя. Не забудь.

Это была уловка, но неясно, зачем Саша ею воспользовался. Они не особо общались, да и Фаина давно не была у Гены в комнате, чтобы забыть там что-то… Опомнившись, девушка поймала многозначительный взгляд Яна. Она отвела глаза, устыдившись непонятно чего, и зачерпнула ложкой кунжут.

– На самом деле, – признался Ян после продолжительной паузы, – в такие моменты сдерживать агрессию сложнее всего.

– Почему?

– А зачем он зовет тебя к себе? Зачем ему ты? И что ты делала в его комнате недавно? Он специально позвал тебя в моем присутствии? Увидев нас вместе, неужели он не понял, что ты – моя? Что ему лучше не соваться. Понять людей очень трудно. Но еще сложнее – быть вами.

– Я пока нигде не подписывалась, что принадлежу тебе, но твоя ревность забавляет.

– Все впереди, Фаина. Все впереди.

В этом, к сожалению, она не могла с ним поспорить. Или просто не хотела. Пусть лучше думает, что все идет по обговоренному сценарию, и ведет себя прилежно, чем снова начнется тот ужас, который не хочется переживать еще раз.

Если Саша кому-то расскажет об увиденном или если кто-то из девочек сейчас решит зайти на кухню, сплетни о том, что между Фаиной и Яном завязался роман, получат благодатную почву и укрепятся как никогда. Вскоре и все общежитие станет обсуждать то, что чудовищно далеко от правды.

Никому и в голову не придет, что Ян использует ее в личных целях, а затем прикончит.

Истина – это всегда то, что сложно себе вообразить. Ложь, напротив, проста и удобна, она, как пластилин, входит в любую форму и вызывает доверие. Кто-нибудь обязательно скажет: «Так вот из-за кого наш Ян остепенился, ну надо же, всего лишь Фаина, верно говорят: в тихом омуте…»

Девушка вскользь подумала, что никому ничего не докажешь и она не будет даже пытаться. Зачем, если итог известен заранее. Уже давно не имеет значения, что о ней подумают. Трупу безразлично мнение жюри о том, как талантливо он откинулся.

– Ты голодна?

– Безумно, – призналась она.

– Попробуй на готовность.

Ян погрузил ладонь в сковороду и, невзирая на пузырящееся масло, отщипнул добротный кусочек мяса, словно ожоги были ему нипочем. Фаина уже ничему не удивлялась.

Он подошел к ней, сидящей за столом, вплотную, не отрывая взгляда от вскинутого вверх изможденного лица. Свободной рукой опустил ее подбородок так, чтобы губы приоткрылись. Горячий ломтик божественного вкуса оказался во рту, и на сей раз пальцы Яна более чем коснулись ее языка и губ.

Он прищурился, наблюдая, с каким удовольствием она жует, и отправил в рот собственные пальцы, чтобы избавиться от мясного сока. Фаине захотелось сделать с ними то же самое, чтобы Ян перестал сдерживаться, как сейчас, перешагнул черту. Она не могла бы сказать, зачем ей так нужно спровоцировать его. Иррациональные желания самые сильные, и именно они руководили ею с тех пор, как она вышла из игры.

Ян так смотрел на нее, будто думал о том, чего не может представить себе человеческий разум. Но вместо того, чтобы воплотить фантазии в жизнь, что сделать в данный момент было бы легче легкого, он убрал чистую руку с подбородка, чтобы погладить ее по волосам.

– То, как ты чувствовала себя сегодня утром, и то, как чувствуешь себя прямо сейчас, – отличается? Тебе лучше?

– Значительно.

– Что ж, я догадывался. – Он улыбнулся так, словно только что совершил открытие, которое облегчит жизнь обоим.

Фаине стало ужасно жарко. От мяса или от поведения Яна – точно сказать нельзя.

– Скоро будет готово?

– Это у тебя надо спросить.

– Думаю, я как раз успею переодеться… во что-то более легкое. Здесь становится душно.

– Не тебе одной.

Воспользовавшись моментом, девушка улизнула с кухни и на несколько минут закрылась в комнате, чтобы перевести дух. Невозможное происходило прямо сейчас, на четвертом этаже общежития, где никогда не случалось ничего экстраординарного.

Невозможное – происходило. Словно так и должно быть. Невыносимая дикость и почему-то эйфория туманили разум, делали ноги ватными.

Наскоро переодеваясь, она заметила, что на ней разные носки. Один – короткий белый с надписью сбоку, второй – длинный и серый. Фаина принципиально не стала исправлять это – все равно найти парные носки не представлялось возможным, так зачем тратить время на заведомо провальную идею? Ведь вместо этого можно вернуться к Яну и провести с ним еще немного времени, пока он в хорошем настроении.

Фаине нравилось находиться в его компании, когда он спокоен и разговорчив. Ей всегда импонировали люди с умеренным темпераментом, адекватные и слегка хладнокровные, не привыкшие внезапно терять самообладание. Сегодня Ян производил именно такое впечатление. Но ей ли не знать, как переменчив его нрав?..

Фаина с улыбкой и приятной дрожью в теле поспешила на кухню, как будто там ее ждал некто, способный исполнить любое желание и мигом решить все ее проблемы. Или один из друзей отца, которые нравились ей лет в четырнадцать, и особенно нравилось, когда они приходили к ним в гости и засиживались допоздна, бросая на девочку осторожные, оценивающие взгляды.

Приближаясь к кухне, девушка услышала, что там кто-то разговаривает. Значит, Ян уже не один. Она замедлила шаг, прислушиваясь, но, сколько бы ни хмурилась, не могла признать этого приятного девичьего голоса.

– Что готовишь?

– Обед.

– Так вкусно пахнет. – Никакой реакции в ответ. – Дашь рецептик? Я тоже готовить люблю. – Снова молчание, как будто девица говорит со стеной. – Меня, кстати, Света зовут. А ты же Ян, да?

– В какой-то степени да.

– В какой-то степени? Ты забавный! А пахнет действительно очень вкусно. Сам будешь обедать?

– Нет.

– Поня-ятно…

Послышались легкие позвякивания посуды, должно быть, Ян накрывал на стол, игнорируя собеседницу. Но та и не думала сдаваться.

– Хочешь, я помою посуду? Все равно после тебя готовить собиралась.

– Не стоит.

– Да ладно тебе, зачем ты будешь этим делом заниматься? Мужчинам не пристало.

– Я же сказал, – что-то ударилось о стол, – поставь это на место.

– Ладно, извини. Как пообедаешь, можешь помочь мне кое в чем? Это мелочь для такого крепкого парня, как ты. Нужно перетащить несколько сумок с первого этажа. Лифт опять не работает. Я новенькая и многие вещи еще довожу.

Звяканье стихло, и Фаина задержала дыхание, слишком ярко представляя в уме картину, которую не могла увидеть, но отчетливо слышала.

– Я сюда ни лакеем, ни грузчиком не устраивался. Найди себе рабочего, а заодно и всем своим подругам, ведь с фантазией у вас одинаково туго. Уверен, любой другой с радостью поможет вам в практике навыков соблазнения, которые вы так стремитесь применить на мне.

Фаина буквально увидела перед глазами лицо Яна, когда он говорил все это, естественное выражение неприязни и высокомерия. А в следующий миг девушка выскочила из кухни и сразу налетела на нее. Симпатичная. Распущенные волосы, открытая одежда, привлекательная фигура – как раз из тех, что любят мужчины. В меру упитанная, с нужными округлостями. Только личико у Светы было озлобленное.

– Подслушивала?!

– Нет… обедать шла.

– Обедать, с ним!? Так ты его девушка?

– Нет, я… Нет.

– Тогда я СОВСЕМ ничего не понимаю! Дай пройти, дура.

Света отпихнула Фаину и разъяренным шагом направилась в свою комнату. И правда очень хорошенькая, даже в гневе. Наверняка на улице на нее засматриваются. Такие не привыкли к поражениям. Но Ян – это же Ян. Никогда не угадаешь, что он выкинет.

– А я думаю, где же моя Фаина? – услышала она, не успев даже полностью войти. – Вот уже и на стол накрыл.

Он снова был в хорошем настроении и не сводил глаз со «своей Фаины», как будто пару мгновений назад не случилось ничего особенного. Каждое ее движение и эмоция жадно впитывались им подобно воде, уходящей в песок.

– Давай обедать. Не хочу тебя больше мучить.

«Очень смешно».

То и дело переглядываясь, они сели за стол и приступили к совместной трапезе. Более вкусной еды Фаине не доводилось пробовать даже в родном доме. Ничто из того, что она могла бы вспомнить, не могло и приблизиться к творению Яна. Одинаково хорош во всем, чего касается… Преуспевает во всем. Кроме одной вещи: подчинить ее себе.

– Ян, это очень вкусно. Очень.

У Фаины даже слезы выступили.

– Знаешь, сколько раз мне хотелось накормить тебя чем-то нормальным? А не тем, чем ты привыкла питаться.

– Я никогда не ела ничего вкуснее.

– А мне так нравится, когда ты такая. Тихая, дружелюбная.

– Мне ведь больше ничего не остается, – не удержалась она, зная, что этой фразой все только испортит, заострит едва сглаженные углы.

– Но Фаина всегда остается Фаиной, – беззлобно вздохнул собеседник, – даже если кажется, что ты ее усмирил и крепко держишь поводок в руке. Впрочем, и к этому можно привыкнуть. Иная твоя ипостась – дерзящая и непокорная – по-своему привлекательна.

– Не надо ко мне привыкать. Недолго ведь осталось.

Словно она всегда могла с такой легкостью шутить о собственной кончине. Как же все меняется буквально за один день.

– Недолго, – повторил Ян с такой невинной улыбкой, что у Фаины закралось подозрение, будто они подразумевают вовсе не одно и то же. Спрашивать прямо не стала – боялась разрушить зыбкую надежду. Пусть лучше будет, хоть призрачная, но и это лучше, чем вообще без нее.

Когда еда закончилась, Фаина не постеснялась взять кусок хлеба, чтобы вымакать остатки на сковороде. Яна это поразило. Он просто встал рядом и наблюдал за нею, хмурясь и изредка комментируя. А она ела и улыбалась, пытаясь не засмеяться, с трудом удерживая еду во рту.

– Нет, неужели ты не наелась? К чему это, зачем? Почему именно из сковородки? В чем прелесть есть пригоревшее масло с подгоревшими ошметками мяса?

– Тут самое вкусное, – приговаривала она. – Боже, как вкусно. Я не могу остановиться.

– Давай я просто приготовлю еще? Зачем же ты? Фаина, ты словно ребенок. Вечный ребенок в теле взрослого.

За чаем они сели уже очень близко друг к другу, делая вид, что так и надо. Фаина рядом с ним совершенно ни о чем не помнила. Были только сытость, хорошее настроение и симпатичный сосед, активно заигрывающий с нею.

И все шло как шло. Не могло быть иначе.

Кружки наконец опустели, и мгновенно исчез повод вести подобие светской беседы, то и дело отрываясь друг от друга ради ненужного глотка. Предусмотрительный Ян отставил посуду подальше от них и теперь не без удовольствия следил за движениями Фаины. Какая она раскрепощенная и искренняя сейчас, как обворожительны ее кожа, губы и волосы… Он больше не мог терпеть и признался себе в этом.

Но Фаина его опередила.

Она придвинулась еще ближе к его телу, поиграла с его рукой, погладила, затем просто поднялась и пересела на него. От неожиданности Ян откинулся на спинку стула, глядя на свою Фаину снизу вверх. Откуда в ней столько смелости и напора? Что за непознанная сторона ее натуры?

– Я себя так хорошо чувствую, – промурчала она, и Ян задышал более шумно, чем обычно.

Фаина изучала его лицо, с трудом представляя себе, что оно может быть ненастоящим. Хотя с какой-то стороны это даже логично – не бывает у людей таких привлекательных лиц: посмотришь подольше, и обязательно найдешь изъян. Но не с Яном.

Геометрически верное творение, венец человеческой внешности. Разве может еще один человек на земле обладать наружностью с такой же внутренней гармонией между цветом кожи и глаз, густотой волос и бровей, формой головы, носа и губ, расположением их на благородном, одухотворенном лице? Вряд ли. Иметь возможность трогать все это – разве не чудовищное везение, не лучший момент ее скучной жизни?

Мельком обдумав это, Фаина решилась сделать кое-что, о чем давно мечтала в глубине души. Она без предупреждения укусила Яна за нос – его чудесный ровный мраморный нос, который не сделал бы самый талантливый хирург или скульптор в мире. Но Ян словно и не ощутил боли. Он был молниеносен и обездвижил ее на себе, дождавшись наконец того условного сигнала, когда можно сорваться.

Фаина добилась своего.

Несколько минут прошли в дурманящем забытьи. Она наслаждалась сладостью его пухлых, настойчивых губ, мычала, дрожала и почти теряла сознание, пока не ощутила, что сидит на твердом. Это быстро привело ее в чувство. Фаина представила, что будет, если прямо сейчас кто-нибудь зайдет за чаем и увидит такую картину. И вздрогнула, обнаружив, что Ян переключается на ее шею, уши и плечи, и губы его как никогда обжигают кожу.

Хотелось бы ей бороться, но она уже давно сдалась. И вместо того, чтобы вырваться, она перехватила его руку и искусала на ней все пальцы – его длинные красивые пальцы. Ян застонал, но сумел остановить ее и себя.

– Тысячи пожаров не пылают так сильно, – начал он охрипшим голосом, – как мое желание обладать тобой, Фаина. Тебе стоит щелкнуть пальцами, и я возгораюсь. Ты возбуждала меня, даже ничего подобного не вытворяя, но сейчас… Ты пляшешь на пороховой бочке. Прошу, воздержись. Еще не время. Ты пожалеешь о том, чего желаешь в данный момент.

Пришлось согласиться и слезть с него, чего делать не хотелось категорически (и получилось не сразу). Сейчас в его компании было комфортно и хорошо, но сколько же дней и ночей с момента его заселения прошли впустую, а могли бы пройти так, как сегодняшний. Они могли бы с самого начала проводить время вместе, но все сложилось как сложилось.

Фаина действительно долго упрямилась. Видимо, им стоило пройти через безразличие, презрение и ненависть друг к другу, через болезненную вражду и отрицание, чтобы сейчас сидеть на кухне, вместе готовить и устраивать бурные прелюдии, словно это для них в порядке вещей.

Ян снова стал другим человеком, и надо было привыкнуть к нему в этой ипостаси. Еще один пласт отслоился и рассыпался, приближая Фаину к сердцевине многослойной натуры. К хорошему привыкаешь быстро, но память о некоторых событиях не умерла, она живее всех живых. Как и память о том, что предстоит.

Промежуток между ужасным «было» и пугающе неясным «будет», промежуток странно комфортный и приятный, растянулся на неопределенный срок. И Фаина не хотела, чтобы это кончалось.

Ее посещала мысль, что эта ситуация похожа на богатый завтрак осужденного перед казнью. Бессмысленное утешение, попытка быть гуманным с тем, кого обрекаешь на смерть по собственной воле. Желание облегчить и осчастливить последние минуты…

Пусть так!

Но как же было сладко в его объятиях. Ей не терпелось снова оказаться в них, это стоило любой боли грешного мира.

Ночью перед сном Фаина размышляла обо всем этом и заснула с улыбкой на лице. Впервые за долгие годы ей нравилось то, что происходит в ее жизни. Именно потому, что она прекрасно знала, к чему это приведет.

Глава XXIX,

в которой Фаина боится, но не за себя

У тебя было какое-то представление о жизни, была какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам, страданьям и жертвам – а потом ты постепенно увидел, что мир не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого, что жизнь – это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка…

Герман Гессе, «Степной волк»

Фаина и Ян значительно сблизились за очень короткий срок, и поначалу все шло неплохо.

Она перестала зацикливаться на своих неудачах, изъянах и болезнях, не вспоминала о смерти, которая теперь стояла под вопросом из-за невероятно мягкого обращения Яна с нею.

Он же – проводил время с человеческим созданием, к которому ощущал слишком многое, чтобы это возможно было описать всеми известными ему языками. Но рядом с нею Ян, кажется, начинал понимать, что означает та самая «привязанность», о которой он прежде так многое читал и слышал, но лично не испытывал.

Происходящее между ними напоминало жуткую сказку о дружбе паука и бабочки, застрявшей в паутине. И вот они вдвоем читали эту сказку, переглядываясь и удивляясь ее неправдоподобности. Но чем глубже продвигались к финалу, тем яснее понимали, что природы не изменить, и паук будет любезничать с наивной бабочкой лишь до того момента, пока не испытает легкий голод. Тогда-то и придет конец его искренним улыбкам, и станут они оскалом ядовитых зубов.

Рано или поздно Ян проголодается. И то, что между ними происходит сейчас, перестанет его устраивать.

Все это казалось настоящей дикостью, учитывая былые события, исполненные взаимной неприязни, и в то же время развивалось столь естественно, словно иначе не могло сложиться ни в одном развитии сюжета, и они оба знали, что придут к этому, потому сейчас плыли по течению, не задумываясь, насколько это логично.

Настоящее контрастировало с прошлым, и эта яркая полярность не позволяла увидеть или предсказать будущее Фаины, ослепляла ее. Казалось, будущего у нее нет и никогда не было. Есть момент в настоящем, растянувшийся навечно. Очень приятный момент. Если он вдруг оборвется, жизнь уже не вернется в прежнее русло.

Естественный поток времени изменился навсегда, и Фаина с радостью выпала из него, как будто прежде ползала по лабиринту вентиляционных труб огромного здания и не могла найти выход, а теперь нащупала решетку и сорвалась вниз, но оказалась в запертой комнате, ключ от которой давно утерян, и окон в ней нет.

Коллективный мозг общежития считал Фаину и Яна новой парочкой, о которой можно всласть посудачить за закрытыми дверями. Девочки с этажа, полагавшие, что хорошо знают соседку-чудачку, раньше других заметили, что между этими двумя самыми странными обитателями общаги что-то происходит.

И пока новенькие наотрез отказывались в это поверить (ибо худая болезненная девушка с явными психическими отклонениями не могла заинтересовать мужчину столь невиданной привлекательности), Арина, Даша, Наташа и Лиза больше не совершали попыток с ней общаться, при каждом удобном случае награждая Фаину презрительным взглядом. Будто сами не бывали на ее месте или не мечтали там побывать.

Каждая из них успела погибнуть и преобразиться в плену Яна, но то, как быстро он забыл о них, а в особенности то, что остановился именно на Фаине, приводило в недоумение и глухую ярость.

Ни с кем он раньше так себя не вел. Никому не готовил, не ухаживал, не заботился, словно джентльмен. Девушки получали от него лишь грубость, потребительское отношение и безразличие. Но Фаину это обошло стороной, Фаина купается в его внимании и наслаждается его компанией – так им казалось, и они скрипели зубами, размышляя, почему же так получилась, в чем эта ненормальная лучше, чем они?

От былой дружбы не осталось следа.

Она переросла в зависть.

Фаина и Ян, проводя вместе много времени, прослыли парой влюбленных, но что было между ними на самом деле, они и сами не могли бы ответить. Кто они друг другу? Как назвать их странные взаимоотношения? Стоит ли вообще идентифицировать происходящее между ними, пытаться присвоить некую классификацию? Нужно ли задавать какие-то вопросы или это все испортит?

Ян вел себя весьма галантно и не позволял лишнего. Он словно ждал чего-то… Не от нее конкретно, а вообще. Стал осмотрителен, задумчив и слегка печален. Фаина тоже держала себя в руках, прислушиваясь к своему самочувствию. С ней происходило что-то непонятное, доныне не испытанное.

Бесконечная приятная мука, пузырящаяся под кожей. Предвкушение. Обещание большего.

Время от времени они повторяли свой излюбленный ритуал и вместе обедали или ужинали на кухне. Готовил всегда Ян, она лишь помогала, исполняя мелкие просьбы. Сосед настаивал, что основную работу должен проделывать именно он, собственными руками.

Почему это важно – не говорил. Не хотел затрагивать болезненную для обоих тему. Пожалуй, высшим проявлением заботы было как раз то, что Ян ее кормил, часто даже с руки, после чего ей ненадолго становилось лучше.

От ежедневного времяпровождения в его компании Фаина погрязла в фантазиях, словно грешники в болоте Стикс. Все напряженные моменты между ними, произошедшие в течение дня, неизменно посещали воображение ночью – вторичные, переосмысленные, всегда на грани.

Догадывался ли об этом Ян? Он ни разу не дал ей понять, что знает, но Фаина думала: все-таки он знает. Снятся ли ему сны? И если да, бывает ли в этих снах Фаина?.. Она робела об этом спросить.

Однажды ей приснилось, что Ян раздел ее и туго связал по рукам и ногам. Орущую от ужаса, он принес ее на кухню, небрежно положил на стол, включил плиту и принялся доставать посуду – так буднично, словно Фаина была тушей для разделки, не более.

Этот сон посетил ее в ночь после неудачного каламбура о том, что Фаину можно было бы съесть, будь в ней побольше мяса. Ян все еще пытался шутить, но у него не получалось.

Вариативность грез одной и той же тематики начинала ее пугать. Спать с Яном в реальной жизни она не собиралась, пока не возникнет жесткой необходимости или желания, которое невозможно побороть. Пока что она справлялась. Он, кажется, тоже. Но почему он сдерживается? Неужели его планы изменились? Или ему слишком нравится проводить с ней время вот так – в спокойствии и мире.

Дни сгорали один за другим и уносились в небо подобно кусочкам черного пепла, который всегда летал по улице, когда в глубоком детстве Фаины кто-то палил костер и начинали гореть камыши. Время уносило вдаль моменты, разделенные на двоих.

Фаина и Ян могли часами находиться в его комнате, разговаривать о ерунде или, напротив, о вещах серьезных и важных. Он задавал множество вопросов, которые должны были помочь ему лучше узнать человеческую натуру, проверял ее реакции, пытался понять их. Однако, выслушивая ответы Фаины – подробные и искренние, – не верил в то, что слышит, и количество вопросов лишь возрастало, они делились и множились, словно бактерии при высокой температуре.

Иногда Ян читал ей что-нибудь из своей библиотеки. У него было множество толстых книг, на вид очень старых, в красивых тканевых переплетах. И пахли они словно в забытых богом библиотеках – пылью, сырой древесиной и древней мудростью.

Когда Кирилла не было, он звал Фаину к себе, завязывал густые волосы в хвост, надевал очки в черной оправе (оказывается, Ян, как и все люди, любил читать в полном комфорте, и это его ничуть не смущало), и вместе они заваливались на его широкую кровать, где места хватало обоим, но все равно они старались лежать поближе друг к другу.

Один раз Фаина даже легла ему на грудь, а он приобнял ее одной рукой для удобства, но дальше этого дело не пошло, к ее большому разочарованию, хотя тела их соприкасались более чем многообещающе. Возможно, это был еще один вид пытки, направленный на нее.

Возбуждающе низкий тембр Яна своими вибрациями приводил в сладкое оцепенение, и Фаина не могла наслушаться, ей хотелось все больше. Сколько бы Ян ни читал, его интонации всегда были верны и выразительны, и ни разу он не допустил ошибки в произношении какого-либо слова. Более того, когда попадались фрагменты на других языках, он не испытывал с этим никаких трудностей и читал чисто, без акцента, будто отлично знал латынь, немецкий, итальянский и древнегреческий.

Будто сам создал все эти наречия. Или был свидетелем их появления.

Слушая гудящий голос, Фаина неизменно засыпала на груди, из которой он просачивался, перекинув одну руку через тело, рядом с которым ей почему-то удавалось расслабиться. Ян никогда не спал. Неизвестно, что конкретно он делал, пока Фаина дремала, почти забравшись на него. Но в урывках сна она ощущала, как он приобнимает ее и гладит по голове или по лицу. Бесконечно, монотонно.

В хорошую погоду они гуляли по городу, преодолевая большие расстояния пешком. Фаина не ощущала усталости, пока Ян был рядом. Во время таких прогулок они могли молчать по несколько часов или, наоборот, спокойно обсуждать одну и ту же тему без остановки. Они избегали людных мест, таких как парки и набережная, и все равно не держались за руки.

День за днем вместе с Яном. Кажется, так и было всегда. С того самого момента, как она себя помнит, он всегда был поблизости. Она этого не знала, но ощущала его неизменное присутствие.

Он шел рядом с нею в школу и из школы, в институт и обратно, на работу и домой; сидел рядом на полу, пока она спала, смотрел на нее из зеркала, когда она умывалась, ездил в общественном транспорте прямо у нее за спиной – всегда безмолвный и незримый. Нечто вроде ангела-хранителя, только наоборот. Демон-предвестник.

И вот он наконец проявился, как картинка в растворе под красными лампами. Что на этом снимке? Фаина его никогда не видела, но всегда носила в нагрудном кармане.

– О чем ты говоришь, Фаина? – нахмурился Ян. Временами он, как и все остальные, совсем ее не понимал.

– Неужели я это вслух сказала?

– Да.

Еще несколько минут прогулки прошли в тишине. Фаина размышляла о том, что в процессе сближения между ними сплелась невесомая сеть, в которую попалось нечто трогательное и робкое.

Они не знали, что это за чувство и было ли это полноценным чувством вообще или просто зародышем чего-то видимого и существующего в иных слоях реальности. Там, куда взор людей ненадолго обращается лишь в моменты редкого просветления.

Они боялись коснуться этой нежной материи, разрушить ее неосторожным словом или действием. Ощущали ее между собой как невидимую леску, но не смели говорить о ней или потянуть за краешек в свою сторону. Она развивалась и крепла сама по себе, словно бы без их участия. До поры до времени оба не обращали на нее внимания, слишком опасаясь повредить.

А потом она стала туго натянутым канатом, который не хочется с себя сбрасывать. И от ощущения, как крепко прижимает их друг к другу этот канат, который они сами же и взрастили, волосы шевелились на шее. И не нашлось бы в мире лезвия достаточно острого, чтобы разрубить эту связь.

Так стоит ли бояться, что одно прикосновение уничтожит ее?

Фаина сделала несколько шагов, рассматривая свою обувь, затем взглянула на Яна – тот сосредоточенно смотрел куда-то в сторону заброшенной электростанции, будто сканировал ее на наличие жизни, – и крепко взяла его за руку. Парень с готовностью сжал ее ладонь, как будто сам не решался этого сделать, сомневался, необходимо ли.

«Связаны, – подумала Фаина и улыбнулась, рассматривая изумительный профиль Яна, – мы связаны теперь окончательно».

Фаина встретила на этаже Гену, недавно вернувшегося с небольших каникул, которые он провел у себя на родине. Он сразу увел ее на балкон, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– Ты почему ко мне не заходишь? Мы с тобой, кажется, уже сотню лет не виделись. Что с тобой происходит? У тебя все нормально? Девочки о тебе даже говорить не хотят.

– Все в порядке у меня, – ответила Фаина, не замечая, с какой уверенностью лжет.

– Я знаю, что ты очень сблизилась с ним. И хоть мое мнение тут не слишком весомо, мне кажется, тебе это навредит. У меня сердце за тебя болит, Фаина. Я надеюсь на твое благоразумие. Я, конечно, понимаю, что вам нравятся ублюдки, а поблизости как раз поселился самый главный, образцовый отморозок, но я не думал, что в этом плане ты такая же, как остальные девушки.

– Похоже, такая же.

– Не думай, что я тебя ревную или вроде того. Ты же меня знаешь.

– Да, Гена, я тебя знаю. А ты меня?

– А вот я тебя не очень, но знать тебя полностью невозможно в принципе. Скажи мне, ты ведь не одна из тех зачарованных, что с разбега прыгают к нему в постель как на чертов батут? Ты же с ним по собственной воле, надеюсь?

– Это мой личный выбор. Я не под гипнозом, если ты об этом.

– Вижу, вы поладили между собой, хотя это казалось невозможным еще некоторое время назад… Только я все равно беспокоюсь о тебе. Я вижу, что между вами происходит. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь и в какое дерьмо лезешь. Ты особенная. Если что-то пойдет не так, знай: я всегда готов тебя вытащить.

Фаину тронули его слова, и она отвернулась, пока не перестало пощипывать в носу.

– Гена, ты мой друг. Между мной и тобой все по-прежнему. Ты мне очень дорог. Знаю, что никогда не говорила этого раньше, но ты ведь и сам это чувствовал. Если ты ждешь каких-то объяснений и подробностей, почему все так вышло, я ничего не смогу тебе рассказать. Я пыталась однажды, но мне не поверили. Так что теперь я просто не вижу смысла. Уже поздно. Всю историю знаю только я, и никому не получится поведать ее так, чтобы ничего не упустить.

– Фаина, я всегда готов тебя выслушать и понять. Я постараюсь.

– Не надо. Гена. Скажи… – она тяжело вздохнула, – ты хочешь умереть?

– Нет, конечно. А с чего такие вопросы?

– Тогда съезжай отсюда. Куда угодно и как можно скорее. Здесь небезопасно. Ты понимаешь? – Она многозначительно посмотрела на него.

– Не совсем.

– Нельзя здесь жить дальше. Тебе надо уехать.

– Тогда почему ты остаешься? Нет, я никуда не уеду. Я буду здесь на случай, если понадоблюсь тебе. Я понимаю, ты что-то знаешь, что-то ужасное, о чем не можешь мне сказать. Я даже не удивлен, что это случилось именно с тобой. Очевидно, ты попала в ловушку, из которой не выбраться, не навредив себе или окружающим. Но я буду рядом и, если увижу, что тебе плохо… я сделаю то, что должен. И даже он меня не остановит.

– Гена… Ты собираешься бороться с ветряными мельницами. Это бессмысленно. Все давно решено, и ничего не изменить. Ты поймешь это, когда все случится.

– Что случится?

– Пожалуйста, уезжай. Я настаиваю. Ты можешь пострадать.

– А ты?

– Я давно пострадала, и никто не обратил на это внимания. Никто не услышал и не помог. Знаешь почему? Потому что он так захотел. Ты ему ничего не сделаешь. Никто не сделает. Все идет так, как он хочет. Единственный вариант – сбежать.

– Так давай сбежим вместе.

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Не хочу. Уже не хочу. Я устала сопротивляться. Устала быть сильной и противостоять в одиночку. Если я поддамся, все закончится быстрее.

– Я так и знал. Ты влюбилась в этого говнюка.

Фаина снова вздохнула и отвернулась.

– Прости, если это прозвучало грубо. Ты от него зависишь? Что я могу сделать?

– Ничего, Ген. Для меня – ничего. Для себя – уехать из этого проклятого места. И давай больше не будем говорить об этом. Все равно это ни к чему не приведет.

Гена хмыкнул, докурил сигарету и молча ушел, всем своим видом давая понять, что с этого момента она может действовать, как считает нужным. Фаина вернулась в комнату, размышляя над его последними словами.

Да, зависимость есть, теперь она с готовностью признавала это. Стало ли легче? Нет. Но стало яснее, словно солнечный свет наконец пролился ей на голову из-за края черной тучи и ретроспективой осветил все последние события начиная со дня заселения Яна. Отчетливо обрисовал рельеф произошедших событий.

Сладкая и пленительная, как густой удушливый смог от огромного костра человеческих тел, – вот какой была ее зависимость от Яна. Ты вдыхаешь этот смог против собственной воли, потому что он всюду, куда ни пойди, растянулся на много километров, преследует едким облаком. Поначалу ты кашляешь и задыхаешься, падая на землю в приступе бессилия, но со временем привыкаешь, и тебе начинает нравиться этот сладковатый привкус во рту и саднящее горло.

Ты дышал этим так долго, что задыхаться стало нормой, а когда воздух очищается от яда, тебе хочется еще, ведь дыхание без боли и особого послевкусия уже не нужно твоему отравленному организму.

Да, Ян отравил ей жизнь своим появлением. Но это была совершенно новая для нее отрава, приятная и свежая, отличная от той, которой она привыкла пичкать себя ежедневно в умеренных дозах. Она вызывала сильное привыкание с эффектом непрекращающейся эйфории, но и сулила более быстрый летальный исход.

Разве не сама она сделала все возможное, чтобы такой, как Ян, появился в ее жизни и возвел апофеоз страданиям? Разве не заслуживала она этой решающей точки своим отношением к себе на протяжении осознанных лет жизни?

Он прав.

Его появление рядом с нею естественно и предсказуемо для человека, который привык ненавидеть себя и мечтать об исчезновении из неприятного мира. Кульминация и финал. Так зачем теперь жаловаться, жалеть себя? Всегда появляется что-то, что тебя добивает, наносит решающий удар. И вот он, ее личный палач. Пришел за нею, хотя поначалу даже не знал, кого искать. Нюх не подвел его, а она еще и помогла – обратила на себя его внимание, хотя могла бы избежать всего этого.

Если бы она только знала, чем все обернется.

Если бы только могла представить, сколько мучений ей предстоит вынести, сколько правды узнать о собственной сущности, сколько озарений пережить и сколько искренних эмоций испытать по отношению к Яну. Очищающих, чудесных эмоций, которые оживили ее гниющий в общежитии труп, заново вдохнули в нее жизнь, пусть и пришлось вместе с тем претерпеть боль и страх.

Но покажите такую жизнь, где нет боли! Страдания и смерть – любой жизни естественная часть.

Так ли плохо, что Ян сотворил с нею? Если с момента его появления в ее бесцветной обыденности стало происходить хоть что-то напоминающее сюжет. Неважно, чем это закончится, важно, как это развивалось.

Если бы Фаина только знала, чем обернется заселение нового соседа, она бы сделала все точно так же и ни о чем не жалела. Ведь если быть действительно честной с собой, она всегда ожидала, что на ее пути появится нечто вроде Яна, нечто чудовищное и завораживающее подобно неизбежной стихии, такое, к чему Фаина сумеет обрести чувство более сильное, нежели все испытанное прежде. Она постоянно нарушала правила пребывания в мире людей и понимала, что однажды за ней придут…

Девушка была удивлена отвагой и решимостью Гены. Единственного, кто не отвернулся от нее, не утратил с нею связь по собственной воле и намеревался поддерживать до конца. Кажется, он привязан к ней больше, чем можно было представить. Фаине стало жаль его – то, что с ним случится, когда она умрет, сильно навредит Гене.

Если, конечно, Ян не навредит ему еще раньше – из ревности. Вечером она решила обсудить с ним этот вопрос.

Ян, по обыкновению, пришел за ней ближе к семи. Но как только она открыла ему дверь и он увидел выражение ее лица, стало очевидно, что сегодня Фаина хочет поговорить с ним о чем-то неприятном. В некоторых ее эмоциях он со временем научился разбираться, но это капля в море в сравнении с ее пугающей способностью видеть его насквозь.

– Идем?

– Да. – Она даже не посмотрела в его сторону, покидая комнату.

– Чем обеспокоена моя Фаина? – мягко поинтересовался он, по-отцовски приобняв ее.

– Пойдем к тебе. Там все обсудим.

В 405-й Фаина села на кровать, а Ян – на пол перед нею. Всем своим видом он показывал, что готов внимательно выслушать ее.

– Ян, я хочу с тобой договориться.

– О чем?

– О Гене.

– Кто это?

– Наш сосед.

– Который из них?

– Не прикидывайся, что не знаешь парней, с которыми я общаюсь. Уверена, знаешь.

– Я понял, о ком ты. Что дальше?

– Хочу попросить тебя, чтобы ты ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, не причинил ему вреда.

Ян помолчал, прищурившись.

– Почему ты так за него беспокоишься?

– Он мой друг.

– Только друг?

– Да. И он за меня очень переживает. Я не хочу, чтобы он пострадал.

– Между вами что-то было. Или намечалось.

– С чего такие выводы? – Она нервно поднялась и ушла к окну, не в силах еще хоть мгновение переносить парализующий взгляд.

– Нет, подожди. А почему я должен навредить ему? Мне потребуется весомая причина. И такая причина появляется, если парень претендует на тебя.

– Он тебе не конкурент.

– Тогда откуда твое беспокойство?

– Просто он дурак. Самонадеянный дурак. И может полезть куда не следует.

– Например, решит спасти тебя из лап монстра?

– Именно.

Ян помолчал, затем неспешно поднялся на ноги.

– Фаина, выполнить твою просьбу я не могу. Обещание не навредить твоему любимому Гене – самое глупое обещание, которое я только могу дать. Оно противоречит как моей естественной природе, так и моему человеческому темпераменту.

– Ты не тронешь Гену.

– Пусть только повод даст.

– Почему ты не можешь исполнить такую простую просьбу ради меня?

– Потому что ты так печешься о нем, словно между вами на самом деле что-то было.

– А ты ревнуешь?

– А есть за что?

– А если есть?

– Тогда ему конец.

– Разреши напомнить тебе о нашем уговоре. Условия были таковы, что ты позволишь мне пожить нормальной человеческой жизнью. В которой есть друзья и прочие простые радости. Может быть, даже любимый человек. То, что я сейчас провожу с тобой время, не означает, что я отказалась от этих условий. Тебе не в чем меня упрекнуть. Я больше не лезу на рожон, не совершаю попыток побега, не устраиваю скандалов, не пытаюсь тебя убить, позволяю тебе делать со мной то, что тебе захочется, не противлюсь тебе, провожу с тобой много времени, чтобы привыкнуть и принять тебя…

– А я-то думал, у нас все взаимно, – разозлился Ян. Его пошатывало от внезапно нахлынувшего гнева. – Думал, ты по собственной воле проводишь со мной каждый день, думал, тебе это нравится. А ты, получается, выполняешь договоренности, и не более того, а сама мечтаешь о другой жизни. Мечтаешь избавиться от меня.

– Никто не хочет умирать, Ян, – призналась Фаина после паузы.

Ян понимал, что от его постоянного присутствия Фаине становится хуже, пусть и не так быстро, как он ожидал, – девушка оказалась сильнее, чем он рассчитывал, и некоторые хитрости помогали. По-настоящему волноваться стоит начать лишь после того, как у нее начнут выпадать волосы. Нужно было проверить, как много времени есть у них в запасе.

Ян подошел к ней, запустил руку в ее пышную копну и потянул вниз. В ладони осталось несколько волосков, но они были толстыми и крепкими, наполненными энергией и силой.

– Что ты делаешь?

– Хочешь пожить обычной жизнью, значит? Ну, живи. – Он легонько оттолкнул ее от себя, но она снова приблизилась, будто на магните. – Но помни, что это ненадолго. Я возьму свое, когда придет время. Это неизбежно.

Ян прошелся по комнате, взял с полочки небольшой черный прямоугольник с золотыми готическими буквами и вручил ей.

– Это билет на спектакль. Напоминаю, что я в любом случае ожидаю тебя там. А сейчас ты можешь идти. К Гене или к кому угодно. Мне все равно.

– Прости, – прошептала она одними губами и не сдержалась от того, чтобы обнять его на прощание. Ян небрежно освободился из теплых объятий, в которых хотел бы провести весь вечер, но не мог стерпеть унижения. Слишком гордый.

Фаина вышла из 405-й в смешанных чувствах. Неужели она дала ему отпор и все снова изменилось? Немного постояв в коридоре, она направилась прямо в комнату Гены, представляя, как он обрадуется.

Глава XXX,

в которой Фаина стоит на распутье

Многие испытывают то умирание и рождение заново, каковое представляет собой наша судьба, только в этот единственный раз за всю жизнь – при обветшании и медленном разрушении детства, когда все, что мы полюбили, нас покидает и мы вдруг чувствуем одиночество и смертельный холод мирового пространства.

Герман Гессе, «Демиан»

Одна из самых странных вещей – это смотреть в зеркало и не видеть там себя.

Такого, каким привык видеть на протяжении жизни. Каждый из нас хоть однажды испытывал это ощущение таинственного несовпадения. Сейчас с ним пыталась справиться наша Фаина.

Ибо вместо привычного отражения девушки в удобном свитере, растянутых на коленях трико и разных носках, с небрежным хвостом на затылке и мешками под глазами на нее смотрела стройная незнакомка в черном платье, с распущенными пышными волосами.

Длинные густые ресницы поднимались и опускались медленно, придавая взгляду такую приятную истому, о наличии которой Фаина никогда не догадалась бы, если бы не решилась сделать себе макияж.

Сегодня был повод.

Девушка ощущала теплые приливы собственного очарования, от которого уши и щеки розовели. Старое, годами не ношенное платье теперь сидело по фигуре. Черты лица заострились, кожа выглядела здоровой и ровной, глаза блестели от теплого света лампы.

Неужели она, та самая Фаина, может претендовать на то, чтобы казаться привлекательной самой себе? Ну, нет. Это снова какие-то странные игры восприятия.

Чтобы завершить образ, она впервые накрасила губы алой помадой, внимательно осматривая себя в зеркало. Женщины ведь так стараются выглядеть, когда идут в театр? В фильмах – да. А фильмы она любила и успела пересмотреть очень много. С драматургией были совсем иные отношения.

Впрочем, сегодня это будет исправлено.

Если бы только Фаина знала, как воспользоваться своим обновленным внешним видом, она бы это сделала, как любая нормальная девушка. Но она представления не имела, как вести себя в платье и с макияжем. Наличие этих атрибутов словно требовало от нее кардинально нового стиля поведения, вешало ярлыки таинственности и кокетливости, которыми обязана обладать дама, чтобы привлечь внимание мужчин. По крайней мере, того требует приличное общество, в котором девушка намеревалась провести этот вечер.

Но Фаина не знала, как ей вести себя во всем этом, чтобы выглядеть естественно, чего ждут от нее окружающие, если она красится, красиво одевается и идет в театр. В этом была вся Фаина – истинное очарование человека, живущего глубоко в своем мире и почти не затронутого влиянием социума, которое диктует свои правила и стереотипы, зачастую нелепые и приносящие дискомфорт.

Особенном таким, как она.

При выборе обуви она осталась верна себе и обула не совсем то, что подходит под общий образ, а то, в чем ей будет удобно провести вечер. На пороге она со смутной тревогой вспомнила, что брила ноги вчера утром, а значит, черные пеньки уже могли отрасти и быть заметными.

Но времени на это не оставалось. Фаина не хотела опоздать на представление, поэтому убедила себя, что платье достаточно длинное, да и вообще, кого волнуют ее ноги? Если уж быть полностью честной, ее саму они не волнуют настолько, чтобы что-то предпринимать прямо перед выходом. Ради кого стараться? Пусть принимают ее такой, какая она есть, или не принимают вовсе.

Едва покинув свою комнату, Фаина практически сразу забыла, как выглядит. Зеркала смущали ее, нарушали привычное восприятие. Ей проще было ощущать себя как оформленный кусок плоти, способный перемещаться и думать, иногда – общаться с другим подобным куском.

Лишившись возможности видеть себя со стороны, она мгновенно стала собой, и ничто не напоминало ей о непривычном внешнем виде, если не искать отражений. Платье и обувь были удобными и не стесняли движений, а волосы создавали вокруг лица некую защиту вроде надвинутого капюшона, что дарило чувство безопасности, столь важное для нее, особенно сегодня вечером.

Кирилл и Ян уехали гораздо раньше, чтобы все подготовить, ведь именно они создали этот спектакль с помощью сокурсников. Фаине пришлось добираться в одиночестве, что, конечно, не могло ее расстроить. Гораздо более странно, если бы ей пришлось ехать на место с соседями и, скорее всего, неловко молчать, чувствуя на себе пристальный зеленый взгляд.

Всю дорогу она находилась в странном предвкушении, многие чувства смешались в ней гремучим коктейлем. За полтора часа в трамвае ей было что обдумать, рассматривая степенно плывущий за мутным окошком пейзаж, слушая свистки и перестукивания.

Почти все мысли так или иначе были связаны с Яном и предстоящим вечером. Он даже не зашел сегодня, чтобы напомнить о спектакле. В тот день, когда он дал ей билет, они говорили в последний раз. Как отрезало.

Но все же… все же Фаина ощущала, что Яну невероятно важно увидеть ее в зрительном зале. Что это изменит между ними, как повлияет на их отношения? Что будет дальше, после представления? И почему он оставил ее в покое, хотя в его власти делать все, что заблагорассудится? Ведет себя необъяснимо, словно человек.

С большой неохотой Фаина оправдывала его поведение тем, что ему важно ее личное желание. Но даже для Яна, каким он стал в последнее время, это было слишком.

Уничтожающая, аннигилирующая с силой космических взрывов – такой была его ревность, его жадность, его нежелание делиться Фаиной с кем-либо. Неистребимое чувство собственности, с которым она не хотела мириться, а он не мог распрощаться.

Если бы Фаина не была столь углублена в свои размышления, она бы замечала, как люди в трамвае задерживают на ней взгляды. Ее молодость, свежесть и печальная задумчивость приковывали взоры и заставляли оборачиваться.

Никто из окружающих не мог бы точно выразить чувство, возникающее при взгляде на эту загадочную девушку, но от ее волос, глаз, кожи и положения рук веяло художественными мастерскими эпохи Ренессанса, где одухотворенные девы позировали одаренным малоизвестным художникам в полумгле, рассеянной по комнате вместе с телесно-желтым светом заката.

Фаина думала о том, зачем она поехала на спектакль. К театру она равнодушна, с Яном – в подобии ссоры, да и вообще давно стоит сбежать из общежития в удачный момент. Отчего же она поступает вопреки здравому смыслу, куда течет ее жизнь, почему не выходит ее контролировать?

Ей вспомнились слова Кирилла о том, что все происходящее заранее предрешено, запланировано Яном. Но она не ощущает, будто ничего не решает, будто она – кукла на ниточках. Неужели даже личное желание пойти в театр, пусть это желание невозможно объяснить логически, продиктовано Яном? Он не заставлял ее, лишь убедительно попросил. И она поехала.

«Неужели ты хочешь помириться с ним? Позволишь всему вернуться в прежнее русло. Позволишь ему вновь быть поводырем вместо того, чтобы самой начать ориентироваться в жизни и событиях, которые ее наполняют. Ян должен исчезнуть, а я не должна умирать, – думала она. – Потому что так будет правильно».

И тут же обжигалась от мысли, что Яна вдруг может не стать рядом. Ужасная, пугающая мысль, которую стоит отгонять.

Кирилл знает многое. Почему он решил ставить этот спектакль вместе с Яном? Что они хотят этим сказать? Конечно, Ян выбрал себе помощника, который его боготворит и будет делать все, что ему велено. Даже после того, как Ян сломает ему руку. И жизнь.

Фаину посетила мысль, что спектакль может быть посланием. Для нее лично. Ян сказал, что это его попытка понять людей. Значит ли это, что для Фаины спектакль – возможность понять Яна и его цели? Ожидает ли он ее появления? Разозлится ли, если она не придет? Или точно знает, что она не ослушается?

В подобных размышлениях о предстоящем вечере прошла поездка Фаины. Покидая трамвай, она попыталась настроить себя на то, что сегодня не случится ничего дурного. Браль говорила о силе самовнушения и ее воздействии на реальность, о программировании сознания. Но плохое предчувствие клокотало в груди, словно из театрального кресла ее выбросит в пучину огня и страданий. Или всех присутствующих убьют. Например, сожгут.

Прочь, прочь ужасные мысли! Вот заветное здание, прямо и через дорогу, приветливо светится в сумерках весеннего вечера. На стенде объявление, подсвеченное белыми лампами со всех сторон.

Сегодня на сцене театра

«Devil ex machina»

Чуть ниже и гораздо мельче указывались имена постановщиков, сценаристов, художников, гримеров… Фаина перечитала несколько раз, насильно задерживая себя у входа.

Что происходит? Зачем ты приехала сюда? Очнись, Фаина. Этот человек бил тебя, доводил до суицида других девушек, вредил людям. Он сломал тебе палец! Он – земное воплощение зла. Почему ты потакаешь ему, почему слушаешься его, зачем следуешь его сценариям, хотя можешь написать свой собственный?

Зачем испытываешь к нему чувства и стремишься увидеть его? Не так давно ты по-настоящему его презирала. Не понарошку, как безответно влюбленная девочка ненавидит объект своего обожания, недоступный ей, а искренне, как психически нестабильный человек, проклинающий свою болезнь, что мешает жить.

Почему тебе не удалось избежать его влияния? Ты же совсем другая. Ты не такая, как Мила, Наташа и Лиза. Тебя не должно было даже коснуться его магнетическое притяжение, но почему-то коснулось больше остальных. Хоть и позже.

И ты презираешь себя за то, что уже не сумеешь это остановить. Его хищные улыбки и тяжелые взгляды будоражат тебя, словно кто-то носит тебя на руках от любви. Его физическая сила и способность легко навредить не пугают, а впечатляют и, страшно подумать, возбуждают тебя. Когда все успело стать таким, именно таким?! Ты готова страдать и даже умереть, если только от его рук.

Что этот демон сотворил с твоим разумом, Фаина? Где правда, а где вымысел, к которому ты часто прибегаешь, если действительность тебе не по вкусу? Все это отвратительно воняет болотной гнилью, а в ней сверкают ярко-зеленые глаза чудовища, как в «Беовульфе», которого Ян читал тебе недавно. Оно утянет на такие глубины, откуда не выбираются. И, что гораздо хуже, ты и не хочешь выбираться. С радостью сдохнешь, лишь бы в его смертоносных объятиях.

Ты существуешь в реальности или все это один длинный мучительный кошмар вместо того, что люди называют жизнью?

Кошмар, в котором ты не можешь принять ни одного взвешенного, логически верного решения, потому что не умеешь и боишься; в котором ты никому не можешь объяснить, что с тобой происходит, и все равно никто этому не поверит; в котором ты бесконечно бежишь от преследователя, а сбежать не выходит, ведь, удаляясь от него, ты снова настигаешь его в этом проклятом кольце.

Кошмар, в котором ты раз за разом шагаешь в пропасть, ожидая развязки, что все прояснит и принесет облегчение, но так и не получаешь ничего вразумительного. Вот это – твоя жизнь, Фаина. Хватит прикладывать пластырь там, где нужен хирургический шов.

С первого раза ты не слишком верно поняла эту фразу, но теперь-то ее простота и мудрость очевидны. Зачем же ты снова прыгаешь в объятия того, кто убьет тебя, прежде лишив рассудка? Лучше других видя, кем он является, зачем оправдываешь перед собою? Не устала ли ты закрывать глаза на то, что с тобой делают? Не устала твердить, что раз это происходит с тобой, значит, заслужила? Не надоело винить себя в том, что Ян заставляет тебя страдать?

Будь наконец истинной версией себя и вырвись из всего этого. Ян ничего тебе не сделает, ты для него слишком сильна и непредсказуема. Потому подавить тебя, уничтожить в зародыше твое сопротивление – его основная цель. Ничего другого ему от тебя не нужно, ты же прекрасно это понимаешь. Всегда понимала.

Чудовище жаждет власти, и если над твоим телом он давно ее получил, то за душу схватка еще ведется. Все как в древних религиозных книжках, какую ни возьми, везде будет одно и то же.

Его сказки о том, какая ты особенная, избранная и уникальная; как ему хочется понимать людей, пожить нашей жизнью, проникнуться простыми людскими страстями и радостями; что лишь ты одна можешь помочь ему, научить его; что для этой благой цели он выбрал именно тебя среди многих прочих; что ты должна измучиться и умереть за свои и чужие грехи – все это полное дерьмо, которым он забил тебе голову так же, как другим девушкам – словами о любви.

Все, что он делал в отношении тебя, он делал с одной целью – уничтожить тебя.

Да, ты не такая, как остальные, которых он щелкал, словно орешки с тонкой шелухой. Можешь гордиться, с тобой ему пришлось повозиться, но он подобрал ключик даже к такой, как ты. Ты же помнишь, он умеет открывать любые двери.

Достаточно было немного понаблюдать за тобой, чтобы понять, где надавить и как использовать против тебя твою основную слабость. Ненависть к себе, отвращение к жизни. С особым умением он обставил все так, чтобы выглядело естественно. Чтобы ты сама себя наводила на мысль, будто этого заслуживаешь.

Но так ли это на самом деле? Где кончается иллюзия, наброшенная Яном, словно невидимый силок? Как снять его и не навредить себе? Для начала – перестать думать, будто он испытывает к тебе нечто положительное.

Не испытывает.

И не научится даже за тысячу лет.

Хватит доказывать себе, что на самом деле он не такой уж плохой. Ведь он желает тебе зла, не забывай об этом. Не потому, что ты чем-то заслужила это, а по личной прихоти. И глупо видеть в этой прихоти что-то еще, кроме врожденной жестокости и эгоизма. Не оправдывай его поступки тем, что творилось в твоей жизни до его появления.

Он – не апофеоз, а новая преграда. И ты способна ее преодолеть, потому что сильна. Настолько, что ему чертовски важно тебя сломить, разве нет?

Так думала Фаина, застыв на входе в театр. В который раз она ощущала себя на распутье: пойдешь туда – произойдет это, а пойдешь сюда – произойдет вот это. Очередной обман! Лишь иллюзия выбора.

Ей стало противно, что от нее вновь требуется предпочесть вариант, который, как кажется сейчас, способен что-то изменить, а впоследствии окажется такой же пустышкой. Бессмысленно что-то выбирать, но сделать это необходимо. Так устроен порядок вещей, и всегда он Фаине этим не нравился.

Девушка прикусила губу и отошла к стене, чтобы не мешать людям, прибывающим все более плотным потоком. Да, сегодня соберется прилично народу. Если Фаина не появится, никто и не заметит. Кроме, конечно, Яна.

Стоило только представить его взгляд, и в груди щемило нестерпимо, хотелось согнуться пополам. Откуда эта боль?.. Будто она сейчас предает нечто доброе и светлое между ними, ломает, втаптывает в землю без жалости. Откуда неспособность возненавидеть мучителя? Некоторое время он был мягок, готовил для нее и читал, вот и все! Этого достаточно, чтобы в груди щемило от мысли, как Ян на нее посмотрит, если она не придет на спектакль, который он так жаждал ей показать?

Все это совершенно потеряло смысл.

Нужно наконец решить, идти или не идти внутрь. Либо шаг вниз по ступеньке, и тогда все решено, либо шаг вверх, и тогда все кончено.

Если она уйдет, это будет выглядеть как побег, тем самым она даст понять, что боится его. Побег, к тому же столь спонтанный, сигнализирует не столько о страхе, сколько о вероятном проигрыше.

Самым логичным было бы пойти внутрь, доказав Яну, что она, во-первых, не страшится его (и это так), а во-вторых, еще готова побороться с ним, кто был он ни был (что, возможно, не совсем правда, но блеф никто не отменял). Плюс, увидев представление своими глазами, Фаина получит закодированное послание от «противника», а такая информация не бывает лишней.

Девушка усмехнулась сама себе. Насколько же сильно отличалось содержимое ее головы в начале этого вечера и сейчас, на ступенях театра. А что будет там через полчаса? Сегодня ночью? И чем окончится вечер? Не разрушит ли он ее решимость, не затянет пеленой едва прояснившийся взгляд на ситуацию? Этого не знает никто.

Стараясь ни о чем не думать, Фаина прошла в фойе и порадовалась тому, что благодаря теплой погоде не придется стоять в очереди в гардероб. Зал ожидания пусть и не был обставлен коврами, хрусталем и прочими изысками, что так любят показать в кино, но пройтись по нему, рассматривая узор на многометровых занавесках, высокие потолки, красивые барельефы, да и, наконец, просто людей, оказалось увлекательно.

Строгого стиля в одежде решили придерживаться далеко не все. Было много молодежи в джинсах, рубашках или пиджаках поверх темных футболок. Многие переговаривались вполголоса, поглядывая то на часы, то на билеты. Прохаживаясь среди них, Фаина ощутила себя невероятно взрослой. Ей пришло на ум проверить и свой билет, чтобы заранее узнать, к какому крылу податься, когда начнут пускать в зал.

Она не чаяла увидеть в толпе пару пристальных зеленых глаз, но инстинктивно присматривалась к окружающим и слегка расстроилась, когда этого не произошло. Вообще ни одного знакомого лица. Может, оно и к лучшему. Будто дают время прийти в себя, поймать нужный настрой.

Волнение появилось, когда в точно обозначенное время у входов возникли будто бы из-под земли контролеры и стали чинно открывать двери. Фаина заметила, что ее билет чудовищно смят – она все время держала его в руках и совершала неосознанные манипуляции. Стало стыдно показывать такой билет проверяющему, но делать было нечего.

Таинственным образом Фаина очутилась в середине очереди, хотя старалась держаться позади всех, чтобы оттянуть момент, зайти последней. Люди вели себя столь тихо и воспитанно, будто лишний звук или прикосновение карались смертью.

Давно она не видела подобного поведения – уж точно не в магазинах или автобусах стоит ожидать от людей приличия и аристократических замашек. Когда она в последний раз бывала в подобном месте, где собирается интеллигенция? Человеку, привыкшему к общажному укладу, чудно́ находиться здесь.

Самым забавным было не подавать виду и вести себя так, словно такие мероприятия для тебя – ежедневная рутина. Казалось, почти каждый играл в эту игру, показывая свой билет и затем степенно удаляясь в зал. Молодежь, конечно, вела себя поживее. Много студентов, наверняка некоторые знакомы с Яном, даже учатся с ним.

Тут Фаина ощутила некую уязвленность, ведь после всего, что между ними было, никто не смеет претендовать на то, чтобы знать Яна лучше, чем она.

Зал был огромен.

Колизеем он расходился вверх от закругленной сцены, и казалось, вообще ничто в этом внушительном помещении не имеет острых углов, включая темно-синие кресла с номерками, стертые временем ступени и волнообразные балконы.

Разыскивая свое место, Фаина не без восхищения разглядывала убранство зала. Странно и волнующе было находиться в большом красивом месте среди других людей в ожидании чего-то грандиозного, несущего перемены. Давно забытое ощущение.

Люди рассаживались, тихо переговариваясь, и вскоре почти все места были заняты. Фаина сидела в седьмом ряду из двадцати одного, практически по центру ряда, и ничто не мешало ей видеть сцену, большая часть которой пока что скрывалась за тяжелым темно-синим занавесом, драпированным золотистыми узорами и кисточками.

По правую руку расположилась пожилая дама с приятными духами и тихо шуршащим песочным платьем. Фаина не поворачивалась, чтобы лучше рассмотреть ее, но в уме живо представляла этого персонажа. Дама изредка бросала короткие фразы своему спутнику, поправляя юбки своего наряда.

По левую руку сидел, судя по всему, молодой мужчина с большим размером ноги и красивыми часами на волосатом запястье. Он не произнес ни слова, поэтому, скорее всего, пришел один.

Вскоре потушили весь свет, кроме направленного на сцену. Фаина заволновалась, представив, как за этими тяжелыми шторами идут финальные приготовления, в которых, скорее всего, принимает участие Ян. В каком он сейчас настроении? Во что одет? Переживает ли об успехе постановки?

Все эти вопросы искренне взволновали. Ей не было безразлично то, что он ощущает в ответственный для себя момент.

Но тут от первого ряда отделилась фигура и взошла по ступеням, приковывая к себе взоры. Под софитами Фаина узнала улыбающееся лицо Кирилла. Кто-то протянул ему беспроводной микрофон, и парень заговорил, без стеснения осматривая сотни людей:

– Добрый вечер. Я бесконечно рад, что нас сегодня собралось так много. Рад приветствовать всех вас: как тех, кого давно знаю, так и тех, кого вижу впервые. Я волновался, что, поднявшись сюда, не смогу вымолвить и слова, – признался Кирилл, вызвав одобрительные улыбки. – Меня зовут Кирилл, и я студент УКВИ – Университета Культуры и Высоких Искусств. Вместе с моими однокурсниками, которые пожелали остаться в тени (и не произносить приветственную речь), мы задумали этот спектакль несколько месяцев назад, и за это время его художественная форма и содержимое претерпели значительные изменения, став в итоге тем, что вы вскоре увидите. «Devil ex machina» – наше общее, коллективное детище, которым мы гордимся. Мы очень ждали этого дня, желая показать людям, что мы придумали и как воплотили, но и представить не могли, что соберем столь блестящую публику.

Пока зал внимал речи Кирилла, сам он поглядывал в одно и то же место на первом ряду, и Фаина заподозрила, что там может находиться Ян. Ее обдало жаром, будто под креслом включили духовку.

– Итак, в заключение своей речи я хотел бы сказать, что наш главный сценарист и арт-директор проекта пожелал посвятить этот спектакль некой девушке, вдохновившей его на создание «Devil ex machina» в его конечном виде. Девушка эта сейчас находится в зале, но мы не будем называть ее имени, а тем более просить подняться, потому что знаем – она не любит быть в центре внимания. Еще раз спасибо, что пришли, а мы, пожалуй, начинаем.

Кирилл сел на место под вежливые аплодисменты, и Фаина не могла оторвать от него глаз. Несколько мгновений спустя он повернулся, чтобы посмотреть ровно на нее и приветливо кивнуть. Конечно, он хорошо знал, где она будет сидеть.

Расстояние от первого до седьмого ряда не было столь далеким, чтобы не заметить, как собеседник Кирилла тоже обернулся и одарил Фаину пронзительным взглядом, но, в отличие от приятеля, ничем не выразил дружелюбия. Почти сразу он отвернулся, но и короткого мига хватило, чтобы злость и решимость Фаины провалились где-то внутри, будто прогнивший пол.

Этому холоду, жесткости и власти возможно противостоять лишь в мечтах, находясь далеко от Яна. Они проникают глубоко в тело и разрушают его изнутри.

Это болезнь.

Гораздо хуже, чем диабет или шизофрения. Зараза, от которой не вылечиться. За тысячи лет столкновений со злом люди так и не придумали от него противоядия. А Ян являлся злом в его чистом, первозданном, концентрированном виде. Злом, которое умеет притворяться и внушать доверие, симпатию и восхищение, маскируя свои истинные намерения, свою суть.

Так что же могла сделать против него обыкновенная девушка вроде Фаины, если само человечество веками в бессилии опускало руки?

Хотелось встать и уйти, но усилием воли Фаина удержала себя на месте, а волнение – в груди. Нужно было смотреть на сцену, где расходился занавес, открывая талантливые декорации, но девушка буравила затылок Яна в первом ряду. Он так и не обернулся на нее еще раз. Как будто наказывал за что-то. Как будто не рад, что она явилась.

И этот человек посвятил ей спектакль? Смешно. Не так давно он кормил ее с руки, читал ей, обнимал, целовал шею и плечи, не говоря уже об остальном. Воспоминания из другой жизни…

Фаина решила, что нужно успокоиться и отвлечься, раз уж она здесь. И самым лучшим вариантом забыть о чудовище в первом ряду – начать следить за сюжетом, который стремительно развивался на сцене.

Глава XXXI,

в которой Фаина получает «послание»

Но каждый человек – это не только он сам, это еще и та единственная в своем роде, совершенно особенная, в каждом случае важная и замечательная точка, где скрещиваются явления мира так – только однажды и никогда больше.

Герман Гессе, «Демиан»

Крошечная деревенька затерялась где-то в дремучих лесах средневековой Европы.

Среди ее немногочисленного населения бурлила жестокая, но прекрасная в своей простоте жизнь – с голодом, мором и неурожаями. Очаг цивилизации в виде королевского замка и прилегающих владений находился очень далеко отсюда – десять дней на лучших лошадях занимала к нему дорога.

Как водится, в деревне все знали друг друга, словно родичи. Ни одна новость не оставалась тайной – от пропавшего ягненка до протухшего пирога. Но без сплетен и фальши жили эти простые люди, единой сплоченной семьей, внутри которой нет смысла что-либо таить от ближнего.

Жил здесь строгий отец с дочерью, чья мать умерла при родах много лун тому назад. Девушку звали Фиона, что в переводе с греческого – «божественная». Она была гордой и с безразличием относилась к шумным гуляниям сверстников, что составляли добрую треть деревни.

Отец-лесоруб, воспитавший ее в суровости, привил дочери любовь к полезным занятиям и одиночеству, поэтому веселье и праздность не привлекали Фиону, даже когда она созрела.

Местные юноши готовы были положить на нее глаз, если бы не боялись отца, который не горел желанием лишаться единственной помощницы, выдав ее замуж. Фиона тоже не стремилась покинуть отчий дом, а к ухаживаниям оставалась равнодушна. Гармонию для себя она находила в помощи отцу и жителям деревни. Несмотря на юный возраст, девушка умела охотиться с ножом и луком, рыбачить, колоть древесину и даже самостоятельно выстроить небольшое жилище.

Отец гордился дочерью, которую многому обучил. Фиона отличалась от других девушек и юношей ее возраста – ее мысли и занятия не соответствовали ожиданиям. Однако, зная ее с детства, жители давно смирились с необычным нравом девушки. Она стремилась работать наравне со взрослыми и могла отправиться с отцом на крупного хищника.

Ее уравновешенный характер ставили в пример деревенской молодежи, а старики любили ее за необъятную энергию, благодаря которой Фиона оказывала посильную помощь всем, кто не справлялся со своим домом и скотом.

Но идиллия не может длиться вечно, и одним дождливым вечером в размеренную жизнь деревни ворвалась взбесившаяся лошадь, несущая в седле бессознательное тело.

Мужчины с трудом остановили животное и сняли всадника, который оказался тяжело ранен. Дорогие одежды были вспороты на боку и на ноге, кровь расплывалась большими темными пятнами. В ней же испачкались руки и волосы юноши. Он казался совсем безжизненным и безнадежным.

Тело расположили в теплом хлеву, на сухом сене, и первым делом позвали знахаря. Тот подтвердил, что всадник находится на грани смерти, но, если принять немедленные меры и соблюдать все условия лечения, может поправиться.

Юношу раздели, выгнав любопытствующих девиц, которые на своем веку повидали очень мало приезжих. Промыв и обработав раны, тело перевязали и облачили в чистые одежды из грубой ткани. Знахарь пообещал приготовить отвар из особых трав, которым необходимо поить раненого, когда он придет в себя, и удалился. Также нужно было каждые несколько часов промывать и обрабатывать раны выданными настойками, перевязывать их чистыми тряпками во избежание воспаления. С этим мог справиться почти любой, но предстояло решить, кто именно будет ухаживать за раненым.

Смятение и волнение постигло жителей деревни в тот злополучный вечер. Они были добрыми людьми, но не жаловали чужаков и с подозрением относились к ним. Потому что посторонние часто приносили неприятности, а стремление помочь им оборачивалось досадными последствиями.

Один из мужчин, что раз в полгода отправлялись в королевские владения на ярмарку, не сразу признал в раненом всаднике опального любимца правящей семьи, который чем-то провинился и был изгнан за пределы дворца некоторое время назад.

– Я слышал, он колдун или вроде того.

– А я слышал, что он пытался соблазнить королевскую дочь, тут-то его и прижучили.

– А я слышал, что попытка его очень даже удалась, поэтому его и прогнали.

– Ей же всего двенадцать!

– Вот именно.

– Он был правой рукой Ричарда. Король любил его.

– А стал никем, ай-ай-ай.

– Власть все-таки портит людей. Хорошо, что мы живем вдали от всех этих козней и горя не знаем.

На собрании присутствовали избранные населением мужчины и женщины – самые грамотные и работоспособные, несколько умудренных стариков и Фиона, попавшая в этот список наделенных ответственностью благодаря своим умениям, спокойному нраву и примерному поведению. Она была здесь самой молодой, но к ней уже привыкли. Ни у кого не вызывала сомнений ее принадлежность к совету.

Глава деревни кратко обрисовал ситуацию:

– Молодой человек, который сегодня всех всполошил, предположительно, бывший придворный фаворит. Есть слухи, что он соблазнил дочь короля (или пытался это сделать), был пойман и изгнан за свои поступки. Но правда ли это или чья-то клевета, мы, живущие здесь и далекие от политических игрищ, не можем знать наверняка, да и спросить нам не у кого.

– Должно быть, он был в бегах и долго скитался. Видели, какой худой?

– Да, но кто ранил его и за что? Раны совсем свежие.

– Наверняка его преследовали и пытались убить! А просто так людей не убивают. Значит, натворил дел.

– Это у нас в деревне просто так не убивают. А там, в большом мире, возможно все.

– Согласен. К тому же на него могли напасть лесные разбойники.

– Да что у него красть-то? При себе ни гроша.

– Именно поэтому и ни гроша, дурень! Может, на него напали и украли все ценное, а лошадь сбежала и тело утащила. Все равно места тут не людные, а волки – голодные. Поэтому и не стали добивать.

– Может быть, он вообще не тот, за кого мы его принимаем!

Так спорили жители деревни, пока не пришли к единому мнению:

– Чего бы он ни натворил, а нам зла не делал. Оставим его, подлечим, а потом будем разбираться. Сейчас он не опасен.

– Он-то нет, а если за ним приедут? Его могут разыскивать, чтобы добить, а мы его укрываем.

– Спрячем его.

– А если он действительно дурной человек? – возмутилась Фиона. – Это неразумно и наивно – вставать на его сторону, ничего не зная. Он может притворяться, а потом навредить кому-то.

– Даже если он дурной, это еще не делает всех нас такими же. Поэтому, не зная наверняка, почему он попал в такое положение, мы не можем дать ему умереть. В жизни всякое бывает. Как только он придет в себя, мы его обо всем расспросим.

На том и разошлись. Свободных от тяжелой работы рук в деревне было немного, поэтому выхаживать раненого отправили добровольцев, а именно – девушек, которым внезапный гость (и его дорогие одежды) приглянулся. Чтобы заботиться о нем, девицы создали расписание, по которому сменяли друг друга, и каждая ожидала, что именно в ее присутствии статный юноша раскроет глаза, исполненные любви и благодарности.

Фиона была не в восторге от происходящего, но молчала из уважения к совету, мнению которого привыкла доверять. Если слухи о госте – правда, то направлять ухаживать за ним девушек было глупой затеей. Однако мужчины не могли этим заниматься, как и сама Фиона – оставалось много более важных для деревни занятий, которые некому было выполнять, кроме них.

Новый ажиотаж пронесся несколько дней спустя, когда юноша ненадолго открыл глаза, но так и не смог ничего сказать. Его лихорадило, то и дело он терял сознание. Знахарь утешил: это хороший знак, его организм борется с заразой, подхваченной при ранении и переохлаждении. Неизвестно, сколько лошадь несла его на себе под дождем, в беспамятстве.

Внешне юноша действительно казался более здоровым, чем ранее. Проверив раны, в том числе и на голове, знахарь заключил, что гость мог потерять память от сильного удара по затылку.

– Как удачно, – заметила Фиона, и все повернулись на нее в недоумении. – Что? Если он ничего не вспомнит, мы не узнаем правды. Сдается мне, потерять память ему очень даже выгодно.

– Как ты можешь быть такой злобной? Посмотри на него, он же чуть не умер! Неужели ты считаешь, человек может специально потерять память?

Девушки продолжали жалеть раненого, а взрослые неуверенно переглядывались, понимая, что в чем-то Фиона права, проявляя устойчивое недоверие.

Раны затягивались очень медленно из-за общей слабости организма, поэтому едва юноша приходил в себя на минуту или более, его пытались накормить или хотя бы напоить, но тщетно. Есть он не мог, как не мог выговорить и слова, с ужасом осматривал всех и впадал в беспамятство.

«Крепко же ему досталось», – с сочувствием говаривали мужчины. Вскоре жар начал спадать, и знахарь предрекал скорое пробуждение.

Ранним утром возвращаясь из леса, где проверяла капканы, Фиона увидела, что юноша, шатаясь, выходит из хлева один, держась за перебинтованную голову. Она бросилась к нему со всех ног, чем сначала напугала. Завидев беззвучно мчащуюся на него фигуру, юноша отшатнулся и чуть не упал, нелепо взмахнув руками. Фиона разозлилась и на него, и на сменщицу, которая спокойно спала внутри, не уследив за вверенным ей подопечным.

– Куда ты собрался? Идем, тебе нужно лечь на место.

– Кто вы такая? – Юноша с неохотой оперся на ее плечо и поплелся рядом, прихрамывая.

– Хотелось бы узнать для начала, кто ТЫ такой. Ложись.

– В голове какой-то сумбур. Ничего не могу понять. Где я?

– Сиди смирно.

Фиона разбудила спящую, отругала и отправила сообщить обо всем старшим.

– Тебя еще допросят наши мужчины. Возможно, с ними ты что-нибудь вспомнишь.

– Это угроза? Меня будут пытать?

– Нам незачем тебя пытать. Мы спасли тебе жизнь.

– Правда? – Юноша осмотрел повязки, побагровевшие от резких движений.

– Тебе бы сейчас лучше лежать спокойно.

– Где моя лошадь?

– Сбежала. Ты тоже хочешь?

– Я не знаю, кто вы. И где я. И почти ничего не помню.

Фиона внимательно наблюдала за эмоциями на хорошеньком поздоровевшем лице. Она ненавидела лжецов и умела с ними обращаться, но этот, кажется, говорил искренне.

– Мы – люди, которые спасли тебя и вытащили с того света. Зла мы тебе не желаем.

– А что вам нужно?

– Правда.

– Если бы я сам ее знал…

– Как твое имя?

Юноша задумался, прикрыл глаза и откинул голову на широкую деревянную перекладину.

– Ясперс. Меня зовут Ясперс. А тебя?

Распахнув большие голубые глаза, юноша воззрился на нее снизу вверх. Его обеспокоенный взгляд внушал доверие. Фиона не успела ответить, как ее окликнул голос отца, вбегающего внутрь:

– Фиона! Ты в порядке?

– Да, – отозвалась она. – Вот он. Пришел в себя и наконец нормально говорит.

Отец и остальные приблизились.

– Даже имя свое вспомнил, так что не все потеряно.

– Добрый день, – сказал Ясперс, подобравшись и с опаской оглядывая рослых мужчин. – Эта девушка сказала, что вы спасли мне жизнь. Если это так, я премного благодарен вам. Похоже, жизнь – это все, что у меня осталось, так что я не сумею вам ничем отплатить.

– Мы сделали это не ради награды. Как тебя зовут?

– Ясперс.

– Значит, тот самый.

– В каком смысле? – хмуро уточнила Фиона.

– Приближенный короля, изгнанный за… некую провинность, – ответили ей, избегая острых углов.

– Меня оклеветали.

– Значит, память к тебе возвращается?

– Не ручаюсь, что помню все, но готов ответить на ваши вопросы.

– Хорошо. Такой разговор нас устраивает. Но для начала дадим парню поесть, что скажете? Он еле держится в сознании.

Ясперс ел самую обычную деревенскую еду с большим аппетитом и без стеснения, чем заслужил одобрение и симпатию местных. Лишь доев все до последней ложки, он заговорил. Избалованным или брезгливым его вряд ли можно было назвать, но все же по манерам и говору было очевидно, что он долго жил при дворе.

Светская жизнь оставляет крепкий отпечаток, особенно заметный простолюдинам.

Фиона присутствовала при допросе Ясперса и тоже задавала свои вопросы с подвохом. Ей хотелось подловить его на обмане или неточности, которые обязательно всплывают, если надавить. Но несмотря на то, что юноша рассказывал сбивчиво и многое вспоминал по ходу разговора, ничто внутри его истории не противоречило друг другу, а даже наоборот – внушало доверие своей на первый взгляд бессвязностью и последующей ясностью.

Его не в чем было упрекнуть или заподозрить, но Фиона от этого лишь напрягалась еще сильнее. Бдительность остальных значительно притупилась после двухчасовой беседы с Ясперсом.

В конце концов он произвел впечатление благочестивого, воспитанного и хорошо образованного юноши, который перешел дорогу конкурентам и был бесчестно опорочен в глазах правящей семьи. Его заключили в темницу, но с помощью добрых людей, не поверивших в ложь, Ясперсу удалось бежать и скрываться в непроходимых лесах.

Пропажа вскрылась, его искали и преследовали, чтобы убить. В тот вечер он был обнаружен недоброжелателями и в схватке с ними получил тяжелые раны. Лошадь спасла его, умчав прочь и затерявшись в лесу, а дождь размыл ее следы, отчего, видимо, его не смогли преследовать, чтобы добить.

Больше он ничего не помнил, так как потерял сознание.

Выслушав правдоподобную историю Ясперса, жители удалились на собрание, а юноше дали отдохнуть. Фиона настояла, чтобы с ним оставили надзирателя на всякий случай. Она не доверяла Ясперсу и даже не собиралась скрывать этого от него.

Молодой человек не выказал обиды, что снова сыграло в его пользу. После допроса он выглядел обессиленным и хотел побыть в покое. Никому и в голову не могло прийти, кроме Фионы, что Ясперс в таком состоянии замышляет побег или нападение. Он выглядел слишком слабым. Однако, решив перестраховаться, к ней прислушались и оставили молодого парнишку на страже.

На этот раз совет был на удивление недолгим – Ясперсу поверили, а Фионе нечего было возразить. Пока что. Пришлось смириться с решением долечить гостя и отправить на все четыре стороны. Утешало то, что знахарь обещал скорое выздоровление.

Ясперс ни у кого не вызывал двойственных чувств, подозрений или тревоги. Его восприняли как человека, не способного ко злу, оказавшегося не в то время и не в том месте. И даже Фионе с течением времени стало казаться, что она перегибает палку.

Юноша действительно жил при дворе, сомнений не осталось: он был учтив, эрудирован, витиевато изъяснялся, проявлял завидную чистоплотность. Фиона ни разу не сидела с ним, но часто слышала от других девушек, как много увлекательных историй знает Ясперс и как чудно́ порой разговаривает.

Спустя время он стал выходить на прогулки, которые можно было назвать активными лишь с натяжкой. Сердобольные девушки курировали его перемещения, опасаясь неосторожного шага и падения, но Ясперсу смертельно надоело валяться в хлеву – он хотел двигаться и дышать свежим воздухом. Ему помогали, в ответ он вел себя благодарно.

Мужчины подобрели к нему: по крайней мере, он не трогал их дочерей, даже наоборот – обучал этикету, читал им немногочисленные книги, что нашлись в деревне, знакомил с иностранными языками, которых знал много даже для образованного человека.

Девушкам было интересно проводить с ним время и заботиться о нем, но Фиону не покидали смутные подозрения. Ее тоже звали пообщаться с Ясперсом, но слышали язвительное «у меня нет времени на болтовню» в ответ. И со всеми заботами о пропитании и благополучии деревенских жителей у нее действительно не оставалось времени на беседы.

Она догадывалась, зная местных девиц, что некоторые из них, особо амбициозные, планировали обворожить Ясперса и уехать с ним из этого богом забытого места, вырваться в другую жизнь, с балами и нарядами, без голода и тяжкого ежедневного труда. Такие мотивы были очевидны и предсказуемы, не стоило винить мечтательниц в дерзких планах на будущее. Однако Ясперс вовсе не собирался открывать кому-либо сердце.

За полторы недели пребывания здесь он не выглядел ни капли влюбленным или очарованным. Дружелюбный и учтивый со всеми одинаково, он всегда знал меру – в нем отчетливо читался бывший придворный фаворит, привыкший притворяться ради личной выгоды, любезничать со всеми, но держать дистанцию. Эта догадка позволила Фионе заподозрить Ясперса в неискренности и вдоволь поразмышлять над его возможным лицемерием.

Юноша медленно, словно нехотя, шел на поправку, признаваясь, что с радостью остался бы жить здесь, да боится навлечь беду на хороших людей. Едва раны подзатянулись, его прогулки стали более частыми. Он даже настаивал на том, чтобы помочь мужчинам в охоте или строительстве, но никто его не пускал заниматься серьезной работой.

– Фиона же помогает вам, почему я не могу? Видите, я стою на ногах и могу выполнить посильный труд. Мне совестно, что я живу тут бесплатно и объедаю вас.

Девушка на это лишь фыркнула и отвернулась.

– Фиона не помогает нам, она работает с нами наравне, – объяснили ему. – Но Фиона делает это давно, ей в привычку. К тому же у нее нет швов, которые могут разойтись. Набирайся сил, об оплате поговорим позже.

Мучимый совестью, Ясперс отправился бродить в компании нескольких девушек, для которых стал и развлечением, и предметом страстной ревности и борьбы.

Фиона ловила себя на мысли, что тем чаще думает о Ясперсе, чем ближе его выздоровление. Она подозревала его, ждала подвоха в этом чистом невинном мальчике, гримасу злости на ангельском лике, хоть на секунду! Но Ясперс не давал ей шанса. Он был идеален и не совершал необдуманных поступков.

Будто специально был таким осторожным, чтобы лишить бдительности остальных, а ее выставить дурой.

Вскоре на совете Фиона подняла вопрос о том, не слишком ли Ясперс уже здоров и не пора ли отпустить его на все четыре стороны. К юноше отправили знахаря, но оказалось, что одна из ран воспалилась и загноилась, что причиняло Ясперсу боль, о которой он, бедняга, стеснялся рассказывать.

Его отчитали за прогулки и приказали никуда не выходить до полного выздоровления. Вновь ощущая себя узником, Ясперс просил прощения за свои ранения и обещал вскоре покинуть деревню.

Следующей ночью Фиона, возвращаясь с охоты, проходила мимо хлева и услышала странный шум, сопровождающийся недвусмысленным шепотом и придыханиями. Она решила, что находиться здесь сейчас не должна вовсе, а значит, и влезать не будет. Ей было стыдно за попытку следить за Ясперсом, поэтому она направилась к себе, оставив происходящее на совести девицы, которая добилась своего.

Возможно, она уже не первая, а если так и дальше пойдет, вскроется это быстро. Казалось большой глупостью прерывать чьи-то ночные утехи, даже если это Ясперс. Не оттого ли его раны никак не затянутся? А знахарь грешит на невинные прогулки.

Происшествие так и осталось бы тайной для многих, если бы ближе к рассвету Фиона, не в силах сомкнуть глаз, не сидела у окна. Она стала свидетелем того, как со стороны хлева убегает босая девочка в разорванном ночном платье и с сеном в волосах.

У Фионы перехватило дыхание. Этой девочке едва стукнуло одиннадцать. Даже для здешних нравов это уже слишком. Вот ты и попался, мерзавец, вот ты и попался. Так думала Фиона, шагая туда, где мирно дремал Ясперс.

Не издав и звука, она разбежалась, чтобы пнуть спящего по животу. Затем не сдержалась и пнула еще раз. Согнувшись от внезапной боли, Ясперс бормотал что-то еле слышимое, поднимая руку для защиты. Взгляд Фионы упал на топорик, торчащий из бревна неподалеку от входа.

– Как ты посмел… ребенка! Как ты мог? Чудовище! Целая деревня взрослых девок, а ты!..

Честные глаза Ясперса расширились – то ли от удивления, что его раскрыли, то ли от страха, что ладонь Фионы легла на топорище.

– О чем ты говоришь? Фиона, успокойся!

– Я слышала вас ночью. Я видела ее утром. Я не идиотка.

– Значит, ты не видела нас вместе, – сказал он с некоторым облегчением. – С чего ты взяла, что я ее… что я что-то сделал с нею?

– Порванное платье. Волосы в сене.

– Могла порвать, когда убегала.

– Значит, она была здесь! – Выдернув топор, Фиона обернулась.

– Была, не скрою… И хотела того, о чем ты говоришь.

– Ты отказал?

– Она же дитя!

– Кто был у тебя ночью?

– Этого я не могу сказать… У нас уговор, мы все держим в тайне.

– Не смей увиливать! Разрублю на части.

– Фиона, стой. Успокойся. Я не насильник, но я мужчина. Они сами ко мне приходят!

– ОНИ? И сколько же их?

– Честно сказать, я не столь тщеславен, чтобы считать… Но досадно то, что среди них нет тебя.

Она скривилась от грубой лести.

– Фиона, ты привлекательная девушка. Самая красивая в деревне. Смелая, бесстрашная и сильная. О, как я мечтал, что вместо них всех за мной будет ухаживать та, что даже не смотрит в мою сторону! Но ты слишком хороша для меня. Я тебя не достоин.

Ясперс попытался встать, но Фиона направила руку с топором в его сторону, и юноша осекся.

– Скажи мне одно: что ты не трогал эту девочку.

– Как ты могла заподозрить меня в такой гнусности!

– Скажи мне это. Скажи, Ясперс. Своим лживым ртом произнеси. Без уловок.

– Не трогал я ее. Хотя она и очень просила. Хотела, чтобы я стал ее первым мужчиной. Была уверена, что ей уже пора. Я на силу ее прогнал, хотя она пыталась… в общем, с хорошей сноровкой девчонка. Весьма упрямая. А у тебя, Фиона, есть ухажер?

– Если ты врешь, я об этом узнаю, – процедила она, вздохнула и отправилась в дом, где жила эта девочка.

Разбудила родителей и рассказала все, что видела и слышала, оставив на них последующие разбирательства. Девочка так сильно смутилась и совсем не выглядела жертвой, поэтому в душу Фионы закрались сомнения. Наверное, зря она его ударила, не разобравшись во всем для начала. Однако она и не думала извиняться. Вместо этого убедилась в том, что юноша не сбежал, и созвала совет, где доложила, что он уже достаточно здоров, чтобы совращать местных девиц.

Вполне естественно, что возмущенные жители отправились разбираться. Ясперс невинным ангелом посапывал на прежнем месте, что несколько удивило жителей. В ходе очной ставки ситуация вывернулась неожиданным образом.

Девочка ни в чем не признавалась (запугана им или боится, что взрослые узнают, будто это была ее затея), а историю с девушками, которые якобы посещают его по ночам, Ясперс выдумал, чтобы вызвать ревность Фионы. Она была рядом, когда он сказал это мужчинам прямым текстом, и те смутились, почувствовав себя свахами.

– Да он врет, я сама все слышала!

Отец верил дочери, но остальные отказались разбираться в сердечных делах молодой крови. Некоторые же, припомнив изначальную придирчивость Фионы и ее недоверие к гостю, и вовсе приняли его сторону, предположив, что девушка может наговаривать из вредности.

Фиона, что всегда была примером спокойного нрава и благоразумия, работала наравне со всеми и состояла в совете, по щелчку пальцев преобразилась в нервную ревнивицу, а ее благородная ярость лишь подливала масла в огонь.

– Если он совращает наших девушек, почему все они молчат?

– Откуда я знаю? Может, они влюбились в него.

– Вот прямо-таки все? До единой.

– Да вы видели, как они на него смотрят? В рот ему заглядывают!

– Фиона, не связывайся с ним.

– Отец, но я слышала! И видела, как девчонка убегала от него – растрепанная, в порванном платье!

– Тебя послушать, так ты только и делаешь, что ходишь рядом с хлевом, все видишь и все замечаешь, в отличие от других.

– Не стоит так говорить, – вступился отец, пока Фиона пыталась вернуть дар речи. – Она ходит на охоту на рассвете, а не бездельничает, и ее наблюдения могут быть совпадением.

– А могут быть выдумкой. Пусть эти двое сами разбираются между собой, кто кому нравится, а кто нет. Вот что я думаю. Это не дела совета.

– Правильно! Да! – запричитали вокруг.

– Раз уж на Ясперса пало такое подозрение, мы не должны это игнорировать. Мы больше не можем оставлять его с нашими дочерями, как бы ни выглядели его раны. Фиона больше всех прочих подозревает его, она не даст ему спуску и может постоять за себя. Пусть она за ним и приглядывает.

– Что скажешь, Фиона?

– А толку? Вы мне все равно не верите.

– Чтобы поверить, одного твоего слова недостаточно. Нужны доказательства. Ты больше всех хочешь его спровадить. Значит, в твоих интересах проследить, чтобы никто к нему не ходил и раны скорее затянулись.

– Если вы назначаете меня надсмотрщиком, я требую и соответствующих полномочий.

– Каких?

– Применение силы при нападении, сопротивлении или побеге.

– Фиона! Зачем мне на тебя нападать? – подал голос Ясперс, прежде внимательно слушавший.

– А зачем обманывать? Зачем устраивать этот цирк и делать из меня ревнивую дуру? Почем мне знать, что у тебя на уме.

– В общем, так. Фиона, раз уж ты, как говорится, единственная не попалась на его чары, тебе за ним и приглядывать. Окажи нам честь. Если он действительно на тебя нападет, в чем я сомневаюсь, можешь делать с ним все что хочешь, даже зарубить вот этим топориком. От лица совета разрешаю тебе. Ты согласна на такие условия?

Фиона смотрела в открытое лицо Ясперса, который и не думал возражать. Конечно, ведь возражение с его стороны вызовет недоверие. Он почти улыбался, как будто только что добился своего. Как будто все шло по его плану.

– Согласна, – сказала она и, когда мужчины ушли, добавила: – Я превращу твою жизнь в ад. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Прости, что так получилось. Ты действительно мне нравишься. Я рад, что мы будем больше времени проводить вместе! – крикнул он ей вслед, но вставать не решился – живот все еще болел от ее ударов.

Волей-неволей Фионе пришлось находиться в его обществе. Она приносила Ясперсу еду и питье, дезинфицировала раны и меняла повязки. Но все время находиться рядом с ним она не могла, тем более сторожить ночами. И что-то подсказывало ей, визиты девушек продолжаются. Может, хорошее настроение Ясперса, а может, его раздражающе честные глаза.

Хуже всего было то, что он начинал бередить ее фантазии, прежде мирно спящие и не мешавшие жить. Каждый раз, как она посещала его, юноша пытался разговорить ее, шутил и по-доброму провоцировал на контакт. Его дружелюбие и искренность, не теряющее силы желание узнать Фиону поближе, равно как и мужская настойчивость, все-таки одержали верх.

Стоило ей всего один раз из любопытства поддаться на его уговоры и остаться с ним ненадолго, спустя время Фиона не могла спокойно спать. Ее как будто приворожили. Смыкая глаза, она видела очаровательное лицо, и оно улыбалось ей, обещая все блаженства этого мира.

Слишком долго она оставалась равнодушна к противоположному полу, и именно сейчас, когда это было так не к месту, природа решила взять свое. Тело требовало того, от чего отказывался разум, но схватка была неравной. Фиона не могла сопротивляться. Словно гончая, натренированная приносить дичь, Ясперс был натренирован соблазнять женщин. Отказов он не встречал, а если и бывали промахи, такие как с Фионой поначалу, он решал их методичными настойчивыми действиями, ни за что не сдаваясь.

Фиона влюбилась, и это было похоже на морок. Она искренне недоумевала, как могла презирать Ясперса ранее и подозревать в чем-то его чистую душу. Отныне она стала его единственным ночным гостем, и эти свидания дарили ей мучительную сладость запретных отношений. Вскоре Ясперс намекнул на большее, и Фиона без колебаний отдала ему желаемое. Раскинув волосы на теплом сухом сене, девушка простилась с невинностью, а заодно и здравым смыслом.

Ясперс клялся в любви и обещал забрать ее с собой, что окончательно затуманило ей рассудок, заставив забыть даже об отце.

Со дня на день выздоровление чужака должен был подтвердить знахарь, но прямо накануне этого в деревню прискакали два всадника в королевских доспехах. Ясперса спрятали в погреб и накрыли одеялами из овечьей шерсти. Для беседы с гостями созвали совет, благоразумно решив не вступать в сражение и преждевременно не раскрывать карт.

Под покровом ночи, в свете костра, королевские ищейки поведали, что разыскивают опасного преступника, который растлевал малолетних, доводил людей до самоубийства и неким образом спутался с нечистой силой.

Долгое время благодаря своим особым умениям и дьявольской помощи он находился в числе приближенных короля, но случайным образом его истинная сущность была раскрыта. Тяжело пострадала дочь монарха, но как именно – не разглашалось. Она чудом осталась жива, однако после случившегося жить ей уже не хотелось.

Король бросил все силы, чтобы найти бежавшего подчиненного, но ни одна дружина не могла справиться с ним, если удавалось нагнать. Почти неуловимый, он был так силен, что в одиночку оставлял за собой горы трупов, лишая жизни лучших воинов, чем подтверждалась его сделка с нечистой силой.

– Так почему же вы отправились за ним вдвоем? Разве это не верная смерть?

Всадники переглянулись, решаясь, рассказывать или нет.

– На самом деле мы не совсем те, за кого себя выдаем. Мы – священники и облачены в эти доспехи для маскировки и защиты. Силой его не взять, но мы знаем, что делать с этим отродьем и каким оружием его убить. Осталось лишь найти его. Он бродит где-то в этих лесах, так что будьте осторожны.

– Как же он выглядит? – спросил отец Фионы, ибо все уже предчувствовали неладное.

– Внешность его весьма обманчива, поведение благочестиво, и речи сладки и соблазнительны, словно медовый напиток. Можно долго находиться рядом с ним и не заподозрить ничего плохого. Он выглядит как юноша ангельской красоты, с золотыми волосами и ясно-голубым взором, однако душа его проклята, и вместо нее внутри он носит тьму прямо из преисподней. Заметить ее можно только в самый последний момент, когда уже будет поздно.

Переглянувшись с отцом, Фиона едва заметно кивнула.

– Неужто и впрямь демон вселился в юнца? Как же нам узнать, что это именно он? Мало ли какого путника занесет в эти края?

– Скорее всего, он будет хромать. В последний раз мы сильно ранили его, но он ушел, украв одну из наших лошадей. Скажите нам честно, прямо перед господом: не укрываете ли его у себя? Не поддались ли на его уговоры и искушения? Податься к людям, прикинувшись невинной жертвой, и злоупотребить их доверием – в его манере. Поверьте, незачем его спасать. Одну беду он вам принесет.

Фиона отвернулась, зажав рот рукой, но продолжила слушать, ведь самый главный вопрос еще не задали.

– Как его зовут?

– Его имя – Луций Ясперс.

Члены собрания поднялись на ноги в единодушном решении. Фиона умоляла, чтобы они этого не делали, но мужчины были непреклонны и отвели священников к подвалу, где скрыли чужака.

– Почему эта девушка кричит и плачет?

– Отец, все это ложь, ведь он предупреждал нас с самого начала, его оклеветали и хотят убить! Мы не должны отдавать его.

– Вижу, он провел с вашей дочерью слишком много времени. Убить его не так уж просто, к сожалению. Зато он прикончит любого из нас не моргнув и глазом.

– Папа, нет! Не слушай их. Он хороший. Я точно знаю. Я люблю его!

– Уведите девушку. Она может навредить. Сейчас это нужно меньше всего. Поверьте нам, ибо мы несем слово божье и истребляем таких тварей, как он, отправляя их туда, где им самое место. Как только он увидит нас, вы поймете, что мы говорили правду, и ваша совесть будет чиста.

Речи священников были спокойны и вразумительны, хотя они схватились за странные кинжалы и готовились к бою.

– Фиона, отойди подальше. Открываем крышку. Готовы? Поднимай!

Несколько человек согнулись над проемом, освещая факелами пустой подвал и щурясь в недоумении.

– Ожидаемо, – с некоторым облегчением произнес священник, медленно опуская сверкающий кинжал. – И подтверждает наши слова, не так ли?

– Что же нам делать дальше?

– Для начала – предупредить всех об опасности.

– Он вернется?

– Более чем уверен. Здесь много еды… А еще она. – Священник кивнул на Фиону, заправляя крест под рубаху.

– Поклянись памятью матери, что не станешь помогать ему, – потребовал отец, больно схватив ее за плечи.

Но девушка молчала, ее голова и руки тряслись. Сколько бы отец ни кричал на нее, она ничего не могла вымолвить, ибо рассудок ее давно понял, что священники не лгут, но сердце вопило и упиралось.

Фиону заперли в доме, чтобы обезопасить, а также исключить пособничество. Мужчины придумали план, который она не должна знать. Священники заверяли, что девушка у него на крючке, а за такими он всегда возвращается.

– Зачем ему она?

– Пленница – залог его безопасности. Это во-первых. Ну, а во-вторых… наверняка он продумал пути отхода, и в глухом лесу ему не помешает еда.

– Еда?!

– Скитаясь там, где не водится даже зверь, чтобы спрятаться от нас, это чудовище будет нуждаться в пище.

– Он что же… людей ест?

– Как это ни ужасно, но да. Такое бывало ранее. Скорее всего, вашу деревню постигла бы та же участь, если бы не появились мы. Люди стали бы пропадать по одному. Постепенно. Сначала – девушки, которых он успел… обворожить. Потом и остальные. Таким образом он уже истребил одно поселение на севере королевства.

Пока мужчины, проклиная свою доверчивость, прятали детей и жен, Фиона сидела взаперти и не могла вымолвить и слова. Она догадывалась, что Ясперса будут искать, что ему устроят ловушку, но что же делать ей? Она не могла сидеть сложа руки и ждать финала, нет, ее натура была иной.

Фионе требовалось решить, какую сторону она принимает. Разум настаивал примкнуть к тем, с кем она прожила всю жизнь, но сердце было сильнее, любящее сердце чуяло подвох, не теряло надежды.

Ясперс не явился ни этой, ни следующей ночью, но священники призывали не терять бдительности и потратить время на подготовку к битве, ведь чудовище копит силы как раз для этого. Но не все считали, будто Ясперс планирует вернуться, больше верилось, что он сбежал подальше отсюда, чтобы не встречаться с теми, кто может его убить.

Внимательность дозорных ослабла, что позволило гостю пробраться к дому Фионы. По стечению обстоятельств она не спала, а потому сразу услышала шуршание. Приблизившись к окну, она увидела Ясперса и не стала поднимать тревогу.

Одного взгляда хватило, чтобы она решила, на чьей стороне останется до конца.

– Тише, прошу тебя! – прошептал белокурый юноша, подзывая ее. Его взгляд обезоруживал. – Фиона, я так скучал. Как жаль, что я не могу сейчас обнять тебя, это разрывает мне сердце!

– Ясперс, милый… как ты? Они ищут тебя и хотят убить. Будь осторожен!

– Знаю, душа моя. Не могу на тебя насмотреться…

– Я пыталась остановить их, но меня просто заперли здесь. Я ничего не смогла сделать! Они меня не слушают. Снова не верят мне.

– Не волнуйся, я не сомневаюсь в тебе. Я вовремя понял, что их речи будут слишком убедительны, и успел сбежать, к счастью! Фиона, я не в первый раз попадаю в такую ситуацию. Наверное, это мое проклятие. Они – страшные, жестокие люди, наемные убийцы, которые будут говорить что угодно, лишь бы очернить меня ужасным образом, выставить чудовищем. Священники с клинками и доспехами, с военной выучкой, как же! Неважно, что они рассказали на этот раз, ведь никаких доказательств против меня у них нет и не может быть. О, Фиона, как болезненна разлука с тобой!

– Мне все равно, что они говорят. Я верю тебе! Ты должен бежать отсюда. Оставаться опасно. Я думаю, они готовят для тебя ловушку.

– А как же ты? Что бы они ни задумали, я не уйду отсюда без тебя. Наши судьбы связаны навсегда. Я увезу тебя. Я… найду способ. Мы сбежим, поселимся далеко-далеко, где никто не будет знать моего имени. Туда, где рука короля и его приспешников не будет иметь власти. Я хочу жениться на тебе и жить спокойной человеческой жизнью. Фиона, разве тебе не хочется того же самого? Со мной.

– Хочется больше всего на свете. Но, Ясперс, я сижу взаперти, под охраной. Сбежать мне не дадут, я уже пыталась.

– Верь мне, я что-нибудь придумаю. Фиона, я люблю тебя всем сердцем, помни это. Их слово против моего! Я приду следующей ночью, не смыкай своих чудесных глаз.

Ее сердце трепетало от радости, но Ясперс не явился следующей ночью, и девушка обеспокоилась. Его могли поймать, но скрыть это от нее, зная, что она его любит.

На рассвете следующего дня Фиона решила бежать и неожиданно не встретила сопротивления. Ее надсмотрщиков не было на прежнем месте, что взволновало еще сильнее. Едва занималась на востоке багровая заря.

Что-то случилось этой ночью.

Что-то нехорошее.

В деревне словно не было ни души, и Фиона поспешила в хлев, где так много времени провела с Ясперсом. Ноги сами понесли ее туда, и оказалось, не зря. Дыхание перехватило, когда у входа она наткнулась на крупные пятна темной крови.

Внутри свернулась полумгла, но под воздействием красного солнца она нехотя расступалась перед Фионой. Приподнимая юбку грязного платья, она переступила через порожек, прислушиваясь. Коровы и свиньи не издавали ни звука, словно испуганные крупным хищником, и девушке это не понравилось.

У деревянного столба, где так долго лежал, поправляясь от ран, ее любимый, сейчас никого не было. Но дальше, ближе к саманной стене, где тьма еще не до конца рассеялась, как будто что-то шевелилось в глубине. Девушка застыла, напрягая зрение.

И не просто шевелилось, а издавало странные звуки, словно… ело.

Фиона сделала шаг и покачнулась. Луч света проник в помещение и выхватил человеческую спину и затылок, а затем и все остальное. То, что хотелось бы никогда не видеть.

Огромная лужа крови на земле, слева детские ноги, справа – часть головы и раскиданные рыженькие волосы, лица не рассмотреть. Главную же часть закрывает склонившийся над девочкой человек, стоящий на коленях. Он быстро жует и перебирает руками где-то внизу.

– Ясперс? – на грани слышимости произносит Фиона, и человек медленно поворачивается, заставив ее в ужасе отступить.

Нижняя часть его лица вымазана в черной крови, как и руки по локоть, как и одежда на груди. Он открывает рот, и оттуда вываливается пережеванное в фарш мясо. Фиона переводит взгляд на растерзанный живот девочки. Из зияющей дыры наружу выглядывают маленькие детские ребра.

Обглоданные.

– Ясперс, – повторяет она и начинает трястись.

– Фиона. Я за тобой пришел. – Проглотив мясо, человек отвечает голосом, который она не узнает. – Я же обещал тебе.

Раздается вопль ужаса, и следом опускается занавес, скрывая от шокированных зрителей жестокую и излишне натуралистичную финальную сцену.

Ошеломленная публика пыталась прийти в себя, осознать, что представление кончилось. Фаина сидела в оцепенении, не смея пошевелиться. Ее тело покрылось холодной испариной, от кожи на губах не осталось живого места, а сердце как будто обледенело, отказываясь биться дальше.

Прошло около двадцати секунд, прежде чем раздались первые робкие аплодисменты, которые быстро переросли в бурные овации, оглушившие Фаину. Все встали со своих мест в знак восхищения и признания, одна она не могла даже приподнять отяжелевшие руки с колен.

Перед глазами у нее стояло окровавленное лицо Ясперса, а в ушах звенел, замедляя кровь, исступленный крик Фионы, которая все поняла. Но было уже слишком поздно.

Глава XXXII,

в которой Фаину злостно игнорируют

Мало кто знает сегодня, что такое человек. Многие чувствуют это, и потому им легче умирать, как и мне будет легче умереть, когда допишу эту историю.

Герман Гессе, «Демиан»

Фаина не могла отделаться от ощущения, что под сильным впечатлением от сюжета упускает нечто катастрофически важное в ее положении.

Последняя сцена так и стояла перед глазами.

Она была излишне жестока – подозрительно настоящими выглядели и растерзанный труп, и кровь, и внутренности. Кто вообще осмелился бы показать подобное на сцене классического театра? Кто, кроме наглого Яна, способен на столь откровенную провокацию?

Его спектакль ощущался как хлесткая пощечина, как удар шокером.

Публика была эпатирована и ошеломлена, Фаина тоже не могла прийти в себя. Актерская игра, декорации, звук, костюмы, сам сценарий – все было исполнено на высшем уровне, но негативный осадок, оставшийся по завершении, не отпускал, словно дурман.

Наверняка так и было задумано. Увиденное сложно выбросить из головы. Как много зрителей сегодня ночью увидят самые тяжелые кошмары в своей жизни? Чему же они так радуются? Ярким эмоциям?

Когда овации смолкли, свет включили, возвращая людей из реалий средневековой деревни в современный мир, и не успело общее впечатление до конца рассеяться, как на сцену вспорхнул стройный молодой мужчина с пышными волосами.

Все жадно следили за его легкими, верными движениями, восхищенные как проделанной работой, так и природным магнетизмом юноши. Но вот он поднял на уровень лица красивые белые ладони с длинными пальцами, и зал затих в трепетном ожидании заключительной речи.

– Добрый вечер, наша обворожительная публика. – Фаину пробрало до костей от тембра его голоса – равно далекого и близкого, властного и нежного, такого привычного, но до сих пор поразительного, обволакивающего баритона. – Меня зовут Ян, я – студент УКВИ, как и мой коллега Кирилл. Надеюсь, вы получили удовольствие от просмотренного спектакля и эти три часа прошли для вас незаметно.

«Три часа?!» – изумилась Фаина.

– Не забывайте, что у нас запланирован скромный бал-маскарад в честь Вальпургиевой ночи, все желающие могут остаться и получить маски в холле на первом этаже. Еще раз благодарю за ваше внимание и желаю приятно провести вечер, – Ян посмотрел прямо на Фаину, даже не прилагая усилий, чтобы найти ее лицо среди множества других, – и ночь. Ведь эта ночь – особенная.

Ему еще долго аплодировали после того, как он скрылся за кулисами, но все же мог слышать оттуда рукоплескания в свою честь. Фаина пыталась поднять из кресла свое окаменевшее тело. Когда это у нее наконец получилось, зал практически опустел.

Последние зрители медленно покидали свои места, на ходу оборачиваясь, словно ждали чего-то еще. Фаина тоже ждала, за что бы зацепиться, чтобы подольше остаться здесь, где она только что прожила еще одну жизнь помимо своей.

Такую похожую…

Ее подмывало кое-что проверить, когда она останется одна. Может, за опустившимся занавесом до сих пор стоит Фиона, не в силах двинуться от шока и наблюдая, как ее возлюбленный поедает ребенка, которого перед этим, скорее всего?..

Почему не отпускало впечатление, словно все это когда-то было по-настоящему, почти что произошло с нею лично? Ян, конечно, перестарался с аллегориями, даже имена подобрал такие, чтобы сомнений не осталось. Но кто еще в зрительном зале уловил бы отсылку к реальной ситуации? Она, он и, скорее всего, Кирилл, который знает очень многое и помог Яну высказаться сегодня.

Но что конкретно хотел донести Ян этим сюжетом? То, что зло незримо и неуловимо, но последствия его ужасны? Что человек не должен предаваться искушению? Что любая слабость наказуема? Что истинное зло неистребимо и остается безнаказанным?

Что сам Ян такой же, как Ясперс? Что Фаину ждет то же самое, что и эту девочку? Что Фаине стоит держаться от него подальше, а не поддаваться чарам, как Фиона? Или что она должна сдаться ему и не сопротивляться, приумножая свои муки, потому что он все равно выиграет эту битву? Что вскоре он покажет ей свою истинную натуру?

Или это намек на то, что даже самые сильные духом и достойные из людей не могут противиться очарованию зла?

За размышлениями Фаина не заметила, как приблизилась к ступеням, ведущим на сцену. Минут пятнадцать назад по ним поднимался Ян… Девушке вспомнилось, как однажды ночью на балконе она касалась перил, на которые опирался сосед, и ощущала оставленное им тепло. Магическое чувство неозвученной близости между этими двумя и сейчас трепетало в воздухе, словно волшебная пыльца.

Фаина гипнотизировала плотную ткань темно-синего занавеса. Сам он не двигался, но за ним наверняка что-то происходило, несмотря на полное отсутствие звуков.

Сколько бы она ни силилась услышать хотя бы чьи-то шаги, ответом была мертвая тишина. Значит, эта история завершена, и не стоит искусственно продлевать ее. Хотя так хочется. Но подняться и отодвинуть завесу слишком боязно, несмотря на здравый смысл, который подсказывает, что ничего опасного там нет.

С другой стороны, все, что связано с Яном, в какой-то мере опасно. Даже находиться здесь сейчас в одиночестве. Фаину пронзило ощущение, что за ней наблюдают. Это было так неприятно, что она поспешила покинуть зал и оградить себя от встречи с кем-либо тет-а-тет в огромном пустом помещении, молчаливом и давящем, словно древнее кладбище.

И уж точно не хотелось напороться на того, кто это кладбище организовал.

Фаина беспрепятственно покинула зал, стряхивая с себя остатки впечатлений, как птица стряхивает воду с перьев. Что они скажут друг другу теперь, после того, как она увидела сюжет и, по словам Кирилла, самое важное свершилось?

Знать бы, как люди ведут себя и что говорят в таких случаях… Фаине до смерти надоело ничего не понимать, но и принять некую единую версию сложно, ведь нет уверенности даже в том, что все это происходит с нею, именно с нею.

Может, она играет на сцене, а настоящая Фаина сидит где-то на последнем ряду и переживает за нее, сжимая сумку и разгрызая губы в мясо? И тогда все это понарошку, просто постановка, которая скоро кончится.

Точно.

У всего есть свой предел, вещи конечны, и даже Ян не в силах изменить это нерушимое правило. Когда все доиграют свои роли, этот абсурдный, местами кошмарный, а местами приятный водоворот событий навсегда завершится, как и любая история на сцене.

Фаина выскочила в холл и замерла, не веря своим глазам. Там успело собраться множество людей, изящно одетых, и обстановка разительно изменилась. Разномастную толпу объединяло одно – все они были в одинаковых матово-черных масках.

Никто не обратил на Фаину внимания, кроме одного человека.

– В этом зале нельзя находиться с открытым лицом, – мягко произнесли поблизости. – Я вам сейчас принесу.

– Не нужно. Я просто хочу уйти.

– Даже если так, вам в любом случае предстоит пересечь холл, наполненный людьми, и вы смутите их, нарушив атмосферу инкогнито. Подождите всего минуту, и я вас провожу.

Кто это говорил? Как он выглядел?

Все плыло перед глазами, мир воспринимался фрагментарно. То чей-то каблук, то прядь волос, то яркие брызги хрустальной люстры попадались на глаза Фаине, отказываясь формироваться в единое целое и находясь в бесконечном движении, как трупные опарыши.

Фаина решила послушаться, ведь в маске вероятность того, что на нее обратят внимание, когда она спустится, уменьшается. Хотелось по-тихому уйти, притворившись глухой и слепой. Сделав вид, что тебя попросту не существует и весь этот спектакль был не для тебя.

Не о тебе.

Она спряталась за поворотом, осознав, что боится спускаться в холл, а хочет прямо сейчас оказаться дома, в своей комнате, желательно – проснуться. И подумать: какой же это был ужасный, длинный, правдоподобный сон! И как здорово, что он закончился.

Наивные мечты. На самом деле в тот момент все только начиналось, но испуганная Фаина не подозревала об этом.

Незнакомец вернулся, прервав закружившийся вихрь ее встревоженных мыслей и нарастающую панику. В руках у него была элегантная маска с черным кружевом вокруг глазных прорезей. Он молча вручил Фаине эластичное изделие на почти невидимой леске.

Проследив, как она неумело закрепила маску на голове, запутавшись в собственных волосах, и стала еще прекраснее в своей таинственности, молодой человек даже отступил на шаг, чтобы полюбоваться ею.

– Вы обворожительны, – обронил он, не сдержав эмоций.

– Что? – растерялась Фаина, переминаясь с ноги на ногу.

Ей было некомфортно находиться здесь, разговаривая с незнакомцем, который не мог понять, что такая, как она, может быть не уверена в себе или иметь проблемы с психикой; что ее мысли заняты иными вещами, далекими от флирта или хотя бы взаимной вежливости.

– Говорю, что вы выглядите прекрасно. Точно хотите уйти?

– А почему вы спрашиваете? – насторожилась девушка.

Его наручные часы показались смутно знакомыми. Это самое отчетливое, что Фаина видела в своем собеседнике, не в силах переварить все и сразу. Лишь отголоски, лишь кусочки внешнего мира доходят до цели, остальное сознание выплевывает, отторгает, остальному там места нет.

Фаине было тревожно, и виной тому – сюжет постановки и возможная встреча с Яном.

– Не буду лукавить, скажу как есть. Надеялся пригласить вас на танец или хотя бы поболтать.

Девушка коснулась своей сумочки и сделала нерешительный шаг.

– Танцевать я не умею и, более того, не люблю.

Хотелось добавить, что и собеседник она хреновый, но в этот момент прояснилось, где она видела эти часы и эти красивые туфли.

– В зале вы сидели рядом со мною, да?

– Да. – Светловолосый парень тепло улыбнулся, и ей даже полегчало. – Я вижу, вы в нерешительности. Почему спешите уйти?

– Здесь находится некто неприятный мне.

– Что ж, понимаю… Но вечер только начинается, и такого бала не повторится в ближайшем будущем. Вальпургиева ночь… Есть в этом нечто «булгаковское», верно? Идемте же, я возьму нам выпить, и все обсудим. Вы очень нервничаете. Из-за одного-то человека все пропускать?

Благодаря верной стратегии поведения и мягкому тону, словно бы убеждаешь упрямого ребенка, юноше удалось добиться своего, и пока он говорил, они уже спускались в зал, стараясь держаться поблизости и не потеряться в толпе.

– Лучше пусть он уходит, а вы оставайтесь. Кстати, как я могу к вам обращаться?

– Фаина.

– Редкое имя! Забавно, что оно так созвучно с именем главной героини. У меня нет ни одной знакомой Фаины. Впрочем, как и Фионы. А вы знаете, что у вашего имени тоже греческое происхождение? Оно означает «блестящая» и «сияющая».

«Главное, не сиять так, как герои Кинга», – мимолетно подумала девушка.

– А как ваше имя?

– Мое? Ах да, точно. Я кретин, меня зовут Олег. – Он коротко и приятно хохотнул, отгоняя все страхи. – К вашим услугам. Давайте по глотку за знакомство.

Они подняли узкие длинные бокалы и отпили. Шампанское было легким и вкусным, и Фаина подумала, что уже весьма давно не прикладывалась к алкоголю, который всегда помогал ей справиться с аллергией на реальный мир.

– Отойдем подальше от людей? Там, у колонны с картиной Босха, отличное место, к счастью, пока никем не занятое.

Фаина с облегчением последовала за Олегом в укромный угол, попутно встречая заинтересованные мужские взгляды.

Людей было много, и маски окутывали их лица флером загадочности и средневековой аристократии. Публика разбилась на отдельные группки и негромко беседовала, звучала живая музыка, некоторые пары уже танцевали.

«Как это у них получается, – недоумевала Фаина, – вести себя естественно и не терять самообладания, когда на тебя обращены десятки взглядов? И почему у меня этого никогда не выходит? Почему при активном внимании к моей личности мне хочется забиться в самый дальний угол, изолироваться, испариться?..

Почему меня без продыху съедают глупые страхи, тревога и паранойя? Я совершенно разучилась контактировать с людьми. Они смущают меня, сковывают и раздражают. Но разве я не такой же человек, как они?»

– Знаете, я очень рад, что вы со мной спустились. Правда, я и не надеялся вас уговорить. Сразу понял, что вы упрямы, не в обиду будь сказано. – Олег мягко заговаривал ей зубы.

– Если бы не вы, я бы уже ехала домой, – призналась Фаина и глотнула еще шампанского, чтобы тем самым себя утешить. Она рыскала глазами в безликой толпе, ожидая в любой момент поймать там знакомую фигуру, которую сразу узнает.

– Вы не пожалеете, что остались! Сегодня здесь красивая публика. Да еще такое событие. Вечер обещает быть приятным. Точно не хотите танцевать?

– Увольте.

– Не настаиваю. Еще шампанского?

Тут Фаина была не против. Она и не заметила, как ее бокал опустел. Сколько в нем миллилитров? Максимум сто пятьдесят, сущие мелочи.

Пока Олег отходил в поисках еще одного плавающего среди людей подноса с алкоголем, к Фаине успели дважды подойти с приглашением на танец. Приходилось долго отнекиваться, применяя все известные ей методы убеждения. Она пыталась оставаться вежливой, но мужчины почему-то не слышали слова «нет» и воспринимали отказы за робость или смущение. Так и не добившись своего, они обижались и, уходя, одаривали ее неприятными взглядами. Словно едва сдерживали проклятия за пережитое унижение.

«Не стоит находиться на балу, если не собираешься ни с кем танцевать, – говорили эти взгляды исподлобья, – не трать наше время на глупые уловки».

Фаина понимала, что отчасти они правы, но ей до смерти хотелось увидеть Яна еще раз – хотя бы одним глазком. Зачем? А кто из нас не мечтает предстать еще раз перед живописным полотном талантливого художника, произведением искусства, достойным восхищения? Таков был Ян, и никто не в праве уличать Фаину в подсознательном желании полюбоваться им хотя бы со стороны.

Девушка радовалась тому, что Олег не дал ей сбежать. Трусливое бегство изначально не входило в ее планы, но теперь… теперь оно выглядело как единственный спасительный вариант. Но от чего же она спасается? Боится, что ее постигнет участь Фионы? И не поздно ли метаться, если все уже случилось?

– Что случилось? – переспросил Олег.

Оказывается, он уже был рядом, а ладонь Фаины приятно отяжелял новый бокал с пузырящейся золотистой жидкостью с ароматом ванильно-малиновой сказки.

– Прости, я что-то выпала из реальности ненадолго.

– Часто с тобой такое? – Новый знакомый поддержал переход на «ты».

– Весьма, – призналась она, вспомнив те славные времена, когда могла обсуждать свои странности с Браль – открыто и без цензуры.

– Не любишь, когда много людей?

– А стоять на одном месте при таком скоплении еще тяжелее. Ощущаю себя экспонатом, на который то и дело глазеют против воли. Неприятно.

– В защиту глазеющих могу сказать, что прекрасно их понимаю, – улыбался Олег. – А что им еще остается? Ты же потрясающе выглядишь! Без лести. В тебе все так гармонично, глаз не отвести. Извини, если слишком много себе позволяю, в голову уже ударило.

– Я теряюсь, когда слышу подобное.

– Неужели тебе такого раньше не говорили?

Фаина попыталась вспомнить, чуть откинув голову назад, и замолчала более чем на минуту, что само по себе было красноречивым ответом. Она честно пыталась вспомнить, но из недр памяти, хранившей столько воспоминаний, так и не выпало подходящего отрывка жизни, в котором она получала бы столько мужского внимания, как сегодня вечером.

– Непривычно, – наконец ответила она.

– Понял. Давай пройдемся, не хочу, чтобы тебе было некомфортно. Когда движешься, больше походишь на других и меньше привлекаешь внимания.

– Отличная мысль.

– Не забывай также, что ты в маске. Никто не видит твое настоящее лицо. В этом свои преимущества. Почти как капюшон, только более элегантно. Можешь представить себя грабителем в музее, если поможет.

Но вместо этого Фаина вспомнила, как представляла грабителем Яна – во время того, как он вскрывал ее захлопнувшуюся дверь, помогая вернуться в комнату, а она стояла рядом в его халате и нелепо улыбалась, подозревая, что все это ей снится.

Когда это было, вечность назад?

Девушка коротко усмехнулась, и Олег подумал, что это реакция на его шутки, часть из которых Фаина даже не слышала за гулом маховика собственных воспоминаний. Он повел девушку по залу, следуя хаотичной траектории, не имеющей пункта назначения, и они стали частью большого броуновского движения.

Фаина осушила еще бокал, с каждым глотком ее наполняла пузырчатая легкость. Где же сейчас ее Ян? И почему все сильнее хочется, чтобы он принадлежал только ей?

Олег разговаривал с нею, как разговаривают с человеком на грани потери сознания, чтобы он не отключился, не уснул, оставался здесь. Перманентно привлекая ее внимание, молодой человек не позволял себе прикасаться к ней и нарушать личное пространство. Неким магическим образом он вел ее сквозь людской рой, не позволяя и другим слишком приближаться к девушке, за что она была ему отчаянно благодарна. И как он понял, что она именно из таких?.. Будто по глазам читал все, что может причинить ей неудобства, и предпринимал меры.

– Как тебе спектакль?

– Я под впечатлением. Как под прессом.

– Да… думаю, как и многие тут. О чем он был, как ты думаешь?

– Я думаю об этом даже слишком многое. Всего не описать.

– Попробуй подвести выводы. Как в курсовой работе в конце раздела.

– О том, что зло неистребимо, непобедимо и циклично, – разговорилась Фаина. В движении да с тремя бокалами внутри она ощутила прилив раскованности. – А еще о том, что любую душу можно довести до падения на самый низ. До омерзительной беспомощности и бессилия что-либо изменить. Зло вездесуще. Оно всегда будет сопровождать людские жизни. Это не испытание и не наказание. Оно просто есть. И всегда рядом. В ожидании, пока мы проявим слабость или оступимся.

– Ты интересная девушка, Фаина. Я это сразу понял. Что ж, ты вполне сформулировала и мои личные мысли. Вот только мне кажется, смыслов у этого сюжета еще больше, чем мы можем пока уловить. Талантливая постановка. На грани. Создатель посвятил ее девушке, которая его вдохновила. И я не могу отделаться от ощущения, что в сюжете скрыто послание, адресованное ей. Ой, извините, пожалуйста, – обратился Олег к женщине, которую задел плечом. На ней было песочное платье в пол и красивая жемчужная маска, отчего-то напомнившая Фаине паука со множеством белесых глазок. – Так вот, интересно было бы эту девушку увидеть и поговорить с нею, понимаешь? Я о множественности рецепций художественного произведения говорю. А какой был смысл для нее? Что самое главное она выделила для себя? И так далее. По словам Кирилла я понял, что на спектакле она присутствовала. Получается, она знакома с ними обоими.

– Ты знаешь постановщиков?

– Знаю. Кирилл и Ян. Не разлей вода. Лучшие студенты УКВИ.

– Откуда ты их знаешь?!

– Ну, я там тоже учился, а теперь преподаю. Так что эти двое известны мне не понаслышке.

– Правда? А этот второй, главный сценарист, какой он?

– Ну… – Олег замялся, словно поздно осознал, что зашел слишком далеко, пытаясь впечатлить собеседницу. – В целом неплохой парень, талантливый и очень эрудированный. Но, как и многие люди искусства, заносчивый, гордый и странный.

– Вот как… А они пригласили тебя сюда?

– Нет, не они лично, конечно. Среди преподавателей ходили свободные билеты, а я люблю театр.

– Что ты преподаешь?

– Античную литературу.

– Надо же. Ты полон сюрпризов.

– Почему? Молодые люди не могут обучать сложным дисциплинам, да? Это делают пожилые или хотя бы за тридцать преподаватели… Стереотип, Фаина. Не более.

– И как давно ты преподаешь?

– Два с половиной года.

– А выглядишь как студент.

– Приятно слышать. Значит, я еще не слишком стар.

Фаина даже засмеялась и не узнала собственный голос, но тут же ее лицо изменилось и застыло с неестественным выражением. Она ясно увидела Яна в прорехе расступившихся на краткий миг людей.

Молодой мужчина с бокалом в руке обнаружился на противоположной стороне зала, рядом с зеркалами. Высокий и притягательный, в маске и красивом черном костюме, он уже давно наблюдал за нею сквозь танцующих, пока она безуспешно пыталась его отыскать, и люди не мешали ему ощущать его Фаину, на каком бы расстоянии она ни находилась.

Ян стоял на своем месте недвижимо и смотрел безошибочно, взгляд его следовал за нею, но положение тела и головы не менялось. Изваяние. Фаина ощутила легкую тошноту. Или это от шампанского на голодный желудок? Точно, вспомнила она, мне же нельзя много пить, а то опять сахар подскочит, только этого еще не хватало.

Как будто диабет убьет тебя быстрее.

Как можно было слушать Олега и думать о чем-то еще, кроме того, что наблюдающий за нею – самый привлекательный мужчина в этом зале, в этом здании и в этом городе? Он лишь смотрит и ничего не делает, а ей хватает наглости прогуливаться с другим и, хуже того, болтать и смеяться.

В сердце кольнуло, но девушка собралась, напомнив себе, зачем вообще пришла сюда и о чем думала, стоя на входе в театр. Пусть смотрит. Сегодня мужское внимание сыграет ей на руку. Может быть, она даже подарит кому-то танец, кто знает? Главное, чтобы ОН видел это и сделал выводы.

Она ему не принадлежит и имеет собственную волю. Не все идет по его сценарию.

Но Фаина не вынесла и пяти минут под пристальным темно-зеленым взором. Сказала Олегу, что ей плохо и душно, и тот увел ее на балкон. Как бы ей хотелось, чтобы Ян последовал за ними, попросил Олега уйти и они могли бы поговорить о важных вещах, что оставались мучительно недосказаны между ними.

Очень нужно было обсудить происходящее, да хотя бы просто побыть наедине, как раньше. Но Ян не стал их преследовать. Даже когда Олег отошел пообщаться с другими преподавателями, оставив ее одну, этой возможностью никто не воспользовался и Фаину не выкрал, к ее великому разочарованию.

Девушка ощущала себя обманутой и выброшенной за порог. Она вдруг стала не нужна, не интересна ему? В это верилось слабо. Чтобы змея, заглотившая добычу лишь наполовину, вдруг отвлеклась на что-то другое и выплюнула – не бывает такого в природе, это против порядка вещей.

Почему он ничего не предпринимает?

Не подойдет к ней, не проявит привычную ревность, не заявит на нее свои права, что всегда невероятно раздражало в нем, а сейчас именно этого и не хватало для полноты вечера. И все это из-за того, что она ему тогда наговорила? Что хочет обычной жизни, где будут друзья и любимый человек, а не страдания и смерть – единственное, что может подарить ей ОН.

Как глупо теперь требовать от него внимания и прежнего поведения. Ужасно глупо и безнадежно. Надо взять себя в руки и покончить с нелепыми ожиданиями.

Вернулся Олег, в руках – шоколадный круассан, бережно обернутый в резную салфетку.

– Слушай, я тут шел мимо буфета, оказывается, он еще не закрыт, и подумал, что тебе надо поесть, а не пить на голодный желудок. Иначе действительно будет тошнота. Ты как?

– Лучше. Свежий воздух. Очень есть хочу. Спасибо.

Круассан исчез за пару укусов, словно его и не было только что. Пережеванное слоеное тесто провалилось на дно желудка, и тот дал знать, что этого слишком мало.

– Однако… – не то восхитился, не то изумился Олег, – аппетит у тебя что надо.

– Могу еще десять таких съесть, но не буду. Мне со сладким надо осторожнее.

– А-а, диабетики в роду? У меня тоже.

– Может, вернемся и… потанцуем? – неловко предложила Фаина.

– Если это попытка меня поблагодарить, то не стоит. Не хочу, чтобы ты ради меня делала то, что тебе на самом деле неприятно.

– Все не так. Я действительно хочу хотя бы попробовать. Мне кажется, я больше никогда не попаду на бал.

– Если только не изобретут машину времени, – отшутился Олег. – Ладно, идем.

Они вернулись в зал, и многие взгляды вновь обратились к девушке в черном платье, с бархатной кожей и густыми волосами. Невесомые маски служили барьером к пониманию, что еще испытывают эти люди, кроме интереса.

Хотя и без масок Фаина вряд ли уловила бы это. Они искажали мимику, но они же дарили свободу и условное инкогнито каждому в зале.

Только какой в этом прок, если она прекрасно знает, где Ян, а Ян знает, где она? Даже если надеть на обоих мешки и рассадить в разные комнаты, они так много времени провели вместе, так нерушима связь между ними, что эти двое узнают друг друга по слабому повороту головы, по выбившейся пряди волос, по звуку шагов и ритму дыхания.

Но где эта близость сейчас, когда они делают вид, что не знают друг друга?

Ян держался в поле видимости, но ничего не предпринял, даже когда увидел, как Фаина танцует с Олегом, покачиваясь под плач скрипки и переливы фортепиано. Он делал вид, что общается с публикой, перемещаясь по залу, но перемещался он для того, чтобы лучше видеть своенравную соседку, которая давно стала для него кем-то большим.

Девушка пыталась сосредоточиться на Олеге, потому что он заслужил ее внимание, проявив заботу, понимание и искренность. Хороший парень, даже слишком хороший для нее. И танцевать с ним было приятно, несмотря на редкие, но такие точные взгляды Яна, в которых, если приглядеться получше, плясала бесовская ревность ребенка, лишенного любимой игрушки и в бессильной злобе наблюдающего, как эта игрушка попала в чужие руки.

Ян сходил с ума от удушающей ярости, однако связанные руки не позволяли ему испортить Фаине вечер. Конечно, он мог делать что угодно, но и не мог в то же время, потому что не смел мешать ей получать удовольствие от последних дней.

Сейчас она должна быть свободна. От всего, в первую очередь от него. Ян поклялся себе, что ничего не сделает, пока она сама, по собственной воле, не подойдет к нему, не даст понять, что заинтересована в его внимании.

Он ясно видел, как Фаина флиртует с Олегом, и гнев переполнял все его существо. Хуже всего было то, что Ян не мог разобраться, зачем она делает это: назло ему или Олег ей по-настоящему нравится? Ведь такая, как Фаина, ни за что не станет распылять свои эмоции на людей, которых считает недостойными, – это качество в ней он давно уловил и принял как аксиому.

Ян бродил по холлу, выпивая, беседовал с незнакомыми людьми о спектакле, даже приглашал девушек на танец, не зная отказов. Замечательно влияет на людей обезличивание – все вдруг становятся такими искренними, открытыми, раскованными, душа наружу, бери да разглядывай, а станет особенно интересно – откуси и попробуй на вкус.

Вот только во всем этом здании, во всем городе, во всем мире Яна интересовала одна лишь душа, которая все никак не поддавалась ему, которую не получалось открыть, продавить, разрушить. Поэтому, что бы ни делал Ян тем вечером, взор и мысли его то и дело устремлялись к Фаине. Его Фаине, которой он сейчас не смеет коснуться, с которой не должен говорить, хотя нестерпимо желает этого.

«Сегодня она хороша, как никогда прежде. У нее сияют глаза, чего не скрыть ни одной маской, она ведет себя женственно и уверенно. Неужели это потому, что я не рядом с нею? Неужели ее истинное счастье начинается там, где исчезаю я?

Были моменты, когда я полагал, что нам хорошо вместе. Я же сам видел, как она расцветала рядом со мной, как светилась от радости ее непокорная, свободолюбивая душа, как спокойна и миролюбива она становилась, едва я брал ее за руку, или приходил за нею в ее комнату, или читал ей книгу, пока она прижималась к моему плечу.

Неужели я ошибался?

Ничего не могу понять. Я был уверен, что приручил ее. Что понял ее. Но она вновь оттолкнула, и это было жестоко.

Она то нежная и застенчивая, то силится проткнуть мне глотку. Может сесть ко мне на колени и впиться в губы, а может с презрением пренебречь мною, как сегодня. Еще бы! Кому может быть хорошо рядом с таким, как я? О чем ты вообще думал, полагая, что ты, несущий боль и мучения, можешь изменить свою природу и осчастливить кого-то?

Ты чудовище. И навсегда им останешься. Сколько бы ни притворялся человеком, проживи хоть десяток земных жизней, суть твоя останется неизменна, неприкосновенна временем.

Ты был чудовищем до ее рождения, останешься им же после ее смерти. После смерти миллионов таких, как она. Нет! Подобных ей больше не будет. И какое право ТЫ имеешь уничтожать ее? Ты ведь уже и сам этого не хочешь, хотя поначалу горел желанием сожрать ее без остатка, пользуясь самыми изощренными способами.

Ее жизнь – краткая вспышка на фоне твоего бытия, а ты пытаешься укоротить и без того недолгий срок. Как смеешь ты даже помыслить об этом? Но иначе сложиться не могло. Я – это я.

Фаина. Фа-и-на. Ф-А-И-Н-А.

Загадка, каких я не видел прежде. Тебе без меня хорошо, ты вполне без меня обойдешься. Слишком сильна, чтобы я мог увести тебя за собой. Слишком сильна, чтобы я мог забыть о тебе, оставить тебя в покое. Поверить не могу, что все это происходит со мной – меня так корежит из-за человеческой самки. Я не должен сдаваться. Когда я уйду, твоя жизнь быстро наладится, словно меня и не было.

Эта мысль уничтожает изнутри.

Вот, я показал тебе, моя Фаина, что думаю о людях, о страстях и грехах, о нас с тобой… О нашем невозможном союзе. Ты пришла на спектакль, и я чувствую что-то. Люди называют это не то радостью, не то облегчением. Думал, ты сбежишь, но ты такая смелая! Все давно поняла, но все равно явилась сюда, и даже после спектакля в ужасе не покинула эти стены. Неважно, с кем ты танцуешь! Неважно, кому улыбаешься и с кем проведешь ночь. Если ты пришла, значит, моя просьба не была для тебя пустым звуком и я важен тебе.

Я. Важен. Тебе.

Но кто я для тебя, кроме монстра, что живет по соседству и пытается подавить, уничтожить тебя, временами проявляя понимание и заботу? Замечаешь ли ты во мне то, что я назвал бы искренностью со своей стороны, или я так и не научился понимать людей?

Впрочем, научись я даже понимать все человечество, мне не понять одной единственной души, сколько бы я ни пытался – гневом, напором, провокациями, заботой, лаской, теплом, яростью, ненавистью, презрением, насилием…

Все едино пред тобой, Фаина. И все бессильно открыть и подчинить твою душу. Увлеченный достижением этой цели, я не заметил, кем ты стала для меня. Как не заметил и того, что больше не хочу достигнуть цели, которая тебя разрушит.

Как ты смеешь, мерзавец, касаться ее там, где даже я позволял себе касаться только в грезах? Преподаватель античной литературы уводит у меня девушку, какой абсурд. И не просто девушку, а ФАИНУ! Ты получишь страдания, которые заслуживаешь. Я измучаю тебя, ты будешь мечтать о смерти. Ты мне не конкурент, она – моя. Нечто сильное во мне восстает против мысли, что я мог бы ее кому-то уступить. Поэтому я убью любого, кто…

Нет! Его нельзя трогать, она поймет, что это снова я, и расстроится, а затем оттолкнет меня еще сильнее. Больше не заговорит со мной. Воистину, не познал боли тот, кто не встретил женщину, достойную его любви, но женщину, которой он сам не заслуживает.»

Фаина видела, как Ян начал приглашать девушек на танец, а значит, он сделал ответный шаг и вступил в игру. Они общались только взглядами, даже не думая всерьез заговорить или хотя бы приблизиться. Он вел себя вполне уверенно, словно позволял происходящему быть, потому что все идет только по его сценарию – и не только на театральных подмостках.

Да, он выглядел так, будто разрешал Фаине общаться с Олегом и даже танцевать. Это раздражало ее, но она не подавала вида.

Весь вечер она ожидала, что Ян плюнет на условности и подойдет к ней, чтобы пригласить на танец, украдет ее у Олега и не вернет. В глубине души каждый раз, когда Ян оказывался поблизости, она надеялась, что он вот-вот заговорит с нею, бросит хоть словечко.

Один раз он даже шел в ее сторону с бокалом вина, но резко изменил траекторию и угостил какую-то девицу, с которой потом трижды танцевал. Фаина ужасно злилась, но показывать этого было нельзя, и она смеялась от каламбуров Олега больше, чем они того заслуживали, и танцевала активнее, чем на то было сил или желания.

Ближе к полуночи она поняла, что танцы и люди страшно ее утомили, а еще она слишком голодна, чтобы думать о мужчинах. Тогда она разозлилась и уехала с Олегом, который, в отличие от Яна, быстро сообразил, чего ей хочется и что для этого нужно сделать.

Никто не стал преследовать их, и новые знакомые спокойно съели по огромному бургеру в круглосуточном кафе недалеко от театра. Фаина настояла на том, что сама за себя заплатит, и Олег не стал с нею спорить, чем еще больше понравился ей.

– Самый вкусный ужин в моей жизни. Правда, обычно я ем шаурму, – призналась она, без стеснения поглощая свой заказ, из которого вываливались лук и соленые огурцы.

– У тебя еще есть силы пройтись? Можем поехать на набережную, там сейчас наверняка вообще нет людей.

У Фаины не было сил уже ни на что, но ей не хотелось расстраивать Олега, который так хорошо себя вел весь вечер и поддерживал ее. Даже здорово, что они еще погуляют. Если Фаина поздно вернется домой, Ян обязательно заметит. Уж это должно расколоть лед. Но нет, нельзя превращать Олега в орудие мести, он этого не заслужил.

Ревновал ли Ян?

Сдерживался ли, чтобы не подойти, или ему теперь все равно? Как так вышло, что они даже парой слов не перекинулись после спектакля, который должен был стать апогеем, изменить что-то между ними – безвозвратно? Фаина поймала себя на мысли, что, если Ян все же ревновал, ей это ужасно нравится. Пусть все и дальше будет так.

– Мы можем пройтись, только недолго. Не больше получаса.

– Растрясем наеденное. Потом я отвезу тебя домой.

Вопреки ожиданиям, на набережной все же были люди в столь поздний час. Даже гадалка прохаживалась туда-сюда вдоль закрытых ларьков с мороженым, вылавливая запоздалую добычу. У нее была длинная цветастая юбка с пришитыми к ней камушками, стекляшками и бусинками, которые характерно позвякивали при ходьбе. И это было так не похоже на одежду людей в театре, что Фаине не верилось, как она могла побывать в двух столь контрастных местах в пределах одного вечера.

Завидев парочку издалека, гадалка предположила, что влюбленные выбрались на ночную прогулку, и заспешила к ним, чтобы по плану нагадать им счастья и много детей, а заодно получить вознаграждение.

– Что это вы сегодня так поздно? – спросила Фаина, понимая, что от нее все равно не отделаться, – людей почти нет.

– Так вас двоих дожидалась, – хитро извернулась гадалка и исполнила странный реверанс, позвякивая юбкой. – Что же вам нагадать, что же? Любовь у вас обоих есть, я вижу это четко.

– Слушайте, мы…

– Не волнуйся, милая моя, а лучше дай мне ручку свою чудесную. Много интересного тебе расскажу, а понравится предсказание, сама решишь, благодарить меня или нет.

Фаина переглянулась с Олегом, тот пожал плечами в стиле «почему бы нет», и гадалка мягко взяла ладонь девушки, направляя ее под свет фонаря и разглядывая с дотошностью хирурга.

– Вижу, конечно, все вижу я. Ты себя не любишь, не знаешь себя. Ай-ай-ай, как не любишь. Со здоровьем проблемы серьезные. Человек есть, который… кото… рый…

Тут гадалка словно начала задыхаться, отпустила ее руку и отпрыгнула чуть ли не на метр. Ее лицо исказилось от ужаса, и она застыла, буравя Фаину взглядом, исполненным отчаяния и недоверия собственным выводам.

– Что за уловки? Говори.

– Ты… Ты же мертвая совсем. Тебя здесь быть не должно. Ты уже мертвая. Ты мертвая.

– Так, тут все понятно. – Олег взял Фаину за руку и увел подальше, а гадалка продолжала монотонно повторять, словно заведенная игрушка: мертвая, мертвая, мертвая.

Несколько минут они не решались нарушить образовавшийся вакуум, отдаляясь от оцепеневшей гадалки, которую через ладонь Фаины будто коснулась тьма. Настроение было испорчено. Девушка не удивилась этой выходке, но встревожилась. Рядом с Яном она повидала множество странных вещей, однако такого ей еще не сообщали. Только обещали.

– Фаин, не переживай. Это просто городская сумасшедшая, ты же знаешь их.

Девушка посмотрела на Олега и попыталась улыбнуться. Тот не улыбнулся в ответ, он понял, что Фаина сделала это из вежливости, и глупо вести себя так, словно ничего не случилось.

Очень наблюдательный и проницательный парень. Как он сказал про Яна? Заносчив, гордец… все так и есть. Предсказание гадалки вкупе с сюжетом спектакля укрепило ее догадки относительно финала ее личной истории.

Или она уже мертва, просто не понимает этого? Бродит где-то в чистилище, без памяти и без четкого осознания, где находится и что произошло…

– Олег, ты никогда не задумывался, реально ли все, что тебя окружает, реален ли ты сам? Что из того, что мы видим и слышим, – настоящее? Чему верить? И что такое эта «реальность», «правда», «настоящесть»? Может быть, мы все просто спим и наши сны иногда пересекаются…

– Если жизнь – это сон, то смерть – пробуждение?

– Я хочу проснуться, – прошептала она, глядя перед собой. – Как от кошмара. Просто хочу очнуться и опомниться. Забыть все это.

– Я вижу, у тебя уже совсем нет сил.

– Ты прав. Мысли заплетаются.

Олег отвез ее домой, они тепло распрощались и признались друг другу, что оба были бы не против встретиться еще раз.

Фаина пересекла безлюдный внутренний двор и поднялась по лестнице, оказавшись на первом этаже родного общежития. Лифт уже не работал, поэтому пришлось подниматься пешком. Без каких-либо препятствий она достигла своей комнаты и закрылась изнутри. Разулась, прошла и тихо легла на кровать.

Миновало около получаса, прежде чем она собралась с мыслями, чтобы переодеться и начать собираться в душ. Вечер был слишком насыщенный, нужно прийти в себя, а потом уже делать обычные дела. Сегодня произошло столько событий, сколько и за год жизни не накопится.

Сначала она надеялась встретить Яна в коридоре, но в блоке разлилось непривычное молчание и пустота, словно все съехали из своих комнат, пока ее не было. Вернувшись из душа и укутавшись в теплую пижаму, она надеялась, что еще чуть-чуть, и Ян вломится в комнату и закатит сцену, прямо как в тот раз, когда она вернулась из кино. Она бы бросилась ему на шею, смеясь и плача, и призналась, что специально делала все, лишь бы он приревновал.

Но никто не спешил нарушить ее одиночество.

И от этого становилось обидно.

Тогда девушка обулась и пошла в 405-ю, проверить, дома ли он. На часах было ближе к двум ночи. Фаина постучалась, но внутри оказался только Кирилл, вернувшийся не так давно.

– А Яна нет?

– Не-а, он не возвращался домой после бала.

– Ясно. Как твоя рука?..

– Давно зажила. А как твой палец?

– Давно зажил. Хотела сказать, что спектакль был чудесным. Я ни на секунду не пожалела, что пришла.

– Мы тоже были рады увидеть тебя среди зрителей. Хотя сомневались, что ты придешь. Думаю, ты поняла, кому все это посвящалось?

– Пожалуй, да.

– И что ты чувствуешь на этот счет?

– Что я чувствую?.. Как будто меня поставили туда, где мне не место. Чувствую, что все зашло слишком далеко, а я этого не хотела. Вот что.

– Фаина, он страдает. Поверь мне! Я знаю это точно, даже если внешне по нему не скажешь. Ты напрасно отталкиваешь его… – быстро и жадно заговорил Кирилл, но девушка уже удалялась к себе, не желая выслушивать религиозные воспевания.

– Доброй тебе ночи.

Фаина легла в постель, но уснуть не получалось. Почему его нет? Почему он не вернулся? Чем он занимается? Неужели уехал к какой-нибудь девушке, с которой танцевал? Решил отомстить ей за Олега. И почему сейчас она не спит, а думает о Яне, о спектакле, который он ей посвятил, о смелой горделивой Фионе, славной душе, и о Ясперсе – хитром обольстителе и жестоком искусителе…

А еще об Олеге. Незачем морочить парню голову. Не стоит даже начинать. Все равно она привязана к Яну, и эта выходка была скорее спонтанной, чем запланированной, на самом деле ей не хотелось свободы, и она успела сотню раз пожалеть о том, что наговорила Яну глупостей, а он от нее действительно отстал.

Всю ночь Фаина ждала, что дверь громыхнет и Ян ворвется в ее комнату и закатит скандал о простых смертных, которые недостойны ее касаться. Она без устали прислушивалась к организму спящего общежития, но ничто не нарушало его внутреннего спокойствия, никто не проникал в него снаружи, не шел по коридору, не открывал двери, не разувался на пороге.

Так Фаина и провела ночь, ворочаясь и не смыкая глаз.

Все размышляла о сюжете спектакля, о странном его названии, о перекличках с собственной жизнью и нынешним положением. Еще – о своей симпатии к Олегу и о чувствах к Яну, которые трудно описать.

Олег понравился ей. Он не причинит ей вреда. Но стоит ли все это начинать? Где-нибудь в другой жизни она могла бы быть счастлива с таким, как он, ведь Олег из тех парней, с кем можно и нужно поддерживать отношения.

Даже больше. Он из тех, за кого можно выйти замуж. Спокойный, надежный, уверенный в себе и заботливый без всякой корысти. Чтобы понять его суть, хватило одного вечера.

Но как можно всерьез думать о потенциальных отношениях с хорошим вроде бы парнем, если поблизости существует такое, как Ян?

Едва появляется надежда на благополучный исход, он вновь выкидывает что-то, и все переворачивается с ног на голову. Кирилл сказал, что Ян страдает и зря она отталкивает его. Конечно, зря! Она и сама жалеет об этом.

Как бы сейчас хотелось, чтобы он пришел в ее комнату, лег рядом, обнял и уснул вместе с нею. Никаких вопросов и объяснений, словами легко все испортить, слова всегда все портят, потому что несут в себе четкий смысл. Молчание ничего не обещает, ни от кого не требует ответов, ни над чем не расставляет точек.

Фаину устраивали тишина и нечеткость границ окружающего мира, пока в нем не появился ее личный палач. А когда понимаешь, что твой путь окончится плахой, даже если палач симпатизирует тебе и подкармливает, тебя мучают уже вполне конкретные вопросы: когда это случится, почему мир так жесток, чем я это заслужил, почему именно я?

Но разве хоть кто-нибудь может дать ей ответы, если она на самом деле избегает их слышать?

Воспринимать бойкот Яна можно было по-разному. Но Фаине казалось, он обижается на нее за то, что она позволила приблизиться к себе, а потом грубо оттолкнула в такой ответственный момент, когда между ними все только-только уравновесилось – с большим трудом с обеих сторон.

Но человеческая жизнь для Яна – пустой звук. Олег будет в опасности, если она решится на что-то серьезное. Или же Ян напоследок позволит ей делать, что она хочет, прямо как сегодня.

Время покажет.

Глава XXXIII,

в которой к Фаине применяют грубую силу

Сказали мне, что эта дорога

Меня приведет к океану смерти,

И я с полпути повернула вспять.

С тех пор все тянутся предо мною

Кривые, глухие окольные тропы…

Акико Есано

Фаину мучило дурное предчувствие.

После спектакля Ян словно испарился, никто не вспоминал о нем и первым не заговаривал, а если это делала она, разговор быстро сворачивался. Исчезнувший на несколько дней с этажа, он начинал постепенно выветриваться и из памяти аборигенов, которые словно бы и не хотели заставлять себя вспоминать о нем, позволяя погрузиться в приятное забытье.

Фаина не встречала его в коридорах, на лестнице или на балконе, больше не осмеливалась стучаться в 405-ю. Либо его действительно не было все эти дни, либо он умело избегал ее. Но зачем бы ему так поступать? Наоборот, его бурное вмешательство в жизнь Фаины было основной версией развития событий после просмотра постановки.

Куда же он исчез?

Как понимать эту выходку?

Отсутствие Яна, помимо легкого волнения, дарило также и некоторую свободу. Каждый проведенный без него день становился глотком свежего воздуха. Воспользовавшись этим, Фаина не сумела запретить себе встречи с Олегом, который проявил приятную настойчивость и готовность видеться ежедневно.

Не переходя к чему-то серьезному, они приятно проводили время вместе, пока девушка не разобралась, откуда корни у неприятного предчувствия, волной тошноты подкатывающего к горлу: все это время, несмотря на исчезновение главного мучителя, ее не покидало ощущение, будто за нею наблюдают и терпение наблюдателя истончается с каждым словом и взглядом между стремительно сближающимися новыми знакомыми.

Ниточка вот-вот порвется, и тогда случится что-то кошмароподобное, омерзительное, за что Фаина возненавидит себя еще сильнее.

Раньше она жила с ощущением застопоренности на одном и том же моменте, вместо естественного течения жизни ощущала ее убийственную цикличность, но сейчас финал близок как никогда ранее, и ни о чем ином думать не получалось.

Фаина настроилась помучиться напоследок, ведь ей не привыкать, но вот позволить страдать Олегу, поддерживая в нем горькие надежды на здоровые отношения, – не хотелось, и обманывать себя тоже. Как бы ей ни было приятно и комфортно в его компании, не стоит труда признать, что она не любит его и не способна в полной мере ответить ему взаимностью.

Не то время, не то положение.

Может быть, где-то в иной жизни.

Фаина цепко хваталась за Олега, как за спасительную соломинку, которая, она понимала, не поможет ей удержаться от надвигающегося шторма. Но если Олег – соломинка, то Ян – вращающиеся зазубренные лезвия газонокосилки. Их столкновение будет фатальным.

Пора разжать пальцы и отпустить его, свою последнюю надежду, последнюю попытку придать жизни нормальность и смысл, отчаянную, безнадежную попытку выжить. Но она не могла не попробовать, в этом вся Фаина и ее противоречивое отношение к жизни, о котором она вряд ли догадывалась: становиться сильнее и напористее, когда ее пытались сдвинуть с насиженного, пусть и ненавистного ей, места.

Олег, создав вокруг себя ореол приятного во всех отношениях человека, впоследствии оказался еще лучше. Неглупый, отзывчивый и понимающий, словно сошедший со страниц романа о любви, которой не случается в реальной жизни: любви без примеси грязи, боли и взаимного разрушения.

Олег не возмущался и не просил объяснений, натыкаясь на очередную странность в Фаине, он сразу искал компромисс, пытаясь приспособиться к ней, а не заставить ее измениться под собственные взгляды.

Более того, поражала в нем рассудительность пожившего человека, но общительность и энергия молодого, при этом уравновешенность и неконфликтность. Трудно было представить, что именно нужно совершить, чтобы этого мужчину заставить злиться и нервничать.

Учитывая внутренние парадоксы и комплексы, что долго мучили ее и пресекали старания стать частью здорового общества, Фаине в течение жизни очень не хватало таких людей, как Олег, – тех, кто знает цену человеческой личности и понимает, что у всех принципиально разные характеры и темпераменты, неодинаковый жизненный опыт и выводы из него, противоположные взгляды на вещи… И, самое главное, этому не стоит удивляться, за это не стоит осуждать.

Недоставало Фаине тех, кто с пониманием и даже состраданием отнесется к тому, как устроен ее мозг, вместо требований перекроить себя под личные параметры или нормы общества. Потому что это – лицемерие и эгоизм.

Олег был замечательным, и Фаина многократно сожалела, что подобный человек встретился ей только сейчас, когда, по сути, все уже решено с итогом ее жизни, когда она опутана ядовитой паутиной своего личного истязателя и не имеет шансов выпутаться, ощущая ее на себе даже в его отсутствие.

Фаина решила, что не имеет права ставить Олега под удар, что бы они друг к другу ни испытывали. Заметив, что мужчина начинает в нее влюбляться, она скрепя сердце, разрывающееся от несправедливости, назначила ему встречу, которая должна стать последней.

За полчаса до условленного времени девушка стояла в своей комнате, крутила йо-йо и волновалась. Никак не могла взять в толк, что происходит с ее жизнью, и спросить было не у кого. Как будто течение реки обледенело, застыло, и ничего больше не происходит на белой припорошенной толще. И вроде бы появляются новые люди, что-то случается, порой даже приятное, а лед все такой же толстый, не движется, не раскалывается, даже не подтаивает.

Делай что угодно, но решаешь тут не ты. А кто? Кто запустил этот процесс? И неужели не осталось под плотной белесой коркой хоть единого слабого потока теплой воды? Необходим атомный ледокол, чтобы справиться с этим, но у нее нет даже лодочки, к тому же хлипкое судно сломается ради нее, и это останется на ее совести.

Все верно. Поэтому с Олегом пора заканчивать.

Его нужно от себя обезопасить.

Дернув шнурок вверх, Фаина поймала катушку с золотыми драконами и сжала в ладони – знак бесповоротно принятого решения, известного только ей. Так просто быть безжалостной и независимой, когда Яна поблизости нет. Это мы уже проходили на входе в театр. Но стоит ему появиться и бросить один только взгляд в ее сторону, как она лишается воли и рассудка, ибо они трепещут и мозаикой осыпаются с ее наскоро сколоченного панциря.

Без пяти два. Пора спускаться, ведь пунктуальный Олег, должно быть, уже паркуется неподалеку. На улице висела плотная стена водяной пыли – туман не рассеивался с самого утра, силуэты смазывались на расстоянии нескольких метров, как будто тонули в молочной суспензии.

Фаина остановилась и подышала глубже обычного – часть влаги осела во рту и оставила странное послевкусие. Захотелось выпить спиртного, вывести с языка налет.

Она прошла через будку с турникетом, привычным движением толкнув перекладину на металлической оси, и оказалась за пределами студгородка, где прошли последние шесть лет ее жизни. Странно, но Олега не было на том месте, где он всегда ожидал ее, и это настораживало. Ноги сами понесли к пешеходному переходу, но оклик заставил остановиться.

– Фаин, я тут!

Девушка повернулась на звук – фигура с мутными очертаниями перебегала дорогу в неположенном месте, засунув руки в карманы, отчего движения казались скованными. Где-то слишком близко взвизгнула резина, и человек подлетел вверх и тут же, издав странный плещущий звук, в неестественной позе упал на проезжую часть, будто мешок с чем-то мокрым и чавкающим.

Автомобиль, забирая набок, пронесся еще десяток метров, едва не задев Фаину, въехал на тротуар и протаранил ограждение. Только после этого он остановился, дверца приоткрылась, и из просвета на асфальт вывалилось тело водителя. Оклемавшись, он по-пластунски пополз к сбитому пешеходу, которого не заметил из-за плотного тумана.

Фаина заставила себя шевельнуться и побежала в ту же сторону, хотя хотелось убежать в противоположную. Пару мгновений назад туман скрыл от нее черты лица пешехода, как сейчас скрывал самое страшное, если не приближаться к телу. Но она была более чем уверена, что это окажется…

– Олег, – произнесла она, медленно опустилась на дорогу в метре от него и прыснула смехом.

Голова разбита в кашу, рука вывернута, ботинок слетел со ступни. Этот ботинок, лежавший сейчас непонятно где, довел ее до истерики.

Лучше не смотреть на его лицо, там все совсем нехорошо. Фаина обхватила колени и теперь покачивалась, едва сдерживая мерзкое хихиканье. Олег лежал без движения, лежал так, как люди в сознании никогда не лягут, даже если постараются, и в этой неестественности было что-то пугающе завораживающее, некая приоткрывшаяся завеса тайны о том, что бывает с телами людей, если они ломаются, а внутренние жидкости вытекают наружу.

Вдруг Фаина заметила перед собой испуганное, со струйкой крови на лбу лицо водителя.

– Ты че?! В скорую звони!

– Мы не верим, что наши кости принадлежат нам, – спокойно ответила Фаина, взглянув на водителя так, что ему стало еще страшнее. – Это ледокол. Только что.

Мужчина отвернулся от нее и стал звать на помощь, а она хлопала себя по щекам, отползая подальше от того, что было Олегом. Мешок с костями, в котором теперь не все кости целы. Разве не уморительно?

Собрались прохожие, стали громко разговаривать и куда-то звонить. Фаина не поднималась с земли, поэтому в основном видела их ноги. Такие разные. В джинсах и кроссовках, в колготках и туфлях, в строгих ботинках и офисных брюках, в гетрах и кедах…

Сидя у обочины, она пыталась прийти в себя благодаря всем, кто обступил тело, лишив ее возможности видеть. Как хорошо, что она больше не могла видеть его! Это был уже совсем перебор.

Вместо того чтобы сделать хоть что-нибудь, она сидела на проезжей части и рассматривала свои ладони, держа их прямо перед глазными яблоками, вплоть до приезда скорой помощи. Окончательно пришла в себя она только в госпитале, обнаружив себя на кушетке в приемной реанимации. Прямо перед нею была белая стена и белая дверь с табличкой, но буквы уплывали, не желали читаться.

Кто-то решил, что она тоже пострадала, и привез ее сюда в шоковом состоянии? Сколько времени до этого момента она глядела в одну точку и ничего не могла вымолвить…

За окном загорались огни, значит, наступает вечер. Небо медленно темнело над крышами домов, отчего табличка EXIT все отчетливее сияла бирюзовым неоном над дверью, ведущей наружу. Уставившись в ту сторону, Фаина решила выяснить, что она делает здесь, и осмотреться.

Было ощущение, что недавно произошло что-то очень плохое, а сейчас она ждет новостей. Еще несколько человек находились в углу на пластмассовых табуретках. Один спал, прислонившись к стенке, сложив руки на груди и свесив голову, другая говорила по телефону, шмыгая носом. Кто они такие?

Фаина поднялась на ноги, и тут же где-то поблизости приоткрылась дверь. Сложно было воспринимать динамичную реальность с такими заторможенными рефлексами, но Фаине не удавалось отойти от шока. Все ее существо было настолько потрясено, что не позволяло вспомнить слов, чтобы заговорить.

Единственное, чего хотелось, так это выпасть обратно в небытие и уже не возвращаться.

Мимо прошла медсестра, вся какая-то мятно-белая, наверное, это был цвет ее униформы, по крайней мере, так Фаина воспринимала движущиеся пятна. Она шевельнулась, привлекая внимание, но медсестре оказалось все равно. Тогда пришлось собрать все свои силы и выдавить:

– Стойте.

– Вы это мне? – уточнила мятно-белая, обернувшись, и стало видно, что у нее под глазом родимое пятно.

– Что я здесь делаю? Я ничего не помню.

– Это вполне нормально, учитывая, что произошло. Людей в состоянии шока я наблюдаю тут ежедневно.

– А что… произошло?

– Паренька машина сбила. Вы приехали с ним в качестве его девушки. Это было, э-э-э, часа четыре назад, – буднично поведала мятно-белая и убрала кудрявую прядь за ухо.

– Скажите, что он жив.

– Жив, стараниями наших хирургов. Но в очень тяжелом состоянии. Я вам все это уже рассказывала два часа назад, не припоминаете?

Фаина заторможенно покачала головой с некоторой неуверенностью, и медсестре пришлось повторить. У Олега было сломано много костей по всему телу, разорваны связки и мышцы, а тяжелая черепно-мозговая гарантировала, что в ближайшее время в сознание он не придет. Парень только чудом уцелел, а вот водитель машины, вылетевшей из тумана, отделался легко, и его уже забрали для оформления работники соответствующих органов.

– Идите лучше домой и поспите. Вы не в себе.

– А Олега можно увидеть?

– Вы что, конечно, нет. К нему даже мать не пустили.

– Она приезжала?

– Разумеется. Уехала уже. Все равно внутрь еще долго никому нельзя.

– Я побуду здесь, пока Олегу не станет лучше…

– Говорю же вам, случится это не в ближайшее время. Отправляйтесь домой и приходите через несколько дней с двенадцати до двух.

– Можно еще вопрос: когда он очнется, он ведь узнает меня?

– Не могу гарантировать. Его мозг сильно поврежден. Идите. У меня много работы, вы меня отвлекаете. – Мятно-белая свела брови у переносицы и сделалась строгой.

Фаина молча опустилась на кушетку и схватилась за волосы на висках. «Это был Ян?» – спрашивала она себя. Если да, то она ненавистна себе. Убогое эгоистичное создание, недостойное жить. Если Ян сделал это с Олегом из ревности, нет никого более виновного, чем она. Это же она его спровоцировала, хотя хорошо знала, чем это может кончиться.

Разве он ее не предупреждал? Разве того, что случилось с Александром, было недостаточно?

Лучше бы она пострадала! Ведь она все устроила, почему не наказать ее? Почему должен пострадать Олег, ни в чем не виновный и даже не подозревавший, на что идет? Теперь он в реанимации, а Фаина презирает себя за эгоизм и желание рискнуть. Даже хуже: она проигнорировала последствия, о которых Ян неоднократно предупреждал, а именно – уничтожение конкурентов, потому что никто из смертных не достоин касаться ее.

Проклятье!

Бездействие Яна и его исчезновение притупили осторожность и ввели в заблуждение. Стоило наступить затишью, и хотелось верить, что так все и будет дальше, а прошедшее станет крупица за крупицей выветриваться из памяти, терять свою весомость и приобретать все более зыбкие границы, пока наконец не станет столь расплывчатым, что однажды ты спросишь себя: «А было ли это на самом деле или я убедил себя, что это было? А верно ли я все понимал?»

Ян хоть и отступал, но не позволял забыться надолго. Да, он пропал, но это еще ничего не значило – он все равно нанес удар в самый неожиданный момент. Он будто бы говорил Фаине: «Ты заигралась, приди в себя; это – не твоя реальность, я – твоя единственная реальность».

И до сих пор что-то звенело в ушах, не позволяя нормально думать. Несработавшие тормоза?.. Еще полчаса Фаина просидела в отделении реанимации, наблюдая, как на улице стемнело, а затем поднялась и вышла.

«Прости, что подставила, Олег. Надеюсь, ты выживешь, иначе я себе этого не прощу. Только я во всем виновата – чувствовала же, что так будет, но интуиции в этот раз решила не доверять. Старалась верить в лучшее, в свой потенциал противостоять злу. Неистребимая сила, которая всегда выигрывает, ибо воля человеческая слаба.

Прости, Олег.

Это не твоя битва, ты даже не знал о ней, а я использовала тебя в качестве щита. Омерзительно быть человеком. Так или иначе, а другим вредишь, даже если всю сознательную жизнь стараешься оградить себя от общества. Или общество – от себя».

Фаина не плакала, лишь молча ненавидела себя за слабости и глупую попытку пожить как все девушки – с мужским вниманием, флиртом, отношениями, свиданиями – всем тем, чего была практически лишена в течение юности, всем тем, что, как всегда казалось, создано не для нее. И без чего она вполне обходилась.

Пока не появился Ян.

Из-за Фаины пострадали люди. Из-за Фаины или из-за того, что Ян выбрал ее своей целью? Избранной, как он сам предпочитает называть. Зачем брать на себя вину за чужие прихоти и последствия? За сердечный приступ Александра. За аварию с Олегом. За проблемы со здоровьем у всех в блоке. За Милу, которая пыталась покончить с собой.

Не будь Яна, ничего этого не было бы. Зачем он появился здесь? Откуда он взялся? Когда исчезнет навсегда? И если он действительно то, чем кажется, что могло заставить его посетить мир людей? И почему Фаине совсем не хочется, чтобы он исчез? Откуда это сильное притяжение, желание вновь и вновь возвращаться к нему, что бы он ни натворил с ее жизнью? Желание быть цикличной и все время приходить в исходную позицию, как катушка йо-йо.

Неужели она в него… неужели такое возможно…

Час спустя Фаина выпивала на кухне, рукавом вытирая обильные слезы жалости к Олегу и отвращения к себе. Немного времени прошло (Фаина не успела опьянеть, а пила она кофейный ликер из пластикового стакана), как в гнетущей тишине вымершего блока услышала звук приехавшего на этаж лифта, а следом – твердые, уверенные шаги.

Девушка подобралась и напружинилась, предчувствуя беду. Некуда было отступать, да и незачем. Шаги принадлежали тому, с кем она еще совсем недавно целовалась на этой кухне, мечтая о большем.

Опрокинув в себя последнюю порцию, она смяла стакан и в упор посмотрела на дверной проем, где пару мгновений спустя остановилась высокая мужская фигура в черном. Ян выглядел угрюмым и злым – на последней капле терпения, готовый взорваться от неосторожного слова или действия с ее стороны.

Ну, чему быть, того не миновать.

Он сам переступил черту.

У нее не было слов, чтобы заговорить с ним, поэтому она ждала, когда Ян закончит буравить ее тяжелым, ядовитым взглядом и что-нибудь произнесет. Как и всегда, он восхитительно выглядел. Каждая деталь на своем месте. Глаза, волосы, кожа – налиты мощью и энергией, чуть ли не светятся от силы, заточённой в них. Изгибы тела и то, как сидит на нем одежда, не позволяли оторвать от него взора, затуманенного праведным гневом. Озлобленность придавала ему магнетизма – все его лучшие черты обнажались, выворачивались наизнанку, делали Яна оголенным проводом, а глаза – всполохами электрических искр.

– Как поживаешь, Фаина?

Никто за всю ее жизнь не разговаривал с нею в таких интонациях. Никто. Никогда. Ее затошнило, и сама кровь рябью пошла у нее под кожей, запузырилась, наэлектризовалась.

– Ты еще смеешь спрашивать, – прохрипела она, глядя на него исподлобья.

– Конечно, смею. Я многое могу себе позволить в твоем отношении.

– Сгинь ты в преисподнюю.

– Чуть позже. А пока я не получил того, о чем был наш с тобой уговор, свою часть которого я исполнил, как ты могла заметить, полностью исчезнув из твоей жизни на какое-то время.

– Договор давно расторгнут. Лучше не приближайся.

– Ты больше не будешь указывать мне, что делать. С этого момента Я приказываю тебе.

– Как ты посмел, – слезы навернулись сами по себе, – как ты посмел втянуть его…

– Это я его втянул? Ты знала, что так будет. И позволила это. Разве нет?

– Чудовище… какое же ты…

– Наконец-то до тебя дошел истинный смысл этого слова.

– Не подходи.

Фаина стала пятиться, но Ян подошел и поднял ее со стула, насильно придав вертикальное положение. Она ничего не ела с утра, тело не слушалось от шока и алкоголя. Казалось, сейчас он станет бить ее, но Ян только встряхнул за плечи.

– Смотри на меня. Смотри мне в глаза! Я хочу увидеть весь ужас, который ты испытала.

– Я не могу больше видеть твое лицо… Я тебя ненавижу.

– Думаешь, этим признанием ты меня удивила?

– Не надо было… трогать Олега. Я назначила ему встречу, чтобы лично сообщить, что наши свидания стоит прекратить… он приехал, а ты…

– Что ж, Фаина, ты немного не успела, – сообщил он со злой ухмылкой.

Она опустила голову и попыталась закрыть лицо руками, чтобы он не увидел ее слез, но Ян жестоко пресек эту попытку. Теперь он стиснул ее запястья так, будто собирался разрезать их своими длинными пальцами, как кусты режут секатором.

– Почему ты плачешь? Как ты можешь оплакивать его при мне?! Ты не должна горевать по парню, которого едва знаешь, когда у тебя есть Я! Зачем ты это делаешь? Зачем жалеешь его? Он тебе никто. Я – твое все. Неужели это не так? Неужели так трудно себе в этом наконец признаться?!

– Я. Тебя. Ненавижу, – повторила она отчетливо. – Ты жестокое, мерзкое, уродливое чудовище. И ты для меня никто.

– Замеча-ательно. Значит, ты выбираешь страдания. Несмотря на все хорошее, что было между нами в недалеком прошлом. Ты все равно предпочитаешь мне шаблонных людишек, неумело собранных из противоречий, глупости и примитива. Обычных парней, которые тебя недостойны. Вместо меня и моей любви.

– Любви? – нервно усмехнулась Фаина. – Любви! Откуда тебе знать, что это такое? Ты не умеешь любить, Ян. Никогда не узнаешь, каково это. Думаешь, я в тебя влюблена? Ты не нужен мне. Не нужен! Я никогда не испытывала к тебе чего-то хорошего. Меня тошнило от твоего присутствия. Я думала лишь о том, как бы мне от тебя избавиться, как бы мне ВЫЖИТЬ! Все, что было между нами, – это любопытство, сочувствие и мои животные позывы.

– Ты врешь! Не думай, будто я не распознаю твоего притворства! Ложь! Ты должна боготворить меня! Я лучше всех в твоем окружении, я привлекательнее всех, умнее, харизматичнее! Я сделал для этого все возможное! Ты обязана обожать меня! Ползать у меня в ногах! Обязана давно отдаться мне! Быть только моей и ничего иного не желать!

– Как все остальные? – с отвращением улыбнулась она. – Но я – не все остальные. Ты забыл об этом?

– Оттого столь жгучее желание обладать тобою. Не противься этому, ведь ты давно сдалась. – Говоря это, он посадил ее на кухонный стол и заставил обхватить ногами свои бедра. – Будь моей, и ты поймешь, что ничего другого тебе не нужно… Не оплакивай тех, кто случайно встретился тебе. Я – главное, что с тобой случилось. Я – апофеоз твоей жизни. Разве ты сама не приходила к подобным выводам? Согласись со мной. Сдайся мне. Стань моей.

Тяжелые зеленые глаза в паре сантиметров от ее лица – гипнотизируют и подчиняют, лишают воли и рассудка. Откуда в ней силы все еще сопротивляться этому чудовищному, сверхчеловеческому магнетизму? Фаина не заметила, как он снял с нее футболку и перешел к пижамным штанам – хорошо знал, что у нее привычка ничего не носить под ними, находясь дома.

Неужели он наконец решил взять ее силой?.. В это не верилось до самого последнего момента, пока Ян не опрокинул ее спиной на стол для собственного удобства, а сам занялся ремнем на брюках. Тогда-то Фаину словно ударила молния. Она окончательно поняла, что ее хотят изнасиловать, скорее всего, с особой жестокостью, и вряд ли кто-то в блоке способен этому помешать, даже если очнется от дурмана.

– Нет! – вскрикнула она. – Лучше избей меня, убей меня! Но не это, нет!

– Лежи на месте, гадина. Лежи и получай удовольствие. Мне это надоело.

В ответ на мольбы на грани истерики Фаина получала лишь рычание и грубые, приковывающие к столу удары. Ян навалился сверху, не позволяя ей встать. Спущенные пижамные штаны все еще болтались в районе щиколоток, а свои он так и не успел расстегнуть. Гораздо важнее сейчас не дать ей улизнуть.

– Не любишь нижнее белье носить, да, Фаина? – издевался он, запуская ладонь в промежность. – Мне это только на руку.

Фаина горела. Язык Яна блуждал по ее груди, пальцы уже проникали внутрь то нежными, то грубыми толчками. Это не может случиться именно так. Именно здесь. Нет! Только не сейчас…

Она попыталась закричать, но Ян зажал ей рот, как заправский маньяк. Власть над жертвой приносила ему еще больше удовольствия, от которого во рту скапливалась слюна. И он тратил ее, чтобы смачивать свои пальцы и ее соски.

– Не стоит будить своих друзей. Они так сладко спят! И будут спать еще долго, ведь у меня на тебя большие планы, Фаина. Ухажера у тебя больше нет, так что, пожалуй, сегодня им побуду я. Возражения не принимаются!

Сказав это, он громко захохотал и больно укусил ее за плечо. Будто хотел вырвать кусок мяса, но сдерживался, откладывая самое вкусное на потом. Фаина покрылась гусиной кожей и сильно отпихнула его, но Ян продолжал демонически смеяться, подтягивая ее поближе к краю стола.

Он должен отвлечься, чтобы расстегнуть свои брюки. Это единственный шанс! Но Ян и не думал так скоро приступать к основной части. Он готов был подождать еще чуть-чуть, ведь ждал уже так долго. Кульминация должна быть сладкой, а ради этого стоит потянуть время. Он не давал Фаине шевельнуться, с блаженством облизывал пальцы, побывавшие в ней, и продолжал ласкать – все более нежно и мягко, все меньше встречая сопротивление.

Фаина не знала, как ей быть. С каждой минутой это становилось менее похоже на изнасилование, и все чаще вместо слов протеста из нее вырывались предательские хрипы, которые Ян с удовольствием глушил горячими губами.

– Расслабься, не сжимайся так, иначе будет больно, – влажно шептал Ян прямо ей в ухо. – Прекрати сопротивляться, ты же сама этого давно хочешь, я знаю. Все хотят. И скоро ты поймешь почему.

Фаина выгнулась на столе, откинув голову, – Ян решил было, что добился своего. Но почти сразу после этого она извернулась и ударила его ногой по лицу, воспользовавшись тем, как завороженно он следит за сокращениями ее тела. Ян в ошеломлении отступил на пару шагов, так силен был этот удар, и это позволило девушке спрыгнуть со стола на подкашивающихся ногах, быстро натянуть штаны, осмотреться и нащупать на столе нож, которым она помогала себе снять пломбу с алкоголя.

– Уже уходишь? – оскалился Ян, выставляя руки и пригибаясь, дабы поймать ее, как сбежавшую собачонку. – Не понравилось?

– Ты чуть не убил Олега! Как ты можешь требовать этого от меня СЕЙЧАС?!

– Как эти вещи связаны между собой?

– Ты моральный урод, тебе не понять. Нет, не трогай! – Она пыталась быть угрожающей, но голос срывался на визг животного, которого ведут на убой.

– Буду трогать. Еще как буду, – приближался обезумевший Ян. – Кто же мне запретит это удовольствие? Теперь меня не остановить. Я уже тебя попробовал и вошел во вкус.

Каждую фразу он выговаривал с такой интонацией, словно сообщает нечто уморительное и вот-вот засмеется. Это вызывало граничащий с ужасом диссонанс. Фаина отошла и вытянула руку с ножом. Лезвие вздрагивало, ходило ходуном вместе с ладонью.

– Вот как? Значит, хочешь поиграть в жертву? Оказывать мне сопротивление даже после того, как мои пальцы и язык побывали в тебе? Фаина, ты такая странная. Ты всегда была слишком непохожа на других девушек, девочек и женщин, с которыми я имел дело.

– Отче наш, – прошептала она чуть слышно, – сущий на небесах…

– Как грубо, – поморщился мужчина и сделал шаг к ней. – Хочешь секрет? Тебе это не поможет, если ты не веришь в то, что это помогает. Ты ведь атеистка, Фаина. У тебя нет никакой защиты передо мной. В меня-то ты веришь, а вот в бога… Иди же сюда, моя любимая Фаина. Я жажду продолжения. Хочу разорвать тебя пополам, пока буду трахать твою скользкую щель, а потом сожрать и обглодать до костей. С тобой я не буду сдерживаться, как с другими.

Это был уже не голос Яна, а рев монстроподобного создания из темных глубин, из далеких могил, где захоронены усыпленные хтонические чудовища. Он двоился, звенел и хрипел, как эхо из недр планеты, готовящейся к извержению. Не дожидаясь реакции, Ян ринулся на нее, а она – на него.

Все произошло быстро.

Фаина полоснула лезвием по красивому лицу, и обычная человеческая кровь хлынула ей на руки, а то, что было мужчиной, на мгновение отшатнулось, позволив замахнуться для нового удара.

Конечно, это не могло убить его. Конечно, это не могло даже существенно задержать его. Но она искренне надеялась, что, заключенный в теле человека, он и живет по физическим законам людского облика, а значит, обязан испытать боль.

Если ему больно от лезвия, загнанного в горло до основания, это согреет ей сердце и придаст сил.

Но не было времени наблюдать, как Ян, хрипя, истекает кровью и хватается за ручку, чтобы вытащить нож, и Фаина помчалась прочь по бесконечно длинному темному коридору в сторону лестницы, на ходу набрасывая на себя футболку. Тьма была подозрительно плотной, как и утренний туман. Фаина увязала в ней, словно в желеобразной массе.

Наверное, Ян слишком удивился ее поступку, потому что погоню начал, лишь когда девушка оказалась на ступеньках. Она бежала так быстро и неосторожно, что сразу потеряла обувь, а потому ступни кололо от вездесущего мусора. Сердце колотилось и от страха, и от бега, в легких горело, но останавливаться было нельзя.

На лестничном пролете между четвертым и третьим этажом она услышала мокрый демонический хохот и машинально вскинула голову.

Что-то мелькнуло в проходе – оно неслось за нею следом на нечеловеческой скорости: лицо, подбородок и шея залиты бурым, из отверстия толчками выходит кровь, но это не мешало выкрикивать ее имя бурлящим, булькающим горлом. Вновь и вновь, как заведенная игрушка с того света.

– Фаина! Фаи-и-ина! Фа-а-аи-и-и-ина-а-а! – Он ревел так громко, что весь студенческий городок должен был слышать его.

Но никто не слышал.

И никто не мог помочь.

Он позаботился об этом.

Разъяренная акула мчалась по пятам и нагоняла, Фаина кожей ощущала, что вот-вот у ее затылка будет клацать окровавленная пасть с двумя рядами зубов. В первый раз, когда он слишком приблизился и вытянул руку, ей повезло – она оступилась и избежала выпада. Во второй раз он дотянулся до ее волос, что были распущены и шлейфом развевались на бегу, и в ужасе отпрянул, потому что они ударили его током в сотни раз сильнее, чем прежде.

И тогда он, растерявшись, стал кричать:

– Ты никуда от меня не сбежишь! Ты все равно вернешься! Тебе некуда идти! Фаина! Фаина?

– Даже если ты напустишь на меня саранчу, ураган, чуму или потоки лавы, я все равно уйду отсюда, ты не страшен мне, слышишь! Я не в твоей власти!

– Нет! – рычали со спины. – Нет! Ты не посмеешь сбежать! Ты любишь меня! Ты нужна мне! Пожалуйста, Фаина. Пожалуйста! Не бросай меня здесь. Мне нет смысла находиться здесь без тебя! Я погорячился, давай поговорим! Остановись же!

Но было поздно.

Корпусом врезавшись в двери на первом этаже, она распахнула их и оказалась на улице. Босая, в наскоро натянутых футболке и пижамных штанах. Осталось всего-то пересечь двор общежития и успеть до автобусной остановки. Фаина молилась всем известным богам, чтобы в нужный момент там оказался отъезжающий автобус, иначе бежать придется еще долго, а в груди уже пекло, в боку кололо.

Сегодня она была уверена, что сбежит, и у нее получилось. Удача! Она подпрыгнула и покрепче схватилась за лесенку отходящего троллейбуса. Затравленно обернулась, ожидая увидеть Яна, бегущего за нею по проезжей части, но никого там не было. Словно за пределами студгородка он потеряет свою силу или не хочет нарываться на свидетелей, пока его ранения слишком очевидны, а одежда залита кровью.

Она дала ему достойный отпор.

Неужели это правда случилось?

Откуда в ней столько сил? Откуда? Похоже, гнев преображает ее, ярость питает. Она и не думает умирать. Она как будто привита от заразы, которую распространяет Ян. Слишком долго получала яд в малых дозах и теперь стала к нему резистентна.

В тот момент Фаина осознала силу, которой обладает. И ничто не способно прогнуть ее, придать удобную для себя форму. Ничто и никто во всем мире. Даже такой монстр, как Ян.

Глава XXXIV,

в которой Фаина единственная может все исправить

I excuse myself

I'm used to my little cell

I amuse myself

In my very own private hell.

Alice in Chains, Private Hell

Когда Фаина среди ночи, в пижамных штанах и футболке на голое тело, босая, с грязными ногами и следами крови на одежде, влезла по пожарной лестнице на третий этаж, забралась на балкон и громко постучала в окно, Паша почти не удивился.

Конечно, она не делала так раньше, но все-таки он был ее братом и хорошо знал, на что она способна. Долгий срок они прожили вместе в родительском доме, пусть это было довольно давно.

Паша помнил, как часто в детстве сестра совершала необдуманные, непредсказуемые поступки: дразнила индюков, которых обходили стороной не только соседские дети, но и взрослые; спрыгивала с качелей на полном ходу и каждый раз неудачно приземлялась; отпускала руль велосипеда, когда не стоило рисковать; ловила насекомых, которых не без причины боятся…

Зачем Фаина делала все это? Никто не понимал, не мог представить себе, что движет ею в такие моменты. Кажется, она именно такой и осталась – непосредственным ребенком в теле взрослой девушки, которой давно пора стать серьезнее.

Паше, как, впрочем, и отцу с матерью, было отлично известно, что Фаина склонна к разного рода безумствам, предотвратить которые невозможно. Их разница в возрасте составляла четыре года – несущественная, она не мешала им общаться, в отличие от пропасти, нарастающей между ними из-за психологического состояния сестры, которое язык не повернется назвать стабильным.

Родные любили ее, но вовремя поняли, что Фаина – не совсем обычный ребенок и ей проще самостоятельно выбирать, с кем и как часто она будет поддерживать контакт. От подобных вещей, гарантирующих комфорт, напрямую зависело ее самочувствие и поведение.

С ней было тяжело всем членам семьи, и когда она уехала учиться в другой город, тем самым окончательно оторвавшись от родни, та вздохнула с некоторым облегчением и за себя, и за нее. Была малодушная надежда, что там, в большом городе, студенческая жизнь поможет ей развеяться и завести друзей, измениться.

Стать более нормальной.

Трудно было не заметить, что общение дома и в школе, постоянное нарушение ее одиночества, требование быть искренней и соответствовать ожиданиям родителей и учителей – все это тяготило ее невыносимо.

Она росла какой-то совсем другой, чем ожидалось, непредсказуемой, по нраву ни капли не похожей ни на отца, ни на мать. Паша редко контактировал с нею, но все же чаще родителей. Только в те моменты, когда она сама появлялась в поле зрения и напоминала о себе, порой самым внезапным образом, как случилось этой ночью.

Парень вздрогнул и вскочил с кровати, когда стук с балкона раздался в первый раз. Слишком громко для птицы или кого-то в этом роде. Слишком целенаправленно, словно стучали в дверь, забыв, что она находится не здесь.

Время близилось к часу ночи, но он не спал, потому что смотрел сериал. Глаза, привыкшие к яркому экрану ноутбука, единственному источнику света в черной комнате последние пару часов, ничего не разбирали вокруг, темнота плыла призрачно-яркими пятнами.

Стук повторился, теперь не было сомнений, что там человек. Показалось даже, будто стекло задребезжало от удара, вот-вот треснет. Паша сделал шаг и услышал чей-то голос. Он приблизился к окну, подсвечивая себе телефоном, и из темноты проступило худое бледное лицо, опутанное кипой темных волос, словно тиной.

В ужастиках и то не так страшно.

– Фаина?! – выкрикнул он. – Ты с ума сошла, что ли? Напугала до усрачки.

– Открой уже, – потребовали снаружи.

Ее босые ступни были в ужасном состоянии – это первое, что бросилось брату в глаза. В земле, крови и ссадинах, словно она прошла босиком через весь город, даже не глядя под ноги.

– Что с твоими ногами?

– А что с ними?

Паша включил свет и заново ужаснулся.

– Как ты сюда попала? Ты шла пешком?! Без обуви? Что случилось?

– Лучше набери тазик горячей воды и принеси сюда. – Шипя от боли, Фаина неуклюже прошла несколько шагов, оставляя следы на полу, и плюхнулась в кресло, не в силах шевельнуться от усталости. – Если есть спирт или хотя бы перекись водорода, тоже тащи.

– Господи, о чем ты думала? Твою ж мать. Тебе в больницу надо.

– Да я недавно оттуда. Давай потом все вопросы, сил нет, – отмахнулась она лениво. – Неси воду, не стой, пожалуйста.

Брат вышел из комнаты и сделал все, что она сказала, а когда вернулся несколько минут спустя, сестра дремала в кресле, уронив голову на плечо. Пару мгновений Паша стоял в проходе с тяжелым тазом в руках и полотенцем через плечо, глядя на это обессиленное, исхудавшее, израненное существо, непонятно как очутившееся посреди его комнаты.

«Стоит ли звонить родителям?» – мелькнула мысль где-то на задворках, но он решил сначала сам во всем разобраться, ведь он уже взрослый, почти такой же взрослый, как его сумасшедшая сестра.

Паша подошел, тихонько поставил тару с постоянно плещущейся водой на пол рядом с креслом и осмотрел ступни гостьи. Он прежде не видел такого вживую, только в фильмах. Но ведь в фильмах все не по-настоящему, а тут точно не грим. Фаина не просыпалась, и пришлось встряхнуть ее за плечо. Она тут же распахнула глаза, вскрикнула и замахнулась, но вовремя увидела, кто перед нею, и слабо опустила руку.

– Да что с тобой сегодня?

Сестра не ответила, но по взгляду было ясно, что она жутко напугана, и Паша решил не давить на нее, потому что может сделать хуже.

– Ладно, давай сначала займемся твоими ногами, – проворчал он, подвинул тазик и сел напротив нее на пол.

Фаина погрузила ступни в горячую воду, поболтала ими, скривилась, но стерпела. Надо просто привыкнуть. От грязи и крови вода окрасилась в бурый, а когда чуть остыла, Паша настоял на том, чтобы сменить на чистую. Немного поспорив, Фаина позволила ему сделать это. Сил у нее практически не осталось.

К ней возвращалась чувствительность, одновременно это и радовало, и не очень. С одной стороны, она наконец что-то ощущала, с другой – ведь это была только боль разных видов: пощипывания, покалывания, жар и жжение из-за попадания воды в открытые повреждения.

Несколько часов она шла к дому брата в ночи, чудом не нарвавшись на неприятности, после того как ее согнали с троллейбуса, заметив спустя десяток остановок. Благо этого хватило, чтобы оторваться. Тяжко идти в таком прикиде и состоянии, но, когда перед тобой есть конкретная цель – добраться до известного тебе места, – трудности можно преодолеть.

Вдали от общежития Фаина вновь ощущала в себе решимость и жизненные силы. Возможность справиться с чем угодно.

Всегда проще, если знаешь, куда именно движешься. Ведь самой главной цели она уже добилась, сбежала от Яна – невероятным образом это удалось ей, что и воодушевляло. Воспоминание о том, что пришлось пережить на кухне и как оттуда вышло вырваться, сейчас позволило терпеть боль, стиснув зубы и идти, идти, идти дальше.

Долгая это была прогулка, как у Кинга в одном из рассказов, Фаина всегда забывала, как же он точно называется, то ли «Дальняя дорога», то ли «Долгий путь»… Неважно. Она снова думала не о том.

Лицо Яна, окровавленное и злое, с оскаленной пастью, стояло перед глазами и не пропадало. Каждый шаг чудилось, он вот-вот выйдет из-за угла, преградит ей путь или позовет из-за спины утробным голосом… И тогда все закончится. Но этого нельзя было допустить.

Она шла так быстро, как получалось, срывалась на бег, затравленно озираясь, плакала от боли в ногах и закрывала себе рот, чтобы не издавать лишних звуков и не привлечь ничьего внимания. Ночами на улицах полно всякого сброда, а она – легкая добыча, которую долго никто не хватится.

Наконец девушка добралась до дома, где живет брат. Ни телефона, ни денег при себе не было, а домофон у него не работал с момента заселения. Хорошо, что ей было известно, где находится балкон нужной квартиры.

На себя ей было уже настолько плевать, что, даже будь это девятый этаж, а не третий, она бы все равно полезла. Разве взобраться на балкон по пожарной лестнице – риск для нее, пережившей соседство и вечные столкновения с таким, как Ян? После этого ничто не кажется достаточно опасным.

Даже немного хотелось сорваться головой вниз – быстрая смерть. Она без проблем достигла цели, уже почти не ощущая ступней, и испытала облегчение, увидев свет ноутбука в комнате.

«Я до смерти боюсь Яна, – думала она, – пока брат омывал ей ноги, не задавая вопросов, но пытаясь найти ответы в ее глазах, а она боролась с усталостью и сном, что обрушились на нее неподъемной толщей воды, едва она села в кресло. – Я очень его боюсь, мне страшно даже заговаривать о нем, я чуть не ударила брата, спросонья решив, что это снова Ян прикасается ко мне. Мне очень страшно, это все, что я знаю наверняка. Что я должна теперь делать? Что еще возможно сделать в моей ситуации? Я ни черта не знаю, и голова не соображает…»

Паша вылил грязную воду в унитаз и принес новую порцию – уже более прохладную. Фаина взбодрилась, опустив в нее ноги, затем попросила у брата бутылек перекиси и, к его большому удивлению, просто вылила содержимое в тазик и поболтала ступнями во вспенившейся воде.

– Так быстрее, – объяснила она, откидываясь на спинку кресла.

– Ты объяснишь, что случилось?

– Я не знаю, как это объяснить. И не уверена, что если ты будешь это знать, то останешься в безопасности.

– Ты связалась с кем-то? Тебя преследуют?

– Да. Нет. Слушай…

– Нет, ты слушай. Я за тебя переживаю. Ты всегда была странной, но в последнее время, Фаин, это просто пиздец. Какая муха тебя укусила?! Сорвалась среди ночи и пришла через весь город сюда, без обуви, в легкой одежде! Забралась на балкон третьего этажа в темноте! Я даже не спрашиваю как! И теперь сидишь передо мной, ничего не желая объяснять, якобы для моего же блага!

– Пойми, – сквозь зубы процедила она, глядя в потолок с мелким белым узором, – я там больше не могла оставаться ни минуты. Мне угрожала опасность. Пришлось сбежать.

– Фаина, да что за сюжеты шпионских фильмов? Какая опасность? Объясни нормально!

– В общаге есть один парень… Он меня достает. Я его… боюсь.

– Он бьет тебя?

– Не это самое паршивое.

– Фаин, надо обратиться в полицию, снять побои. Давай я с ним разберусь? Я попробую.

Девушка неестественно засмеялась, накрыла лицо ладонями.

– Нет, нет, нет, нет. Не поможет, Паш. Все это мы уже пробовали и проходили. Он выходит сухим из воды, выставляя меня сумасшедшей… Пойми, нет, просто поверь: никто ему ничего не сделает. Можно сказать, у него есть связи. Из-за него пострадали люди. Но теперь у меня есть надежда. Я вырвалась оттуда, несмотря на то что он этого очень не хотел… Я сбежала. Сбежала! Знал бы ты, как давно я пыталась сделать это! Как рада сейчас!!! Как я рада находиться здесь, а не через стенку от этого ублюдка. Не прислушиваться, идет ли он по коридору. Не присматриваться к теням. Не дрожать по ночам, зная, что замок на моей двери для него не препятствие.

– Фаин, что происходит? Ты меня очень пугаешь. Все это время он… причинял тебе боль, а ты?.. Ты даже нам не позвонила, ничего не сказала? Ты могла уйти оттуда раньше? Почему ты молчала?

– Все это сложно и долго объяснять. – Фаина надавила на глазные яблоки, яркие бензиновые пятна поплыли перед нею во тьме. – Мне тогда казалось… понимаешь, какое-то время казалось, что все это лишь моя паранойя. Потом казалось, что я преувеличиваю, что все устаканится, потом – что я это придумываю, потому что… впрочем, сейчас вообще не о моих болячках, потом я думала, сама смогу с этим справиться, потом мне вообще казалось, что я сама этого хочу. Что я даже влюблена в него или вроде того. Полный бред…

– Так. Понятно. И сегодня ты с ним поругалась и сбежала?

– Да.

– Даже телефон и деньги не взяла. Ушла оттуда, в чем была.

– Нельзя было медлить. Он мог догнать.

– Еще я вижу пятнышки на твоей кофте. Это то, о чем я думаю?

Фаина опустила подбородок и рассмотрела крапинки на груди. Они засохли и стали бурыми.

– Его кровь, – медленно признала она. – Не волнуйся, этому подонку ничего не будет. Я разбивала ему голову, а на этот раз пробила горло кухонным ножом. А ему хоть бы хны.

– Фаина, ты явно не в себе. Думаю, тебе нужно поспать. Утром поговорим. Сейчас тебе ничто не угрожает.

Паша вытер ей ноги аккуратно, чтобы ранки не начали кровоточить, намазал какой-то заживляющей мазью, которую еле отыскал, и оставил подсыхать, прежде чем укладывать Фаину. Она, естественно, опять уснула прямо в кресле и выглядела такой несчастной и замученной, что брат не стал ее будить, когда вернулся из ванной, а просто перенес на разобранный диван (она так похудела…) и лег валетом, как в детстве.

Ступни заживут за пару дней, но надо будет убедиться, нет ли на ее теле других следов. Например, синяков. А если есть… то действовать по обстоятельствам.

Что же там за говнюк такой? Что между ними произошло? Любят они друг друга или просто мучают? Судя по бреду, который несет сестра, у них все сложно и запутанно, и парень этот такой же сумасшедший, как она.

Фаина спала неспокойно, и Паша тоже ворочался, не мог расслабиться, чтобы сон сошел на него. Все думал, что же с ней происходит, во что она впуталась на этот раз? Не впервые Фаина попадала в переделки из-за своего полного неумения общаться с людьми и принимать взвешенные решения. Но чтобы вот так – это впервые.

Неужели что-то серьезное? Может, она действительно кого-то убила и сбежала сюда? Бытовая ссора с поножовщиной – не такое уж редкое явление.

Она никогда не дает четких ответов, никогда не знает объективной истины. У нее все всегда расплывчато и неоднозначно, слишком сложно, чтобы она могла понять и выдать какую-то одну версию событий, заставить себя поверить, что так оно и есть, и никак иначе. Как будто жила сразу в нескольких параллельных реальностях.

Даже если спросить ее, завтракала ли она сегодня, Фаина не будет уверена в ответе, она скажет, что, возможно, и ела что-то, но не помнит, возможно, не ела, а потому не помнит, а может быть, вообще ела вчера или перепутала утро с вечером.

Как с нею быть?

Дождаться пробуждения и все четко выяснить. Видимо, случилось нечто, действительно ее испугавшее, если она появилась здесь в таком виде. И он должен ее защитить, безусловно, он это сделает, потому что любит ее.

Между тем Фаине ничего не снилось, но она часто как будто наполовину просыпалась, впадая в состояние полубреда, когда не понимаешь, где ты и кто ты, не можешь полноценно двигаться и испытываешь страх, а сердце колотится слишком быстро для состояния покоя. В этом оцепенении, в тисках сна, наполовину высунувшись в реальный мир, как в окно, ей слышался голос Яна – то ласковый, то грубый, то требовательный, то успокаивающий, и всюду чудилось его лицо, как будто он стоял над нею и наблюдал, как она мучается, не в силах полностью выбраться из транса.

Не человек, а сонный паралич.

Множество страданий, сравнимых с настоящими, претерпела она в ту ночь, но даже самая долгая ночь кончается и дрожит перед рассветом. Паше удалось поймать сон за хвост только под утро, но вскоре ему пришлось вставать, чтобы идти на занятия. Пропускать пары сейчас, перед сессией, было крайне нежелательно.

К тому же он не хотел будить Фаину в полседьмого утра, полагая, что ей нужно как следует выспаться и отдохнуть, а поговорить можно будет, когда он вернется домой. Ведь ничего не случится за это время, как он надеялся.

Паша ушел, закрыв ее в квартире, так как ключи были одни, но оставил записку следующего содержания:

«Я ушел на пары. Буду к трем. Ключи забрал, только не лезь через балкон, у тебя ноги опухли. Бери мою одежду и носки. В холодильнике есть немного еды, тебе хватит. Брат».

Паша сидел на занятиях и представлял, как Фаина проснется и прочитает записку. Он оставил ее в ванной на зеркале. Плохо, что у нее нет телефона. Совсем без связи тяжело. Вдруг она решит и отсюда сбежать? Взбредет что-нибудь в голову, и полезет через балкон. Только бы она спокойно дождалась его! Дальше они решат, что делать.

Утром он бегло осмотрел ее, насколько это было возможно, чтобы не разбудить: на лице, руках и животе не было следов побоев, это его успокоило. Похоже, просто поругалась с бойфрендом или вроде того. Она его здорово напугала.

Паша вернулся домой чуть раньше, чем планировал, и Фаина еще спала. Но звук дверного замка разбудил ее, и сначала она не поняла, где находится.

– Привет.

– Паша?

– Ты как? Неужели так и спала все время?

– Я… Ну, кажется, вставала один раз. Попила воды и опять легла, – сморщилась она. – Во рту мерзко. И снова очень хочется пить.

– Лежи, я сейчас принесу.

Он принес ей кружку чистой фильтрованной воды, и та показалась Фаине самым вкусным, что она пробовала в жизни. Девушка осушила ее и укуталась в одеяло. Брат сел рядом и выжидающе посмотрел на нее.

– Хочешь поговорить?

– Вообще-то да. Вчера ты несла какой-то бред. Хотелось бы во всем разобраться.

Той же ошибки, что и с Олегом, допускать нельзя. Это значит, нельзя позволить Паше и Яну пересечься в реальной жизни. Иными словами, придется врать.

– Знаешь, просто сильно поругалась с… соседом. Психанула и ушла.

– А следы крови на кофте? Вы подрались?

– Вроде того. Но с ним все в порядке. Просто я видеть его не хочу больше.

– Да меня на самом деле больше твое состояние волнует.

– Ты ведь не звонил родителям?

– Пока нет, но мысль такая была.

– Не надо, чтобы мама волновалась. Ты же знаешь ее. Ей лучше ничего не знать о моей жизни. Так будет спокойнее всем.

– Ладно. Так что ты планируешь делать? Вернуться туда тебе придется. Там все твои вещи. Деньги, телефон. Все.

– Я это понимаю. Просто… дай мне пару дней, ладно? Мне нужно переждать. Я заберу вещи, если наберусь смелости, но жить туда я не вернусь. На самом деле на вещи плевать. Я бы их там и оставила.

– Ты настолько его боишься?

Фаина не ответила, она смотрела в окно, глубоко задумавшись. Снова ушла в себя, решил Паша.

– Не хочу с ним встречаться больше, – ответила она через какое-то время. – Сейчас на улице день, и вновь меня посещает обманчивое ощущение, что все это было кошмаром, что я все сама себе придумала, что все обойдется малой кровью… Я больше не хочу обманываться.

– Давай сходим вместе. Я буду тебя сопровождать. Могу позвать друзей. Заберешь свои вещи, и свалим оттуда.

– Нельзя. – Фаина печально покачала головой. – Он меня отберет, если увидит. А увидит точно. И вы пострадаете.

– Он что, совсем не выходит из общаги? Можно же дождаться момента, когда его не будет там, и быстро все сделать?

– Наверное, можно. Но я пока не готова к этому. Дай мне время прийти в себя.

– Хорошо. Тогда так: несколько дней живешь у меня, пока не вылечишься. Потом уже действуем, чтобы забрать твои вещи. Закрепили?

– Закрепили.

– Здорово. Покажи ноги? Ох, дерьмово выглядят. Ходить больно?

– Больно. Но я хожу.

– Тогда пошли на кухню, я очень хочу есть. И тебе не помешало бы, скелетон.

Пообедав, они больше не касались этой темы, потому что смысла переливать из пустого в порожнее не было. Очень давно они не проводили так много времени вместе. Наблюдая за ней, Паша понимал, как ему непривычно вновь видеть рядом сестру, как в старые добрые времена, когда они оба жили в родительском доме.

Вроде бы та же самая Фаина – молчаливая, странная, с заторможенными движениями и нестандартными реакциями, вся в себе. Но что-то сломалось в ней. Окончательно и бесповоротно.

Если раньше ее поведение казалось блажью, которая пройдет с годами, то теперь оно виделось необходимостью, даже безвыходностью. Она не изменится в сторону нормальности уже никогда. Все, что было в ней странного и асоциального, усилилось за годы в общежитии, накренилось, навалилось одно на другое, как наезжают друг на друга этажи рушащегося здания.

За те несколько дней, что Фаина провела у него в гостях, она не смеялась и даже не улыбалась. Все время глядела внутрь себя, и по лицу ее было видно, что она непрерывно думает о чем-то неприятном, неумело пытаясь это скрыть.

Что-то мучает и пугает ее, но точно узнать, что именно, невозможно. Она не сумеет сказать, потому что боится за него. Не за себя, а за него. Это Паша понимал отчетливо. Но есть вещи, которые мы не в силах изменить, даже если поговорим о них с кем-то. Даже если с близкими.

Иногда сестра выглядела так, будто не видит и не слышит ничего вокруг, и Паша старался не тревожить ее в такие моменты. Он знал, что это ей необходимо. Это ее способ прийти в себя, уравновеситься, обдумать вещи, которые беспокоят. Построить планы и проложить вероятные пути в будущее. Ему хотелось, чтобы она не страдала, и он готов был сделать для этого все, что нужно.

Фаина не просила у него оставлять дома ключи, она не планировала выходить на улицу. Должно быть, боялась встретить там его. Хотя откуда ему знать, где живет Паша? Ела она мало, зато много пила, как будто организм все время требовал топлива, чтобы очиститься от некой скверны.

Выглядела она слабой, но уверяла брата, что пока у нее не идет кровь из носа, волноваться не о чем. Паша не очень понимал, о чем она говорит, и заставлял ее есть больше питательной еды. Сестра сидела в квартире и ничем не занималась, в основном отсыпалась и днем и ночью, будто последние месяцы практически не спала и находилась в стрессовом режиме нон-стоп.

В спокойствии, с достатком сна и пищи она медленно возвращалась в норму. На третий день ее ступни стали выглядеть гораздо лучше благодаря мази и повязкам. И в тот же вечер брату позвонили, когда они вместе смотрели фильм. Паша показал ей дисплей, на котором светился ее номер с подписью «шизичка сестра».

Фаина нахмурилась, затем расширила глаза. Брат поднял трубку и сразу включил громкую связь.

– Алло? – Испуганный женский голос. Фаина не сразу узнала его.

– Кто это? – спросил Паша. – Откуда у вас телефон моей сестры?

– Да, извините, я все объясню. Она пропала несколько дней назад. Мы пытались позвонить ей, но поняли, что телефон тоже остался здесь. Дверь была открыта, так что мы зашли проверить, и… решили позвонить кому-то, кто может знать ее местонахождение. Она рассказывала, что ее брат живет здесь, в городе. Не в курсе ли вы, где она? Мы очень переживаем.

– Кто – мы?

– Ее соседи.

– Как ваше имя?

– Даша. Простите, вы знаете, где Фаина?

Паша посмотрел на сестру. Та неопределенно покачала головой, сведя брови у переносицы.

– Допустим.

– Просто скажите, что она в порядке. Мне очень нужно с ней поговорить.

– Зачем?

– Это очень важно. Поверьте. Скажите ей, что это касается Яна.

– Ладно, дай мне телефон, – вздохнула сестра. – Просто поговорю. Не скажу, где я.

Она взяла трубку, выключила громкую связь и ушла на балкон.

– Что случилось, Даш?

– Господи, неужели это ты?! Слава богу, ты в порядке! Мы думали, он что-то сделал с тобой… видели следы крови на кухне.

– Не сказала бы, что в порядке. Но, по крайней мере, я не там, где вы. Это радует.

– Фаина, происходит что-то ужасное с того момента, как ты сбежала.

– Откуда ты знаешь, что я сбежала?

– Нетрудно догадаться. Дверь открыта, все вещи остались дома, даже твоя обувь. И телефон, с которого я звоню. Надеюсь, ты не против, что я зашла к тебе? Это была вынужденная мера.

– Какое это теперь имеет значение? Выкладывай, зачем звонишь.

– Фаина… Я даже не знаю, какими словами все описать. Ты исчезла, и тут же все стало по-другому. Ян словно обезумел. Он все время сидит у себя в комнате и почти не выходит, и, ты знаешь, оттуда такая неприятная аура распространяется, как будто черный дым валит наружу, только невидимый. Понимаешь, о чем я? Да, это глупо, но ты всегда меня понимала. Фаин. Он как будто там на трупах внутри сидит, на холме из смердящих тел. Он никого не пускает внутрь, даже Кирилла. Иногда мы слышим, как он воет ночью и зовет тебя… Это так ужасно, что хочется перекреститься. Он пытался узнать у нас, где ты можешь находиться, но никто этого не знал, и Ян страшно злится из-за этого. А еще… у нас всех снова начались… кровотечения. И головные боли постоянные, и плохой сон. Мы резко стали хуже себя чувствовать. Очень боимся возвращаться в свои комнаты и находиться здесь, в одном здании с ним, на одном этаже с НИМ. Ты же понимаешь, о чем я… Он источает что-то нехорошее, особенно в таком состоянии.

– Я вам это давно говорила. Мне кто-то поверил? И чего вы хотите от меня теперь?

– Ты ведь одна могла с ним поладить. Вы даже… подружились! Он звал тебя в театр, я это точно помню! Что между вами произошло? Мы все очень испуганы. Никто из нас не в силах справиться с ним. Только ты одна сможешь.

– Уходите оттуда, как ушла я.

– Куда нам идти, Фаина? Комната в общежитии – это все, что у нас есть. Тебе ли не знать?

– Уходите насовсем, пока еще не поздно. Ему необходимы люди поблизости. Он уничтожит вас, высосет все силы. Без вас он ослабнет и вынужден будет сменить место пребывания.

– Стоп! Не говори мне, что ты не вернешься! Ему нужна только ты! Если ты придешь, он оставит нас в покое и успокоится сам!

– Это он тебе так сказал? Он заставил тебя позвонить мне?! – ужаснулась Фаина и чуть не отбросила телефон от себя, будто он вдруг превратился в огромное мерзкое насекомое.

Даша молчала, всхлипывая, оказывается, она уже давно плакала, переходя на шепот. И тогда Фаина спросила ее совсем о другом:

– Ты спала с ним?

– Конечно, да. А ты, можно подумать, нет!

Фаина промолчала.

– Так между вами до сих пор… О, господи. Ну, теперь все понятно.

– Объясни и мне, потому что я не понимаю.

– Понятно, почему он так бесится. Фаина, я больше не могу с тобой говорить, прости, пожалуйста, возвращайся, мы здесь загнемся без тебя, умоляю тебя, дай ему то, что ему нужно, и все закончится. Прости, у меня опять кровь пошла, на этот раз из…

Связь прервалась.

Фаина отняла сотовый от уха и с ужасом посмотрела на него, вытянув руку перед собой. Как можно было спокойно вернуться в комнату к брату, услышав все это? Как можно было вообще теперь думать о чем-то другом?

Глава XXXV,

в которой Фаина подписывает себе приговор

You say we can't choose the path of life

we walk upon

I say I already know which path I'm

walking on

Simon says to both of us we're not allowed

to move

And none of us say anything but we both

disapprove.

Clawfinger, «Simon Says»

Убедить близкого человека, что ты в порядке, когда кажется, что у тебя оплавилась кожа лица, а сердце металлической гирей провалилось куда-то в область кишечника, – задача не из легких.

Но Фаина справилась, потому что хорошо знала брата. А брат знал ее. Ей всегда было тяжело лгать. В ее понимании любая ложь не имеет смысла, унижает человека, произнесшего ее и услышавшего. Но сейчас иного выхода не оставалось.

Когда она вернулась в комнату, Паша первым делом спросил, что там такого случилось и зачем ей звонили. Фаина молча отдала ему телефон, уронила себя на диван головой в подушку и с ужасом подумала, что ей, с ее-то навыками коммуникации, надо за пару секунд сообразить что-то настолько убедительное, чтобы брат ни в коем случае не решил поехать с нею в общежитие.

Нет, этого нельзя допустить. С ним не должно ничего случиться. Нужно его успокоить. Внушить, что ничего опасного не происходит и все это – просто ее очередная сумасбродная выходка. Ведь поверить в это, зная Фаину, гораздо проще, чем в реальное положение вещей.

От нервного напряжения Фаина засмеялась, и подушка приглушила ее смех, придав ему вовсе не те интонации, которых можно было бы ожидать от человека, которому весело.

– Ты там смеешься или плачешь?

– Уже сама не знаю. – Девушка подняла голову и повернулась набок, поддерживая ее рукой. – Звонила соседка. Бо́льшую часть ты слышал.

– Ну а что там твой этот… как, говоришь, его зовут?

– Он, ну, знаешь, вроде бы осознал, что натворил. У всех спрашивает, где я. Просит меня вернуться. И все в этом духе.

– Так вы помирились?

– Еще нет. Но Даша говорит, что он ужасно страдает и хочет меня вернуть.

– Пока ноги не заживут, никуда не пойдешь, – посерьезнел брат.

– Да я и не собиралась уходить в ближайшее время. Пусть еще помучается. Ему полезно.

Брат более-менее успокоился, напоследок наградив ее взглядом в стиле «на этот раз замяли, но меня не проведешь». Теперь во всей этой неясной ситуации для него вырисовался некий каркас, шаблон, который можно применить к потоку сестриного бреда, чтобы вычленить оттуда смысл.

А смысл был таков: Фаина поругалась и подралась с парнем, психанула и ушла в чем была, лишь бы не оставаться рядом с ним. Поступок вполне в ее духе – опасный и безумный. Теперь парень пришел в себя и хочет вернуть ее. Ситуация стандартная. Ничего особенного, казалось бы, но сердцу неспокойно.

Фаина переждет у него еще пару дней, чтобы проучить этого соседа (все время забывалось его короткое, легкое имя), а потом вернется, и все снова будет как прежде. Паше не нравилось, что между ними в принципе бывают настолько серьезные ссоры, что они бьют друг друга и сестра сбегает, лишь бы не быть рядом с ним, идет через весь город ночью…

Слишком это все нездоро́во.

Но что бы он ни думал об этой ситуации, а лезть в чужие взаимоотношения, о которых почти ничего не знает, не решился. Сестра взрослая, ей виднее, чего опасаться, а что можно допустить и перетерпеть. В конце концов, есть ситуации неоднозначные, и все зависит только от людей.

Однако в день, когда Фаина возвращалась в общежитие, Паша взял с нее слово, что вечером она ему позвонит и сообщит, что с нею все хорошо. Если же этого не произойдет, он сочтет это тревожным сигналом и приедет забрать ее и «навалять этому мудаку, если он тебя еще раз тронет». Фаина пообещала позвонить, но в тот момент она так волновалась, что вряд ли точно понимала, о чем ее настойчиво просил брат.

Ян снился ей несколько ночей кряду, и это плохо влияло на ее самочувствие. Какого содержания были сны, догадаться нетрудно, ибо после происшествия на кухне тело Фаины мучилось от состояния незавершенности.

Со всей данной ему силой оно требовало, чтобы начатое было доведено до конца, и не в одиночку. Пальцы Яна до сих пор ощущались во влагалище, если быть честной, заставляя сжимать мышцы таза и кусать губы. Это сводило с ума наряду со всем прочим. Фаина начинала примиряться с мыслью, что так и нужно сделать. Все-таки она являлась очень плотским, телесным существом, больше доверяющим собственной интуиции, желаниям и влечениям, нежели высоким материям и логике.

Единственный способ обезопасить близких и не ставить под удар остальных – дать Яну то, что он хочет больше всего. Наплевать на все правила и нормы, ведь она отказывалась от них всю жизнь, растереть в порошок свою гордыню и принципы, забыть о том, кто она такая на самом деле.

Всего на одну ночь.

Перестать быть собой. И выкупить этой ценою свободу и спокойствие, безопасность тех, кто ей дорог. Мозг делал выводы, а тело поддакивало, подливая масла в огонь. Переспать лучше, чем просто умереть.

Фаина вспоминала, как скользкие пальцы побывали в ней и довели до полубессознательного блаженства, как груб он был и не терпел сопротивления, и ее колени жались одна к другой в мучительной истоме, и горячая волна шла по телу от живота и вверх.

Такому, как он, сдаться не зазорно, ибо все, что есть в его внешности, вплоть до формы ладоней, цвета кожи и разреза глаз, – нравилось Фаине до помрачения сознания. Стоило признаться себе еще и в том, что нестабильный темперамент Яна, его вспыльчивость и неспособность к самообладанию привлекают ее ничуть не меньше, вызывая мазохистское влечение к жестокому, но идеальному созданию с особым отношением к ней.

Сколько бы она ни старалась подавить это влечение, отринуть в себе животное, какая-то малая часть ее естества продолжала желать Яна, и эта часть со временем разрасталась, как молекула вируса, попавшая в здоровый организм.

По пути в общежитие она много думала о предстоящей ночи.

Неужели это действительно все, чего Ян от нее хочет? Исходя из последней встречи, да. И если ему это дать, возможно, он отстанет навсегда. Просто выбросит ее. Теперь его безразличие кажется недостижимой мечтой. Кирилл все твердил, чтобы она приняла Яна и подчинилась ему, чтобы не сопротивлялась, впустила его и позволила быть рядом, делать то, что ему хочется.

Если физическая близость – максимальное подчинение, значит, речь шла именно о ней.

Единственный способ перестать его интересовать – оказаться в списке трофеев, стать для него открытой книгой, как многие другие. Так Фаина и решила поступить. Надо было с самого начала откупиться малой кровью.

Может, не сопротивляйся она так долго, Ян бы не обратил на нее особого внимания, а своим упорством, смелостью и нежеланием поддаваться она его только провоцировала. Но Фаина лукавила: она давно грезила об предстоящем событии, пусть и трудно было честно себе в этом сознаться.

Даже когда Ян пытался изнасиловать ее сразу после попадания Олега в реанимацию, она почти поддалась, почти перестала сопротивляться. Потому что, черт возьми, ее телу было приятно. Ее телу хотелось этого, оно отзывалось на каждое прикосновение. О чем Ян отлично знал, как знал и то, где и каким образом ее трогать, чтобы сломить.

Брат дал ей носки, обувь и чистую одежду не по размеру, но Фаине были несущественны такие мелочи, как висящие на ней, словно на вешалке, трико и рубашка. Какая разница, что на ней, если она возвращается в общежитие, чтобы переспать со своим демоническим соседом?

Ничто больше не имело смысла, кроме предстоящего вечера. Боялась ли она этого? Уже нет. Скорее предвкушала. Плотские позывы сводили ее с ума, затмевая все остальное. А в голове звенели слова Яна о том, что она должна его боготворить, потому что он самый привлекательный в ее окружении, и он все для этого сделал.

Что он имел в виду? Что конкретно он сделал? Подстроился под ее личные вкусы? Устранил конкурентов?

Неужели Фаина капитулирует, поднимает белый флаг и отдает себя врагу? Это проигрыш или новый стратегический ход? Забудь о стратегиях раз и навсегда, посоветовала она себе, не в твоей власти доминировать в этой борьбе, тысячу раз тебе это уже доказали. Все твои беды оттого, что ты, как обычно, закрываешь глаза на очевидную правду, отторгаешь ее, потому что она тебе не нравится. Тем не менее истина одна, и сейчас ты на пути к примирению с нею.

Как ловко обманывать себя, даже если прекрасно знаешь, что лжешь. Где же равновесие во всей этой истории? Придут ли они сегодня к нему?

Настроив себя больше не мучиться вопросами, а действовать с пустой головой, Фаина поднялась на свой этаж. На балконе Даша развешивала белье. Заметив беглянку, соседка нахмурилась, поджала губы и понимающе кивнула, будто благословляя ее на некий отчаянный шаг. Но Фаина хотела задать пару вопросов и кое о чем попросить, поэтому вышла к ней, чего та совсем не ожидала.

– Ян здесь?

– Нет, сейчас его нет… Мы рады, что ты вернулась.

В голосе заметное облегчение.

– Понятно. Не знаешь, когда вернется?

– Сегодня он впервые вышел из своей комнаты за все это время. Так что даже не представляю… Нам всем сразу стало легче дышать. Не знаю, что он за человек, но какая-то дурная энергия от него идет. Очень мощная. Трудно представить, как ты с этим справляешься.

– Просто я знаю, что он не человек.

– М? – Даша словно не расслышала, а может, действительно не уловила фразу целостно из-за порывов ветра и шума мокрого белья.

– Знаешь, я побуду у себя, морально настроюсь… на встречу с ним. Если увидишь его, не говори, что я вернулась. Я сама к нему приду.

– Как скажешь. Только помиритесь обратно. Пока вы были в ладах, так спокойно было. А сейчас… даже с третьего и пятого этажа люди жалуются. Сама знаешь на что, – понизив голос, договорила Даша.

Так странно, решила Фаина, пока медленно шла в свою комнату, все время оглядываясь через плечо. Даша прекрасно чувствует и понимает, что от Яна исходит нечто нехорошее и его присутствие вредит людям. Но она скорее поверит в плохую ауру, проклятия, порчи и дурной глаз, нежели в то, что через стенку от нее живет существо, нацепившее на себя человеческий облик и притворяющееся привлекательным юношей ради собственных целей и наслаждений.

Хотя Фаина и сама долгое время отказывалась верить в это, разве нет? Трудно принять то, к чему современный человек максимально не подготовлен. Вдвойне трудно принять это тем, кто и с обычной реальностью не в ладах.

Фаина вздрогнула от мысли об истинной природе Яна. А какие у нее доказательства? С чего она решила, что это на сто процентов так? Откуда взялась уверенность? Девушка попыталась воскресить в памяти события, которые могли бы абсолютно точно подтвердить ее гипотезу, но опустевшая голова отказывалась работать.

Обычные мужчины тоже бьют и насилуют. Причем довольно часто.

Впервые в жизни была такая легкость и полное отсутствие мучительных размышлений, болезненных умозаключений и прочего дерьма, которое всегда преследует тебя, если ты сопротивляешься. Но стоит тебе сдаться… и вот все двери открываются перед тобой, совпадения оказываются удачными, самочувствие улучшается, обстоятельства переходят на твою сторону.

Вот чего все ждали и требовали от нее, а она не понимала, что делает не так. Все. Раньше она все делала не так. Двигалась наперекор, жила, бесконечно стремясь к нулю, но никогда его не достигая.

Фаина опустилась на кровать и долго так сидела, улыбаясь сама себе. Не нужно было идти в душ, она сделала это у брата дома. Все, что от нее теперь требовалось, – это дождаться Яна, накинуть на себя как можно меньше одежды и постучаться в дверь 405-й комнаты.

Далее все должно случиться само собой.

Сосед вернулся через пару часов, и это сразу стало ясно, не пришлось даже выглядывать из комнаты, чтобы убедиться наверняка. На этаже стояла тишина, и створки лифта разъехались с отчетливым звуком. Потом шаги. Мужские, тяжелые. О, эти шаги ни с чем не перепутать. Фаина могла узнать это существо даже по дыханию, по запаху, а уж как он передвигается – выучила наизусть.

Более того, с его появлением на этаже что-то незримо поменялось. Воздух будто загустел, свет ламп потускнел, прошлась волна слабого гула, больше похожего на легкую вибрацию, как будто стоишь недалеко от работающего трансформатора, только никакого трансформатора нет.

Фаина прислушалась, приникнув к своей двери и не двигаясь. Шаги приближались, гул нарастал, кожа на теле шла мелкой рябью, да и внутренние органы мелко дрожали, судя по ощущениям. И вот шаги затихли: это Ян подошел к двери и потянул ее на себя, но вдруг остановился.

У Фаины заложило уши, как от резкого перепада давления, и она задержала дыхание, чтобы не выдать себя. Ни звука, ни шороха. Несколько секунд тишины чуть не свели с ума.

Сама вечность разверзлась у нее под ногами, а она стояла на краю и едва держалась, чтобы не сорваться в темные глубины. Почувствовал ли Ян? Понял ли, что его Фаина вернулась? Мог ли не понять этого? И если все же уловил ее присутствие, почему не пришел за ней сам?

Дверь закрылась, и вновь по этажу разрослась вибрирующая тишина. Как будто в 405-й никто не находился. Как будто ни в одной из комнат никого не было. Фаина знала, почему все сидят так тихо. Они напуганы. Как и она сама. Ее восприятие обострилось до предела. Казалось, она может услышать работу всех механизмов внутри собственного тела.

Как она раньше могла быть такой дерзкой с ним? Откуда в ней столько смелости и напора? Сейчас она не рискует даже двинуться с места и вдохнуть полной грудью, а какое-то время назад грубила ЕМУ, пыталась что-то доказать, поставить на место и даже убить. Где же настоящая Фаина? Сейчас, дрожащая, или тогда, отчаянно идущая наперекор?

Или настоящая Фаина – та, что в недоумении задает себе эти вопросы в данный момент?

Наконец она отошла от двери и сбросила с себя всю одежду. Отыскала в шкафу легкое ночное платье на тонких бретельках, в котором даже перед Геной не рисковала показываться. На всякий случай распустила волосы, чтобы выглядеть более соблазнительно, взглянула на себя в зеркало, затем на часы. Пора. Медлить больше нельзя.

Агнец идет на заклание.

Обуваться она не стала. Как глупо будет выглядеть, если она придет к нему в резиновых шлепках. Босиком ходить ей уже в привычку. Всего лишь пересечь пару метров коридора. Давай, Фаина. Твое тело ждет этих нескольких шагов, отделяющих от Яна. Будь решительна как никогда прежде. Скоро все изменится, и, что самое главное, именно ты станешь инициатором этих изменений, а не внешние факторы, на которые ты не влияешь.

Минуту или даже более стояла она перед дверью в 405-ю, не решаясь поднять руку и постучать. Может, стоило выпить? А когда-то она стояла тут с дрелью, изо всех сил вдавливала кнопку, чтобы взбесить соседа. Да, точно, ведь в тот вечер она как раз неплохо накатила.

Она постучала, подписав тем самым свой приговор. Спустя пару секунд раздались шаги, и дверь приоткрылась. Фаина вздрогнула, увидев его лицо – оно заметно изменилось. В худшую сторону. Без тени радости или облегчения Ян окинул ее потухшим взором из-под темных бровей.

– Зачем ты вернулась?

Она не нашлась, что ответить. Совсем не так представляла себе этот момент. Но Яну и не требовались ответы. Он схватил ее за локоть, дернул на себя и захлопнул дверь, чуть не прищемив ей ногу.

– Зачем же ты снова вернулась? – с куда большей эмпатией спросил он. – Не так все должно быть. У тебя был такой шанс…

– Разве ты этого не хотел?

Она готова была разрыдаться, стоя перед ним в постыдной наготе, в нелепом платье, чуть менее прозрачном, чем тюль, и не производя желанного эффекта.

– Какая разница, чего хотел я? Я сам разберусь со своими желаниями. Тебе не стоило вновь сюда приходить. – Ян заметно волновался, нервно перемещаясь по комнате, словно вел внутренние расчеты, и что-то у него очень сильно не сходилось. – Прошло достаточно времени. Ты могла бы вырваться из… всего этого. Не только физически. Я бы стерпел. А ты – и подавно. – Тут в его голосе прорезалась обида и даже злость. Он обвиняюще посмотрел на нее. – Я ведь на самом деле не нужен тебе. Ты ясно дала мне понять это. Ты пришла, чтобы снова мучить меня? Отвечай, Фаина. Что ты делаешь здесь?

– Мучить? Тебя? – переспросила она, вытянув лицо от изумления. Нет, все шло вовсе не так, как она себе представляла.

– Я очень хотел, чтобы ты вернулась, но все же надеялся, тебе хватит ума этого не делать.

– Не хватило, – призналась она, робко опустив голову и почувствовав себя полной идиоткой.

Пора было брать инициативу в свои руки. В тот момент Фаина до тошноты отчетливо поняла, как сильно они связаны и как неотвратимо их притягивает друг к другу, даже если они не желают. Она ему необходима. А он – ей. И все остальное – просто глупости.

– Я пришла сюда, – заговорила она уверенно, – потому что считаю, что должна быть рядом с тобой, Ян. И больше не хочу сопротивляться.

Молодой мужчина остановился и пристально посмотрел на нее. Такой растерянный и такой человечный. Мгновение спустя платье оказалось на полу. Фаина выдохнула, глядя Яну в глаза, помутневшие от происходящего.

– Ты мне нужен. Я хочу быть твоей.

– Не говори так.

Что-то случилось с его лицом, как будто сразу несколько противоречащих друг другу эмоций пытались проявиться на нем, мешали друг другу, боролись. Он резко отстранился от нее, отвернулся в сторону окна. Теперь Фаина видела его широкую спину, обтянутую темной тканью рубашки, да затылок с длинными волосами.

– Ты не можешь… – проговорил он утробно, и Фаина поняла, почему он отвернулся. Это помогало сдерживать то, что находится внутри него и сейчас стремится высвободиться из пут человеческой плоти.

Ян думал, она не зайдет так далеко, но девушка была настроена решительно. Теперь, когда он отвернулся, чтобы не видеть ее, она готова была сделать все, чтобы он увидел.

– Ты не можешь прямо сейчас… – Уже не его голос, гораздо ниже, глубже, резче. – Ты не представляешь, о чем просишь.

– Представляю, – спокойно заверила она. – Нужно довести начатое до конца.

Больше Фаина ничего не боялась, будто вместе с одеждой сбросила с себя все, что мешало ей жить и свободно дышать. И сделалась полностью свободной. Даже от страха смерти. Она подошла к Яну и обняла его со спины так, чтобы как можно плотнее касаться его тела своим.

– Не делай этого, – сказал он, но сам не шелохнулся. – Ты знаешь, кто я. Не делай. Я не гарантирую тебе безопасности. Я могу случайно убить тебя. Ты слишком долго сопротивлялась, чтобы я теперь сдерживался.

– Знаю. – Фаина прижалась еще плотнее, а Ян был словно каменный и еще – очень горячий.

– В прошлый раз я перегнул палку, за что прошу у тебя прощения. Я также очень сожалею, что твои ноги пострадали. Я не хотел причинить тебе вред, но так вышло. Я снова сорвался, мне тяжело… в этом теле… вести себя как человек.

Создавалось впечатление, будто он говорит все, что придет на ум, лишь бы отвлечь себя. Но Ян был на пределе, Фаина хорошо знала это. Она прошла вперед и встала перед ним, положила руки ему на плечи, подняла голову, чтобы увязнуть в темно-зеленых водах его глазниц.

Мужчина с решимостью осматривал ее лицо, которое так мечтал вновь увидеть последние несколько дней. Он мучился от нестерпимой боли, растущей где-то внутри после побега Фаины и особенно тех слов, что она бросила ему на прощание. Сейчас она твердила противоположное, и Яну было трудно поверить ей. Как будто она с ним играет. Такое он переживал впервые.

– Ян, ты не слышал меня? – мягко спросила она и повела рукой по его груди, касаясь пальцами пуговиц, и ей показалось, что он задрожал. – Посмотри на меня внимательно. Неужели тебе все это больше не нужно?

Фаина взяла его руку и положила себе на горло. Это стало последней каплей, и у Яна сорвало крышу.

Он набросился на нее и грубо завалил на кровать. Словно потеряв рассудок, молодой мужчина превратился в необузданное, голодное животное, и Фаина вела себя под стать. Она кусала его, била по лицу, стонала и взвизгивала от удовольствия, когда белые зубы терзали ее плоть, когда горячие пухлые губы касались ее кожи…

От бурной прелюдии, больше похожей на борьбу, кровать ходила ходуном, но это их не беспокоило. Ян сбросил с себя рубашку, которую Фаина помогла расстегнуть, оторвав пару пуговиц, и тут же прильнула к его безволосой упругой груди, чтобы насладиться каждым сантиметром. Ян взвыл от ее сладких прикосновений, он был горячим, как магма, и мог что-нибудь расплавить.

Фаина дошла до предела, имея возможность трогать его тело, и полезла к лопающейся ширинке. Ощупав то, что было под ней, она довольно усмехнулась. «Наконец-то». Не отрываясь от крепкой шеи Яна, свободной рукой она перешла к поглаживаниям, ощущая, как плоть вздрагивает и каменеет еще сильнее под ее ладонью.

– Фаина, остановись, – едва слышно простонал Ян и тут же впился губами в ее левую грудь, противореча собственным словам. Он уже не управлял собой. Девушка потянула замочек на молнии, предвкушая впустить в себя то, что сейчас освободит.

– Нет… остановись. – Ян грубо перехватил ее руку, отодвинулся и зажмурился с болью на лице, глубоко и шумно задышал. – Что-то не так. Я чувствую это. Что-то неправильно.

– Все правильно, Ян, нам давно надо было…

– Нет! Ты не понимаешь? Черт возьми, все пахнет тобой так сильно, что я… Я едва… сдерживаюсь, чтобы…

– Не сдерживайся.

Фаина прильнула к нему всем телом, повалила на спину. Она была взведена до предела, он тоже. Но почему он остановился? Все шло прекрасно.

– Ян, дай мне расстегнуть ее.

– Нет. Не могу…

– Я жажду ощутить его внутри. Насаживаться на него, пока мы оба не кончим…

– Ты сводишь меня с ума! Это просто невыносимо… – Слова все еще протестовали, но интонации уже выдавали слабость, а действия и подавно.

Фаина опустилась ниже и расстегнула молнию, не встретив особого сопротивления, лишь слабые попытки прекратить это. Через образовавшееся отверстие она с трудом вытащила наружу опухший, толстый стояк, покрытый венами, с почти лиловой от напряжения головкой. Ян откинулся на подушку, всхлипнув, когда Фаина коснулась его губами. Ему показалось, что сейчас он потеряет сознание, хоть это маловероятно в его положении.

Ян выгнулся и закрыл глаза, прерывая стоны просьбами остановиться. Но Фаина не останавливалась, наоборот, все более входила в ритм, упиваясь желанным вкусом вместе с обильной слюной. Влажные звуки, которые она издавала, и собственные ощущения сводили Яна с ума, лишая воли.

– Блять… блять. Х-ха-а-а! Я не могу… – скулил он, больше всего мечтая схватить ее голову обеими руками и увеличить глубину, ускорить темп.

Титанических усилий стоило ему прервать этот сладкий процесс, когда все уже было готово, намокло и опухло от предвкушения. Сейчас бы просто притянуть ее ближе к себе, обхватить поясницу и погрузиться в нее, нежно и медленно, стать хозяином этого сумасшедшего запаха, делать все, как она просит, и именно так, как ей будет нравиться…

Отстранившись от девушки, Ян стал нести нескладный бред о том, что он не может этого допустить, что это навредит Фаине, что она может умереть и все в этом же духе.

Фаина не сдавалась, потому что прямо сейчас на опасность и последствия ей было плевать. Она совершила несколько попыток стянуть с него брюки или хотя бы сесть сверху, чтобы их половые органы соприкоснулись. Это бы точно поставило жирную точку, после этого он перестал бы нести чушь и сам бы принялся ей помогать со всем остервенением.

Пару раз у нее почти получилось, но Ян сбрасывал ее с себя как будто из последних сил. Его член все еще упирался в живот, то и дело подрагивая от борьбы и касаясь ее кожи. Фаина готова была умолять о том, чтобы он вошел в нее и закончил начатое. Ян оставался непреклонен.

– Что-то не так. Я не должен делать это с тобой. Хочу. Но не могу.

– Мне плевать. Я хочу только секса. Я не буду жаловаться, что ты бросил меня. – Девушка вновь подбиралась к нему, не теряя надежды обхитрить, обманом оседлать его.

– Я не могу, не могу. Я больше не причиню тебе боль. Забудь об этом. Остановись.

– Мне не нужны отношения. Пожалуйста, сделай это. Просто трахни меня, Ян. Так, как ты хотел этого на кухне. Изнасилуй, придуши, наполни меня собой…

– Ты ничего не поняла до сих пор! Ты не представляешь, о чем просишь, – разозлился он и грубо оттолкнул ее.

– Еще как представляю! Тут много фантазии не надо.

– Это сильно навредит тебе.

– Ты спал с кучей девушек в общаге, все они живы!

– Не сравнивай СЕБЯ с ними. Ты совсем другое. С тобой что-то не так. С тобой все идет иначе. Я больше не должен причинять тебе вред. Это неправильно. Я не могу. Прости.

– Простить? Ты просишь у меня прощения?!

Фаина ужасно разозлилась.

Нет, она не чувствовала стыда от того, что пришла с четким желанием отдаться ему, а соблазнение не удалось. Она видела и ощущала, что он хочет ее так же сильно, как она его, но гораздо сильнее, чем животная похоть, были его неизвестно чем мотивированные опасения.

Не хочет ей навредить? Не хочет делать то, чем так активно занимался последние месяцы?! Откровенный бред. Ян чего-то недоговаривает, чего-то очень важного.

– Да, я прошу у тебя прощения.

– За твое вранье? За неадекватное поведение? – злилась она, отстранившись от него, не стесняясь наготы.

– Поверь, я тоже хочу этого, и очень давно.

– Так в чем проблема? – Она старалась не смотреть ему ниже пояса, но взгляд так и опускался сам собой, нащупывая цель. Все еще в боевой готовности. Не все потеряно. Может, начать мастурбировать у него на глазах? Выдержит ли он это?

– Я не могу понять… Просто чувствую, что тебе станет хуже. Я все обдумал. И больше не трону тебя. Я скоро уйду.

– Ян, пожалуйста, – захныкала она и потянулась к нему.

– Нет. – Он прикрылся. Как жестоко.

– Ты же понимаешь, что такого шанса у тебя больше не будет? Это единственный раз, когда я сама этого хочу.

– Понимаю. И все-таки нет.

– Я тебя не-на-ви-жу, – четко проговорила Фаина, и Яну показалось, что она вот-вот заплачет, но он ошибался: это ее от гнева трясло.

Он подался к ней, чтобы обнять и успокоить, но девушка с размаху ударила его ногой в грудь и опрокинула на спину. Она ведь весит раза в два меньше него, что за невероятная мощь! Да кто же она такая?..

В ярости Фаина спрыгнула с кровати, подняла свое платье и ушла из комнаты, демонстративно не надев его. Чтобы до самого последнего момента, пока дверь не закроется за нею, Ян видел, от чего отказывается.

Ей пришлось долго приходить в себя после этого урагана. Тело не унималось, заново возбуждаясь от навязчивых воспоминаний о великолепном теле (и особенно члене) Яна, до которого она дорвалась сегодня. Пришлось несколько раз прибегнуть к самоудовлетворению, чтобы обмануть организм.

Но мозг обмануть не удавалось.

Он знал, где суррогат, а где оригинал.

Фаина встала перед зеркалом в своей комнате и долго рассматривала красные пятна и следы от зубов, оставленные на ней «паинькой» соседом. Больше всего злило то, что ей снова не удалось осуществить четко спланированное событие, хотя все карты были на руках.

Все опять пошло не так, как хотелось ей, а так, как виделось верным Яну. Почему она не может сделать совершенно ничего, что противоречит его воле? Даже когда приходит дать ему то, чего он давно жаждал, что хотел отнять у нее силой несколько дней назад. Подумать только! Отказался! Хотел, но отказался. Трудно было себе представить подобный исход.

Не хочет вредить ей с этого момента, скоро уйдет… Что это должно значить? Неужели теперь он оставит ее в покое, отпустит с миром!? Съедет из общежития? Нервный смех разбирал от таких предположений. Ян исчезнет. Все забудут о нем. Конечно, кроме нее. Конечно.

Ян не должен исчезнуть.

Это будет самой большой катастрофой. Она больше не сможет без него. Как представить себе жизнь, в которой больше не будет ЯНА? Невыносимая мысль. Она сильнее, чем все скопившиеся обиды и злость, горечь и непонимание.

Фаина ринулась обратно в 405-ю, чтобы обнять его и сообщить, что он не смеет оставить ее одну, только не сейчас, но внутри уже никого не было. Тогда она села на пол и завыла так горько, что никто не решался выйти из своих комнат, чтобы успокоить ее.

Глава XXXVI,

в которой к Фаине приходят с исповедью

Все это не было уже моим, не могло пустить меня в свою безоблачность и тишину. На моих ногах была грязь, которую нельзя было удалить, вытерев их о коврик, я принес с собой тени, о которых этот родной мир и не ведал. Сколько бывало у меня тайн, сколько страхов, но все это было игрой и шуткой по сравнению с тем, что я принес с собой в эти покои сегодня.

Герман Гессе, «Демиан»

Трудно было не натворить глупостей в том взвинченном состоянии, в которое Фаина ввела его своим ошеломляющим визитом: он легко мог сделать то, чего обещал себе не делать с нею, за что проклинал бы себя впоследствии.

Пришлось усмирить ревущее нутро, чтобы найти в себе силы остановить Фаину. Хотя на самом деле все, чего он желал тогда, – это не останавливать ни ее, ни себя.

Теперь его очередь сбега́ть, не обещая вернуться.

То, что бурлило под человеческой кожей, гиперболизировалось в большую угрозу и могло навредить как ей, так и остальным поблизости. Уже начало вредить, пока Фаины не было, но Ян ничего не мог поделать с этим. А если бы и мог, то не стал бы.

По правде говоря, на остальных соседей ему было плевать. Пусть страдают, если им не хватает ума или решимости бежать отсюда. Он видел, как резко ухудшилось их самочувствие, вернулись внезапные боли и кровотечения. Такое уже случалось недавно, но гораздо слабее. Сейчас же он был не в силах прикрыть или заклеить энергию зла, что разорвала ему грудь и хлестала наружу, и не было ей конца.

Это граничило с полной потерей самоконтроля и уподоблением людям. Омерзительная мысль, но при этом такая привлекательная… Стать как они. Иметь возможность быть с нею. Глупые грезы для такого существа, как он.

Ян решил, что, пока остаются силы носить на себе человеческий костюм, стоит носить его, наскоро заделывая рвущиеся трещины и пробоины. Оставшись в нем, когда Фаина раздела его, он сумел сдержать истинную природу: кое-что только он может снять с себя, и никто другой на это не способен.

Однако то, что бесновалось внутри тела привлекательного юноши, давно жаждало свободы, и все сложнее было с ним управляться. Он никогда прежде не уходил в этот мир на столь долгий срок…

Фаина чуть не загубила себя. Глупая девчонка!

Похотливая, бесстыдная, ненасытная.

Как ему хватило сил отказаться от ее требующего, зовущего тела? Ее запах сносит крышу. Как он внушил себе не входить в нее, не рвать на куски, закрывая рот, не насаживать глубже и глубже, впечатываясь в нее, пока она не потеряет сознание?

Она бы точно пожалела о своем решении, но далеко не сразу. Однако передумать он бы ей уже не позволил. Какие сладкие грезы… он бы насиловал ее часами напролет, меняя темп, ритм и позы, позволяя всему этажу слышать ее крики, но не позволяя помочь. Он понимал, что не смог бы остановиться, как с другими девушками, если бы начал. Если бы поддался и получил над телом Фаины абсолютную власть в таком состоянии, как сейчас. Она действительно не представляла, о чем просит.

От нее бы мокрого места не осталось. Он бы стер ей все до крови, изломал кости, проделал новые дыры в ее теле для более интересных проникновений, разорвал ей органы… Он не сумеет насытиться ею, пока его людское тело слабеет, и не сумеет остановиться, пока не обнаружит, что сношает труп.

С каких пор он спасает кому-то жизни? Такое поведение – нонсенс для его братии, созданной для противоположных целей, и никто его за это не похвалит. Хотя уже давно плевать на сложившуюся иерархию. На законы, правила и запреты, которых он придерживался тысячелетиями и никогда не смел выбиться из колеи, проявить своеволие.

Плевать на предназначение и на истинную цель его появления здесь. Что они могут знать – там?! Не видя людей настоящими, не будучи свидетелями их жизни в динамике, а рассматривая только глупый маленький отпечаток прожитых лет на их мертвых лицах? Они ничего не знают, ничегошеньки.

Все, что ему нужно от этого мира, – девушка, которая по счастливому стечению обстоятельств жила напротив той комнаты, в которой Ян решил поселиться. Она одна – самое убедительное оправдание феномена человеческой жизни. Она и есть эта жизнь, тысячелетия людских страданий и скорби, вложенные в единого человека.

Она – также и тысячелетиями скопившаяся привлекательность, собрание наилучшего, что когда-то бывало в людях и всегда притягивало таких, как Ян. Притягивало желанием разрушить эту великолепную гармонию и энергию внутри особенных личностей.

Какое счастье, что она вернулась.

Какой кошмар, что пришла именно к нему.

Человеческое тело и то, как он себя в нем ощущал, вожделело Фаину и визжало об этом всеми возможными способами: от сердцебиения до встающих дыбом волос по всему телу. Противиться плоти было чертовски трудно. Однако истинная сущность Яна догадывалась – эта близость лишит Фаину последних сил. А он ясно решил, что больше она не будет страдать из-за него – уже достаточно перенесла. Пусть лучше будет страдать он сам, ведь теперь он точно знает, что это такое.

Фаина научила его.

Была одна вещь, которую нельзя допустить. Догадка о том, что Фаина влюбилась и не найдет в себе сил отпустить его, причиняла боль там, где у людей расположены легкие. Ян понимал, что не может испытывать эту боль, но все же она была и заставляла кулаки сжиматься в белые костяные бомбы для разрушения, а из пробоины в груди хлестало все больше темной разрушительной энергии, дестабилизируя все вокруг.

Злиться на самого себя – за то, кто ты есть, и не иметь возможности что-то исправить. Ненавидеть себя за поступки, которые вполне естественны и характерны для твоей истинной натуры – невероятная глупость. Как же это по-человечески. Разве может паук презирать себя за то, что плетет паутину? Или аллигатор – за то, что подкрадывается к животным на водопое и утаскивает в мутную воду? Или скорпион – за то, что его жало ядовито?

Но разве не глупо все, что с ним произошло? Так привязаться к человеческой женщине… Пытаться не навредить ей, все более приближая к себе, опутывая, притягивая. Безрассудство. Как и попытки закрыть глаза на то, кем являешься на самом деле и зачем пришел сюда. Вырвать жало, которым наделен. Как будто человеческая жизнь для тебя! Как будто, если ты сумел ощутить что-то, то сможешь остаться здесь до тех пор, пока не станешь как они.

Ни черта бы ты не почувствовал, если бы не Фаина. Но как ей это удалось?! Как эта девушка достигает невозможных целей, даже не ставя их перед собой? Что за чудовищные силы текут внутри нее живительным маслом, смазывая монументальные механизмы ее Личности? Она же просто человек, а ей подвластны вещи, о которых люди не ведают. Но Фаина… она не так проста.

И о многом догадывалась с самого начала.

«Эти чуть нахмуренные брови и прищуренные взгляды, словно пыталась вывести меня на чистую воду – даже когда я еще не разговаривал с нею, не присматривался, не знал, что она такое… уже тогда она, должно быть, догадывалась. Проницательная Фаина. Ей хватало просто видеть меня, стоять со мной на кухне пять минут, пока я готовил».

То, что другие будут отрицать до самой смерти, чего они отчаянно страшатся признать и принять, – Фаина признает и принимает, всю жизнь балансируя на грани безумия. Вот что отличает ее от остальных, которые скорее скончаются от странных симптомов, не выходя из комнаты, чем допустят вмешательство потустороннего в свою исписанную правилами жизнь.

В отличие от них, Фаина давно плещется в губительных водах собственной иррациональности: ничто уже не кажется ей достаточно необъяснимым, чтобы испугаться, и уж тем более – чтобы не поверить в это, сделать вид, что так все и должно быть.

Именно так поступают люди, когда сталкиваются с чем-то странным, чего их мир и личный опыт не могут объяснить. Но Фаина иная. Необъяснимое, напротив, привлекает ее и мощным водоворотом утаскивает в темные пучины. Туда, где она надеется найти ответы на свои вопросы, познать саму себя через контакт с неизведанным.

Фаина ничего не боится и не отрицает. Когда остальные предпочитают зажмурить глаза, она видит ясно. Удивительное создание. У нее как будто стерты некие механизмы нормальности, программой прописанные внутри людей. Стандартные скрипты поведения на ней не срабатывают, все алгоритмы в ней ошибочны, а восприятие реальности повреждено.

И она научилась жить с этим. Разве не делает это ее уникальной? Разве не это позволило ей находиться рядом с тобой, даже догадываясь, кто ты? Тем самым вселяя в тебя ничтожную надежду на взаимность…

«Что ж, – думал Ян, блуждая по городу впервые так далеко от общежития (и людей, которыми все это время питался), истощая себя в наказание, – можешь гордиться собой, ибо наступил тот момент, которого ты добивался и жаждал, купаясь в собственном эгоизме и превосходстве: она полностью приняла тебя и даже сама к тебе явилась.

Преподнесла себя, когда ты окончательно решил оставить ее в покое и уйти. Полярности поменялись местами. Горькая ирония, главная приправа людской жизни! Ты получаешь то, что давно хотел, едва лишь самостоятельно придешь к заключению, что тебе не стоило желать этого и всем будет лучше, если ты этого не получишь».

Именно это понял Ян, сидя в четырех стенах, когда Фаина сбежала от него, испугавшись истинной жестокости. Именно об этом он размышлял все то время, пока ее не было рядом – так привычно, через пару метров от его комнаты, как это было всегда. Лишь руку протяни, и будет тебе Фаина.

Их последняя ссора, а в особенности то, что за нею последовало, вынудило многое переосмыслить. Обозленный и разбитый, Ян прогнал соседа подальше от себя (будь он рядом, пока Ян в таком состоянии, уже через сутки захлебнулся бы кровью) и безвылазно просидел в 405-й несколько дней. Не спал, не ел, не мылся, почти не двигался: игнорировал базовые потребности человеческого тела, не своего настоящего тела.

Он думал о Фаине.

Вспоминал, как она выглядит и разговаривает, оттенок ее пленительных глаз, необыкновенную густоту волос, особое выражение лица, интонации голоса… Перед уходом хотел запомнить ее всю, до последнего сантиметра. Неужели тогда, на кухне, он видел ее в последний раз? И этот раз был таким ужасным.

Он чуть не изнасиловал ее. Вот каким она запомнит его. Если вообще запомнит. Жестоким монстром, не способным сдерживать свои желания. «Но разве не таков ты на самом деле?»

Надо было уйти прямо тогда, но почему-то он остался, не смог заставить себя поставить точку в такой неприятный, но подходящий для этого момент. Надеялся исправить впечатление, которое произвел? Да она рассекла ему лицо и пробила ножом трахею, только бы он не трогал ее, а Яну все не верилось, что это и есть конец. Он ждал другого финала, а надо было набраться смелости и принять этот.

Что-то подсказывало: их отношения более сложны, чем кажется, и не стоит анализировать случившееся с позиции стандартной человеческой логики. Поэтому даже нож в горле не означает, что она ненавидит его и больше никогда не вернется. Нет-нет, она уже пыталась задушить его, а вскоре после этого они пылко целовались на кухне, на его кровати, много где еще. И какие это были поцелуи!

Конечно, с ее стороны этот поступок не был однозначным, не ставил ни на чем точку, максимум – точку с запятой. Схватилась за нож, ну и что? Была испугана и в отчаянии, к тому же расстроена судьбой нового ухажера. Ян и сам достаточно вредил ей, но ведь это не значит, что он хотел от нее избавиться – всегда наоборот, лишь стать ближе, еще плотнее прижаться к ней и никогда не отпускать.

Но с Фаиной так не сработает. Она несгибаема. Чем сильнее душишь, тем яростнее сопротивление. Никогда не сдается, никому не подчиняется. Даже такому, как он. И в этой силе духа весомая часть ее притяжения.

Для Яна стало большим сюрпризом, что Фаине удалось сбежать. В прошлый раз она попыталась, но он сделал все, чтобы помешать ей, поэтому и теперь был уверен в исходе погони, но… что-то пошло не так. Что-то существенное.

Повредив его физическое тело, Фаина поверила в собственные силы – и в его неспособность остановить ее. В таких случаях люди говорят «пустила богу кровь», только не богу, но суть та же. Поэтому ей все удалось, поэтому Ян не рискнул преследовать ее за пределами студгородка и остался здесь один, истекать кровью с рукой на горле, восстанавливаться, пока Фаина отдалялась от него, жадно оглядываясь, истончая крепкую нить, связавшую их когда-то.

А ныне ей хотелось разорвать ее, в этом не было сомнений. И, проведя без Фаины несколько дней, Ян пришел к выводу, что так будет правильно. Во всех смыслах.

Фаина сильная и уникальная. Он не имеет права забирать ее или разрушать и обязан найти в себе силы оставить в покое это удивительное, редкое существо. Отпустить ту, к которой приковал себя намертво, вот что от него требовалось.

Но как?

Как заставить себя лишиться единственного смысла пребывания здесь? Оттолкнуть то, что делает тебя человеком сильнее, чем килограммы людской плоти. Слабости… ему опротивело быть таким слабым и нерешительным, бояться причинить себе боль или неудобства. Ведь самым главным было больше не причинить этого Фаине.

Жаль, что он не всесилен и энергия его не бесконечна. Лишь обосновавшись на месте, он может полноценно «питаться» от подчинившихся, накапливать силы и творить все, что вздумается, кроме убийств. Только в общежитии он непобедим. Но сейчас ему всего этого не хотелось. Его истинная роль опостылела.

На третий день отсутствия беглянки Ян лежал на полу и вдруг завыл – настолько воспалилась в нем рана безысходности и отчаяния от потери самого ценного, от всего происходящего, от мучительной мысли, что он видел ее в последний раз и она не вернется, потому что не нуждается в нем. Жаль, эту боль нельзя устранить так же просто, как физическую: подлатать за пару часов, собрать кровь и вернуть организму, как он однажды собрал и вернул Фаине ее волосы.

Он понимал, что своим состоянием наносит чудовищный вред живым существам вокруг себя. Но не было сил подняться на ноги и предотвратить это. Человеческие тела остро реагируют на энергетику, что исходит от потусторонних сил, особенно если те находятся там, где им не положено быть.

И испытывают то, что им не положено испытывать.

Так все и повелось с самого начала, и так бывало в каждый его визит в этот мир. Но на этот раз Ян лучше контролировал себя и пытался сдерживать, хотя такой самоконтроль отнимал много сил и в моменты слабости был невозможен.

Плевать на них!

Пусть страдают, если не хватило смелости сбежать отсюда, как смышленая соседка. Он боится ей навредить, а она уничтожает его парой фраз, брошенных напоследок. «Тебе не загубить ее, она слишком сильна для обычного человека – ни безумие, ни боль не страшны ей, она имела с этим дело всю жизнь, а ты пришел и полагал, что легко справишься с десятком безнадежных соседей. Но зуб наткнулся на орешек и треснул. Единственный твердый фрагмент в каше человеческих судеб и бесхребетных созданий, живущих бок о бок с Фаиной.

Все они ясны и прозрачны, все как один.

Не представляет труда пережевать и выплюнуть.

Но разве можно было представить себе, что в этот раз наткнешься на нечто столь захватывающее, сильное и непобедимое?» Не на том этаже поселился. Да оно и к лучшему, наверное. Ведь если бы Ян точно знал, из чего складывается уравнение человеческого счастья, он бы без раздумий назвал счастьем предоставленную ему возможность встретить на своем пути Фаину.

От этой мысли Ян улыбался, но сколько невысказанной печали было в этой улыбке!

И вот, едва он осознал, что не хочет, чтобы с Фаиной случилось что-то плохое, а значит, он в первую очередь обязан оставить ее, девушка сама пришла к нему, и не просто пришла, а преподнесла себя в обнаженном виде. Это означало, что она приняла решение сдаться ему. Так не вовремя! Произошло самое страшное: он сломил ее, совершил то, о чем давно мечтал, а теперь не мог допустить.

Но все же Фаина поступила так, как ей хотелось. А он устоял, потому что не стоило начинать все по новой, отказываться от только что твердо принятого решения. Каких сил стоило ему подавить желание обладать ею! Самому господу, самому Сатане не понять, как многого он лишил себя в тот вечер и как много энергии на это потребовалось.

Теперь Ян шатался по городу, восстанавливаясь: высматривал уязвимых людей, ехал с ними в общественном транспорте или шел поблизости по улице, присасываясь к ним, подпитывался их энергией до тех пор, пока не замечал, что у них бледнеет лицо, кружится голова, кровь начинает идти из носа или мелких порезов на теле, не успевших как следует зажить.

Тогда он оставлял их в покое (если состояние внезапной панической атаки, учащенного сердцебиения и пониженного до опасного предела артериального давления можно назвать покоем) и искал кого-то еще, чтобы так же легко надкусить и двинуться дальше. Подумают, что это просто усталость, стресс или любая другая ошибка в работе организма, из-за единичного случая никто не станет беспокоиться.

Глупые люди: всё они чувствуют, но ничего не понимают, не прислушиваются к себе. Боятся проиграть в игре, где надо притворяться слепым и глухим, чтобы сойти за нормального.

Напитавшись человеческими эмоциями и болью, Ян понял, что задержался в их мире, а потому пристрастился к жизни среди них. Она начинала казаться ему привлекательной, вовсе не лишенной достоинств, как он думал ранее. Точнее, как ему когда-то объяснили, а он принял на веру.

Но все так же недосягаема была для него простая жизнь по эту сторону. «Инородное тело в здоровом организме, тебе никогда не стать здесь своим. Заведи хоть сотню друзей, переспи хоть с тысячью девок, а тебе не стать как они, ведь ты – не человек, даже если долго прикидывался им. Почему ты предпочитаешь забывать об этом? Потому что, забывшись, можешь побыть с НЕЮ.

Хотя бы мысленно.

Но все кончилось. Забудь о ней, как все это время забывал, кто ты в действительности. Тебе пора вернуться к прямым обязанностям, в обитель обреченных и страждущих, там тебе самое место, проклятое, бездушное, безжалостное существо, умеющее лишь мучить, но не любить. Слишком очеловечился, слишком размяк. Вернись к своей истинной сущности, и ты все забудешь, ты больше никогда не испытаешь боли…»

Как будто кто-то нашептывал ему все это.

Но прежде, чем уйти в свой мир, где его ожидали, Ян должен был признаться Фаине во всем, что делал, попросить прощения и лично проститься. Увидеть ее в последний раз перед глубоким черным забвением, в которое предстоит окунуться на обратном пути.

Она заслуживает знать всю правду, прежде чем он исчезнет из ее жизни, так сильно всколыхнув ее. И она узнает все – пусть будет уверена, что не сходила с ума, не выдумывала все это. Ян слишком уважает ее, чтобы продолжать держать в болезненном полуневедении.

Его появление многое изменило в жизни Фаины, и она, скорее всего, будет помнить все, что было между ними. В отличие от него и всех, с кем он еще контактировал или заключал «сделки». Жестоко, но по-другому не получится. Нельзя допустить, чтобы всю оставшуюся жизнь она страдала от мысли, что все это было ее больной фантазией.

А может быть, это и есть самый правильный, самый безопасный в ее случае выход?

Ян возвращался в общежитие через весь город, воображая, будто он – босая Фаина той ночью, что бежала от него. Пытаясь представить, что она ощущала, на что обращала внимание, какие запахи улавливала и каких людей встречала по пути.

Он так сильно привык к ней… непоправимая ошибка, от которой в первую очередь страдала она.

Его тянуло к этой девушке снова и снова, что бы он ни предпринимал. Пытался ли сблизиться с нею и понять ее или пугал и отталкивал, исход был един: они вновь встречались в тесном переулке на пересечении их жизней, и других путей не было видно. Как будто предназначенные друг другу, они все же не могли быть вместе. Это невозможно по всем известным ему законам.

Ян злился на себя: он и представить не мог, что на этот раз человеческое тело сделает его столь слабым и податливым. До заинтересованности Фаиной ему удавалось держать марку, но как только он узнал ее поближе, стал приходить к ней по ночам… все сломалось.

Или все потому, что он превысил лимит и задержался здесь из-за нее?

Давно надо было уйти, пресечь на корню свою привязанность к женщине! Как гнусно с его стороны требовать от нее ответных чувств. И как глупо было в упор не замечать, что эти чувства уже давно пожирают ее изнутри, словно инфекция.

Но сейчас это не имеет значения.

Ему следует исчезнуть, и это лучшее, что он может сделать для нее. Ян ни на миг не забывал слова, которые Фаина произнесла тем вечером, когда они нелепо повздорили из-за Гены: «Никто не хочет умирать, Ян». Из ее уст они прозвучали как усталое оправдание, но она имела полное право напомнить ему об этом.

Конечно, она не хочет. Он тоже не хочет, чтобы она умерла. Хотя многое для этого сделал.

Фаина молода и привлекательна, тонко чувствует мир, интуиция никогда не подведет ее. Не совсем здорова как ментально, так и физически, но это поправимо, терпеть можно. У нее впереди долгая нормальная жизнь – без него.

Без него! Как вообразить это? Быть вместе – красивая, но несбыточная мечта. Его присутствие рано или поздно убьет ее, к тому же у Яна есть особые обязательства, и навсегда остаться по эту сторону ему не позволят. Забрать ее с собой? Худшего и представить трудно. «Нет. Нельзя. Даже не помышляй об этом. Даже намека ей не давай…»

«Но как все это случилось? – спрашивал Ян и не находил в себе ответа. – Как я мог допустить такую оплошность? Все началось с невинного разговора, мимолетного взгляда, а превратилось в несущуюся лавину. Я не человек и не могу испытывать человеческих чувств. Точнее, не мог, хотя и пытался. Пока не появилась она.

Жестокая и робкая, прямая и гибкая, болезненно слабая и могущественная Фаина. Все, что мешало ей жить в мире людей, помогало бороться со мной.

Только такую, как она, могло возлюбить существо, не способное на любовь. Ведь я поднялся в этот мир не для того, чтобы мучиться и цепляться за него из последних сил. Я явился, чтобы ломать сильных и пожирать слабых, чтобы лучше понимать этих странных людей и то, что заставляет их страдать – помимо физической боли.

Теперь я понял.

В Фаине есть нечто… необыкновенно знакомое, но не поддающееся описанию и классификации. Из-за привязанности к ней этот раз, вероятно, станет для меня последним. Больше я не буду посещать мир людей ни под каким предлогом, особенно от скуки, как иногда это делают другие. Такой, как она, больше не родится.

Я уверен в этом, незачем даже проверять.

Я всегда буду любить только ее, даже когда забуду о ней: за сотни лет до ее рождения, сотни лет после ее смерти. Лишь бы эта смерть не наступила по моей вине. Вот что самое главное. Остальное лишь пыль, и время ее рассеет».

Ян твердил себе, что даже эта последняя встреча ни к чему хорошему не приведет. Оправдание слабости, желание еще раз немного побыть с нею, возможно, нарушить собственные обеты. Исправить что-то напоследок. Нет! Он должен прекратить это. Не прикасаться к ее жизни своими мерзкими трупными когтями. Она спокойно проживет без него, вот что следует объяснить Фаине.

Ей может лишь казаться сейчас, что она в нем нуждается, должна быть рядом, любит его. Им всем это только кажется, ибо так устроен Ян. Но едва он покинет эти места, морок рассеется. Ей станет лучше, она задышит полной грудью, оклемается, возьмет себя в руки.

Ей полегчает во всех смыслах, и в итоге она проживет обыкновенную жизнь со всеми ее радостями и огорчениями, влюбленностями и разочарованиями, друзьями и врагами, успехами и поражениями… Ян был уверен: Фаина быстро забудет о нем, как к полудню забывают о ночном кошмаре, не в силах вспомнить даже часть сюжета. И хоть его собственное чувство к ней катастрофически сильно, он не давал ему в полной мере проявиться, ибо не видел ни одного варианта, в котором мог бы остаться с Фаиной и сделать ее счастливой.

К ночи Ян возвратился в общежитие и сразу направился к ней. В этот раз он не стал усыплять никого на этаже – хватит с людей его пагубного влияния. Конечно, оставить их в сознании – большой риск, учитывая то, что он намерен сделать. С другой стороны, вряд ли кто-то зайдет к Фаине, зная или хотя бы предполагая, что он внутри.

Они слишком боятся его.

Над этим Ян хорошо поработал.

Очутившись на нужном этаже, он сразу почуял, что девушка у себя. Ее запах ни с чем не перепутать. Ян заволновался, но решительно направился к ее комнате. Разумеется, она была внутри, он слышал ее неровное, ускоренное сердцебиение. И, кажется, за пару мгновений до того, как он распахнул незапертую дверь, Фаина тоже ощутила его поблизости, даже успела подняться с кровати и встретить его в полной готовности к обороне, если это потребуется.

Испуганная, слабая, сонная, такая теплая и нежная, что хотелось сразу же обнять ее, защитить от самого себя.

Ян тихо закрыл дверь, наблюдая, как она в волнении переминается с ноги на ногу. О чем она думает прямо сейчас? Хотелось бы спросить, но тишина в комнате слишком пьянила и успокаивала. К тому же этот вопрос – совсем не то, с чего стоило начинать исповедь. Поэтому Ян промолчал, прошел к креслу и как можно тише опустился в него, положив руки на подлокотники.

Фаина присела на край кровати, не сводя с него глаз. Пять минут назад она готовилась ко сну и мучилась дурным предчувствием, которое вновь не подвело, а сейчас изо всех сил напрягалась, чтобы быть настороже.

Ее сонливость и попытки взбодриться умиляли Яна: лучше всех зная, кто он такой, она все равно могла уснуть в его присутствии. Неяркий светильник насыщал комнату желтыми тонами, подчеркивая бархатистость ее кожи и глубокие тени под глазами. Этот же свет питал волшебные глаза Яна, ныне такие умиротворенные, придавая магически-зеленому цвету фактуру мягкой велюровой ткани.

Фаина расслабилась, не увидев враждебности во взгляде гостя, и вдруг поняла, что безумно рада видеть его, ведь полагала, что он уже не вернется. И сон отступил окончательно.

– Ян, – вымученно улыбнулась она, – как хорошо, что ты пришел. Я боялась, этого может не случиться. А мы еще так многое не обсудили.

Глава XXXVII,

в которой все тайное становится явным

Было бы бесстыдством отрицать возможность плотских сношений дьявола с женщиной – ввиду многочисленных заявлений о таковых сношениях.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

– Фаина, – начал Ян, но не знал, что говорить дальше, потому и решил озвучивать все, что приходит на ум, не придерживаясь стратегий. – Ты представляешь, как дорога мне?

Девушка покачала головой, сжимая губы. Ей было больно и приятно вновь слышать этот чарующий голос, который будто бы прощался с нею, заранее сожалел обо всем, что предстоит озвучить. Как по сердцу ржавым лезвием.

– А я хотел бы, чтобы ты это знала. В полной мере. Поэтому и пришел. Ты волнуешься? Боишься? Почему? Я больше не причиню тебе вреда. Не хочу, чтобы ты меня опасалась.

– Я давно не боюсь тебя, – призналась Фаина, и от звука ее голоса Ян в блаженстве прикрыл глаза. Оказывается, он очень устал. Так устал что-то чувствовать.

– Чем больше времени я провожу с тобой, тем сильнее ощущаю себя человеком. О чем ты думаешь?

– О том, что хочу сесть к тебе на руки и обнять, потому что соскучилась.

Ян ничего не ответил, и Фаина восприняла молчание в качестве разрешения.

Удобно примостившись в изгибах его тела, будто специально выплавленных для того, чтобы она комфортно сидела у него на коленях, девушка положила голову в дугообразную выемку между крепкой шеей и массивным плечом, руку опустила на широкую грудь, упругую и выпуклую, прижалась щекой к теплой футболке, которая пахла его телом… великолепно сложенным, массивным и плотным телом привлекательного мужчины.

В приливе нежности Фаина заключила его торс в объятия, и Ян слегка приобнял ее одной рукой. Его сердце стучало так правдоподобно, что можно было вновь обмануться, будто это просто сосед пришел поговорить. Но Фаина больше не могла обманываться. Она глубоко вдохнула, предчувствуя нехороший разговор, и плотнее прижалась к нему.

– Наверное, так будет гораздо проще высказаться, ведь я не вижу твоих глаз.

– А я не вижу твоих. Но мне от этого не легче.

– Пусть будет так. Я представлял все иначе, но лучше пусть будет так. В спокойствии.

Обеими руками Ян прижал ее к себе, словно отец, обнимающий дочку, которая уснула на нем, и опасаясь разбудить неосторожным движением.

– Я так многое собирался сказать тебе, пока шел сюда. Так много всего правильного было в голове. Вот бы и сейчас подобрать необходимые слова.

– Я не буду перебивать. Только слушать.

– Моя проницательная, понимающая Фаина… Что нового могу я поведать, если тебе давно все известно? Что же я должен сказать? Я нахожусь здесь, потому что уважаю тебя. Пришел с повинной, с чистосердечным признанием. Оно только для тебя, потому что ты заслуживаешь все знать. Перед тем, как…

Ян ненадолго замолчал, и Фаина терпеливо ожидала продолжения на его теплой груди, высоко вздымающейся спокойным дыханием. Старалась не шевелиться, чтобы не сбить его с мысли.

– Ты знаешь, кто я такой. Может, не во всех подробностях, но ты в курсе. Я намекал, как мог, и после спектакля сомнений не должно было остаться. Прежде всего: я тебя не убью, как собирался сначала, о чем даже имел наглость оповестить тебя, превратив свою охоту в увлекательную игру с договоренностями и правилами, которые нельзя нарушать. Но ты нарушала их постоянно, что лишь заводило меня. Однако забудь об этом. Ты будешь жить. Это самое важное. С этим связано все последующее, что я должен произнести. И выполнить.

Вновь пауза.

Ему тяжело говорить, догадалась она. Тем более тяжело говорить сплошным потоком. Ведь сказать надо очень многое и ничего не упустить. Поэтому Ян выдает информацию порционно, дабы не сбиваться с собственной мысли. И она не нарушала молчания, зная, что вопросами все испортит.

Вопросы всегда все портят. А ведь она так любила их задавать.

– Я к тебе привязался сильнее, чем следовало, и ненавижу себя за это. Хотя в моем статусе невозможно привязаться к кому-либо. Тем не менее загадочным образом это произошло и повлекло за собой серьезные проблемы. Думаю, мое излишнее очеловечивание связано с тем, что я задержался дольше положенного срока. И это вторая важная вещь, которую стоит сообщить. Я ухожу, Фаина. Сегодня последний вечер. Больше ты меня не увидишь.

Девушка крупно задрожала.

Всем телом Ян чувствовал, как Фаина трясется – беззвучно и оттого более пугающе, и тогда его пронзила боль, к которой он не был готов. Зачем он говорит то, что делает ей больно? Почему держит на руках и не хочет, чтобы этот миг когда-нибудь кончался? Зачем он пришел сюда, когда следовало бы никогда не возвращаться?

Как продлить это мгновение, когда она прижимается к нему, словно слепой котенок, – как превратить его в вечность?.. Никогда, никогда не отпускать ее от себя… это все, чего ему хотелось. И нутро изнывало, зная, что надежды ничтожны, а желания – несбыточны.

– Сейчас я могу тебе абсолютно честно признаться, что ты все же научила меня чувствовать. Но я готов все отдать, чтобы вернуть себе первоначальное состояние и не мучиться, как люди. Это невыносимо. Даже для меня. Ты плачешь, и мне становится больно. Я смотрю на тебя, и мне снова больно. Я думаю, как много должен рассказать тебе, к чему ты ни капли не подготовлена, и мне страшно за тебя. Не знаю, что мне говорить, чтобы не сделать еще хуже. Обещал больше не вредить, но даже мое признание причиняет тебе боль. Будь сильной, Фаина. Ты обязана все это услышать.

Он погладил ее по волосам, чтобы немного успокоить, и только затем продолжил.:

– Я – существо не из вашего мира. Таких, как я, в разных народах принято называть демонами, бесами, чертами, инкубами, злыми духами. Мое настоящее имя тебе ни о чем не скажет. То, что ты видишь перед собой, то, к чему ты испытываешь симпатию и влечение, – не истинный я, а моя земная оболочка, позаимствованная на время, чтобы пожить среди людей. И повлиявшая на меня сильнее, чем планировалось. Ты прижимаешься к телу, которое не является моим. Но я привык к нему, научился управлять. Я создан для того, чтобы мучить и искушать. Так я устроен, и другим никогда не стану. Жестокость, отсутствие сострадания и жалости, ярость, гнев, ненависть, мучения и пытки – это я. Зло и уродство – вот моя истинная натура. Пожалуйста, как бы тебе ни было тяжело сейчас, ничего не говори. Поверь, мне тоже непросто рассказывать это. Ты узнаешь только потому, что заслуживаешь знать правду. Раньше я так не делал.

Фаина постаралась успокоиться.

Больше всего ее волновало заявление о том, что он собирается уйти. Она надеялась, это ложь. Или какая-то проверка. Но ведь это не может быть правдой. Не должно быть ею. Ян не оставит ее одну. Он обязан понимать, что она не переживет этого. Это слишком жестоко с его стороны. Уходить именно сейчас, когда она наконец поняла, как относится к нему. Какую роль он для нее играет.

– В мир людей я пришел, чтобы изучать, разрушать и уничтожать человеческие души. Чем и занимался долгое время, ибо где еще, как не среди студентов, искать шатких и неустойчивых, не знающих, что им нужно от жизни, несформировавшихся людей? Питательная среда для таких, как я. Здесь, в общежитии, семена зла получили добрую почву и быстро проросли. Чем крепче они становились, тем больше требовали жизненных сил. Червоточина разрасталась, я помогал ей в этом, черпая энергию твоих соседей, Фаина. И твою… тоже. Но не это было моей единственной целью. Когда я говорил тебе, что хочу научиться понимать людей и чувствовать, как они, я не лгал. Ты стала по-настоящему хорошим учителем. Единственным, чьи уроки я усвоил. Я многое понял и по-новому взглянул на людей. На себя. На свое предназначение. Лучше бы меня никогда не посещала идея побывать в этом мире и пожить здесь как один из вас. Никто не мог предвидеть, какой трагедией эта прихоть обернется на этот раз. Я должен был предвидеть, но не сумел. Сейчас уже нет смысла искать ответы. Надо думать, как разгребать последствия. Которые затронули и тебя, и меня одинаково сильно. Понимаешь, Фаина?

Он немного покачал ее на руках, будто убаюкивал. Девушка шмыгнула носом.

– Ты жалеешь, что пришел сюда и встретился со мной? – шепотом спросила она, не смея задавать столь дерзкий вопрос в полный голос.

– Встреча с тобой – лучшее, что произошло за все время всего моего существования, – прошептал Ян, касаясь губами ее затылка. – Я ни разу не пожалел, что нашел тебя. Хотя искал людей, противоположных тебе. Безвольных, слабых, бесхребетных. Тех, с кем легко справиться.

– Я не хочу, чтобы ты уходил. Я тебя…

– Молчи… молчи, Фаина. Не произноси этого слова. Оно ничего не изменит, только больнее сделает. Не стоит употреблять его по отношению ко мне.

– Не уходи, – заскулила она едва слышно, и Ян почувствовал слезы, пропитавшие ткань футболки. – Не оставляй меня. Если хочешь мне добра, не уходи, умоляю.

– Это невозможно, – ответил он, стиснув зубы. – Меня уже не должно быть здесь.

– Мне плевать на законы, которых я не ведаю. Останься. Со мной.

– Тебе это навредит. Ты не понимаешь, чего просишь. Я превращу твою жизнь в ад, и это не метафора.

– Моя жизнь станет вечным адом, когда ты исчезнешь.

– Это не так. Человеческие чувства весьма изменчивы и прихотливы, память избирательна, воспоминания обманчивы… Это полезные механизмы, они облегчают жизнь. Вы придумали время, чтобы с его течением в вас и вашей жизни что-то могло измениться к лучшему.

– Ян…

– Здесь больше нет Яна, которого ты знала. И никогда не было. Я не человек, Фаина. Мне бы очень хотелось этого, но это невозможно… – прошептал некто в теле ее соседа. – Я все осознал и больше не стану вредить тебе.

– Ты навредишь, если уйдешь. Я не сумею примириться с этим.

Фаина поднялась на ноги, покинув объятия, в которых пригрелась, и осмотрела Яна взглядом, полным безумной надежды и готовности на самый отчаянный шаг.

– Что мне сделать? Как я могу помешать этому? Как мне тебя отговорить?

– Никак. Я в любом случае не смогу остаться здесь навсегда. Сейчас важно лишь то, что я скажу тебе напоследок.

Ян тоже поднялся, приблизился к ней и заставил посмотреть на себя, раскрыв ее чудесное заплаканное лицо, которое Фаина прятала в ладонях, прижимая их так сильно, как будто хотела выдавить себе глаза.

– Хочу, чтобы ты знала: я сожалею обо всем, что сотворил с тобой. Зло, что я причинил тебе, сейчас вызывает во мне отвращение и стыд. Каждую нашу встречу я вонзался в тебя клыками. Как чудовище… Я приходил к тебе ночами, когда ни единой звезды не мерцало на небе и даже свет луны не проникал в комнату. Всегда был поблизости. Я пожирал тебя, Фаина, я питался тобою. Твоими эмоциями, снами, воспоминаниями, твоей особенной энергией. Я насылал тебе кошмары, от которых ты мучилась, но потом даже вспомнить не могла. Сводил с ума. Хотел уничтожить, как только желают уничтожить самого сильного врага. Любыми средствами. Пока не разглядел, как ты прекрасна. И у меня перехватило дух от того, как я мог покуситься на тебя. Как мог желать извести тебя… С тех самых пор я будто разделился на две части. Одна по-прежнему вожделела твоих мучений, столь питательных для меня. Вторая часть восхищалась тобой и умоляла, чтобы я облегчил твою участь и оставил в покое. И вот вторая победила. К сожалению. Скажи мне что-нибудь теперь, Фаина.

– Можешь рассказывать о себе какие угодно ужасы, – заговорила она, спокойно вытирая со щек и подбородка остатки слез. – Меня не волнует, сколько людей ты убил, довел до срыва, до суицида, выпотрошил или съел. Пойми меня, я ведь тоже многое обдумала. И все, что было до, больше меня не волнует.

– И все же прости меня. Я не хотел, чтобы ты привыкла ко мне до состояния, когда не сможешь отпустить. Или навредила себе, когда я уйду.

– Слишком поздно. Тебе стоило уйти пару месяцев назад. Тогда, быть может, я бы еще оклемалась.

– Значит, я упустил момент. Беспечный глупец.

Ян крепко обнял девушку, схоронив на груди человеческое создание, благодаря которому научился чувствовать что-то еще, кроме злости, отчаяния и греховной тяги.

– Испытывать то, что я к тебе испытываю, – против моей природы, но все же это случилось и мучает меня так же сильно, как и тебя. Я презираю себя за эту слабость. Я слышал, как люди говорят: лучше хоть однажды полюбить, как бы оно ни кончилось, чем ни разу не испытать этого чувства. Не согласен с ними. Ты говорила, что любовь – это всегда страдание. Ты и была права. Мудра не по летам моя Фаина. Знаешь многое, а еще о большем только догадываешься. Тебе стоит всегда доверять своей интуиции. Именно она сигнализировала в самом начале, что со мною лучше не связываться.

– Не нужно давать мне напутствий на будущую жизнь, как будто мы стоим на вокзале и ты вот-вот уедешь навсегда. – Фаину трясло от ужаса, что Ян действительно собирается оставить ее. – Мысль о том, что я больше тебя не увижу, невыносима.

– Как и для меня. Но иначе просто не может быть. Пойми это. Прими, – произнес Ян и нежно поцеловал Фаину в холодный лоб.

– Всегда есть другой путь.

– Не в нашем с тобой случае.

– Уверена, он есть. Оставайся до самого конца.

– Но ты умрешь.

– Ну и что? Зачем мне долгая жизнь, в которой не будет тебя, если я могу прожить немного, но ты будешь рядом до самой смерти?

– Это глупости. Ты обязана жить дальше. Ты забудешь обо мне.

Фаина зарыдала, не стесняясь быть громкой, не сдерживаясь. Сейчас она ясно понимала: если это существо исчезнет, ей больше незачем будет жить. Взаимное чувство осязалось в воздухе в этот момент невероятной искренности и уничтожения всех секретов. Но они так и не признались друг другу прямо.

– Ты нужен мне, Ян. Я нуждаюсь в тебе. Почему ты не хочешь поверить в это?

– Если это так, ведь ты примешь меня в любом облике? – спросил он и отстранился от нее на порядочное расстояние. – Кем бы я ни был на самом деле. Не отвергнешь, не испугаешься, не посмотришь с отвращением и страхом?

– Я готова.

Фаина задышала чаще и отступила на пару шагов. Ян снял с себя футболку, обнажив мышцы подтянутой гладкой груди, бросил ее на кресло, на котором сидел, оставшись в спортивных штанах и, как обычно, босоногим.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило, но затем сквозь пелену слез Фаина разглядела…

…кожа лопалась на нем, съеживалась и осыпалась, в воздухе превращаясь в легкую пыльцу, которая рассеивалась, не успев достигнуть пола. То, что проглядывало в трещинах эпидермиса, адекватного человека могло привести в оцепенение и шок. Фаина же, которой довелось увидеть слишком многое, с восторгом наблюдала за этой чудовищной метаморфозой.

В голове у нее плясала одна только мысль: «Все это было на самом деле, я не сошла с ума! В тот вечер! Это правда!»

Превращение, а точнее, возвращение к истинному облику давалось Яну непросто – в его позе и выражении лица скользила боль, которую он испытывал, обнажаясь в том мире, где должен находиться только в «костюме».

Руками он помогал себе избавиться от остатков кожи, кусками снимая ее с плеч, живота и лица. Фаина словно смотрела фильм ужасов наяву, потому что кошмарным сном назвать все это язык не поворачивался: она отлично знала, что не спит.

Несколько минут спустя все было кончено.

Он изменился не радикально: некоторые черты человеческого тела остались в этом обновленном, перерожденном существе явно гуманоидного строения, кем бы оно себя ни называло. В «лице» демона проглядывало прежнее лицо, его фрагменты, словно мозаика, которую разбили и рассыпали. Или это только чудилось Фаине? Хотелось видеть в этом краснокожем чудовище кого-то привычного и знакомого. Чтобы не сойти с ума.

Но чем больше она всматривалась, тем меньше оставалось там от былого Яна.

Его «лицо» приобрело асимметрию, которая резала глаза, и называть это лицом уже язык не поворачивался. Сам он сделался чуть выше и чуть больше. Вероятно, именно тело Яна подошло ему по размерам и комплекции, поэтому он и выбрал его, а затем усовершенствовал на свой вкус. Подобрал себе нужную форму, как и говорил Кирилл.

В полутора метрах от Фаины возвышалось удивительное создание, выкупанное в крови столько раз, что само побагровело навечно – открытой раной, вывернутой наизнанку, сплошным куском темно-красного мяса с кровью было оно.

Удлинились и покрылись жесткими волосами его конечности, появились темные пластины когтей, от пухлых губ ничего не осталось – рот превратился в черный разрез, вспоротый лезвием; черты лица огрубели, стали еще более плотоядными.

Глаза лишились радужки и полностью потемнели, двумя большими черными сферами, практически не отражающими свет, они запали в глубоких темных ложбинах под выступающими дугами бровей. Морщины повсюду, но мимика та же самая, узнаваемая.

Все так же много волос на голове, но стали они еще гуще, длиннее и темнее. Как будто прежнего Яна хорошо загримировали для роли. Но это был не Ян и не грим… Это плоть от плоти зла горделиво стояла перед Фаиной, поражая воображение своим обликом и фактом пребывания здесь.

Она хотела задать вопрос, но боялась услышать его истинный голос, ибо знала, что это будет уже не тот привычный голос ублюдка соседа, который изводил ее своими выходками, пока не влюбил в себя.

Ян ничего не говорил, он стоял перед нею так, как преступники стоят перед жертвой или свидетелем, который должен их опознать. Не шевелясь, не дыша, всматриваясь в ее эмоции, в то, как выражения ее лица менялись одно за другим. Ожидал реакции, которой стоило ждать от любого человека в здравом рассудке.

Но ведь перед ним была его Фаина, а не любой другой человек. Стандартные ожидания на ее счет не срабатывали.

– Разве это может происходить… в реальности?

– Что есть реальность? – спросил он, заставив девушку вздрогнуть, и приподнял верхнюю конечность, чтобы содрать с четко выступающих ребер остатки человеческой кожи. Сложно было назвать это рукой в людском понимании, но и до лапы животного не дотягивало. Что-то третье, чему люди не придумали названия, потому что никогда не видели.

– Ты был человеком когда-то?

– Нет. Но задуман по вашему подобию. Чтобы люди могли воспринимать таких, как мы.

– Таких, как вы… много?

– Фаина… – То, что прежде было Яном, шагнуло к ней, протягивая длинные пальцы, увенчанные внушительными когтями, но девушка не отступила. – Ты не выглядишь испуганной. Почему?

– Потому что я уже видела все это… пусть и частично. Ты подготовил меня.

– Да… Это был не сон. Ты это знала. Тебя оказалось сложно провести.

Его новый голос был все так же глубок и низок, но теперь он расслаивался на отдельные звуковые потоки, и казалось, что синхронно говорят несколько мужчин в разных частях комнаты, а не чудовище, одновременно похожее на разделанное человеческое тело, прямоходящего козла, дракона и кого-то еще…

– Я потерял равновесие в тот день. Из-за тебя. Ты всегда его нарушала, но разве могу я винить тебя в этом?

– Никто не должен никого винить. Как я могу называть тебя? – тихо спросила Фаина.

– Зови, как тебе хочется. Ян – всего лишь сокращение моего истинного имени, неподвластного человеческому слуху. Его самый ближайший аналог в вашей речи – Янхъяллагорентагн. Но, полагаю, это слишком долго.

– Янхъяллагорентагн, – без запинки повторила Фаина, с восхищением осматривая его, силясь постичь все и сразу в этом новом теле, которое ей хотелось ощупать и исследовать целиком.

Это был ее Ян. Ее настоящий Ян.

– Готов поспорить, твое отношение ко мне теперь не тождественно тому, каким оно было, когда я только вошел в эту комнату.

Фаина приблизилась вплотную и осторожно коснулась его груди, как будто та могла ударить током. Кожа плотная, жесткая. Ороговевшая. Почти как древесная кора. Местами в темных узелках-звездочках, как будто в язвах или лопнувших сосудах.

С трудом она перевела взгляд на его «лицо», нависшее над нею гипертрофированной гримасой с черными глазами и такими острыми скулами, подбородком и носом, что о них можно было рассечь бумагу.

– Вот он я, Фаина. Истинный. Первозданный. Скажи что-нибудь.

– Почему же ты раньше мне этого не показывал? – нахмурилась она, робко поглаживая его угловатое плечо с костяными наростами, словно раньше к нему крепилось что-то… вроде тяжелого кожистого крыла. И впоследствии было вырвано с мясом.

– Берег твою психику, – угрюмо ответили ей и отвернулись. – Люди любят таких, как Ян, но не таких, как я. Ты чуть не сошла с ума, в первый раз увидев мое превращение.

– С тех пор много воды утекло, – загадочно отметила Фаина, подняла руки и дотянулась до головы Янхъяллагорентагна, чтобы направить смолянисто-черный взгляд на себя.

– Думаешь, для меня хоть что-то изменилось? – зашептала она горячо, почти срываясь на всхлипы. – Ты по-прежнему мой Ян, а я твоя Фаина. Ты все тот же, только в другом обличье, ну и что? Я ведь всегда понимала, что под привлекательной маскировкой кроется нечто ужасное. Всегда обожала то, что томилось внутри тебя и изредка вырывалось наружу. Истинная сущность, вязкая и темная, словно сам страх. Она проглядывала в твоих глазах, проскакивала в речи, повадках и движениях… Я не могла не замечать ее. Она очаровывала.

Трудно было читать эмоции на его новом лице, и Фаина скорее ощущала, чем видела, что он встревоженно слушает ее, но ему определенно нравится то, что он слышит.

– Очаровывает и сейчас, когда я вижу тебя без… маскировки.

Больно закусив губу, чтобы привести себя в чувство и не потерять реальность, Фаина обошла его по кругу, заставив настороженно оглядываться. Он был прекрасен в своем уродстве в той же мере, в какой Ян был привлекателен в своей животной сексуальности.

Настоящая эстетика отвратительного. Завершенный образ. Мертвая энергия в каждом движении, очарование самой смерти. Зло, нашедшее себе форму и подходящую плоть.

Янхъяллагорентагн.

– Ты не испугана, – произнес он, как будто сам только что это понял и даже слегка разочаровался. – И тебе не противно видеть меня, как всем остальным, кто видел.

– Глупости. Неужели ты ожидал от меня такой примитивной реакции? Ты все еще тот самый Ян, которого я знала все это время. Только теперь гораздо более… настоящий. Мне нравился тот, кто прятался внутри. Вот почему я долгое время не могла запомнить твою человеческую внешность… только кусками. И вспоминать, как ты выглядишь, было противно и тяжело.

– Ты не боишься меня.

Это явно не укладывалось в его картину мира, заставляя цепенеть, повторять утверждение снова. И снова. Пока не дойдет.

– Напротив, я… полностью и бесповоротно одурманена. Может, я и больна. Но мне это нравится.

Ян был ошеломлен, но еще большее удивление он пережил, когда Фаина стала трогать его. Трогать повсюду. С дотошностью хирурга она ощупывала его новое неповоротливое мощное тело, жесткокожее, местами ороговевшее, с наростами и язвами, неестественными изгибами костей… со всем тем, что наблюдать человеческому глазу противно.

Потому что так издревле заведено.

Фаина вновь изумляла своей несхожестью с остальными, перед кем Яну доводилось обнажать истинную сущность. Ни стона отвращения, ни намека на презрение во взгляде не получил он от нее. Напротив – восторг и неуемное любопытство.

Она заставила его наклониться к себе и сосредоточенно ощупала кожу головы, с удовлетворением обнаружив искомое – два небольших конусообразных нароста, незаметных под охапкой жестких темных волос. Она ведь даже не знала, что сейчас они так малы, потому что находятся в состоянии, которое люди назвали бы сном, если бы понимали, что неживые предметы тоже могут находиться в «покое».

Ребра, подмышечные впадины, позвоночник, грудная клетка, ступни, косточки на запястьях – все было таким человеческим… и далеким от человеческого одновременно. Этот диссонанс вводил ее в ступор тем, что она видела различия, скорее даже ощущала их, но не могла зафиксировать и проанализировать.

Как будто полноценная картина на самом деле ускользала, ибо мозг фильтром накладывал поверх нее совсем другое изображение – то, что ему привычнее, а не то, что там на самом деле. И если мозг привык видеть тело и лицо Яна, он все еще мог пытаться ретушировать реальные туловище и морду Янхъяллагорентагна, используя старые визуальные настройки.

– Если бы я только знал, что это настолько тебя заинтересует, давно бы сбросил тесную, сковывающую шкуру. Но я, глупец, сделал ставку на симпатичного парня. И в случае с тобой проиграл.

Девушка в ошеломлении завалилась в кресло, не отрывая от него странного взгляда. Она чувствовала себя ужасно уставшей. Что ей делать дальше и что говорить? Чем закончится этот визит? Хотелось бы завершить начатое в прошлый раз, но позволит ли он? А еще необходимо уговорить его остаться. Любым способом, совершенно любым.

Хотелось протереть глаза и понять, что видел короткий неприятный сон, который успел тебя взбудоражить.

– Но я не сплю, – задумчиво протянула Фаина, задержав взгляд на обнаженном торсе демона. – Тебе стоило сделать это раньше, если ты намеревался соблазнить меня.

Ян молчал, с прищуром рассматривая соседку – не шутит ли она. В короткой тишине стала ощутима та самая вибрация, будто от трансформатора, исходившая от Янхъяллагорентагна, только теперь в несколько раз сильнее. Наверное, это и есть то облучение, что вредит обычным людям, подумала Фаина, но тут же решила, что теперь ей на это плевать.

– Почему та девушка на улице кричала, что ты умер? – спросила она первое, что пришло в голову.

– Этот парень действительно умер несколько лет тому назад. Я взял его физическую оболочку напрокат и не думал встретить здесь кого-то, кто узнает его. Я делал так уже много раз.

– Зачем ты здесь? Кто тебя послал?

– Хотел бы я иметь право отвечать на все твои вопросы, моя Фаина. Но не могу.

– У тебя необыкновенный голос. И тело… Твою же мать. Неужели это происходит взаправду. Я даже слов подобрать не могу, чтобы выразить все, что испытываю от… всего этого.

Фаина нервно засмеялась, спохватилась, будто вспомнила что-то, и закрыла рот рукой, завороженно глядя на него. Он приблизился к креслу и опустился на пол, посмотрел на нее снизу вверх своим особенным взглядом.

– Ты и раньше так делал, – заметила она. – Забавно. Это были твои привычки. Твои, а не того парня.

– Как и то, что я чувствую к тебе. Но объясни мне, Фаина, почему ты не боишься меня? Почему тебе не страшно? Или хотя бы гадко?

– А должно быть? – удивилась она, рискнув погладить его по голове. Хотелось снова пощупать наросты, чтобы убедить себя – это не сон, это не грим, не галлюцинация.

– Да, – твердо ответил Янхъяллагорентагн. – Должно быть.

– Ты невероятный, – шепотом призналась она, чуть подавшись вперед. – Вот что я думаю. Теперь я понимаю, почему меня к тебе так тянуло с самого начала. Я всегда ждала от жизни чего-то подобного. Безумного, бесноватого, взрывающего в прах все обозначенные границы реального, границы, от которых я давно отказалась как от истины. И твое появление закономерно. Я и раньше об этом догадывалась, но сейчас понимаю отчетливо.

– Я не знал, что встречу здесь такую, как ты. Представить не мог, что мне придется пережить. Мы с тобой здорово измучили друг друга, пытаясь разобраться, что к чему. И внутри нас, и снаружи, и между нами блуждал исступленный хаос. Теперь я упорядочил его.

Пока он говорил, Фаина водила пальцами по его лицу, ничего не стесняясь. Все преграды были окончательно сломлены. Либо она полноценно поддалась своему сумасшествию, либо все наконец встало на свои места. Начинало на них становиться. Но некогда делать выводы: так многое надо сказать ему, так многое спросить.

– Не уходи. Пожалуйста. Не надо так со мной.

– Я должен.

– Почему именно сейчас? Я чувствую себя нормально, я выдержу еще… некоторый срок.

– Да. Если я не буду трогать тебя. А я не смогу не трогать.

– Не сдерживайся. Я сама этого хочу.

Ян печально промолчал, и девушка опустилась к нему на пол. Ее переполняла решимость взять ситуацию в свои руки. Теперь нечего бояться, нет никаких сомнений, кто перед нею. И что он к ней чувствует.

Янхъяллагорентагн неотрывно смотрел, как она смело прикасается к нему, слишком смело для человека, и эти прикосновения отпечатывались на нем тлеющими пятнами, которых никто бы не смог увидеть. Ян отпрянул чуть назад, чтобы не поддаваться сладкому искушению вновь накинуться на нее, но Фаина дерзко схватила его жилистую шею и попыталась обездвижить. Что же она вытворяет с ним? Неужели она хочет…

– Фаина, зачем тебе это… что ты делаешь? – зашептали в нем сотни голосов – недоумевающих и воспаленных. Она смотрела на него исподлобья, как на желанный товар на прилавке, разве что слюна не текла.

– Ты издеваешься надо мной? – зашипела девушка, нагло распуская руки. – У нас с тобой есть одно незаконченное дело.

– Это не может быть правдой, ты помешалась. – Ян вновь попытался отстранить ее, но Фаина поймала его горячую руку и укусила длинные пальцы, на вкус как деготь и бетон. Ян зарычал и угрожающе оскалился, напомнив крупную дикую рысь. Но Фаину сложно было напугать этим, она наступала, разрушая его уверенность в том, что у него и в этот раз получится устоять.

– Не может быть правдой, говоришь? – Усмехнувшись, Фаина стянула с себя майку и выбросила за спину. Спальными шортами, как она надеялась, Ян займется сам. Ведь он хорошо знает, что под ними она ничего не носит.

– Фаина, это безумство. Остановись, пока не поздно. – Он не отрывал взгляда от ее груди, мечтая прильнуть к ней и укусить до крови.

– А мне плевать. После всего, что ты рассказал и показал, не смей говорить мне, что безумство, а что нет. И не вздумай меня останавливать. Предупреждаю в последний раз.

Ян не знал, что говорить и делать. Еще ни один человек, увидев его настоящий облик, далекий от людских представлений о привлекательности, не вел себя так, как повела Фаина. У него не было сил и желания сопротивляться – он лишь надеялся, что его страхи надуманны и раздуты, предчувствия ложны и с Фаиной все будет хорошо, раз она сама этого так сильно желает, или хотя бы лучше, чем он ожидает. С ней ведь всегда все шло не совсем по правилам. Она отрицала правила, а потому не укладывалась в них.

Янхъяллагорентагн не успел ничего предпринять, а девушка уже припала к его горячей шее, и руки ее блуждали у него по животу, окольными путями опускаясь к паху. Демон знал, что есть граница, которую он скоро переступит, если все и дальше так пойдет.

Но был предел и у его самоконтроля.

Ян видел, что Фаине безумно интересно, все ли у него там точно так же, как у людей, и он готов был утолить ее любопытство самым эксцентричным образом.

В перерывах между жадными поцелуями она не решалась стащить с него трико, теперь такие нелепые на существе, лишь отдаленно напоминающем мужчину. Дабы не тратить на это времени, Ян сделал так, чтобы ткань сгорела на нем так же быстро и незаметно, как сгорает подожженный древесный пух, и обнажив то, в чем оставалось его самое существенное сходство с людьми. Ведь именно по подобию с ними он и был задуман.

Но почему-то Фаина не сразу обратила внимание, что штанов на нем больше нет. Вместо этого она, задыхаясь от возбуждения, запустила руки ему в волосы и испуганно отпрянула.

– Твои рога!

– Что с ними не так? – сладко прошептал Ян, больно кусая ее за ухо.

– Они стали больше. О, господи… что это?

Ее коснулось что-то внизу, и Фаина в страхе опустила голову.

– Ян… – проговорили ее дрожащие губы. – Боже мой… Я не смогу…

– Ничего не бойся, – успокоил он, но девушка задрожала, словно вышла из теплого помещения на сильный мороз.

Демон хорошо знал, что с этим делать. Он бережно уложил ее на лопатки, не прекращая знойных поцелуев, способных расплавить плоть. В этом положении куда проще было стянуть с ее бедер легкие шортики, чем он и воспользовался, подцепив ткань когтями и разорвав на клочки, словно зазубренными ножами.

– Ты восхитительно пахнешь, – признался он сипло, и Фаина задрожала сильнее, стараясь выдать подобие улыбки. – Не бойся. Больно будет лишь поначалу.

Больше он не произнес ни слова. По крайней мере, ни одного осмысленного слова. Если не считать тех странных звуков, на которые вряд ли способны люди: глухого трескучего рыканья, свистящего клацанья и нечленораздельного «мхрф», напоминающего встряхивание лошадиной морды.

Фаина наблюдала, как он с трепетом развел ее колени, отодвинулся и с бурей эмоций на чудовищно асимметричном, грубо скроенном лице осмотрел открывшийся ему вид. Чернильные радужки глаз, кроваво-красная кожа и белые зубы. Плотоядная улыбка потерявшего самоконтроль существа. Оскал победителя.

Он опустил тяжелую голову, чтобы разогреть Фаину перед самым главным. После того как демон жадно припал к ее опухшим и пульсирующим чреслам, наградив исподлобья тяжелым взглядом и крепко обхватив ее бедра мощными когтистыми руками, Фаине остался виден лишь высокий лоб.

Не сдерживая себя, как не сдерживался и Янхъялла, она потянулась к его волосам, чтобы подарить себе иллюзию, будто владеет ситуацией и направляет его движения, нет, скорее будто занимается этим с человеком … Но, не успев совершить задуманного, увидела, как сквозь них пробираются два спиралевидных отростка – из того же пористого материала, что и когти.

Они увеличивались в размерах с каждой секундой, пока не достигли определенной длины и толщины. Ей ничего не оставалось делать, кроме как схватиться за ручки безумного аттракциона, за горячие черные рога, от которых, как ей показалось в полубреде, шел дым или пар…

Ясность сознания покидала ее, а Ян все усиливал напор, иногда проникая внутрь длинным языком, пока Фаина не вскрикнула. Тогда он дотянулся до ее рта рукой, которая словно бы удлинилась ради этого, и не глядя плотно накрыл ей рот. Насильник, подумала она в ужасе. Сколько раз он делал так же, когда девушки не хотели этого?..

Вопреки ожиданиям, эта мысль только сильнее распалила ее, выпрыскивая наружу еще больше слизи.

Вскоре монстр переместил свою руку сначала ей на шею, а потом и на грудь. От удовольствия Фаина прикрывала глаза и то и дело выпадала из происходящего на несколько секунд. Затем вновь открывала их, и то, что она видела перед собой, вкупе с тем, что ощущала от напористых губ и языка, могло свести с ума.

Настоящий демон пожирал ее промежность, но это было настолько сладко, что ни единой мысли прерваться у нее не возникло. От этих ощущений мысли в принципе покинули голову.

Ян не успокоился, пока не довел ее до предела. Похоже, удовольствие девушки играло куда большую роль в его понимании процесса, к тому же он никуда не спешил. С минуту Фаина билась в сладостных конвульсиях, сжимая и разжимая все мышцы в теле и не забывая тихонько материться. Ян гладил ее и слегка царапал когтями, давая время вернуть чувствительность.

Придя в себя, Фаина свела ноги вместе и толкнула демона в грудную клетку, чтобы броситься следом, опрокинуть его крупное тело на пол и сноровисто забраться сверху. С грохотом шкафа Янхъяллагорентагн упал на спину и принял чистую девичью плоть в смертоносные объятия, готовый пронзить подготовленное лоно.

Все наконец случилось по обоюдному согласию.

Сначала Фаине было больно, но чем глубже вдалбливался в нее Янхъялла, тем привычнее становились ощущения, и он мог позволить себе двигаться жестче, когда ему этого хотелось. Вскоре они перебрались на кресло, следом и на кровать, не в силах остановиться, оторваться от процесса хотя бы на миг.

Девушка ощущала себя кольцом не по размеру, которое пытаются натянуть на слишком толстый, массивный палец, но смазки хватало, и Ян творил невозможное, растягивая ее. Это и ощущают женщины при схватках, когда происходит раскрытие на 7-10 сантиметров? В рот помещалась лишь головка, и то с трудом, но на большем демон не настаивал, хотя мог бы протолкнуться и дальше, травмировав ей пищевод.

Им обоим и в голову не пришло, чтобы вернуть Яну прежний облик и облегчить проникновение. Они знали, что справятся и так, и оба этого хотели.

Ни с кем из людей Ян еще не вступал в близость, оставаясь тем, кто есть. Всегда была некая доля обмана, фальши. Да, за все свои визиты в этот мир он спал с сотнями девушек, но ни одна из них не видела его настоящим, всех их привлекала идеальная человеческая оболочка, а не уродливое содержимое…

Фаина же узрела суть и не оттолкнула. Как было устоять? Если бы только он стал противен ей… где-то в самой глубине естества он надеялся на это, тогда ему проще было бы уйти. Но нет. Фаина была иной. Всегда и во всем.

Уродство физическое и внутреннее не отпугнуло ее, даже напротив – именно внутреннее уродство, временами проступающее наружу, притягивало ее с самого начала, притягивало сильнее, чем внешность симпатичного, наглого, умного юноши. Сам не зная почему, но от этого Ян впервые чувствовал себя счастливым. Осознание своей сиюминутной нужности кому-то подарило ему бóльший смысл, чем предназначение, с которым его создали…

Минуты сменялись часами, но они не могли остановиться, особенно Ян, которому незнакома усталость, в том числе в мужском понимании. Им нельзя заниматься сексом, все это какой-то больной бред, но такой сладкий, такой дурманящий, что даже мысль, даже простое осознание происходящего возбуждали их с новой силой.

Стоило только взглянуть друг на друга.

В жарких тисках демона Фаина сгорала, но неизменно возрождалась для нового пожара. С ним все было не так, как с обычными мужчинами, его поведение не поддавалось никаким прогнозам и логике, это было удовольствие в самом чистом виде, пламя, похоть, страсть, жестокость и нежность, кипяток, лава, яд и противоядие, боль и скорость, ломка, стремительный взлет и жесткое падение, торжество плоти над всем остальным миром.

Разум Фаины унесся в иную плоскость и больше не хотел воспринимать мир по-старому. Это было невозможно после всего, что между ними случилось в ту ночь.

Они позволяли друг другу все, что приходило на ум в огне этой страсти, и не могли насытиться. Наслаждение затмило все чувства, которые Фаине довелось испытывать в течение жизни. Если бы у нее было время отвлечься и задуматься, она бы осознала, что ни с одним земным человеком нереально перенести подобное.

Несколько раз Фаина плакала от возможности быть желанной этим существом, и демон растерянно вытирал ее слезы и ложился рядом, чтобы успокоить. Когда она приходила в себя, они продолжали, забыв об усталости и печалях, не заботясь о том, насколько их слышно.

Все это время ей казалось, что присутствие Яна дурно влияет на нее, отравляет ей жизнь, вставляет палки в колеса. Оказалось, только Ян и придавал происходящему некий загадочный смысл – даже до того, как появился рядом. Жизнь Фаины была всего лишь предвосхищением его визита. С самого рождения она стремилась к этому моменту, даже не зная, что он настанет.

Теперь загадки нет.

Перед нею – демон из преисподней, неумело натянувший на себя человеческий «костюм», чтобы попробовать людскую жизнь на вкус и запах. Хотя бы временно. А теперь она видит, какой он на самом деле. С рогами, когтями и даже неким подобием хвоста – рудиментарным отростком в районе копчика. И все это выглядит как изуродованное или сильно загримированное человеческое тело, вот только… ей неважно.

Думать о том, что на самом деле происходит, не было ни малейшего желания. Если это случилось между человеком и таким, как он, значит, это возможно. Конец противостоянию. Она отдаст ему себя, потому что желает этого. А дальше пусть будет что должно быть.

И грех сладострастия поглотил их до последней клетки, мышцы и нерва.

Глава XXXVIII,

в которой Фаину мучает любопытство

…ясно выраженная мысль о том, что дьявол создан подобно другим ангелам, что он по природе своей добр, обладает свободной волей и мог бы творить одинаково доброе и злое, но по собственной воле и вине стал злым и творит одно лишь злое.

Яков Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Сложно сказать или хотя бы представить, сколько времени прошло, прежде чем Фаина вернулась в состояние осознанного восприятия действительности, – часы, сутки, неделя?

Она пришла в себя от далекого, но настойчивого шума, повторяющегося с определенной периодичностью. Что же это было? Известный ей с малых лет, но давно забытый звук. Такие звуки издает лишь нечто огромное. Масштабное.

Например, океан.

Ее пробудил шум волн, в этом нет сомнений. Проблема лишь в том, откуда им здесь взяться. Крупных водоемов, а тем более ревущего моря, рядом с общежитием не было и не могло появиться за одну ночь.

Фаина настороженно вскинула голову, хмурясь и прислушиваясь к ощущениям, которые посылало ей собственное тело. Что-то пульсировало болью, но пока сложно было вычленить из общего потока ощущений, что именно.

Ее мутило, и голова покачивалась из стороны в сторону, словно внутри перекатывалось что-то грузное, тяжеловесное. Свинцовые шарики. У нее были такие в детстве, найденные в отцовском гараже, где всегда было так много интересного. Крошечные, но такие тяжелые, что ребенку сложно в это поверить. Фаина, конечно, выросла, но до сих пор порою вещи и события поражали ее, словно ребенка.

Как и то, что она видела перед собой сейчас.

Девушка приподнялась и осмотрелась. Непонятное помещение, в котором она находилась, не пропускало внутрь ветер, бушевавший снаружи. Выстроенное чьими-то умелыми руками из подручных материалов, оно крепко стояло под гнетом океанской стихии.

Шум волн становился все более отчетливым. Слух и прочие чувства возвращались к ней после мучительного забытья, прореза́лись заново, как коренные зубы на месте выпавших молочных. Пахло свежей древесиной, хвоей и чем-то напоминающим… молоко? С каждой секундой окружающая обстановка вызывала все больше вопросов. Но нельзя сказать, будто Фаина была слишком удивлена – она уже привыкла к состоянию, когда в упор не понимаешь, что происходит.

Вдруг девушка обнаружила, что ей трудно пошевелиться. Она осмотрела себя и увидела, что плотно закутана в плед из шерсти, и, кажется, именно он пахнет молоком, словно… эту шерсть недавно сняли с кормящей овцы.

Бред какой-то.

Фаине было тепло, но все же она выпуталась из уютного мягкого кокона. Одеяло отлично аккумулировало в себе тепло ее тела и остывало медленно. Одежду, обнаруженную под ним, она видела впервые – теплая, воздушная, шелковистая, из материала, подобного пледу, только в несколько раз тоньше. На ногах была пара вязаных носков.

Девушка попробовала встать. Промежность отозвалась режущей до искр в глазах болью. И не только она. Пришлось еще немного полежать, пока все не унялось.

Реальность возвращалась к ней крупицами, как и воспоминания. Последнее, что она запомнила отчетливо, – это чудовищная метаморфоза Янхъяллы из человека в то, чем он являлся на самом деле. Несмотря на теплую одежду, по шее побежали мурашки.

Впервые Фаина в полной мере ощутила, что значит выражение «волосы встают дыбом». Это когда ты внезапно и одновременно чувствуешь волосяные луковицы по всему телу, каждую из них. Как они наливаются чем-то густым и вязким, приподнимают волосок, вспухая под кожей, и пускают по нему эту электризующую жидкость, невидимую глазу.

Тысячами иголочек твое тело пронзает само себя, пока ты стоишь в оцепенении и скрипишь зубами. Вот что это такое.

Даже в момент его перевоплощения ей не было так страшно, как сейчас. А что же было дальше? Что между ними случилось? Сколько же времени прошло, если она оказалась здесь? И где Ян?..

Голова раскалывалась от вопросов.

Фаина сначала поднялась на четвереньки, чтобы не упасть от резкого подъема, затем постаралась встать на ноги, придерживаясь за деревянные стены. На пальцах осталась смола, пахла она приятно, успокаивающе, как свежая елка на Новый год, принесенная отцом с рынка. Стволы и ветки выглядят так, будто их совсем недавно раскололи, сломали, сорвали…

Где же она? Надо выбраться отсюда. Наружу. Там ответы. Правда ведь?

Но к тому, что увидит снаружи, Фаина не была готова. К тому же никаких ответов это не дало. Первым делом она увидела источник шума. Отсюда, с такой высоты, ревущий океан был как на ладони, хотя до него все еще оставалась широкая, в несколько сотен метров, полоса побережья, инкрустированная камнями разного размера и оттенка. Неровным полумесяцем океан вгрызался в сушу, занимая львиную долю видимого пространства.

Вода была практически черной из-за низкого сумрачного неба, затянутого серыми тучами. Ощущалось, что сейчас день, но из-за погоды создавалось впечатление, будто сумерки наступили раньше времени. Хотя это было скорее подобие сумерек, просто воздух здесь более плотный и густой, в нем есть что-то… чего нет в обычном воздухе. В нем словно бы тяжесть и оттенок.

Пару мгновений постояв на суровом ветру и не веря собственным глазам, Фаина пожалела, что не захватила с собой пару толстых одеял.

Эта мысль заставила ее обернуться и вскинуть голову. Перед нею возвышалась вручную сооруженная хижина из огромных ветвей и стволов многолетних хвойных деревьев, туго перетянутых толстыми веревками, будто бы корабельными. Там, внутри, она и очнулась. Хижина была геометрически выверенной и крепкой – она упрямо скрипела под порывами океанского дыхания, но стояла на месте, словно бы ввинченная в массивный кусок скалы.

Претерпевая холод, Фаина получше осмотрелась. Она стояла на пологом каменистом выступе. Поросший мхом и мелкой жесткой травой, он карнизом примыкал к скале, как гриб, растущий на стволе дерева, и кончался крутым обрывом. Подходить к краю категорически не хотелось, как и разгуливать по доступной территории: если упасть с такой высоты, с жизнью можно попрощаться.

Фаина обхватила себя за предплечья, ни в какую не желая уходить, пока не получит из этого ландшафта максимум информации. Похоже, ее хижина ютится на выступе огромного утеса, словно гнездо ласточки. Но кто-то построил это гнездо, и сейчас его не было рядом. Следовательно, существует путь отхода. Может, где-то за хижиной можно взобраться по скале наверх? Но, чтобы обойти ее, придется пройти по самому краю, а на это Фаина не готова.

Единственное, чего сейчас хотелось – это вернуться в теплую хижину, закутаться обратно в одеяла и ждать. Она не знала чего, но что-то явно должно случиться. Янхъялла не мог бросить ее здесь, иначе зачем ему так заботиться о ней? Облачить в теплые одежды и соорудить жилище, чтобы оставить умирать на скалистом выступе, выбраться с которого невозможно?

Или все это – вовсе не его рук дело?

Фаина прищурилась, повторно осматривая местность. Судя по состоянию растительности, грубой красоте пейзажа, хлещущему ледяному ветру и внутреннему чутью, складывалось впечатление, что это крайний север, забытое богом место, где холодно даже летом и практически нет людей.

Девушка приблизилась к краю, насколько позволяла смелость, и посмотрела вниз.

Под утесом дремали могучие темные камни, неподъемными глыбами наваленные друг на друга. От постоянной влаги поверхность покрылась крапинками желтых, белых и зеленых оттенков, превращая их в кладку огромных и пестрых драконьих яиц. Рассматривая их, Фаина думала, что они лежат на этом месте недвижимо, должно быть, тысячелетиями, так монументально они выглядели.

От подножия скал до кромки чернильной воды Фаина отчетливо наблюдала протяженность побережья, где-то непроходимого, каменистого и пористого, а местами песчаного: с разводами и полосками то светлее, то темнее, как слоистая запеченная пудра.

Ветер приносил соленый и едкий запах океана, островки жесткой травы редкими насыщенно-зелеными пятнами разбавляли местный ландшафт. Температура, по личным ощущениям, не выше десяти градусов, но близость моря и влажность воздуха все усугубляли.

Фаине захотелось побродить там, внизу, во всем этом великолепии, среди выброшенных на берег водорослей и останков рыб, среди камней высотой с одноэтажный дом… Но вместо этого девушка не выдержала и вернулась в хижину.

Внутри даже не верилось, что на улице царит неприветливая погода, – одеяла все еще были теплыми, и Фаина сразу опустилась в них. Еще раз осмотрев жилище, она заметила среди веток, которыми устлан пол, маленькую фляжку воды и тут же опустошила ее, даже не вспомнив о диабете.

Значит, оставив ее здесь, Янхъялла ожидал, что она может очнуться? Но где же он сам? И есть ли поблизости признаки цивилизации? На первый взгляд ей не удалось обнаружить их. Ни линии электропередач, ни лодочки на воде, ни пятнышек людей на берегу, ни мусора, оставленного ими… а ведь человек оставляет следы своей деятельности всегда и везде. Если в этих краях и обитает кто-нибудь, то явно не вблизи сурового берега.

По наличию материала для хижины нетрудно догадаться, что неподалеку есть лес. Фаина даже представила его себе – высокие дремучие деревья, темно-зеленые кроны, всегда влажные стволы натужно скрипят от непогоды, как вымокшая палуба старого судна…

Сейчас ей уже не было страшно, хотелось только, чтобы поскорее вернулся Ян, а вместе с ним и четкие воспоминания. Потому что все расплывалось, ход времени был утерян, а пространство проседало, выбрасывая фокусы, – не могла она очнуться здесь, просто не могла. Зачем ее перенесли сюда? Какие цели преследовали? Неужели это для ее же блага?

Ей нужны объяснения.

Фаина стала ждать, размышляя над происходящим, пока не услышала треск и острожные шаги. Она тут же выскочила наружу, чтобы рассеять догадки о собственном сумасшествии. Это был Ян в своем человеческом облике, тот самый Ян, которого она видела сотню раз в стенах общаги, сейчас стоял на клочке мшистой земли у хижины, непонятно как взобравшийся или спустившийся сюда.

Увидев ее, он в изумлении нахмурился и замер, затем положил в задний карман странной формы бутылочку из толстого стекла с жидкостью карамельного цвета. Горлышко было закупорено кусочком древесины.

– Наконец-то, – с нескрываемым облегчением произнес он, приблизился и обнял ее.

Вечно пылающее изнутри тело демона согревало лучше всех в мире одеял, собранных вместе. Фаина сразу ощутила себя в безопасности. Ян завел ее обратно в хижину, усадил и начал рассказывать.

Его голос, внешность, манера речи были столь пленительны, как будто раньше Фаина видела лишь тень Яна, а ныне узрела его самого, во всем великолепии идеальных форм и звуков, сочетающихся в пределах одного создания.

К тому же он смотрел на нее по-особому, мягко и игриво, каждым взглядом напоминая, что между ними случилось. Но только лишь взглядом, не более. Этого было предостаточно, чтобы Фаина все вспомнила – до мелочей и задалась логичным вопросом: как подобное вообще может выветриться из головы?

Впрочем, ее память всегда была чем-то неисследованным, как морские глубины: иные люди помнили, какого цвета были качели в их детстве по дороге в садик, Фаина же забывала даже те вещи, что катастрофически поражали воображение.

– Для начала спрошу: что ты помнишь?

– Я помню все, – отчеканила она.

– Ты помнила это, как только пришла в себя, или после того, как увидела меня?

– Второе, – поразмыслив, ответила девушка.

– Это очень хорошо, – обрадовался Ян. – Это замечательно. Значит, и правда работает. Я рад.

– О чем ты говоришь?

– Неважно, это просто мысли вслух. Фаина, то, что между нами случилось… – начал он, но видимое смущение сковало его, не позволяя продолжить мысль.

Девушка прильнула к нему и крепко обняла. Ян обнял в ответ, прижимая к себе это хрупкое тело и поглаживая по волосам. С ужасом он заметил, что от этих поглаживаний волосы Фаины, всегда такие сильные, густые и крепкие, теперь осыпаются и остаются у него на руках.

Но не так уж много, как следовало ожидать.

В целом удивительно, что она вообще осталась жива, да еще и так быстро пришла в себя, ходит, разговаривает как ни в чем не бывало. В который раз Янхъяллу до дрожи поразила колоссальная внутренняя сила, что кроется в этой девушке. Возможно, она протянет даже больше, чем он думал…

Ян незаметно стряхнул с ладони волосы и постарался придать лицу более беззаботное выражение. Сейчас он не хотел тревожить ее своими опасениями и прогнозами. Еще не время. Фаина отстранилась, словно услышала его мысли.

– Ты обеспокоен. Это связано с тем, что мы натворили?

– Натворили… – Он тяжело выдохнул. – Вот именно.

– Не ты один виновен в этом. Черт, это звучит совсем не так, как я хотела бы… почему мы вообще ищем виноватых? Ведь это было… просто безумно. Так сладко мне никогда и ни с кем…

Она осеклась, подумав, стоит ли вообще сравнивать такого, как Ян, с обычными мужчинами. Ведь у него опыта несколько сотен, а то и тысяч лет. При всем прочем он даже не человек, пусть и подобен людям.

– Я часто слышал такие слова, – печально хмыкнул Ян, – но еще никогда не мог ответить, что это взаимно. Ни одна земная женщина не сравнится с тобой, моя Фаина.

Янхъялла взял девушку за руку и поцеловал каждый палец, гипнотизируя взглядом. Он не лукавил перед нею, в каком-то смысле Фаина действительно стала у него первой за все времена, что он существует и наносит визиты в мир людей. Первой, кто принесла ему абсолютное удовлетворение и желание остановиться, не искать следующей жертвы. Первой, кто возлегла с ним, пока он в истинном обличье.

– Я так давно хотел тебя, – признался он, – так давно… и вот наконец это свершилось. Я не верю. Никогда еще я не прилагал столько сил, чтобы добиться желаемого. Но я получил высшую из наград и ни о чем не жалею.

Фаина подалась к нему, и они упали на одеяла, горячо целуя друг друга. Эти эмоции одурманивали, погружали в сладкое беспамятство и блаженство. Поэтому, когда Ян почувствовал женские руки на груди под свитером, ему стоило усилий прерваться.

– Нам нельзя делать это еще раз, – предупредил он, схватив ее запястья. – По крайней мере, не так быстро. Давай сначала поговорим. Неужели у тебя нет вопросов касательно происходящего?

– Давай поговорим. Вопросов много.

Фаина поднялась, чтобы лечь ему на грудь и обнять свободной рукой. Ей стало так хорошо и умиротворенно в его присутствии, что остальное поблекло, потеряло значимость. Даже навязчивая боль во всем теле отошла на второй план.

– Итак, сколько я была без сознания?

– Двое с половиной суток.

– Это потому что мы с тобой… сделали это?

– Да.

– Но почему с остальными девушками такого не случалось?

– Случалось, но в более мягкой форме, ведь с ними я был в человеческом облике. Они считали, что это переутомление от постоянных плотских утех, списывали на недосып или «головокружение от любви»… Люди так любят все романтизировать! Мне противно об этом вспоминать, просто я честен с тобой. Ты и сама знаешь, сколько их было до тебя… Бессмысленные дешевые трофеи, одна за одной. Я, наверное, был слишком жаден, чтобы остановиться. Насытиться тем, что имею. Я хотел отведать как можно большее количество, но все они были одинаковыми наростами вокруг интересующих меня отверстий. Прости за прямоту. Не стоит забывать, что между нами крепкая эмоциональная связь, при этом я долго и целенаправленно истощал тебя, так что мое влияние должно оказаться гораздо сильнее. Поэтому ты и отключилась после целой ночи со мной. Говорю как есть. Теперь нечего таить.

Фаина завороженно слушала его. Все ее существо активно впитывало необыкновенность происходящего. Она занималась любовью с гребаным демоном, которым оказался ее новый сосед по общаге. Вот до чего докатилась ее жизнь.

– По правде говоря, я не ожидал, что ты придешь в себя так скоро. Ты очень сильная, Фаина. Но у всего есть предел. Сейчас я бесконечно сожалею, что не предвидел всего этого и вовремя не остановился, когда начал… пожирать тебя по ночам.

Тут мысль его споткнулась, и Ян замолк, но девушка заверила его, что все нормально и они должны называть вещи своими именами. Теперь не имеет смысла что-то утаивать.

«Если бы я не был так беспечен и мог вообразить, что привяжусь к человеческой женщине, – размышлял Ян между тем, – я бы тогда не стал истощать ее еженощно, не стал бы сводить с ума, пытаясь выяснить, насколько ее хватит. Если бы я вовремя все понял, а не отрицал, она бы протянула еще немного. А потом я бы просто ушел. Теперь же сроки поджимают».

Этого он, однако, вслух не произнес.

– Я перенес тебя сюда, чтобы ослабить свою силу. Давным-давно я слышал, что такое может сработать: здесь люди верят в других богов и других демонов, и мне некем подпитываться в этих землях, а тобой я больше не стану… Это позволит нам побыть вместе. Еще немного.

Фаина ничего не ответила, лишь глубоко задумалась, равномерно дыша у него на груди. Ей не верилось, что она теряет силы и последнюю жизненную энергию. Не верилось, что скоро умрет. Она не ощущала этого, но знала, что это так: чувства обманывали ее, все, кроме интуиции. Да и Яну незачем лгать ей.

Однако она ощущала явственные уколы ревности при мысли о том, что он, должно быть, бывал в такой ситуации уже не раз и проделывал подобное далеко не с одной девушкой. За весь тот срок, что существует. И каждой твердил, что она уникальна? Неповторима? Что только с нею он научился чему-то, смог почувствовать?..

Сколько их было, буквально до смерти влюбленных в чудовище, которое может предоставить им только широкий ассортимент пыток? Но Фаина решила придержать эти мысли при себе.

– Что за бутылочку ты принес? Здесь поблизости живут люди?

– Живут, но не поблизости. Чтобы обезопасить их, я расположил нашу хижину так далеко, у самого моря. Видишь ли, мне стала противна собственная природа, и я не хочу никому причинять вреда. А в бутылочке – дар местных знахарей, которые все еще изготавливают невероятные исцеляющие напитки именно для таких случаев, как наш с тобой. Частичное восстановление после близкого контакта с нечистой силой.

– Частичное?

– Да. Потому что полное невозможно. Тем более в нашем с тобой случае.

– Не совсем понимаю тебя, о каком вообще восстановлении речь, если я скоро…

– Фаина. Это означает, что, если тебе удастся выжить, ты никогда не оправишься от того, что я сделал с тобою. И никакие лекарства в мире не помогут тебе, – холодно ответил Янхъялла.

Он стал гораздо жестче, подумала Фаина, промолчав. Или же… всегда был таким, просто сейчас она видит его настоящим, без притворства, в самой честной ипостаси. Она вдруг решила, что ей надо думать о том, как сбежать отсюда и найти людей, но стоило один раз посмотреть в темно-зеленые мрачные глаза, паршивые догадки выветрились из головы, оставив лишь смутное беспокойство.

Это же Ян, ее Ян… Разве она не пообещала ему, что примет его в истинной форме? Разве это обещание касалось только внешности? Нет. В большей мере это касалось его нутра.

– Может показаться, будто я груб с тобою, – заговорил он, неотрывно глядя на девушку, и протянул кисть, чтобы погладить ее по щеке длинным, красивым пальцем юноши, который мертв. – Но это не так. Просто я предельно искренен, ибо смысла в приукрашивании реальности больше не вижу. Мне хочется, чтобы ты знала всю правду, без смягчения, без сглаживания углов. Ты ведь достойна ее знать, по-другому во всем этом нет смысла. Ты обязана ясно понимать, что происходит с тобой сейчас и что ожидает в ближайшем будущем.

Фаина понимающе кивнула, заметив, как он помрачнел.

– Моя честность – побочный эффект уважения к тебе, а не желание продемонстрировать свое безразличие. Хочу, чтобы ты ощущала огромную разницу между этими двумя явлениями. Хорошо?

Девушка вновь кивнула, признавая его тотальную правоту.

– Так что не стоит остро реагировать на мои слова и что-то надумывать. Я знаю, ты это очень любишь, – Ян чуть улыбнулся, – лучше слушай и старайся запомнить как можно больше. А если тебе не понравится, что я говорю или как я это говорю, вспомни, кто я такой. Нежность, тактичность и обходительность – не моя стезя. Ведь я открылся тебе, полагая, что ты примешь меня… Я показал, какой я на самом деле, чтобы вопросов к моему поведению не осталось. Это не значит, что я не могу или не хочу проявлять заботу или понимание. Благодаря тебе я ощутил, что способен даже на это. Как бы странно это ни было для такого, как я. Со временем понимаешь, что даже вековые правила нарушаются, а константы крошатся, как известняк.

Фаина задумалась: Ян перенес ее сюда, соорудил эту хижину, чтобы ей было где спать и прятаться от холода (сам он вряд ли нуждается в укрытии, тепле и пище), нашел для нее одежду и одеяла, одел, укутал, наверняка находился рядом с нею, пока она была в отключке, возможно, переживал, а также принес ей снадобье, чтобы облегчить ее состояние…

Разве после этого можно сомневаться в том, что ему не все равно? Пора обращать внимание не только на слова и интонации, но и на действия.

– Ян, я понимаю: ты сделал многое, не свойственное тебе как виду, в отношении меня. Многое, чего ты никогда не делал для людей, – тихо заговорила она. – Я благодарна тебе за это. И помню, кто ты. Однако пока ты остаешься в человеческом облике, я машинально воспринимаю тебя как подобного себе, и…

– Хочешь, чтобы я вернулся к прежней форме? – слегка удивился Ян.

– Да, разумеется, я хочу. Так будет проще. Я не буду забываться. Будь рядом со мною самой натуральной версией себя.

– Ладно, – кивнул он. – Не уверен, что это правильно, но сделаю это. Сразу же после того, как ты выпьешь напиток. Держи. Выпей все, что есть.

Ян вытащил из узкого горлышка деревянную пробку, крепко сидящую там, и отдал пузырек. Фаина сделала первый глоток – вроде ничего особенного, густой травянистый горький напиток, привкус ромашки, чабреца и… зверобоя? Откуда вообще можно знать вкус зверобоя?

Пока она старалась выпить все до последней капли, Ян внимательно следил и рассказывал, как ему вновь пришлось влезть в человеческий «костюм», чтобы сходить к людям в ближайшее поселение, но когда нужный человек был найден, выяснилось, что маскировка не имеет смысла.

– Я всполошил всю деревню! Там очень редко появляются новые люди, – увлеченно рассказывал Янхъялла с видом столь непринужденным, словно сейчас ничего особенного не происходило, и Фаина пристально наблюдала за его эмоциями, ожидая какого-нибудь подвоха. – Тем более с такими запросами, как у меня. Тайна моей личности молниеносно вскрылась и развеялась северным ветром, достигла ушей каждого. Человеческое тело не помешало ведунье увидеть, что со мной что-то не так. А стоило упомянуть нечистую силу и зелье, которое требуется, сообразила, кто я и даже из каких земель. Странно, что она не испугалась, а сразу поставила ультиматум: она дает мне, что я хочу, а я взамен не трогаю их деревню и держусь как можно дальше. Очень сообразительная женщина. И смелая. Хотя в ее годах и с ее родом занятий смелость уже не выглядит как некое особенное качество, скорее как естественная часть натуры, что привела ее на это поприще и многократно усилилась годами опыта.

Фаина выпила до дна и теперь во все глаза смотрела на Яна, который превращался в себя настоящего прямо во время рассказа – обыденно и постепенно. По свитеру, который стал слегка не по размеру, побежали быстрые оранжевые искорки, и прямо на теле Яна он сгорел так же быстро, как синтепон, в который бросили спичку.

То, что минуту назад было ее соседом по общежитию, невозмутимо смотрело ей в глаза. Багровое, жесткокожее, черноглазое чудовище с горизонтально повернутыми, продолговатыми зрачками едва темнее радужки, с которой ранее сливались; с костяными наростами и язвами по всему телу, с увеличившимися рогами, неотразимое в своей естественности, но такое неестественное для привычного человеческого мира. Адепт хаоса и бесконечных страданий. Концентрация и апогей ее уродливой, болезненной жизни.

– Как себя чувствуешь? – Голос настолько низкий, что люди таким просто не обладают. Его словно исказили через специальное механическое устройство.

– Горько, – призналась она. – Больше никаких изменений.

– Хочешь, чтобы стало сладко?

– Да. – Фаина опустила глаза, смутившись этого бесстыдного предложения и своих всколыхнувшихся воспоминаний.

– Тогда иди ко мне.

Фаина села на него, обхватив ногами за поясницей на уровне рудиментарного хвоста, а руками за шею, и они долго целовались с закрытыми глазами, не позволяя себе ничего большего, но страстно этого желая. Затем Янхъялла отстранился, чтобы спросить:

– Скажи мне, я действительно лучшее среди мужчин, что было в твоей жизни?

– Действительно.

– Я услышал достаточно, – медленно кивнул он. – Ты помнишь мое полное имя? Можешь его назвать?

– Ян. Янхъялла… Янхъяллагорен… тагн.

– Верно. Мне льстит, что ты его так быстро запомнила. Даже не знаю почему.

– У меня ощущение, что мы говорим совсем не о тех вещах, о которых следовало бы, – призналась Фаина. – Как будто избегаем правды, чтобы изменить происходящее. Но умалчиванием мы ничего не добьемся. Просто потеряем время.

– У меня тоже такое ощущение. Фаина. Спрашивай, что тебе угодно. Я постараюсь ответить на все. Я и так нарушил уже слишком много запретов, чтобы заботиться о сохранении остальных тайн.

– Сколько мне осталось?

– Этого не могу предсказать даже я.

– Каков максимум?

– Если напиток подействует, около недели. Если нет – от одного до трех дней, в зависимости от личной выносливости.

«Но ты уже не протянешь столько, – с сожалением подумал он, – твой лимит я давно исчерпал, да и меня скоро выдернут отсюда, как только заметят, что я натворил».

– Времени очень мало, а у меня столько вопросов… – Фаина обкусывала кожу с обветренных губ, не зная, с чего бы начать. – Кирилл знал, кто ты такой?

– Кирилл самым первым узнал это. Я больше никому не хотел открываться.

– Это ты помог ему завоевать ту девушку, которую он долгое время безуспешно добивался?

– Да.

– Ты часто хотел убить меня?

– Какие крутые повороты в допросе, – заметил Ян, урвав время, чтобы обдумать ответ. – Да. Часто. Не знаю, как удавалось сдерживать это всепоглощающее желание. Наверное, лишь потому, что иногда оно перерождалось в вожделение иного характера.

Чтобы проиллюстрировать свою кровожадность, он стал в шутку кусать ее за шею, заламывая руки за спину, и Фаина хохотала, слабо отбиваясь от него, но продолжая упрямо сидеть на нем.

– Я тогда действительно обрезала волосы, а после они приросли обратно? Мне ведь не приснилось это?

– Все так.

– Но зачем? Зачем ты это сделал? Какое тебе дело до моих волос?

– Видишь ли, Фаина, в волосах кроется жизненная энергия человека, его стойкость, выносливость. Твои волосы в этом плане всегда поражали меня своей густотой и толщиной. Они говорили мне о непобедимой силе духа, о том, что тебя непросто сломить. Вызывали во мне возбуждение, интерес и желание проверить тебя на прочность. Наверняка ты слышала легенды о том, что долголетие человека кроется в его волосах. Обрежешь их, и сократишь себе жизнь. Или здоровье. В разных культурах поверье преломляется по-разному, но оно очень древнее. В тот переломный период тебе нельзя было терять свои волосы. И я очень удивился, увидев тебя без них. Если бы я оставил все как есть, ты бы сломалась окончательно. И не лежала со мной сейчас здесь, удивляя своей живучестью.

– Сила в волосах… – задумалась она и вдруг вспомнила: – Ты не мог ко мне притронуться, когда они били тебя током.

– Именно. Они защищали тебя, пока ты сама этого не понимала. И это была надежная защита. Даже от такого, как я.

– Нечистая сила боится электричества?

– Как бы тебе сказать… Это лишь в человеческом понимании – ток. Для нас это большое скопление направленной энергии, которая может навредить нам, если исходит от определенного человека. Нечто вроде системы самозащиты. Но это грубое и слишком простое объяснение.

Фаина затрепетала от новой волны вопросов, затопивших ее сознание. Она продолжительно выдохнула и приготовилась.

– Так. Значит, ты демон.

– А ты человек. Я полагал, очевидное мы не обсуждаем.

– Я просто хочу все систематизировать. Все, что мне известно. Последовательно. Для этого мне придется задавать даже очевидные вопросы, – терпеливо объяснила она.

– Я понял тебя. Готов отвечать.

И демон лег на спину, закинув обе руки под затылок – этот машинальный жест выдавал то, что Ян больше всего презирал в себе: слишком очеловечился. И когда он делал что-то такое, что запросто делают люди, оставаясь при этом в своей настоящей шкуре, у Фаины скулы сводило от диссонанса.

Теперь он лежал, слегка утомленный беседой, и глядел в потолок хижины, словно мечтатель в небеса. Только травинки в зубах не хватало.

Порой Фаина спрашивала то, что, на первый взгляд, к делу не имело никакого отношения. Лишь ей было известно, почему это играет роль. Серьезные и правильные догадки чередовались с несущественными, мелочными, примитивно-человеческими.

Были и те, на которые она знала ответ. Про исчезновение монет или штопора, про сломавшийся турникет, про уколы иголками… Про общее недомогание жителей общаги, кровь, головную боль и тошноту, боль в зубах и другие симптомы, напоминающие радиационное облучение.

Ян был терпелив.

Временами его подробные и слишком честные ответы омрачали Фаину или заставляли задуматься на несколько минут (в такие моменты он не трогал ее, а просто ждал) или же, напротив, взбудораженно хлопать в ладоши, восхищаясь своей догадливостью.

Янхъялла понимал: ей важно услышать все это именно от него, чтобы внутри себя преобразовать огромный объем информации во взаимосвязанную череду событий и вытекающих фактов. Чтобы не осталось ни одного пробела, который сводит ее с ума. Он очень старался помочь ей в этом, попутно размышляя над тем, что ему стоит уйти, как только она уснет. А, судя по состоянию волос и кожи, силы начнут покидать ее весьма скоро.

Он знал, что обязан уйти, чтобы она выжила, но не подавал виду, будто что-то идет не так. Пусть лучше она считает его жестоким и безразличным, чем он на самом деле таким окажется по отношению к ней.

Нет, он не скажет ей, что скоро исчезнет. Но, если не сделает этого, будет презирать себя. Немногим предшественницам Фаины он позволял умирать у себя на руках – из эгоизма, из внутреннего уродства проистекало желание быть с ними до последнего вздоха и убивать своим присутствием.

Но Фаине он не позволит умереть.

Только ей одной.

Напиток, основная цель которого – подлатать физическое состояние жертвы, должен помочь, но самое главное остается за ним – испариться, будто его и не было, оставив после себя как можно меньше ментальных следов и воспоминаний. Напиток справится с симптомами, но не с самой заразой. Так все устроено.

Несмотря на внутренние волнения и неприятные мысли, Янхъялла лежал на спине, много говорил и вел себя крайне естественно, по-человечьи, не вызывая подозрений.

Внезапная любознательность девушки поражала Яна, который уже выдал слишком много тайн, неведомых обычному человеку. Вряд ли его за это уничтожат, но психика Фаины пострадает. Хотя там все пошатнулось задолго до его появления.

Всегда столь безразличная к окружающему миру, ныне Фаина распахнула в себе неутомимую жажду узнать, как все устроено на самом деле – от существа, которое может это поведать «из первых уст». Она извергала из себя бесконечный поток вопросов, захлебываясь, один порождал другой и тянул его за собой, словно на крючке поднималась целая сеть с подвешенными на ней грузиками.

Несколько раз Фаина тянулась к его неприкрытому члену, но Ян тактично останавливал ее. Он и так слишком долго и безжалостно сношал тело, которое вовсе не создано и не подготовлено для физической близости с демоном. В течение процесса девушка неоднократно теряла сознание на несколько секунд, но, когда приходила в себя, умоляла его продолжить.

Ян не мог допустить еще одного раза.

Вместо этого он, вернув одной своей руке человеческий облик, чтобы избавиться от опасно острых когтей, долго и медленно ласкал Фаину средним и указательным пальцами, поражаясь количеству смазки и количеству оргазмов, тихонько сотрясающих ее слабое тело. Пока он, едва касаясь клитора, мягко массировал его, иногда погружаясь внутрь, дабы сделать пальцы более скользкими, девушка полулежала на нем, спиной откинувшись ему на грудь, жалобно стонала и хныкала, выслушивая, какие мерзости и нежности он нашептывает ей на ухо.

Она нуждалась в такой анестезии, а он с удовольствием предоставил. Их раскаленные органы пульсировали в мучительной, но запретной близости, и Ян тоже стонал в унисон с девушкой, хрипло и несдержанно, отчего возбуждался еще сильнее.

И вновь он недооценил Фаину и ее выносливость. Лишь через пять часов непрерывных ласк, тяжелых вопросов и не менее тяжелых ответов, жарких поцелуев и минутных размышлений с пустым, обреченным взглядом в никуда она выдохлась, сползла с него, и сон сморил ее прямо на груди мучителя.

Как только Ян услышал, что Фаина, закинув на него руку и ногу, тихонько засопела, словно наевшийся котенок, он с ужасом осознал, что не сумеет исполнить то, что от него требуется.

Бурю чувств вызывала в нем эта стойкая, любопытная, хрупкая девочка. И не было ни малейшего желания отрываться от нее. Ее прямолинейность и искренность подкупали, прежде он ни разу не встречал людей с подобным набором качеств, ни в один свой визит.

Возможно, именно таких он всегда и искал. Таких, как Фаина. Но не находил, поэтому возвращался снова и снова, под предлогом растления и развращения человеческих душ и тел.

Сколько она еще продержится?

Об этом не хотелось и думать, но мысль мучила сама по себе, червем-паразитом ворочалась в груди. Сколько у них времени? И не лучше ли не подвергать ее лишнему риску, а уйти прямо сейчас, возвратив ее туда, откуда взял? Туда, где нашел ее. Как обнаружить в себе решимость сделать то, что должен, а не то, что хочешь?

Ян этого не знал. Он не понимал, как ему поступить. Долг и желания боролись внутри него, причиняя нестерпимую боль в груди. Лишь когда он прислушивался к ее тихому, равномерному дыханию, ему становилось легче.

Фаина была так беззащитна, так… притягательна! Ему хотелось бы быть кем-то, кто сумеет обеспечить ей безопасность, уберечь от всякого зла… увы. Он не мог спасти ее от главной угрозы, от себя самого.

Как бы хотелось ему быть человеком и провести с этим созданием короткую жизнь. Не мучиться оттого, что убивает Фаину, просто находясь рядом, что ничего не может ей дать, кроме страданий. Природу не побороть, таков уж он есть. Как болезнь, только хуже. Неизлечимая болезнь, от которой никогда не будет вакцины.

Зло.

Необходимо все в себе уничтожить, чтобы эта девушка осталась жить. Подумав об этом, Ян нежно обнял ее и прислушался к дыханию и стуку сердца. Похоже, она все еще достаточно сильна, чтобы выносить его присутствие. Неужели помогает напиток? Возможно, имеет смысл побыть с нею до самой критической точки… Но горькая усмешка расцвела и тут же завяла на губах: эта точка давно уже пройдена, а он все откладывает на потом то, что нужно было сделать давно.

И так будет, пока она не умрет.

Уходи же, Ян, сколько еще ты планируешь тянуть? Больше нельзя медлить. Если ты не уйдешь, будешь ненавидеть себя весь оставшийся срок, а он у тебя немалый. Ты не хочешь ее смерти. Хоть разок побудь для кого-то хорошим. Пожертвуй парой лишних дней вместе с нею, чтобы девочка выжила и забыла о тебе.

Забыла! Чудовищная несправедливость.

Но разве ты сам не забудешь ее, вернувшись? Разве не выветрят из себя все эти людские чувства, оставив только сухой каркас пережитого опыта и разведанной информации о более эффективных пытках? Разве Врата не подействуют так, как делали это всегда?

Возможно, в этот раз все будет иначе.

Ведь они захотят наказать его.

Ян так углубился во внутренние рассуждения и самобичевание, что при всей своей чуткости даже не заметил, как Фаина открыла глаза и ритм ее дыхания и сердцебиения изменился. Смутное воспоминание о себе самом, о том, что он должен был сделать, шевельнулось внутри, но он подавил его.

Глава XXXIX,

в которой Фаина умоляет не уходить

Все боги и черти, которые были когда-либо, будь то у греков, китайцев или у зулусских кафров, все они в нас, все налицо как возможности, как желания, как выходы из положения. Если бы вымерло все человечество и остался один-единственный, сколько-нибудь способный ребенок, которого ничему не учили, то этот ребенок снова обрел бы весь ход вещей, снова смог бы создать богов, демонов, рай, заповеди и запреты, ветхие и новые заветы – решительно все.

Герман Гессе, «Демиан»

– Знаешь, а я ведь всегда хотела побывать именно в таком месте, как это, – ясно произнесла она, словно и не спала мгновение назад.

– Хочешь прогуляться по берегу? – предложил Янхъялла с надеждой, что у нее хватит на это сил.

– Очень.

Демон помог ей встать, заметив, что у девушки кружится голова и движения она почти не контролирует. Дурной знак. Он понимал, что зелье не поможет в полную силу, если он постоянно рядом, но ничего не мог с собой поделать.

Они вышли на мшистый выступ утеса, где гнездилась их хижина, и полной грудью вдохнули холодного воздуха. Ян поддерживал ее за локоть, опасаясь, как бы она не свалилась вниз. Не то чтобы он не успел ее спасти, сорвись она вниз, просто не хотел для нее лишнего стресса.

– Как ты себя чувствуешь?

– Так светло, – заметила она, задумавшись, – все еще так светло… уже утро? Я долго спала?

– Недолго. Здесь полярный день, Фаина. Ночью тоже светло. Поэтому мы можем пройтись.

– Но как мы спустимся? – Девушка с опаской выглянула за край обрыва.

– Предоставь это мне.

Янхъялла крепко прижал ее к своему твердому шершавому телу, и Фаина услышала звук, очень напомнивший звук из детства, который она слышала по ночам, – взрослые говорили, что так потрескивает кинескоп в «уставшем за день телевизоре».

Она моргнула, не успев понять, что именно изменилось. Ян отошел на пару шагов, позволил осмотреться. Оказалось, они уже стоят на берегу, так далеко от утеса с хижиной, что можно идти туда спокойным шагом около сорока минут. Вполне достаточно для прогулки.

Фаина запрокинула голову и стала разглядывать непроницаемое светло-серое небо. Полярный день… Она никогда его раньше не видела. Солнце, купаясь в плотной дымке, не садится за горизонт, лишь бесконечно висит над ним, будто что-то схватило его и не позволяет скрыться. Удерживает в плену.

– Завораживает.

– Идем. Ты ведь хочешь все тут осмотреть, верно?

Янхъялла протянул когтистую лапу, и Фаина, схватив широкую горячую ладонь, пошла рядом со своим проводником, озираясь по сторонам, словно дитя, которого впервые привели в парк аттракционов.

Океан неустанно шумел, нагоняя на берег новые и новые волны – то крупнее, то мельче, то пенистые, то прозрачные. Накатывая и отступая, они оставляли после себя темные следы, и почему-то за этим хотелось наблюдать часами, словно тебе откроется какая-то тайна.

Песок под ногами чередовался с мелкими камушками и ракушками. Гигантские, выброшенные на берег коряги, покрытые зеленой тиной, были так крепко пропитаны соленой влагой, что уже, наверное, никогда бы не высохли. Издалека их можно было принять за диковинных форм созданий, выползающих из терпкой морской воды.

Отсутствие прямых солнечных лучей придавало ландшафту особый оттенок сумрака, и в плотном воздухе перемещалась осязаемая тленность всего сущего. Останки рыб, порой весьма крупных, судя по скелетам, были единственным доказательством, что в этих краях водится что-то живое.

Крупные камни, попадавшиеся на пути, имели столь причудливую форму, словно бы кусок пластилина небрежно помяла и забросила сюда чья-то исполинская рука. Их крутые полированные бока, обглоданные приливами до невероятной гладкости, поблескивали от влаги.

Фаине захотелось взобраться на один из валунов, и Ян не мог отказать ей в этом. Жизнь этой девочки скоро прервется из-за него. Как он может лишать ее последних маленьких радостей? Возможно, этот камень сделает ее счастливой.

Ян помог девушке залезть на него, поддерживая сильной конечностью и каждую секунду предупреждая о том, что поверхность покрыта зеленой слизью, он скользкий и влажный и перемещаться по нему следует осторожно.

Девушка взобралась на самый верх, села, свесив ноги, и закрыла лицо руками, едва сдерживая горючие слезы. Ян смотрел на нее и не знал, что сказать, чтобы остановить отчаяние, внезапно взявшее над ней верх.

– Почему именно сейчас, – горько всхлипнула она, и Яну стало плохо, когда он увидел ее лицо. – Почему именно со мной. Почему я не могу быть счастливой. Почему мир так несправедлив. Почему ты должен уйти или я – умереть. Почему по-другому никак нельзя. Почему впервые в жизни я вижу смысл в своем существовании и у меня есть ты, но все это скоро кончится, и по-другому не могло сложиться. Почему. Я не хочу, чтобы все было так. Ты нужен мне. Ты нужен мне очень сильно, Ян. Без тебя ничего не имеет смысла и цели. Не будет прежним. Я не хочу и не стану принимать реальность, в которой не будет тебя! Я ее никогда не принимала, пока ты не появился.

В ней было столько горя и отчаяния, что она задавала вопросы, забывая о вопросительной интонации. Это не имело смысла, потому что никто не ответит ей.

Казалось, Фаина взобралась туда только затем, чтобы выговориться, не сдерживаясь. Как на трибуне. Ей нужна была дистанция от него. Иллюзия независимости от Яна, чтобы высказать все, что накопилось. Люди – такие интересные создания. Практически всесильные, но при этом очень слабые. Фаина продолжила кричать, захлебываясь и местами заикаясь:

– Все это так глупо. Так бессмысленно! Я н-ненавижу свою жизнь. В ней было мало хорошего. Но стоило хорошему п-появиться, стоило мне ощутить себя любимой, особенной, нужной кому-то… ВПЕРВЫЕ ЗА СВОЮ НИКЧЕМНУЮ ЖИЗНЬ! И все должно быть уничтожено. Стерто. Чьей-то несправедливой волей. Я не хочу принимать такой порядок вещей. Я не б-буду его принимать. Мне он не нравится. Кто придумал эти правила. Кому от них проще живется. Я не хочу, чтобы ты уходил. Янхъялла. Ты не можешь меня оставить… я не смогу без тебя. Я просто не смогу. Ты ведь все время был со мной. Задолго до того, как ты придешь, я предчувствовала тебя, моя жизнь предвосхищала твое появление, со мной не могло случиться иного, только ты!

И она, сидя там, наверху, зарыдала с новой силой, больше не пытаясь что-то говорить или закрывать лицо. Океан внимал ей, пытался утешить, заглушить ее боль шумом волн, и ветер торопился высушить слезы на изможденном лице.

Ян глядел на свою Фаину и чувствовал себя ничтожным и беспомощным. Что-то трескалось у него в груди, сопровождаясь нестерпимой мукой. Он знал, что Фаина ощущает то же самое и это ничем не унять. Позволив девушке выплакаться, он осторожно снял ее с камня обратно на песок. Она более-менее успокоилась, но пришлось еще долго ее обнимать, закрывая своим телом от порывистого ветра. Впрочем, такая перспектива вряд ли могла расстроить их обоих. Им не хватило бы вечности, чтобы просто стоять, прижимаясь друг к другу.

Потом они взялись за руки и направились дальше вдоль кромки темной воды. «Говоришь, что не сможешь без меня, – думал Ян, глядя перед собой, – но на самом деле все наоборот. Ты умираешь, Фаина. Медленно умираешь. Это со мной ты не сможешь, а не без меня. Без меня тебе наконец полегчает, только ты этого не поймешь прямо сейчас. Ты слишком ко мне привыкла. Пристрастилась, словно к наркотикам. Почему всего этого я не могу произнести вслух?.. Может, потому что все это не такая уж правда».

Как только Ян видел или чувствовал, что на ее глаза вновь непроизвольно наворачиваются слезы, он останавливался и обнимал ее до состояния полного спокойствия, а его жесткие волосы впитывали соленую влагу любимой женщины, словно прощальный подарок.

Наконец она пришла в себя настолько, чтобы продолжить задавать вопросы, по-прежнему волнующие ее. Ей хотелось узнать как можно больше, пока она еще жива. Или пока он не ушел.

– То, как мы видим мир, и то, какой он на самом деле, – тождественно?

– Нет. Визуальный мир – сплошной обман. Вообрази себе, что ваши глаза – проекторы, а мозг – пленка. Вы сами выворачиваете мир из вашей головы наружу. По определенным установкам, договоренностям или, лучше сказать, программам, которым тысячи лет. На самом деле все устроено… иначе. Точнее, не устроено вообще никак. Это сложно объяснить. Люди не умеют принять полное отсутствие чего-либо. Отсутствие времени, расстояния, объектов. Информационный вакуум. Поэтому ваш мозг наполняет окружающий мир тем, чем вам удобно и привычно. Камнями. Ландшафтом. Водой. Пейзажами. Наполняет ровно до той границы, куда люди успели добраться. Копнете глубже – и там тоже не будет пусто. Границы просто нет.

– Неужели всего этого не существует? – Фаина обвела руками пейзаж. – Ведь я чувствую это. Воду, землю. Камни. Физически ощущаю. Неужели я это придумываю?

– Нет. Не одна лишь ты, не ты лично, в том и суть. – Тут Ян тяжело вздохнул, осматриваясь. – Фаина… Как сложно объяснять человеку то, что понимаешь на уровне интуиции и даже глубже. Вот ты же знаешь, что красный – это красный, а не черный или голубой. Но как объяснить слепому от рождения, что красный – это именно красный, и рассказать, какой он, не имея путей сравнения?

Фаина задумалась, затем сказала:

– Я не слепая. Я постараюсь понять.

– Ты не слепая и даже не глупая. То, что ты вообще задала такой вопрос, наводит на мысль о твоих вполне логичных сомнениях по поводу известного тебе мироустройства. Сомневаться – хорошо. Просто замечательно. Только глупцы ни в чем не сомневаются и все принимают на веру. Но помни, кто это тебе говорит. Наверняка ты не раз ощущала некоторые шероховатости в ткани мироздания, из которой пошита твоя повседневная «одежда», оттого у тебя и возникли вопросы.

– Но не у каждого в жизни появляется тот, кто сможет на них ответить, – улыбнулась она сама себе. – Можно считать, что мне повезло. Хотя заплатить придется дорогую цену.

– Ответить-то я отвечу. Но понять мой ответ – дело совсем другое. И зависит только от тебя. Впрочем, я не имею права в тебе сомневаться. Это было бы неуважением с моей стороны.

– Песок, по которому мы идем, камни, которые мы видим, море, которое мы слышим, – реальны?

– А что такое реальность? То, что ты видишь и можешь потрогать? То, к чему ты можешь применить набор своих органов чувств? Ты сама наполняешь окружающее реальностью. Реальность льется из тебя. Пока ты не увидишь эти камни и эту воду – их не существует.

– Вообще или для меня?

– Скажем так: они есть, но лишь в состоянии набросков. Эскизов. Или… Не силен в человеческих аналогиях. Программисты, с которыми я общался среди студентов, описали бы это точнее, чем я… Возможно, здесь уместен термин «скрипт». Представь, что какой-то механизм срабатывает, только когда ты с ним взаимодействуешь. Реальность тоже прогружается, причем для всех одинаково, конвенционально.

– Это как?

– Это… когда много людей придумали объект и запомнили, как он выглядит, какой он на ощупь, на вкус или запах. Договорились, что это такое, запомнили и передали в генетической памяти. Как все срабатывает, ты не увидишь. Только последствие.

– Ничего не понимаю, – призналась она. – Но ты забавно объясняешь. Выходит, камни существуют как линии в раскраске, и когда я вижу их, я закрашиваю их, и они обретают все известные мне свойства. И с другими людьми так же. Вещи находятся на своих местах, как архивы, которые мы каждый раз заново распаковываем?

– Вам необязательно распаковывать их каждый раз заново. Один раз распаковав, вы уже будете видеть их именно в таком состоянии все последующие разы. Потому что запомните их такими, и в вашем коллективном сознании появится новая ячейка. Потому что камни – именно такие, какими вы увидели/придумали их в первый раз. За всю жизнь человека свойства камня не изменятся. Понимаешь? Важно то, что человек запоминает, впервые познавая мир. Красный – это красный. Даже если он был красным в самый первый раз, а во все остальные миллионы раз там вообще не было цвета.

– Или не было камня.

– Да.

– Пустая раскраска… Кажется, я начинаю понимать. Но вопросов все еще слишком много. Это не дает сосредоточиться.

Ян ничего не ответил, предоставив ей время подумать. Кто создал «архивы» вещей и от каких образцов отталкивался? Почему все устроено именно так? Мир – компьютерная симуляция и вещи в архивах легче хранить? Иначе что, графика подгружаться не будет? Начнутся баги? Уже похоже на бред. Наверняка все сложнее, чем в видеоиграх…

– Я существую?

– Сама как считаешь?

– Я уже ни в чем не уверена.

– Стоит отдать должное Декарту, он оказался ближе всех к истине. Cogito ergo sum. Мыслю, следовательно, существую. Вот только на деле говорить нужно не только за себя. Все окружающее существует, потому что человек мыслит. Никак иначе. Источник существования всего, что ты видишь вокруг себя, – мыслительные процессы людей на протяжении сотен поколений.

– Но ведь архивы кто-то создал. Как и механизм, который автоматически открывает их для нас.

– Фаина, не сходи с верного пути на путь буквального толкования аналогий, – пожурил Ян, и девушке стало стыдно за свою глупость.

Пропасть между ними возрастала, становилась все более мучительной. Вещи устроены таким образом, что им двоим нельзя быть вместе. Возможно, неспроста все именно так. Есть определенные правила, которые нельзя нарушать, как нельзя не обжечься, сунув руку в огонь.

– Прошу, не делай из меня идиотку. Я всего лишь человек. Который к тому же долгое время жил в добровольной изоляции от здорового социума. Я совершенно ничего не знаю. Расскажи мне все.

– Во-первых, у меня нет цели унизить тебя. Сейчас я скорее чувствую себя отцом, которого ребенок мучает вопросами в стиле: почему вода мокрая? Не обижайся. Во-вторых, поведать тебе абсолютно все я не успею, у нас не так уж много времени. А мир велик и многогранен, и знаний о нем накоплено множество. В-третьих, это же совсем неинтересно – просто рассказывать. Гораздо приятнее думать, критически мыслить, слагать гипотезы и видеть, как из руин сомнений взрастает нечто осмысленное…

– Да ты просто хочешь сделать из меня дурочку, – обиделась она.

– Ну, не-е-е-ет, – хищно заулыбался Ян, притянул ее к себе, и на несколько минут оба забылись во вкусе друг друга.

– Тебе не холодно?

– А что есть холод? – спросила Фаина, подражая его манере речи, и Ян громко засмеялся, отчего девушку передернуло.

Слишком много зубов.

Слишком большой рот, пожалуй, его можно назвать пастью… черная глотка, демонический хохот. Человеческие привычки идут вразрез с его настоящей натурой, и это… вызывает оторопь.

– Помню, как впервые услышала твой смех. Я стояла на кухне и мыла посуду, а вы с приятелями пришли пить чай. И болтали о спектакле у меня за спиной.

– Думаю, ты поняла, что я очень хотел, дабы ты обернулась на нас. Я все для этого делал.

– Серьезно?

– Разумеется. – Ян был до смешного самодоволен.

– Обернуться и посмотреть на всех вас было бы неуместно. Ведь я занималась своими делами, а вы своими. Не хотелось лезть в ваш разговор.

– Я подавал тебе сигналы. Можно сказать, провоцировал твое любопытство. Ну очень хотел, чтобы ты обратила на меня внимание. Сейчас понимаю, что уже тогда в твоем присутствии вел себя как мальчишка. Ты как-то влияла на меня… хотелось с тобой играть. Подтолкнуть когтистой лапой, взрыкнуть и смотреть, что же ты будешь делать дальше. В какой край подашься. И будешь ли вообще убегать.

– Жестоко.

– Да, – легко признал он.

– Ты сказал тогда, что не отождествляешь себя с людьми. И твои дружки возмутились. Держу пари, сказано это было для меня.

– Верно.

– Но почему ты отказался играть самого себя, для меня до сих пор загадка.

– Играть самого себя – фарс. Нужно оставаться самим собой. А роли существуют, чтобы перевоплощаться. Играя сам себя, я бы слишком увлекся. Постановка и так была… эпатажной.

– Я бы сказала, шокирующей. И все же ты отменно подходил на эту роль. Твой приятель верно выразился: убедительно играть дьявола может лишь такой мерзавец, как ты.

– Знаю. Но это был мой проект, моя попытка постичь человеческую душу и аллегорически высказаться. Я хотел посмотреть ее со стороны, как и ты, а не находиться внутри нее. Этой постановкой я пытался намекнуть тебе, что я – первородное, концентрированное зло. Но при всем этом… испытываю к тебе определенные чувства. Которые испытывать, мягко говоря, не должен. Как я уже упоминал, мир неустойчив, словно зыбучие пески. Порой наступают времена, когда границы размываются, а четкие правила терпят метаморфозы… Тебе понравился спектакль?

– Не знаю, можно ли это так назвать. Понравился – блеклое слово. Он врезался мне в память и вызвал много эмоций. Очень противоречивых… в основном я пыталась понять, зачем ты мне это показал, почему мое присутствие было настолько важным. Но теперь вопросов не осталось. Кроме одного.

– Какого же?

– Ты действительно растлевал и убивал детей?

Янхъялла застыл на мгновение, с новым выражением осматривая Фаину.

– Я ведь должен оставаться честным с тобой? – уточнил он, нахмурившись.

– О, господи. – Ее вдруг затошнило, и пришлось отстраниться на пару шагов. – Не отвечай. Пожалуйста. Не отвечай.

Ей вспомнилась финальная сцена спектакля. Разорванный живот девочки, кишки, окровавленный рот Ясперса… Все такое натуральное, такое настоящее – еще немного, и почуешь запах. В итоге Фаину вырвало водой, лишь после этого стало полегче.

Вновь глянув на Янхъяллу, она не испытала отвращения, лишь четкую решимость принять его даже таким. «Даже таким? А разве ты не знала, каков он? Не была предупреждена, причем не единожды? Не знала, на что идешь? Ты ведь любишь его. Все равно любишь его. Несмотря на все, что он тебе расскажет. Тебе известен итог. И он не изменится.

Это твоя единственная константа. Самая твердая почва под ногами. Неспособность вести счастливую жизнь вынуждает искать радости в иных вещах, отсюда притяжение ко всему, что несет отвращение и муку. А еще ты уверена, что заслуживаешь их».

– Прости, – сказал Ян, не зная, чем помочь. – Мне вернуться в человеческий облик?

– Нет! Не надо. Пусть правда остается правдой.

– Есть истины, которые сложно принять. Даже если думаешь, что справился. Стоит через какое-то время вспомнить об этом, и…

– Пожалуйста. Не надо. Лучше отвлеки меня.

– Спрашивай.

– Ад и рай существуют?

– Существуют, но это не физические места, куда можно попасть в, условно говоря, реальности, а скорее метафизические изолированные хронотопы. И существуют они только потому, что придуманы человеком и подкреплены многовековой культурой. Как и многое другое.

– Что значит придуманы и подкреплены? Разве не наоборот все должно быть?! – почти возмутилась она.

– Среди некоторых сатанистов (довольно забавные ребята) бытует мнение, что Бог создал людей как животных, а Дьявол наделил их разумом, вследствие чего люди способны к познанию, а значит, и к страданиям. Это гипотеза, в которую очень легко поверить, я согласен, в нее даже хочется верить. Особенно если почитать Библию и много раз наткнуться на посыл о том, что знания – сущее зло. Любая религия внушает людям упование на чудо и веру, но отказ от критического мышления, отрицание познания и даже отвращение к нему. Наказание за саму попытку. Ведь она означает недопустимое сомнение.

И вот к чему я веду. На самом деле разницы между материальным и нематериальным миром не существует. Граница весьма зыбкая и текучая, пересечь ее не составляет труда, особенно для тех, кто ведает о ней. Так или иначе, существует все, что придумано людьми, Фаина. В зависимости от того, как долго это держится в умах и памяти отдельных индивидов и человечества в целом, придуманное может перейти или не перейти из мира идей в мир вещей. По большому счету то, что создано разумом и очень давно зафиксировано людьми в виде тех самых архивов, с огромной вероятностью существует, если люди все еще о них помнят и используют. Так работает Вселенная.

– Чем раньше случилась распаковка архива и чем чаще его использование, тем быстрее его содержимое станет частью… объективной реальности? – выдохнула Фаина, поразив Яна тем, что схватывает самую суть.

«Чем ближе она к смерти, тем острее ее ум».

– Грубо говоря, да. Мозг человека и коллективный разум человечества напрямую связаны между собой и наделены колоссальной созидательной энергией. Люди просто не умеют с этим обращаться и создают что ни попадя. Словно неуклюжие дети. Да. Люди пока что все еще дети, которые, поставив стремянку, берут с верхней полки предметы взрослых, чтобы казаться старше, но совершенно не знают, как ими пользоваться. Им никто не объяснил, как ими пользоваться. Почему? Может, забыл или не посчитал нужным. Или люди оказались куда глупее, чем планировалось. Тем не менее среди вас есть очень занятные экземпляры, в которых проглядывается человек новой ступени, новой формации, сокрытый под налетом паранойи или более серьезного психического расстройства. Все ненормальные – это просто иной подвид. Который действительно представляет опасность, но не ту, которую подразумевают люди. Опасность для общего механизма созидательного мышления, потому что свой они не контролируют и… этим могут пропускать «вирусы». Бред сумасшедшего – угроза, причем заразительная.

– Стоп. – Девушка поразмыслила несколько секунд. – Хочешь сказать, что… мысль материальна? Мы сами формируем реальность? – Фаина даже остановилась, настолько ее поразили рассуждения Яна, на первый взгляд утопические и не совпадающие с жестокой действительностью, в которой редко когда что-то идет по твоему желанию.

– Нет, Фаина. Ты вновь устремилась не в ту сторону и мыслишь слишком локально. Заметила блеск монеты в воздухе и уже приготовилась услышать звон ее падения. Но ей не обязательно падать или издавать звук при соприкосновении с землей. Не мысль материальна. Мысль лишь рождает импульс, вследствие которого вещи и явления переходят из одного состояния в другое. Из архивов – в формируемую условную реальность. Ты ведь не называешь пистолет убийством, хотя понимаешь их смежность. Мысль есть инструмент.

Иными словами, все, что человеческий разум может себе представить, – уже существует. В мире идей или в мире вещей – зависит от времени, в течение которого люди помнят о том, что «распаковали». Люди придумывают вещи и явления, и чем больше людей о них знают, чем дольше об этом говорят, не забывая, тем скорее придуманное перейдет из мира идей в мир вещей, станет материальным благодаря мысли, поддержке коллективного разума. И лишь потом, уже обретши физический облик, эти вещи могут взаимодействовать между собой. Так и выглядит мир, в котором ты никак не привыкнешь жить.

– Выходит, – осторожно начала Фаина, наблюдая за тем, как к ее ногам подкатывают волны, из-за чего головокружение усиливалось, – выходит, что все – выдумано?

– Всех существующих богов, демонов, всех мифических существ и чудовищ придумало человеческое сознание, а материализовала память об этом, память, которая сквозь века не угасала благодаря текстовым и невербальным фиксациям. Поэтому мне (и таким, как я) так важна ваша культура. Я много изучал все придуманные человеком описания и изображения дьявола, Сатаны, демонов – все прошедшее сквозь века культуры и истории, все, что человечество держит в уме каждый день, и когда я видел эти картины, читал эти книги, я чувствовал себя как никогда живым и сильным. Я ощущал на себе созидательную мощь человеческой мысли, порожденной тысячелетия назад. Вера людей в то, что мы существуем, – фундамент нас как феномена. Если люди верят, что, скажем, чупакабра охотится на домашний скот, пьет его кровь, и годами наблюдают эти нападения, годами говорят об этом, пишут об этом, снимают об этом передачи или слагают легенды, неважно, как именно происходит подкрепление, – чупакабра начнет существовать, ведь ее образ насыщается самими людьми, обрастает подробностями и правдоподобием. То же самое и со всем остальным, включая меня.

Фаина в ошеломлении молчала.

Она предполагала, что услышит нечто, максимально несовпадающее с привычной картиной мира, но это… то, что она узнала, выбивало из проторенной колеи, как врезавшийся в спутник астероид, заставивший сойти с орбиты.

А ведь ей всегда казалось, что она не ходит по протоптанным тропкам. Нет, на самом деле именно этим она и занималась всю жизнь. Как и все остальные люди. Бродила по лесу вслепую. И даже теперь, увидев свет вдалеке, она не понимала, как к нему подобраться, как ухватиться, чтобы простой человеческой рукой объять луч, словно веревку, и взобраться по нему наверх.

Ее мозг, в агонии обрабатывающий так много новой информации, порождал лишь самые примитивные вопросы, за которые ей было стыдно. Но не озвучить их Фаина не могла.

– Получается, все, что мы видим, знаем и чувствуем, существует и не существует одновременно. Находится в двух состояниях сразу, прямо как…

– О да, у вас существует для этого свой научный термин и даже мысленный эксперимент, но на себя вы его почему-то не применяете, оставляя его в жестких рамках теоретической физики и атомного мира.

– Суперпозиция?

Ян не ответил, а Фаине потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

– Этого камня – нет. Но при этом он – есть, потому что я думаю, что вижу его перед собой и чувствую его твердость, я просто… убедила себя, что камень здесь есть. Почему? Зачем мне это?

– Думаешь, ты одна его тут увидишь и даже почувствуешь? Все остальные люди этого мира, каждый из них увидит здесь этот камень. Почему? Потому что камни лежат на берегах. Потому что люди знают, как выглядят камни и какие у них параметры и свойства, знают также, где камням положено быть, а где их быть не может. Наконец, потому что однажды любой человек на земле видел камень. А остальное уже не имеет значения. Этот базовый архив слишком давно распакован, чтобы сбоить.

– Хорошо. Ладно. Я над этим подумаю, но зацикливаться не хочу. Вопросов еще много. Что насчет Библии?

– Написанное в Библии или иных священных писаниях – на девяносто процентов чушь, превращающая процессы, которым миллионы лет, в остросюжетный сериал с глупыми аллегориями и изобилием дидактики. Ошибка и тупик познания. Я много читал о том, как люди понимают добро и зло, Бога и дьявола. Могу сказать одно: и Бог, и Сатана – непостижимые ментальные, неантропоморфные сущности, как материя и антиматерия. Мысль и антимысль.

– Демон и дьявол – не одно и то же. Верно?

– Верно. Сатана не может прийти к людям, но очень хотел бы их понять и пожить среди них, он привязан к ним, как к детям. Ему интересны ваши наука, искусство, философия и религия. Все ваши формы познания и самовыражения. Интерес к этому всему питаю и я. Дьявол имеет легион сущностей, и лишь малая его часть может просочиться в земной мир. Я – одна из его многочисленных граней, теней, частей и оболочек. Лишь блеск его черных глаз и краткий шорох его кожи, вот кто я такой. Мы все – его крошечные частицы, наделенные крупицей его власти и могущества. Ему запрещено бывать в этом мире. Запрет этот очень старый. Мы даже не помним, придуман ли он людьми или сформировался впоследствии.

– Таких, как ты… подобных ему, много?

– Очень. И все мы почти как люди, с разными характерами и индивидуальностями.

– Хорошо, что я встретила именно тебя…

Ян печально усмехнулся, но спорить не стал, хотя мог бы и возразить. Другой демон мог выбрать иное место, чтобы обосноваться, мог не заметить уникальность Фаины или же обойтись с ней не так жестоко. Если бы вообще встретил ее.

– В Библии сказано, что бог сотворил людей по своему образу и подобию, но все в точности наоборот: это люди всех времен и всех народов творят себе богов и демонов по своему образу и подобию – ведь иначе они не умеют избавляться от ответственности и пояснять пугающе большой, малоизученный мир. Взбалмошные, гневливые, сладострастные греческие боги, жизнь которых полна раздоров, измен и семейных дрязг, словно дешевый сериал; египетские боги, тесно связанные с тотемизмом, мотивами смерти и перерождения, человеческими страхами… Наконец, староскандинавские боги, находящиеся в тесных семейных узах с людьми и великанами, своими главными врагами, боги, которые боятся конца света, попадают в передряги, охраняют свое жилище от всепроникающего и однозначного зла, боги, которые слишком похожи как на людей, так и на монстров. Потому что придумать что-то другое у вас бы не вышло – вам не выпасть из своей системы координат. Не выбраться за пределы своего же мышления, потому что это ваш единственный способ постижения мира. Вы никогда не встречали кого-то подобного вам и потому наплодили сами.

Человек мыслит бинарно: действие – противодействие. Поэтому все антибожества сформированы сознанием людей как воплощение зла, темноты и страха. Чтобы пугать, искушать, мучить и далее по списку. Мы тоже не сразу во всем разобрались… Странно, что люди словно забыли об этом. Поэтому так интересно теперь за вами наблюдать. Вы – наши создатели. А кто создал вас, мы не знаем. Даже самые древние языческие боги не ведают этого. Вы словно дети, которые построили песчаный замок, пришли на следующий день и не узнали собственное творение после прилива. Потеряли память. Или так вам было проще принять разрушение? Отказаться от авторства? Я не знаю. Вот этого я действительно не знаю.

Боги и демоны всех религий и мифологий мира существуют, пока жива память о них, пока люди сами поддерживают их существование. Когда память о них слабеет, потому что, допустим, мир развивается, приходит новая эпоха и новые представления, старые боги, мифические и фольклорные существа вновь переходят в нематериальный мир, чтобы стать пунктом в энциклопедии. Сейчас уже никто всерьез не верит в Осириса, Локи или Перуна, согласись. Все мы – побочный эффект человеческого мышления, ваших представлений о добре и зле, ваших воплощений, антропоморфизаций, персонификаций. Мы именно такие, какими вы задумали нас. Это вы наделили нас властью над собой, потому что свобода действий человечеству оказалась в тягость.

Вы не хотите сами принимать решения и отвечать за поступки. Вам проще думать, что на вас влияют те или иные силы добра или зла, которые вы сами и вообразили, сами подпитывали веками, писали о них книги и трактаты, ставили о них спектакли, рисовали картины… Мы – придуманный аппарат управления вами. Ментальный инструмент систематизирования жизни и придания ей смысла. Аллергия реальности на ваше мышление, если угодно.

Фаина кивнула, хотя не могла бы поклясться, что понимает абсолютно все. Впервые за всю свою жизнь она слышала такую незнакомую, такую свежую и энергичную мелодию, несравнимую с теми, что напевали обычные смертные за двадцать с лишним лет, пока объясняли, как все устроено. Все, что они могли ей дать, не прельщало и не интересовало Фаину, все это она уже знала или чувствовала благодаря опыту или мощной природной интуиции. Но эта мелодия… ее хотелось слушать и слушать. Только бы не кончалась.

А ведь она все время чувствовала, что мир не так прост, что ее обманывают. Но окружающие крутили пальцем у виска.

Новые знания переполняли Фаину. Опьяняли. Она стала бездонным сосудом, в который Янхъялла помещал очевидную для него, но шокирующую для обычного человека информацию. Фаина села на корточки и позволила океану облизнуть свои пальцы, затем задумчиво осмотрела их.

– Ян, а ведь вода – мокрая. Я понимаю, почему дети об этом спрашивают. Теперь я понимаю это. И многое другое. Это ведь не вопрос из разряда «почему небо синее?», на который можно легко ответить, если немного разбираешься в физике. Это… вопрос к самому понятию «мокрости» и почему оно связано в нашей голове с понятием «воды». Для детей эта связь неочевидна: ведь почему мокрым не может быть песок, а вода не обладает сухостью? Почему? Для взрослых это настолько просто, что не обязательно даже присутствие воды, чтобы чувствовать ее и знать: это – вода.

– Ты начинаешь понимать.

– Нет. – Девушка поднялась на ноги. – Я все еще ничего не понимаю.

– Что еще ты хочешь узнать? Мне нравится быть твоим наставником. Если можно так выразиться.

– Вселенная конечна?

– Бесконечность – абсолютная величина, ее, разумеется, можно представить, но созидательной силы всех людей на планете не хватит, чтобы распаковать этот архив и удержать его на долгое время, сделав материальным. Бесконечность Вселенной существует и будет существовать лишь в мире идей. Но не в мире вещей. Хотя все наблюдения будут указывать на отсутствие предела.

– Как появилась Вселенная?

– Ты ожидаешь, что я скажу: в результате Большого взрыва? Или что ее создал какой-нибудь выдуманный вами бог? Или же вы сами?

– Не знаю. Мне всегда казалось, что она да и все мы – результат неудачного, а потому заброшенного эксперимента… Впрочем, это не отменяет вопроса о том, кто создал экспериментаторов, и так далее и так далее.

Тут она вспомнила о своих долгих беседах с Браль и усмехнулась:

– Я ведь больна, да? Психически нездорова. Вот на что намекала Инесса Дмитриевна. Вот что она имела в виду, когда говорила, что я буквально додумываю свою реальность, чтобы изменить ее, наполнить событиями и явлениями. Теперь то же самое о людях вообще я слышу от тебя.

Ян не сдержал улыбки и тепло приобнял девушку, чтобы услышанное не обидело ее.

– Может, ты и нашла параллель между созидательной мощью коллективного разума и тем локальным, личным опытом, что рассказывала тебе врач, но, поверь, ты – самый адекватный и морально крепкий человек из всех, что встретились мне в этот визит. Если твой разум болен, тебе это только на пользу. Твои мыслительные процессы отличаются от общепринятых, то есть ты способна на большее, нежели люди, мыслящие стандартно.

Ты потенциально выпадаешь из заданной системы координат. Паранойя позволила тебе раньше всех заподозрить неприятного соседа и ментально оградиться от него, напитаться к нему презрением и недоверием, а нестандартное восприятие реальности помогло не сойти с ума, когда любой другой давно бы свихнулся от страха и неприятия происходящего. Более того, твоя внутренняя сила, решимость и склонность к неподчинению дали возможность сопротивляться мне с твердым напором, почти равным моему собственному.

Поэтому ты все еще жива, Фаина. Поэтому я не сумел тебя уничтожить, как бы ни старался раздавить твою железную волю. Но теперь ты прекрасно знаешь, кто я такой, ты веришь в это. Понимаешь, к чему я клоню? Своей верой ты подкрепляешь мою силу, и перенос сюда ничего не изменит, как бы мне этого ни хотелось. Ты веришь, что я существую. И этого достаточно, чтобы мое «излучение» продолжило разрушать тебя.

– Когда ты уйдешь, то отправишься в ад или в какое-то иное место? Как можно туда попасть?

– Тебе незачем знать это, – отрезал Янхъялла.

– Почему? Я хочу знать все.

– Я не для того пытаюсь облегчить твою участь и спасти тебя, чтобы потом вечность наблюдать за тем, как ты страдаешь. Не вздумай что-то с собой сделать. Я тебе этого не прощу.

– Например, покончить с собой? – уточнила девушка, нахмурившись.

Ян уже и сам понял, что сболтнул лишнего, потеряв контроль над эмоциями. Совсем как человек… Суицид. Ну, конечно! Вот что требуется, чтобы снова попасть к нему. Всего лишь. Цена небольшая. На это она способна. На это ей хватит духа.

– Фаина, даже не вздумай… – умоляюще начал Ян, но девушка перебила его.

– А стоит ли чего-то человеческая жизнь? Жизнь младенца? Ребенка? Взрослого? Праведного и убийцы? Равноценны ли они? Зачем они нам? Нам дают их без согласия и забирают без спроса. Не лучше ли сделать все самому?

– Каждый день, каждую минуту умирают тысячи людей по всей планете. Люди абстрагируются от этого, потому что иначе поймут: смерть – это просто щелчок, короткий миг, нелепо завершающий долгий и наполненный событиями путь. Вы слишком боитесь смерти, чтобы принять ее простой факт. Вы обрядили смерть в одежды из мифов и легенд, вы нацепили на нее сотни побрякушек, обрядов и приме́т, лишь бы отдалить то, что все равно настигнет. Избежать того, чего не избежит никто из вас.

Все, что делают люди в течение жизни, они делают лишь для того, чтобы чувствовать себя живыми, чтобы напомнить себе о том, как далеко они от смерти. Увы… что бы люди ни делали, каждый из них на одинаковой дистанции от финала. Срок значения не имеет. Времени вообще не существует. Нет разницы между младенцем и стариком. Все жизни равны между собой, ведь одинаково ничего не стоят. Оборвать жизнь проще простого, и смысл в ней есть до тех пор, пока она не прервется. Со смертью стирается и само понятие смысла.

– А что наступает после смерти? Что остается?

– Я не могу тебе этого поведать, ведь я не умирал. Хоть ты и пыталась меня убить. Мои знания не настолько обширны, как ты полагаешь.

– Ты бессмертен?

– Я задуман таким, и пока люди верят в это, да.

– Но разве идея бессмертия не так же сложна, как идея бесконечности Вселенной? Почему бессмертие есть, а бесконечности положено оставаться лишь в мире идей, вычерпываясь небольшими ложками наших полетов в космос?

– Потому что за все время, что человек существует, он боялся смерти, и мысль о том, что, возможно, есть способ не умереть, муссируется уже давно. Люди веками думали о бессмертии, писали о нем, наделяли бессмертием выдуманных существ, мечтали о бессмертии и пытались найти пути его обретения. Это принципиально разные понятия, хотя, как ты сказала, смысл у них схожий.

– И убить тебя невозможно? Если я поверю, что могу утопить тебя, я смогу это осуществить?

– Воли одного человека недостаточно. Тем более сформированной за краткий период времени. Такие, как я, придуманы, потому что нужны людям именно в таком виде и с такими свойствами, как у нас. Бессмертные, неуязвимые, злые, жестокие. Инструменты наказания и порицания. Искушения и пыток.

– А если я всей душой захочу и поверю, что ты можешь остаться здесь, со мной, ты сможешь остаться?

Но Янхъялла ничего не сказал ей, лишь отвернулся к морю. И она поняла, что ему больно отвечать на этот вопрос.

– Что насчет планет? Солнечной системы, галактик? Все это есть? Это объективная реальность?

– Объективной реальности, не зависящей от сознания людей, не существует, пока есть люди и их способность мыслить, воображать, ментально созидать.

– Но ведь существует что-то за пределами нашего понимания и восприятия, ты сам говорил! Некие другие… миры, пространства, которые мы не способны увидеть. Да? Кто их создал? Ведь кто-то их создал? Как и нас! Значит, есть кто-то еще или что-то еще, над чем мы не властны. За что мы не несем ответственности.

– Проблема людей в том, – вздохнул Ян, – что вы совершенно не умеете обходиться с заложенной в вас силой. Вы не понимаете ее, многие из вас даже не чувствуют ее в себе. Некоторые связанные с искусством люди ощущают, но не могут даже назвать, не то чтобы управлять ею. Сейчас ты с надеждой говоришь о том, что существуют области, недоступные восприятию человека, следовательно, можно полагать, эти области не подчиняются ему. А значит, человек не мог их создать, верно я уловил ход твоей мысли?

– Кажется, да.

– Что ж, давай рассуждать. Как я уже сказал, коллективный разум людей влияет даже на то, о чем не подозревает один отдельный человек. Потому что ваше восприятие ограничено четким набором чувств. Это ваша система безопасности, коробка, в которую вы закрылись, не желая выбираться в реальный, многогранный мир. Человечество находится в стадии детства, и вам еще многое предстоит постичь, в первую очередь в самих себе. Ваши глаза зашорены, как у лошадей, – только бы не смотреть по сторонам, слишком страшно. Опасно. А кто зашорил их, как не вы сами?

Ты говоришь, людей создали, значит, есть кто-то или что-то, на кого ваше влияние не распространяется. Но что это такое и где оно? Почему ни разу за историю человечества вы с этим квази-создателем не столкнулись, как думаешь? Вы мыслите примитивно: я человек, я создаю предметы. Если я что-то создаю из ресурсов окружающего мира, но я не создал сам себя, значит, меня кто-то сотворил, как я беру из земли глину и делаю кирпич. Кто же меня создал? Так вы думаете. Абсолютно неправильная логика! Тупиковая! Это мышление существа, который не может выйти за пределы своей привычки во всем видеть причину и следствие, творца и творение, действительный и страдательный залог; существа, которое мнит себя мерой всех вещей и собственную неразвитую логику примеряет на все феномены, которые обнаруживает на пути взросления.

Только вещи не по размеру оказываются. Мир гораздо более сложен, чем люди пока могут себе представить, хотя именно люди – причина и существования, и сложности этого мира. Парадокс, на первый взгляд. А по факту – естественная и логичная вещь. Этого не объяснить. Это можно лишь усвоить на опыте. Механизм, который все это время работал вхолостую, создал множество вещей и явлений, а люди думают, будто они непричастны, и прячутся от того, чем сами населили мир. Но когда-нибудь они достаточно повзрослеют для того, чтобы вылезти из коробки и осмотреться. Тогда они обнаружат много удивительного. И им придется взять на себя ответственность за все, что они увидят.

– Я замерзла, – сказала Фаина, и им пришлось вернуться в хижину тем же способом, что и спустились.

Сколько времени они провели на берегу?

Фаина чувствовала себя такой уставшей и изможденной, не столько от ходьбы, сколько от разговора, как будто гуляла несколько часов. По солнцу, зависшему без движения за серой пеленой, сложно ориентироваться. Фаину посетила мысль, словно они находятся в месте, где время остановило свой ход. Где-то между мирами, снаружи, в статичной пустоте. Где-то, где даже солнце не движется, потому что ему это не нужно.

Действительно ли они на Земле?.. А разве имеет значение ответ на этот вопрос? Уже нет.

В хижине они легли вместе под одеяла, плотно закутались и обнялись. Ян спросил, не хочет ли она есть. Фаина отказалась, потому что не ощущала голода. Это показалось ей странным, ведь она не ела уже несколько суток, только пила. Девушка спросила Янхъяллу, если бы она и была голодна, что бы он мог предложить ей здесь, разве у него есть еда? Ян ответил, что может уйти в лес и убить там любого зверя, включая крупного хищника. Или нырнуть в ледяной океан и поймать рыбы.

– Почему я не хочу есть? – шепотом спросила Фаина, уткнувшись носом в горячую пористую кожу багрового цвета.

«Некоторые вещи слишком быстро становятся обыденностью, – решила она про себя. – Когда времени остается мало, все процессы ускоряются. Вот и я уже привыкла к тому, как он выглядит и какой он на ощупь. На самом деле».

– Я не знаю. Может, так влияет напиток. Или твоему организму уже не нужна энергия… Может, он окончательно сдался. Старики или смертельно больные незадолго до кончины тоже теряют аппетит, потому что организм чувствует – это ему уже не нужно. Он занят… иными приготовлениями.

Могло показаться, что Янхъялла рассуждает с поразительным хладнокровием, однако это впечатление было обманчивым. Еще не успев визуально постичь изменения в теле Фаины, он предчувствовал их, ибо хорошо знал, что с нею будет.

В течение следующих часов эти признаки проявились.

Конечности стали темнеть, волосы выпадали клоками, несколько раз спонтанно шла кровь из носа, ушей или глаз, ногти и зубы шатались, десны кровоточили. Фаина держалась мужественно, стараясь концентрировать внимание только на том, что действительно важно. Но с каждой минутой это давалось все сложнее.

То и дело девушка проваливалась в беспамятство, затем вновь приходила в себя и каждый раз боялась не увидеть Яна рядом с собой. Чтобы отличить реальность от бреда, она пыталась разговаривать, но скоро поняла, что речь отнимает последние силы. Все, что ей оставалось, – это думать, напрягая медленно отказывающий мозг.

И она позволила себе последнюю доступную роскошь: вспомнить все, что было между ними, от мгновения первой встречи до настоящего момента. Не забывая о созидающей силе мысли, она постаралась воскресить в воображении все, что связывало ее с Яном, все, что она только могла вспомнить.

Каждый миг и каждый взгляд, мимолетную ухмылку, каждый удар, прикосновение, поцелуй, дыхание, его голос, когда он читал ей, твердость его руки, когда он бил ее или душил, бешенство его взгляда, когда он собирался просверлить ей висок, магнетизм его внешнего вида, когда он появлялся на людях, волосы на его затылке, когда он стоял перед нею в очереди в душевую, капли воды на его коже, нахмуренные у переносицы брови, гвоздь в зубах; его походка и босые ступни, его великолепные руки и пальцы, то, как они готовят самую вкусную в мире еду; его нежные взгляды и гипнотические темно-зеленые глаза, его ревность, стремление уничтожить ее, лишить последних сил; его отчаяние, когда он понял, что добился своего…

Мысль быстра, словно искра, и все, все, все до мельчайшей подробности пронеслось у Фаины под закрытыми глазами, во тьме ускользающего сознания. И все это реально, все это случилось с нею, все это не выдумано.

Вновь прожив этот краткий, самый счастливый и осмысленный период своей жизни, она ощутила прилив невыразимой радости и гордости. Свершилось то, чего ей давно на самом деле хотелось: она покорилась Яну, расслабилась, поплыла по течению, и сердце ее расцвело – в первый и последний раз. Фаина осознала, что прежде никого не любила. Но то, что происходит с ней сейчас, самое прекрасное и самое ядовитое событие жизни.

Ей захотелось плакать, но оказалось, что слезы закончились. Поэтому пришлось говорить, но и голоса уже не хватало – слишком ослабла, истощилась она к этому моменту, а потому могла лишь шептать.

– Я умираю, Ян. Знай: мне все равно. Единственное, что имеет значение, – это ТЫ. Умоляю тебя, заклинаю тебя, Янхъяллагорентагн, останься со мною, не уходи до самого конца. Ты не посмеешь бросить меня, не посмеешь сделать мне больно. Мне не нужна моя жизнь. Не уходи. Только прошу, не уходи. Сейчас я понимаю, насколько незначительным было все, что случилось между нами в общежитии. Я готова сломать себе все пальцы, руки и ноги, все кости в теле, только бы ты не покинул меня. Боль… боль не имеет значения, если ты сможешь со мной остаться. Еще ненадолго. Прошу тебя. Прошу.

Ян слушал ее и ощущал на руке ее цепкие пальцы, которые сжались так сильно, что ни за что бы не отпустили его, – они потемнели и окостенели. Каким чудом в ней все еще теплится жизнь? Что за невероятное создание? Поборов ужасающей силы внутреннюю боль, Янхъялла заговорил спокойно, с каждым словом обретая утерянную решимость:

– Должен тебе кое в чем признаться, моя Фаина. Больше всего на свете я мечтаю, чтобы у меня была возможность остаться с тобой и провести обычную земную жизнь. И пусть такого шанса не существует, я сделал все, что мог, я изо всех сил боролся со своей демонической сущностью, которая алчет только людских страданий. Сколько раз я мечтал подавить ее полностью, обрезать невидимый поводок, что связывает меня с потусторонним миром, но мне не позволят этого сделать. Есть обязательства, которые я физически не сумею нарушить. Прости меня. Прости, что втянул во все это, долго мучил. И сейчас продолжаю.

– Ян, пожалуйста. Ян. Не уходи, Ян. Не надо. Не уходи. Ты слышишь меня? Прошу тебя… Я готова умереть, Ян. Только будь со мной до конца, прошу тебя. Пусть я умру у тебя на руках или хотя бы рядом с тобой. Прошу тебя. Не надо уходить. Скоро все закончится. Останься. Мне все равно не нужна моя жизнь, если ты из нее уйдешь. Так что все правильно. Все так и должно быть. Жаль только, что у нас было так мало времени побыть по-настоящему вместе.

Он понимал, что Фаина шепчет из последних сил. Кровь хлынула носом, и тело забилось в таких судорогах, будто собиралось разойтись на куски. Ян крепко обхватил ее обеими лапами и прижал к груди, отвернулся, лишь бы она не увидела его искаженного лица. Найдя в себе силы, он сказал:

– Все хорошо, моя Фаина. Я никуда не уйду.

Но оба понимали, что он лжет.

«Ты справишься, – думал он, – ты обязательно справишься. Все станет хорошо. Ты сильная. Ты справишься с этим».

Глава XL,

в которой Фаина знакомится с суровой реальностью

Я ведь всего только хотел попытаться жить тем, что

само рвалось из меня наружу. Почему же это было так трудно?

Герман Гессе, «Демиан»

Хотелось бы Фаине, раскрыв глаза, увидеть перед собой что угодно, но только не то, что она увидела.

С трудом разлепив словно бы склеенные веки, она попыталась сконцентрировать плывущий взгляд на каком-нибудь объекте. Спустя несколько болезненных попыток ей это удалось, и окружающая обстановка перестала ускользать от нее, словно кораблик по волнам.

Сначала Фаина увидела нижнюю часть своего тела, укрытую тонким одеялом, больше напоминающим простыню ранее мятного, а ныне выстиранного блеклого оттенка. Два бугорка под этим покрывалом – явно ее ступни. А сразу за ними – закругленная металлическая перекладина изношенной койки.

Девушка проморгалась, желая избавиться от зарождающейся где-то глубоко в недрах сознания головной боли, но та лишь крепла и разрасталась тем больше, чем дольше Фаина разглядывала окружение, которое вовсе не выглядело как ее комната в общежитии, где она просыпалась и засыпала последние годы.

Это уже начинало тревожить. Взрывы боли прямо за переносицей заставили ее ненадолго прикрыть глаза и довериться другим ощущениям.

Она пошевелила пальцами на руках и ногах, проверяя их подвижность, покрутила ступнями и кистями, прогоняя странную окостенелость конечностей, и буквально ощутила, как по венам к ним заново побежала кровь.

Теплота разливалась по телу, вместе с ней прорезались и прочие ощущения: тяжесть у локтя правой руки, например. Там что-то было, что-то прицепили к коже. Покалывало. И на носогубной борозде что-то лежало, шло прямо в нос, в обе ноздри. Ладно, проверим, когда в следующий раз откроем глаза. А к этому еще подготовиться надо.

Очень мало информации. Критически мало. Она не знала, что делает здесь, и ничего не могла вспомнить. В голове роился бесконечный вихрь не вяжущихся друг с другом отрывков, вербальных и визуальных. Они отчаянно пытались сложиться в верном порядке, сформировать осмысленное воспоминание, но вызывали лишь панику, растущую по экспоненте.

То, что вспыхивало и сразу гасло в глубинах замутненного разума, казалось слишком странным и неоднозначным, чтобы быть реальностью – скорее это сны, отголоски прошлой жизни или нечто вроде дежавю. Попытки связать их воедино усиливали головную боль, и Фаина пока оставила это занятие.

Она ощущала себя так, словно некто отформатировал ее мозг. Как флешку с неизлечимыми вирусами. Снес всю важную информацию, недавно строго распределенную по файлам, папкам и корням.

Через какое-то время она рискнула открыть глаза и первым делом посмотрела в эпицентр дискомфорта. С удивлением девушка обнаружила на руке тонкую трубку, заклеенную медицинским скотчем телесного цвета. Не составило труда выследить, что проводок ведет к капельнице, стоящей у изголовья койки. Фаина вывернула шею и прищурилась, пытаясь прочесть, что написано на небольшой черно-белой наклейке на прозрачном пакете с раствором, но буквы были слишком мелкими и расплывались темными пятнышками, словно разбегающиеся по белой бумаге муравьи.

Оставив попытки прочесть название лекарств, которые в данный момент в нее вливали, она коснулась носа свободной рукой. Тоже трубки, и весьма глубоко сидят. Лучше не пытаться вытащить их самостоятельно, хотя очень хотелось от них избавиться. Фаина ощущала себя слабой, готовой снова провалиться в сон, как в черную яму забвения. Каждое движение и даже мысль убавляли сил. Не было речи о том, чтобы встать и пройти до двери или хотя бы подать голос.

Предчувствуя, что скоро лишится чувств, Фаина напрягла всю свою внимательность и еще раз осмотрелась, часто моргая, чтобы избавиться от пелены в глазах.

Небольшое, даже крошечное помещение для четырех коек, стоящих в два параллельных ряда. Одно окно со скудными грязными занавесками, а за ним – то ли облачный день, то ли вечер, уж больно странно рассеивается свет. У противоположной стены спят, укрывшись одеялом почти с головой, по человеку, четвертая койка пустует. Лица спящих, должно быть, повернуты к стене, а ноги поджаты. Они не издают звуков. Только с улицы доносятся разнородные городские шумы – издалека да ветер в деревьях – поблизости.

Где же она и что произошло?

Фаина молча наблюдала за слабым прямоугольником света на полу, пока тот не рассеялся, потому что на улице окончательно стемнело. За это время она несколько раз услышала неразборчивые фразы из-за закрытой двери, ведущей в очевидно больничные коридоры.

Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь вошел в палату и увидел ее, пока она еще в сознании, ведь сама она была не в силах подать признаки жизни, кроме моргания. Но, видимо, у медперсонала и без нее было слишком много забот. Фаина не хотела никого будить, пока полностью не придет в себя и хоть что-нибудь не вспомнит.

В безуспешных схватках с собственной разбитой вдребезги памятью она вновь уснула.

Сложно было разобраться, что из доступных обрывков не выдумка, – ничто не казалось достаточно убедительным, чтобы происходить в недалеком прошлом. А пульсирующая боль под переносицей наводила на мысль, словно ей запретили вспоминать что-то очень важное. Самое главное утеряно по чьей-то воле.

Получится ли у нее восстановить это? Ладно. Сейчас нужно поспать, а то сил совсем нет. Дальше будет ясно.

Проснулась она от шума: соседи по палате играли в шашки, даже не стараясь вести себя тише, словно были уверены, что ее это не разбудит. В помещении было уже гораздо светлее, чем в прошлый раз. Раздвинутые шторки пропускали яркий столб света, в нем плавали четко различимые пылинки. С непривычки хотелось зажмуриться, но Фаина решила рассмотреть соседей – живые якоря, способные вернуть ее в обычную жизнь.

Они водрузили шахматную доску на тумбочку между койками, предварительно составив на пол поднос с пустыми тарелками, бутылочки с водой и какие-то пакеты, и расположились напротив друг друга в позе лотоса, обмотавшись одеялами.

Тут Фаина поняла, что в помещении прохладно. «Утро?» – подумала она, наблюдая, как женщина под сорок играет в шашки с худым подростком лет пятнадцати, и оба так увлечены, что не обращают на нее ни малейшего внимания.

Словно с ними в палате больше никого нет.

Стало даже обидно, как становится, когда перед тобой не открываются автоматические двери, датчики которых решили тебя проигнорировать.

Датчики. Проигнорировать. Боль.

Кажется, пациентка выигрывала, а подросток злился, но пытался держаться молодцом. Наверное, уже не в первый раз терпит такое ужасное в глазах подрастающего мужчины унижение, как проигрыш взрослой женщине.

Фаине вспомнилось, как много лет назад она играла в шашки с отцом, а вот в шахматы так и не научилась – слишком много правил, следовать которым ей не хотелось. Отец… как же он выглядит? Когда она в последний раз видела его, разговаривала с ним?

Не вспомнить.

Ее мучил вопрос, почему эти двое ведут себя так, словно в паре метров от них нет спящего человека. Которому, возможно, нужен нормальный отдых. Шутят, смеются, спорят, роняют шашки на пол, гремят доской, которая норовит съехать на бок и опрокинуться, уничтожив все шансы довести партию до конца в первозданном виде.

Ком в горле вынудил прокашляться.

Женщина и мальчик так испугались, что подпрыгнули на своих местах, словно коты, наткнувшись на огурец за спиной, и уронили наконец треклятую доску, сразу же забыв о ней. От изумления они не двигались с места, пока последняя шашечка не закатилась под кровать, где и завалилась набок, завершив какофонию. Испуганные взоры пиявками присосались к Фаине, и она не знала, что можно сказать в этой ситуации: поздороваться, извиниться? Представиться?

– Добрый день, – сказала она и не узнала свой голос, таким охрипшим он был, словно она уже очень давно ни с кем не говорила и почти потеряла эту способность.

Игроки переглянулись, затем настороженно встали со своих мест и подошли к ее постели, позабыв обуться.

– Утро, – поправил мальчик ломающимся голосом.

– Не поняла? – переспросила девушка, разглядывая его интересное лицо, еще наполовину детское, но уже и наполовину мужское.

– Сейчас еще утро, – коротко объяснил он, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Фаина посмотрела на окно. Она только что пришла в себя, часов у нее нет, так что откуда бы ей знать это?

– Вас, кажется, Фаиной зовут? – спросила женщина.

– Да. А вас?

– Меня – Наталья Григорьевна, а этого юного сорванца – Костик.

– Привет. – Костик поднял длинную костлявую руку к лицу, растопырил пальцы и помахал.

– Привет.

– Как вы себя чувствуете?

– Пропущенной через мясорубку, – призналась Фаина.

– Неудивительно. – Женщина рассматривала девушку с нескрываемым интересом, словно диковинный экспонат. – Костик, ну-ка сбегай за Соней. Покажем ей это… удивительное обстоятельство.

Мальчик без вопросов потопал на поиски некой Сони, а Фаина переспросила:

– Обстоятельство? Это вы обо мне?

– Конечно, о вас.

– Не совсем понимаю. Где я? Что со мной?

– В больнице, как видите. – Наталья Григорьевна присела на край ее кровати и серьезно нахмурилась. – Помните что-нибудь?

– Ну… имя свое помню. А почему оказалась здесь – нет. Можете посмотреть, что за лекарство мне капают? Будьте добры.

– Мне не нужно смотреть, я и так знаю. Вам капают раствор инсулина, глюкозы и хлорида калия.

– Зачем?

– Фаина, у вас случился…

– Так, что у нас тут происходит?

Резко распахнув дверь, в помещение впорхнула энергичная маленькая девушка в бело-голубом халате, который из-за маленького роста доставал ей почти до щиколоток и был в три раза подпоясан на талии. За ней зашел и Костя с обеспокоенным видом.

– Ну надо же! – Соня всплеснула руками, приблизившись. На лице ее читалось искреннее изумление. – Кто это пришел в себя!

Фаина не разделяла ее настроения и мрачно спросила:

– Кто-нибудь мне объяснит, что происходит?

Но медсестра сначала проверила капельницу и дыхательные трубки.

– Дышите свободно?

– Без них будет еще лучше.

– Подышите ртом, я вытащу их.

Проделав нужные манипуляции, Соня дала пациентке салфетку.

– Почему вы все так смотрите на меня?

– Потому что вы только что вышли из комы, – задумчиво ответила медсестра, будто до нее самой только начинал доходить смысл происходящего.

– О чем это вы говорите? – с натяжкой улыбнулась Фаина. У нее не было сил удивляться или злиться. – Что за шутки такие? Какая кома? Я просыпалась еще вчера вечером, ненадолго. Потом опять уснула.

– Так обычно из нее и выходят. Постепенно. Вы не помните, как попали сюда?

– Почему вы все об этом спрашиваете? Что такого произошло? Что я должна помнить?

– То, как вас сюда доставили и почему.

Медсестра словно испытывала ее, и это начинало раздражать.

– Нет, этого я не помню, – ответила она, стараясь соблюдать спокойствие, что давалось с большим трудом. – И вообще, я не понимаю, почему вы не предоставите мне всю информацию о случившемся и я должна сама вытягивать ее из вас клещами, хотя не имею для этого достаточно сил.

После такого монолога ей пришлось отдышаться. Соня и Наталья Григорьевна переглянулись.

– Потому что ваши ответы на мои вопросы очень важны для верного анамнеза. Все-таки вы в больнице, мы спасли вам жизнь. Прошу, будьте терпеливы.

– Спасли жизнь? От чего? – Фаина настолько опешила, что забыла о слабости в теле и приподнялась на локтях.

– Думаю, лучше дождаться лечащего врача. Он знает гораздо больше и все вам опишет… в правильной форме.

– Что вы имеете в виду? От чего меня лечат? Что со мной случилось? – Девушка закипала, пытаясь приподняться на лопатках.

– Терпение. Придет доктор – все узнаете.

– Где он, когда придет?

– О, нет-нет-нет, не вставайте, пожалуйста, – быстро заговорила Соня и уложила Фаину обратно, мягко припечатав к плоской подушке. – И не делайте резких движений. Это может вам навредить не меньше, чем мои непрофессиональные ответы. Поймите, мы обязаны прежде всего понять ваше самочувствие, чтобы исключить риски. Я не знаю, что вы готовы услышать и в состоянии ли воспринимать информацию верно.

– Сколько я была в коме?

– Включая сегодняшний, десять дней.

– Что со мною? Почему это случилось? Расскажите мне. Я обязана знать.

Соня уже распахнула свои чудесные розовые губы, чтобы ответить, как в помещение вошел мужчина и плотно закрыл за собой дверь. В руках у него был стул, который он поставил у окна.

– Доброе утро, Вадим Валерьевич! – Словно школьники на линейке, пациенты вытянулись по струнке.

– Что за бардак? – строго спросил врач, осматривая помещение. – Почему поднос с посудой на полу? Почему все на полу валяется? Это что разбросано? Босые по холодному кафелю ходим? Быстро приберитесь. Надеюсь, вы выпили свои утренние лекарства.

Женщина и подросток беспрекословно бросились наводить порядок.

Это был суровый мужчина лет пятидесяти, из тех, кто говорит лишь по делу, кого все всегда слушаются. Фаина смотрела на него с надеждой, что хотя бы он прояснит ситуацию, но врач не спешил обращать на нее внимание.

Сначала он всех отругал, выдал ценные указания, сел на стул, откинув полы халата и закинув ногу на ногу, велел Соне открыть ее блокнот и все документировать и только затем грозно посмотрел на Фаину, но та без труда выдержала этот взгляд. У него были холодные серые глаза и жесткие седые усы, щеткой торчащие над губой.

– Ну что, товарищ диабетик, с возвращением с того света. Право сказать, не ожидал, что вы так быстро очухаетесь.

Внутри шевельнулось и угасло смутное, бесформенное воспоминание. Фаина приподняла брови, растерявшись от услышанного.

– Диабетик? – наконец выдавила она.

– Так. Значит, совсем ничего не помним. Плохо, конечно, но лучше, чем смерть, верно говорю? Соня, записывай, – тут он щелкнул пальцами, привлекая внимание медсестры, – после этой беседы пациентку сразу же на томографию. Возможен небольшой отек мозга, вследствие чего имеет место потеря памяти и иные нарушения, пока еще не выявленные. Да и в целом состояние после выхода из комы нужно проанализировать педантично. Разумеется, сначала по всем правилам снять катетеры, это ты, надеюсь, понимаешь сама.

Соня отчаянно строчила в маленьком блокноте, держа его на весу и наверняка не упуская ни слова.

– Измерить давление и пульс, а также сделать самые экстренные анализы крови: общий, на гормоны и все на сахар. Раствор глюкозы пока снизить до 20 %, витамины оставить. Все результаты сразу мне на стол.

Он даже не взглянул на свою стенографистку, но та преданно закивала, без слов уверяя, что так все и будет. Женщина и подросток внимательно слушали, оставаясь на своих койках с таким видом, будто пол превратился в лаву.

– Итак. Теперь разберемся с вами, злостный нарушитель режима лечения. Честно сказать, я глубоко шокирован тем, как вы запустили болезнь, с которой нельзя шутить. Когда вас только привезли, состояние было настолько плачевное, что я готовился к летальному исходу. Видите ли, у вас был инсулиновый шок, который долгое время не устранялся и перетек в гипогликемическую кому. После нее немногие просыпаются. Так что поздравляю, вам повезло.

Фаина слушала его, хмурилась и никак не могла взять в толк, о чем он говорит. В этом странном состоянии она не то чтобы вопросы задавать не могла, у нее даже думать адекватно не получалось, только лежать и смотреть на врача, силясь сложить в голове два и два, но забыв о существовании цифры четыре.

– По вашему виду мне ясно, что вы сейчас ничего не можете понять. Спешу заверить, для вашего состояния это абсолютная норма. Соня, принеси ей воды. Очень важно сейчас употреблять побольше жидкости. Жажда не мучает? Язык не сухой?

– Я не хочу пить, – нахмурилась Фаина.

– Это хороший знак. Что ж, полагаю, нужно рассказать все с самого начала. Судя по вашей медкарте, несколько месяцев назад, в конце зимы, вам диагностировали сахарный диабет. Вы это помните?

– Не уверена.

– Вот как. Хм. Соня, запиши еще ЭЭГ, лишним не будет. Так вот, после этого вы ни разу не были в больнице, хотя обязаны были встать на учет и проверяться время от времени. Что наводит на мысль о безответственном лечении и несоблюдении прописанной диеты. Даже не знаю, принимали ли вы нужные лекарства, соблюдали дозы или махнули на все рукой, не воспринимая диабет как серьезную болезнь. И очень зря. – Он немного помолчал, а потом взорвался: – Вы хоть понимаете, что чуть не умерли? Мы еле откачали вас! Как можно так халатно относиться к своему здоровью, к своей жизни! Почему вы вновь не обратились в больницу при первых признаках осложнений? Почему ничего не сделали? Вам жить надоело?

– Извините. Но я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

– Да, конечно. А знаете, почему вы ничего не можете вспомнить? Потому что инсулиновая кома вашего типа повреждает некоторые центры мозга, и в семидесяти процентах случаев это приводит к смерти. Люди не просыпаются. Это хоть понимаете?

– Да.

– Вы родились в рубашке. Такого везения я не видел очень давно, – с ярко выраженным недовольством заметил врач.

– Это не везение, – возразила Фаина, удивляя его своим тоном. – Это вы спасли мне жизнь.

– С большим трудом, надо сказать, хм. Вас обнаружили в вашей комнате в общежитии в очень плохом состоянии. Никто не знал, сколько вы там пролежали. Но сутки точно не выходили из комнаты. Соседи сказали, что особо не беспокоились, потому что вы затворница и это ваш обычный модус вивенди[24]. А потом ваш друг, как бишь его, Геннадий, вынес дверь. Он молодец, вовремя вызвал скорую. Пульс был слабенький. Сразу никто и не понял, что с вами, пока к нам в руки не попала история болезни. Вы знаете, что такое инсулиновый шок? Разумеется, вы не знаете, ведь вам было на себя плевать и никаких предписаний вы не выполняли. Наверняка ели сладкое, выпивали, не следили за уровнем сахара, лекарства принимали не по расписанию, а только когда припечет и в неправильных дозах, верно говорю?

Фаина молчала, глядя на доктора в упор. Но ему не требовались ее ответы или оправдания, он сам все прекрасно знал. Он и раньше встречал таких.

– Инсулиновый шок наступает вследствие понижения уровня глюкозы в крови и повышения гормона инсулина, выработка которого нарушена у диабетиков. Если это состояние длится долгий промежуток времени и никак не устраняется, у больного развивается инсулиновая кома. Ее еще называют гипогликемической. Наблюдается у пациентов, которые вводят неверную дозу инсулина или не соблюдают базовые правила питания. Как в вашем случае, например. Постарайтесь вспомнить, какие симптомы, предвещающие кому, были у вас? Это очень важно, сосредоточьтесь. Давайте я буду перечислять, а вы, если что-то вспомните, прервете меня.

Фаина неуверенно кивнула.

– Вследствие уменьшения объема глюкозы в мозге у вас могли быть судороги, обмороки, различные патологии поведения. Нет, не помните? Беспричинное повышение страха, чувство постоянной тревоги? Обильное потоотделение? Учащенное сердцебиение без физических нагрузок? Головная боль, температура, отсутствие аппетита? Общая слабость? Что ж, ладно. Вы обязательно вспомните. Потом. Видите ли, при терапии инсулином уровень глюкозы в крови понижается о-о-очень постепенно. Не все больные замечают тревожные симптомы. А если гипогликемический шок проявляется во время сна, так его и вообще можно долгое время не замечать. А потом произойдет то, что случилось с вами. Как у вас было со сном, не припомните? Крепко спали? Чувствовали себя отдохнувшей наутро? Была бодрость? Или, может, наоборот, сон был очень беспокойный, тревожный и неглубокий? Не мучили дурные сны, видения? Не было ли наутро состояния запутанного сознания, раздражительности?

Фаина пожала плечами, хотя что-то в ее памяти начинало проклевываться. Что-то, о чем ей не хотелось бы с кем-то говорить.

– Ну, судя по анализам, взятым сразу по прибытии в больницу, все было именно так. Или отчасти так. После долгого пребывания в этом состоянии мышцы начинают атрофироваться, кожа бледнеет, температура тела падает ниже средней. Утрачиваются некоторые рефлексы. Например, зрачок не реагирует на свет. Так было, когда вас нашли.

От этих слов у Фаины мурашки побежали по телу. Она услышала, как дыхание ее участилось от испуга, и ничего не могла сказать.

– Но сейчас вы живы и все более-менее в порядке. Кроме амнезии, разумеется. Но мы и с ней тоже разберемся, не волнуйтесь об этом. Сейчас важнее всего разложить по полочкам, почему это с вами случилось и как избежать подобного в будущем. Потому что я не знаю, хватит ли вашего везения пережить еще один такой раз. Подозреваю, что не хватит. Поэтому настоятельно прошу принять со всей ответственностью тот факт, что у вас диабет и теперь вам всю жизнь нужно мониторить свое состояние, чтобы внезапно не умереть. Понимаете, о чем я говорю?

Фаина кивнула несколько раз, подумав, как хорошо, что он не требует от нее задействовать речь, потому что сейчас она слишком шокирована, чтобы формировать мысли в предложения.

– Слушайте и запоминайте на всю жизнь, мой друг. Высеките себе на лбу, если потребуется. Чтобы не доводить организм до подобных тяжелейших состояний, следует соблюдать элементарные правила: постоянно придерживаться диеты (памятку выдадут при выписке, хотя я уверен, у вас такая уже есть), регулярно осуществлять контроль за уровнем глюкозы, вовремя и в правильных дозах колоть инсулин. Важно обращать внимание на срок годности инсулина, ни в коем случае не пользоваться просроченным. Даже на один день. Лучше избегать стрессов и сильных физических нагрузок. Помните, что риск гипогликемической комы существенно завышен у тех, кто намеренно не придерживается прописанной диеты или же необдуманно снижает дозы вводимого инсулина. Прием спиртного тоже способен спровоцировать кому. Не знаю, как у вас с этим, но лучше бы совсем отказаться. Особенно от пива.

Следите за уровнем сахара в своей крови. Со всей строгостью. И инсулин, и глюкозу нужно держать в балансе. И помните, что кома – это уже крайнее состояние гипогликемии. Оно коварно тем, что наступает медленно. Инсулиновую кому часто можно принять за опьянение, ведь оно сопровождается дезориентацией и спутанностью сознания, иногда даже галлюцинациями. Главное – вовремя заметить у себя такие симптомы, как сонливость, головокружение, затрудненное дыхание, потеря веса и аппетита, судороги, состояние страха и тревоги. Особое внимание надо обратить на расстройство сна. Сновидения становятся хаотичными, сон поверхностный. Многих больных при гипогликемии мучают кошмары; вы можете начать разговаривать во сне, кричать и даже плакать. Проснувшись, не вспомните, что вам снилось и даже то, что было накануне вечером.

Психика тоже страдает. Если вы не понимаете, где находитесь, и вам сложно на чем-то сконцентрировать внимание и принимать решения – это тревожный звонок. Состояние, в котором вы к нам попали, может обернуться инфарктом или инсультом. Так что в будущем не советую играть с судьбой. Мы вас проверим, у меня есть небольшие подозрения. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Не дожидаясь ответа, Вадим Валерьевич поднялся и поправил халат, обратился к Соне:

– Все записала? Дайте ей поесть, если хочет, и вперед на томографию. Не нравится мне ее потеря памяти.

Он уже собрался выйти из палаты, как вдруг Фаина, все время молчавшая, подала голос.

– Доктор, подождите, – громко и уверенно сказала она, потратив на это почти все силы.

– Остались вопросы? – удивился врач. – Слушаю.

– Я что-нибудь вспомню?

– Думаю, да.

– Когда это случится?

– Не так скоро, как хотелось бы. Результаты анализов дадут мне более полную картину. А пока не хочу быть голословным. До свидания.

– До свидания…

Фаина опустила голову и закусила нижнюю губу, пытаясь осмыслить тонну новой информации. Что самое последнее она помнит? Почему она почти ничего не помнит про диабет?!

Выходит, она запустила его и лечилась неправильно, потому и оказалась здесь. Чуть не умерла? Подумать об этом жутко. Но нет, было что-то еще. Что-то гораздо важнее и страшнее диабета, комы, всего этого…

Она даже зажмурилась, пытаясь вспомнить, но лишь сильнее заболела голова. И больше ничего. Какие-то ошметки и обрывки о событиях, людях. Словах. Ничего целого, все раздроблено на мелкие куски, как рассыпавшаяся мозаика.

– Вы голодны? – спросила Соня, приблизившись.

– Должно быть.

– Хорошо. Тогда сначала возьмем у вас кровь на анализы, лучше делать это натощак. Потом покушаем, да? А потом, попозже, пойдем на томографию и ЭЭГ.

– Что такое ЭЭГ?

– Электроэнцефалограмма головного мозга, – скороговоркой ответила Соня. – Ну что, как вам такой план?

– Отличный план. – Фаина попыталась улыбнуться. – Ничего не имею против.

Когда у нее брали кровь из вены, заставив перед этим «покачать кулачок», Фаина смутно припомнила, что такое уже было с нею, по ощущениям, не столь давно. Это ее порадовало, но она не стала никому сообщать о своей маленькой победе.

Через какое-то время принесли пресную, невкусную, несоленую еду на пластмассовом подносе и оставили разбираться с нею. Женщина и подросток не пытались с нею общаться, как будто боялись или испытывали волнение в ее присутствии. Наталья Григорьевна читала книгу, расположившись ближе к окну (Фаина очень хотела рассмотреть обложку, но никак не получалось), а Костик торчал в телефоне, видимо, с кем-то переписывался, иногда широко улыбаясь.

Фаина не смогла доесть тушеную на воде куриную грудку, брокколи и безвкусную гречку, но в целом почувствовала себя лучше. Она аккуратно составила с себя поднос на тумбочку, которую перед этим благоразумно придвинули к ее кровати. Но помимо пищи следовало переварить еще и все то, что рассказал врач.

Как же она довела себя до такого состояния? Что с нею произошло? Почему-то Фаину не оставляла мысль, что ей чего-то не договаривают. Возможно, им самим это даже не известно, а она забыла об этом. Какой-то проклятый замкнутый круг.

Мучение оттого, что она не может вспомнить что-то очень важное, возрастало. Сложно было сосредоточиться на какой-то единой мысли или идее, все они ускользали, как гладкие рыбы в воде.

– Что читаете? – спросила она, чтобы отвлечься.

– Я? – От удивления Наталья Григорьевна перевернула книгу и осмотрела обложку, как будто забыла, что у нее в руках. – «Фауста» перечитываю.

– «Фауста», – медленно повторила Фаина, прислушиваясь к себе. – Гете написал, верно?

– Верно, – улыбнулась женщина. – Тебе сейчас, наверное, очень страшно. Не можешь ничего вспомнить, понять. Связать в одну картину. Не волнуйся, доверяй Вадиму Валерьевичу. Он строгий, но хороший врач.

– А что с вами? Почему вы сюда попали?

– У меня гастрит, обострение, – оживился Костя.

– У меня киста.

– А вы тут давно лежите?

– Неделю. Когда мы сюда попали, ты была уже в том состоянии… ну, ты понимаешь.

– А ко мне кто-нибудь приходил?

– О, ну конечно. Я об этом как-то даже забыла сказать. Слишком неожиданным было твое пробуждение. Оно выбило нас из колеи. В хорошем смысле этих слов. При нас наведывались какие-то ребята. Думаю, твои соседи. А вот родителей я не видела. Может быть, они приходили в самые первые дни… даже не знаю.

– Я не помню, как они выглядят, – зачем-то призналась Фаина, ощутив странное желание поделиться с кем-то своим состоянием и волнениями.

Наталья Григорьевна отложила книгу обложкой вверх и серьезно посмотрела на девушку.

– Я думаю, это пройдет. Если Вадим Валерьевич считает, что память к тебе вернется, то так и будет. Ты, главное, не переживай сильно. От стресса состояние может ухудшиться. Просто верь ему. Он специалист.

Фаина покивала и отвернулась лицом к стене, чтобы никто не мог видеть слезу, которая покатилась по ее щеке. Внезапно ей стало очень грустно, жалость к себе душила холодными руками с запахом хлорки. Необходимо было сосредоточиться на настоящем: на том, как скоро за ней придет Соня, какие у нее будут анализы, что покажет томография… Явится ли кто-то проведать ее в ближайшее время, вспомнит ли она этого человека, как долго пробудет здесь…

Все это, конечно, волновало ее. Но еще сильнее Фаину беспокоило стертое прошлое, картинка за запотевшим стеклом, которую не рассмотреть. Угнетало, что она не может вспомнить ничего цельного. Она была почти уверена в том, что ей не позволяют этого сделать. А там было что-то действительно важное, большое и нужное, что-то, от чего сейчас щемило в груди и хотелось тихо плакать, повернувшись на бок.

Информация уничтожена, но эмоции остались.

Это разрывало ее на части.

Глава XLI,

в которой диагнозы не подтверждаются

Когда ты смотришь на меня, то видишь человеческую расу такой, какая она на самом деле. Просто я никогда не притворяюсь.

Альфред Ван Вогт, «Дубликаторы»

На удивление лечащего врача, анализы Фаины и результаты томографии не выявили осложнений в мозге или иных системах организма.

Иными словами, не обнаружилось того, что прогнозируемо должно было вызвать амнезию. Инсулиновая кома, в которой девушка побывала, не тронула ее мозг, вероятность чего была крайне мала. Но анализы не лгали: никакого отека или даже намека на повреждения. Самая, казалось бы, очевидная причина потери памяти растаяла, что ставило врача в тупик. На руках у него остались лишь последствия без объективных причин, и он не знал, что ему с ними делать.

«Да уж, – подумал он, взяв в руки пухлую стопку листов и снова пробежавшись глазами по результатам, мечтая наткнуться на что-нибудь упущенное ранее, но зацепиться было решительно не за что. – С этой девицей с самого начала все было непросто».

Она явила собой прямо-таки дьявольский уровень везения, в который врачу с большим стажем верилось с трудом. Он видел многое за двадцать шесть лет работы, но не такое. Удивительные случаи бывали, да, но не необъяснимые чудеса.

Чтобы люди с настолько запущенным диабетом, пережив инсулиновый шок (судя по всему, неоднократный) на волосок от смерти, впав в гипогликемическую кому, так скоро оклемались и с каждым днем чувствовали себя лучше… Более того, девушка, едва дотягивающая до шестидесяти килограммов. Что-то здесь было нечисто, и его терзали сомнения.

То, какими темпами Фаина шла на поправку, должно было вызвать облегчение и радость, самоутверждение в своих профессиональных навыках, но вместо этого рождало естественные подозрения.

Так просто не бывает.

Ее привезли сюда две недели назад на грани жизни и смерти, отощавшую, будто давно ничего не евшую, измученную, белее бумаги, с температурой гораздо ниже положенной человеку (34,7, если быть точным), сердцебиением больше ста ударов в минуту; ее зрачки не реагировали на свет медицинского фонарика.

До этого момента все шло логично, укладывалось в рамки понимания и его врачебного опыта. Но что эта девица вытворила потом!

Вместо того чтобы оставаться без сознания, а затем, не выходя из комы, тихо отойти в мир иной, что было наиболее вероятно в ее состоянии, она вдруг взяла и очнулась. Мало того, в первые минуты после пробуждения она уже сидела в постели, а не лежала овощем, разговаривала в полный голос, имея силы временами даже повысить тон, и смотрела на всех осмысленным взглядом.

Будто бы не валялась в отключке чуть больше недели, а просто легла поспать ненадолго. И сейчас проснулась, недовольная тем, что ее перенесли в другое место и не рассказывают почему. Еще и шумят в палате.

Томография и ЭЭГ не выявили отклонений, что делало факт амнезии странным и подозрительным. В чисто физическом аспекте ее мозг был в порядке, что являлось колоссальным везением после тяжелой инсулиновой комы. Нет, даже не везением, а чем-то маловероятным в реальном мире.

Чудом, которого не бывает.

Или чьим-то злым фокусом.

Врач нахмурился, надел очки и просмотрел бумаги еще раз, пытаясь разобраться, что в этой пациентке беспокоит его больше всего.

Разумеется, необъяснимая потеря памяти, которой быть не должно, если верить анализам. А он им верил. Но и не считал, что Фаина притворяется, – на своем веку он повидал немало имитаторов. Девушка не лгала. Но уж больно странная у нее была амнезия: она вспоминала знакомых людей, как только видела их перед собой и начинала общаться. В течение минуты до нее доходило, что этого человека она точно знает. То же самое было и с событиями, но лишь с некоторыми из них.

Память восстанавливалась быстро, но слишком избирательно.

Фаина могла вспомнить что-то из прошлого, если ей долго и подробно об этом рассказывать. Однако на какие-то темы в ее голове словно поставили запрет, и, сколько бы она ни старалась напрячь память, сколько бы деталей ни получила, все без толку. Как будто на напечатанный текст капнули хлоркой в нескольких местах и там, где раньше были четкие черные буквы, отныне белые пятна, навсегда разъевшие бумагу.

Именно такое впечатление сложилось у врача после того, как он стал свидетелем нескольких встреч пациентки с родными и друзьями.

Наведываясь к ней, они изо всех сил старались восстановить ее воспоминания, наперебой вопрошая, а помнит ли она вот это, а помнит ли это, и пятое, и десятое. Хотя в большинстве случаев именно им приходилось отвечать на ее уточняющие вопросы, и, надо отдать должное, они делали это весьма подробно и терпеливо, пускаясь в пространные изъяснения.

Врач запретил близким нагружать Фаину информацией и вообще подолгу утомлять ее разговорами, но не мог находиться в палате постоянно и следить за соблюдением запретов. Он был почти уверен, что его условия злостно нарушаются, но решил оставить это на чужой совести, единственный раз обозначив риски.

Отчасти он понимал этих людей – они были слишком взбудоражены тем, что пациентка, вопреки объективным прогнозам, пришла в себя, им хотелось все время находиться рядом с нею, иметь возможность в любой момент убедиться, что она действительно жива и в сознании.

В положенное время посетители покидали клинику. Единственное, что связывало с прошлой жизнью, исчезало, оставляя Фаину в удрученном состоянии, наедине с мучительным количеством вопросов и опасений.

Находясь в одиночестве, она ничего не могла вспомнить самостоятельно, поэтому бродила, понурая и печальная, как привидение. Несколько раз врач беседовал с нею с глазу на глаз и после каждой беседы убеждался заново, что амнезия не наигранна, а ее свойства не поддаются условной классификации даже в очень размытых парадигмах.

Не в состоянии дать никаких прогнозов, Вадим Валерьевич чувствовал себя некомпетентным.

Наконец он отложил бумаги с анализами, снял очки и протер уставшие глаза. Стоило прислушаться к себе, и сразу казалось, будто совсем недавно размышлял о чем-то таком, что едва не навело на верную дорожку. Но что именно? Он еще раз тщательно обдумал все, что связано с везучей пациенткой, с самого начала.

И вдруг замер, начиная понимать, где допустил просчет.

До этого момента кома и потеря памяти были крепко связаны причинно-следственными отношениями: одно являлось предпосылкой, другое – естественным итогом. Однако что будет, если эту связь разорвать и вообразить более сложное положение вещей: не диабет вызвал амнезию, а нечто третье, более мощное и пагубное, спровоцировало и инсулиновый шок, и блокирование воспоминаний?

Врач оживился, поразмыслив об этом. Это третье, должно быть, стало причиной столь сильного стресса, что ни организм, ни психика не справились. В этой истории не два последовательно связанных звена, а больше, и связь между ними параллельна.

Разумеется!

Почему это сразу не пришло ему в голову?

Мозг блокирует память вовсе не из-за того, что он физически поврежден последствиями инсулинового шока, у него на это своя причина: он старается оградить Фаину от того, что ей лучше не вспоминать. Должно быть, имеет место тяжелая психологическая травма, что и привело девушку к плачевному состоянию.

Врач похлопал себя по лицу и ощутил, как кровь приливает к голове – шея и уши стали горячими, в висках пульсировало. Он вызвал к себе интерна и дал задание сделать запрос в частные психиатрические клиники города за последние полгода.

Если бы пациентка лечилась или наблюдалась в государственном учреждении, это сохранилось бы в ее медицинской карте. Он был почти уверен, что ее фамилия найдется в самых свежих частных архивах и его теория окажется верна.

Фаина быстро восстанавливалась, не придавая этому особого значения. Баланс глюкозы и инсулина в ее организме приходил в норму благодаря строгой диете и правильным дозам препаратов.

Соблюдать условия выживания несложно, если находишься под надзором чуткой медсестры, которая знает свое дело. Но как приучить себя к такому же ритму жизни и питания, когда ее выпишут?

Мысль эта расстраивала ее. Она не помнила себя прежнюю, но догадывалась, что однажды все это уже было с нею и соблюдать правила у нее не вышло. А потом она оказалась здесь. На последней границе перед тем светом.

Но по какой причине она «довела себя до такого состояния», как выражается врач, Фаина вспомнить не могла. Вот если бы кто-то рассказал ей, как все случилось, она бы моментально вспомнила те события и хлопнула себя по лбу: ну, конечно же, так все и было! А вот самостоятельно, один на один с собой, ничего не вспоминалось.

Бесконечная белая пустошь с редкими голосами людей, которых она даже не помнит. Изредка перед сном шум моря, как будто к уху приложили крупную раковину. Но медсестра говорила, что это кровь так шумит у нас в ушах, просто днем мы этого не замечаем из-за других звуков вокруг.

Благо вскоре разрешили видеться с семьей и друзьями из общежития. Маму, отца и брата она вспомнила, как только увидела, а вот Гену и Дениса не сразу – им пришлось заговорить с нею, и нужные воспоминания просочились на поверхность, как влага, если надавить на губку. Она вдруг обнаружила в себе информацию с их именами, характерами, особенностями поведения и даже парой случаев из прошлого – но лишь после того, как они сами поведали ей о них.

Паша и Гена навещали Фаину чаще всех, но всегда по отдельности (кроме того первого раза, когда им всем позвонили и сообщили, что она вернулась в сознание). Родители приезжали в город раз в неделю, в свои выходные.

В постоянных беседах были обнаружены крупные белые пятна на подкорке ее сознания: например, Фаина наотрез не помнила, как заявилась к брату среди ночи с окровавленными ногами, забравшись на балкон по пожарной лестнице. Паша обсудил с ней этот случай, когда пришел один – не хотелось упоминать подобное при матери, ее эмоциональному состоянию и без того был нанесен тяжкий урон.

Брат в подробностях описал тот поздний вечер, ее поведение, раны и грязь на босых ступнях, бурлящую от крови перекись водорода, которую она вылила прямо в таз с горячей водой… Он искреннее надеялся, что чем детальнее опишет событие, тем вероятнее Фаина вспомнит его. Так бывало уже несколько раз, когда отец или мать задавали ей вопросы о детстве, о том времени, когда она жила вместе с ними, о школьных годах и даже каких-то институтских происшествиях. Фаина вспоминала все по щелчку пальца. Но чем ближе по временной шкале вопросы подбирались к событиям недалекого прошлого, тем хуже становились дела.

Сестре не удавалось восстановить события, хронологически близкие к настоящему моменту, а далекое прошлое легко открывалось перед нею. Словно часть информации напрочь вывели отбеливателем, а часть просто присыпали белым порошком.

Паша видел, что неспособность вспомнить то, о чем он ей рассказывал, причиняет сестре мучения. В такие моменты она становилась сама не своя, как и в тот вечер. Становилась настоящей Фаиной: потерянной, молчаливой, ментально пребывающей где-то в иных измерениях. Мечущейся.

Кажется, вместе с памятью она потеряла еще и важную часть себя, ту часть, что делала ее ребусом без возможности расшифровки. Ныне она более походила на стандартного человека в послеоперационный период, который изредка ловит глюки, – привычные ей механизмы поведения и внутренние алгоритмы натыкались на препятствия в виде незаполненных пустот, замирали, стопорили всю систему и запускались заново.

Она ведь даже не помнила, какой была до этого проклятого приступа – нелюдимой, апатичной, асоциальной. И близкими было принято преступное решение по возможности не восстанавливать психологический портрет прежней Фаины. Для этого требовалось быть осторожным в своих вопросах и рассказах, не пробудить ненужных воспоминаний, не выказывать удивления, если она будет вести себя совсем как обычный человек – улыбаться, шутить, проявлять любознательность и энергичность.

«Возможно, это ее единственный шанс стать нормальной, – в слезах сказала мама, – мы не имеем права упустить этот шанс!»

Отец принял эту стратегию, потому что верил, что она сработает: ведь если не напоминать человеку плохие события, о которых он забыл, они для него исчезнут, и их последствия, некогда отразившиеся в характере, тоже перестанут существовать. Главное – не вспоминать ненужного.

Паша не испытывал восторга от этого плана, но старался его придерживаться из уважения к родителям. Гену и Дениса не посвятили, они вольны были действовать на свое усмотрение. Почему-то Паше казалось, что два близких приятеля из общаги будут очень даже против этой затеи с умалчиванием.

Какой бы странной ни была старая Фаина, но это была их настоящая подруга и соседка, не какая-то подделка, перекроенная на чужое усмотрение. И было бы очень здорово, если бы она вернулась к ним в первозданном виде. Должно быть, именно так они и считают, думал Паша и понимал, что разделяет такое мнение.

В первую же встречу с соседями сестры Паша убедился, что никто из них не состоял с ней в отношениях. Это означало, что ни один из парней не является тем ублюдком, из-за которого Фаина сбежала из общаги босиком, о чем сейчас не могла вспомнить.

Гена и Денис точно были славными ребятами: брат видел, как Фаина улыбается, общаясь с ними и вспоминая нечто хорошее из общего прошлого. Их связывали довольно теплые отношения. Но кто же тогда тот гад, что обижал ее? Он даже не явился, когда с ней случилась большая беда. Когда она была при смерти.

Паша пообщался об этом с Геной, потому что тот вызывал у него больше доверия, чем чудаковатый Денис (Денис даже чем-то напомнил ему сестру в прошлом), но Гена, поразмыслив, не мог припомнить кого-то из общаги, подходившего под описание искомого абьюзера.

Фаина почти ни с кем не контактировала, никто не доводил ее и не трогал, насколько знал Гена. Парнишка недоумевал, как и все, заверяя, что в последнее время на их этаже вообще не происходило ничего интересного и уж тем более такого, что могло вызвать у Афины (почему-то он часто ее так называл, словно по привычке, и Паша делал вид, что не замечает этих оговорок) сильный стресс, подтолкнуть ее организм сгенерировать смертоносный коктейль, а память – аннулировать.

Паша верил ему.

По рассказам сестры он знал, как скучна и однообразна жизнь в общежитии – на самом деле, а не в ситкомах про студенчество, полное приключений и забавных казусов. Из-за таких вот сериалов и баек бытовал стереотип, будто жизнь в общажной среде весела и задорна, там не утихают музыка и танцы, алкоголь льется рекой и никто никогда не спит. Но Паша уже знал, как это далеко от истины – Фаина развенчала глупый миф всего лишь парочкой историй.

Брат помнил, как когда-то она, поведя плечом на его расспросы, с кислым лицом отзывалась об общаге как об одном из самых тухлых мест в мире, где никогда ничего не случается, где все прозябают в лени и праздности и медленно идут ко дну зловонной трясины, в которой люди теряют надежды и амбиции, теряют самих себя, веру в человека и тягу к жизни; где каждый день похож на предыдущий настолько, что можно свихнуться и не заметить этого.

«Любое событие, – рассказывала сестра, – более-менее выбивающееся из привычной рутины, воспринимается как целое приключение. А если появляются новые люди, это вообще невиданный ажиотаж. Но все же обычно там весьма уныло, и куча твоего свободного времени уплывает непонятно куда, как грязная сточная вода. Там такая атмосфера, что ни на чем нельзя сосредоточиться, даже на собственных мыслях».

Она всегда была поразительно точна в своих описаниях. Может, сама жизнь там довела Фаину до ручки? Странно, что она не рассказала ему о диабете. Хотя нет, в этом как раз ничего странного нет. Сестра всегда была скрытной и не любила говорить о себе. Странно как раз другое.

Неужели та история с парнем, что достает ее, может оказаться выдумкой? Могла ли Фаина придумать ее и выложить брату как истинную причину ночного побега из общежития?

Стала бы она без особого повода идти пешком, без обуви, почти через весь город? Ведь что-то случилось тогда, нечто серьезное вынудило ее так поступить. Или некто.

Тогда она плела что-то о паранойе, о том, что все сложно и она не уверена, стоит ли рассказывать брату, останется ли он в безопасности. Радовалась, что ей удалось оттуда сбежать (словно ее там удерживали силой), а еще Паша видел капли высохшей крови на ее одежде. Чужой ли крови? И кто-то звонил ей несколько дней спустя… поговорить о… как же его звали? Как его звали? Ведь его имя звучало несколько раз.

Не вспомнить. Никак.

Одно Паша помнил со всей отчетливостью: Фаина была до смерти запугана. В такое состояние сам себя не погрузишь, придумав что-нибудь. Значит, что-то произошло. Так почему же ее соседи, ее самый близкий друг ничего не знают об этом? Она с этим подонком держала отношения в тайне? Или это были выдуманные Фаиной отношения? Или даже выдуманный человек?..

Голова закипала от таких размышлений, и в то же время брат понимал, что Фаина, должно быть, ежедневно ощущала подобное и как-то жила с этим. Наверняка с ней произошло нечто ужасное, катализировавшее процесс.

Отчасти он винил в этом себя – напрасно тогда отпустил ее обратно, ничего толком не выяснив, поверил на слово, сделав скидку на ее странности, а не стоило! Напрасно ничего не рассказал родителям. Возможно, если бы действия с его стороны были более оперативны, всего этого могло не произойти.

Его сестра чуть не умерла.

По-настоящему.

Но одна вещь не могла не радовать Пашу – девушка быстро поправлялась, он мог видеться и общаться с нею каждый день после занятий. А самое главное: что бы с ней ни случилось до приступа, сейчас она не способна об этом вспомнить. Он втайне надеялся, что это навсегда так и останется для нее слепым пятном, и для всех остальных тоже.

Некоторые вещи лучше не знать.

Фаина так и не вспомнила, из-за чего (или кого) тогда сбежала. Значит ли это, что истинная причина побега скрыта, а брат знал выдуманную версию? Ведь до этого момента Фаина вспоминала все случаи, о которых ей рассказывали, если они реально происходили в прошлом.

Отбросив эти мысли, Паша сосредоточился на настоящем. Даже если она лгала ему, какое это теперь имеет значение? У любой лжи есть причина.

Когда время посещения кончилось, брату пришлось уйти. Сегодня он был ее единственным гостем, и они вдоволь наговорились за несколько часов. Сейчас Фаина с печалью в сердце и на лице провожала его до регистратуры на своем этаже – дальше ей было нельзя.

– Когда тебя уже выпишут, не говорят?

– По идее, сегодня должны сообщить.

– Но ты ведь чувствуешь себя лучше?

– Гораздо. И показатели в норме. Надеюсь, скоро я отсюда выйду. Хочу на улицу. Погулять по городу.

– Слушай… родители хотят забрать тебя домой.

– Что?

– Но я тебе этого не говорил.

– Зачем?! Не понимаю. Ведь я не инвалид, я могу о себе позаботиться, я…

– Я знаю это, не нервничай.

– Нет, но я же вспомнила вас всех и много чего еще, вспомню и остальное. Как ходить и дышать, есть и спать – тоже помню. За мной не надо ухаживать или присматривать. Сиделка мне не нужна. Можно подумать, я первый человек в мире, который был в коме и терял память. Постепенно жизнь наладится, станет как прежде.

– А ты помнишь, как оно было – прежде?

Фаина осеклась и задумалась.

– Не особо. Но я обязательно вспомню, – заявила она с оптимистичной улыбкой.

Паше стало не по себе от этой улыбки, на лице сестры казавшейся неестественной и вызывающей диссонанс, но вида он не подал. «Она не станет прежней, – подумалось ему с холодком на спине, – это уже не Фаина».

– Ты не переживай, я тебя просто предупредил об их планах, чтобы ты могла встретить их предложение морально подготовленной, заранее продумать аргументы. Мать очень за тебя переживает, места себе не находит. Считает, они обязаны тебя забрать, хотя бы на первое время. Винит себя в том, что допустила подобное, и… просто хочет, чтобы ты была в безопасности. Я не на их стороне, я просто объясняю их позицию, потому что мне она ясна.

– Ответь мне на один вопрос, Паш. Я нормально ладила с мамой до того, как… все случилось?

Этот вопрос застиг его врасплох настолько, что брат решил не обманывать.

– Не совсем.

– Я так и думала.

– Почему? Не сказать, что ты в целом с кем-то особенно ладила.

Но Фаина пропустила эту ремарку мимо ушей.

– Она смотрит на меня с такой тревогой, будто боится, что вот-вот я все вспомню и со скандалом прогоню ее.

– Ну, не настолько все было плохо.

– Она словно бы ждет от меня подвоха. Мы редко общались?

– Так и есть.

– Из-за меня?

– Да, верно. Из-за тебя. Тебе так было комфортнее. Со мной ты контактировала чаще. Помогала материально. Ты начинаешь что-то вспоминать самостоятельно?

– Скорее догадываться по поведению окружающих.

– Что ж, я рад это слышать. Ты всегда была проницательна и тонко чувствовала людей. Хорошо, что это в тебе осталось. Полезное качество.

– Правда? – удивилась она, скрестив руки на груди и опершись о стойку регистрации.

Это был явный жест к продолжению беседы, и администратор посмотрела на них с неодобрением, ведь время визитов закончилось семь минут назад, если верить крупным электронным часам над дверью, ведущей из отделения в холл.

– Правда. Ты чувствительный человек, неплохо разбирающийся в людях. Порой ты не можешь объяснить своей иррациональной неприязни, но пока что не ошибалась. Если изначально считала кого-то дерьмом, то так оно вскоре и оказывалось. Ты избегала подобных индивидуумов, не пускала их в свою жизнь. Я часто полагался на твое чутье.

– Избегала, – задумчиво повторила она, глядя словно бы сквозь брата. – Чутье.

– Фаин?

– М?

– Ты сейчас смотришь прямо как раньше, – с облегчением объяснил Паша. – Честно сказать, я рад этому. Ты постепенно возвращаешься.

– Как раньше? Это как?

– Ну, как будто ты не находишься здесь на самом деле, а кто-то говорит за тебя.

– Я что, была не от мира сего? – улыбнулась она спокойно.

– По правде говоря… да, – выдохнул Паша.

– Ага. Так вот чего все от меня с таким напряжением ждут, заглядывая в глаза. Какой-нибудь выходки в старом стиле.

Брат с умилением кивнул, поражаясь ее сообразительности. Пожалуй, не все так плохо, решил он про себя.

– Позволь и мне задать вопрос, последний на сегодня.

– А то эта женщина вот-вот разгонит нас, словно техничка в школе.

– Именно! Скажи, почему ты так испугалась, когда я сказал, что родители планируют забрать тебя к себе?

– Не испугалась.

– Запаниковала, – надавил Паша.

– Ну, да, – сдалась она и отвела глаза. – Просто, понимаешь, я здесь хочу остаться. Я чувствую, что так будет лучше, я привязана к этому месту. Не могу куда-то уехать, не должна уезжать, пока все не вспомню. А вспомнить могу, только находясь здесь, ведь именно здесь со мной случилось, – Фаина почти перешла на шепот, – что-то из ряда вон. И я обязана докопаться, что это было. Для этого необходимо вернуться на мое место обитания, оказаться в той среде, где я жила, среди привычных людей и вещей. Погрузиться в эту атмосферу. А если я уеду и сменю обстановку, я так ничего и не вспомню. И буду мучиться от этого. Ты себе не представляешь, как это паршиво – знать, что кусок твоей жизни с неопределенного момента вырвали с мясом! Здесь меня подлатали, но я хочу узнать правду. Я хочу вспомнить, что там было. Понимаешь?

– Да.

– Знаешь, если я пока и могу вспомнить что-то, то это ощущения. Из прошлого, которое стерли.

– Стерли?

Она кивнула и продолжила:

– Время от времени на меня накатывает что-то такое… нездоровое. Неописуемое. Эти эмоции не имеют отношения к настоящему, это какие-то фантомные волны, оттуда, из этого вырванного куска.

– И что это за эмоции? – затаив дыхание, спросил Паша.

– Негативные, – призналась сестра и помедлила. – Внезапный страх, тревога, чувство безысходности и еще…

– Что? Что еще?

– Молодые люди, время посещения закончилось тринадцать минут назад, – зычно проговорила администратор, привстав со своего места, чтобы лучше видеть их. – Я все понимаю, но в больнице есть свои правила, и они действуют на всех без исключения.

– Извините! – махнула рукой Фаина и крепко обняла брата на прощание. Ее волосы вкусно пахли и щекотали ему лицо, но это были приятные ощущения, напоминающие о детстве. – Завтра поговорим.

– Ладно. Пока.

«…и еще предчувствие, будто меня скоро убьют, а я не буду против», – продолжила она в уме, наблюдая, как брат скрылся за дверью.

Затем Фаина подошла к стойке, чтобы еще раз извиниться за нарушение. Не хотелось, чтобы это дошло до лечащего врача. Он человек строгий, старых порядков и даже к мелким правилам относится серьезно. Лучше его не раздражать.

Женщина напомнила, что Фаине следует остаток дня пробыть у себя, потому что Вадим Валерьевич собирался к ней зайти. Девушка вздохнула и с шарканьем казенных тапочек вернулась в опустевшую палату.

Костика выписали несколько дней назад, Наталью Григорьевну – вчера вечером. Никого нового подселить не успели, но ей даже нравилось быть в одиночестве. От этого веяло чем-то приятным и старым, родным ее сердцу. Возможно, прошлой жизнью, которая сейчас казалась наполовину рассеявшимся сном. И чем сильнее пытаешься удержать утекающий сквозь пальцы поток, тем более зыбким он становится.

«Может, вовсе перестать пытаться? Зачем тебе это надо? Вспомнишь еще то, что совсем тебе не понравится. А забыть уже не выйдет».

Недолго Фаина просидела в одиночестве, от скуки взявшись за книгу, что оставила ей на память Наталья Григорьевна. Не сказать, что они подружились, но почему-то женщина решила поступить вот так, и Фаина внутренне благодарила ее за это.

Сначала книга показалась ей слишком мудреной, и если бы не рифмованное изложение и сноски в конце страницы, которые многое поясняли (многое, но не все), Фаина бросила бы ее. Она чувствовала себя вне культурного и интеллектуального контекста этой истории. Похоже, ранее она не читала «Фауста», иначе вспомнила бы.

Может, она вообще не любила читать, не интересовалась искусством? Надо будет спросить у Гены… Но сейчас что-то подстегивало ее продолжать чтение, с таинственным шелестом в тишине переворачивая тонкие хрустящие страницы.

На моменте, когда Фауст говорит:

Пергаменты не утоляют жажды.

Ключ мудрости не на страницах книг.

Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,

В своей душе находит их родник,

в палату вошел Вадим Валерьевич, как обычно, со своим персональным стульчиком, который он всюду носил с собой.

Почему-то он предпочитал игнорировать иные предметы мебели в помещении, не садился на пустые койки, не облокачивался о подоконники или перекладины, но и стоять подолгу не мог, поэтому приносил с собой стул, даже если приходил ненадолго. Возможно, у него больные суставы, думала Фаина, какой-нибудь артрит.

Она закрыла книгу, отложила ее на тумбочку, натянула на себя покрывало и выразила полную готовность слушать.

– У меня к тебе есть несколько вопросов, – усевшись поудобнее, начал Вадим Валерьевич в своей слегка бесцеремонной манере, без приветствий и предисловий. Не дожидаясь реакции, он продолжил: – Скажу без утайки, меня ставит в тупик характер твоей амнезии. Все остальное в норме, и на днях я намерен отпустить тебя на все четыре стороны. Но как диабетик, переживший инсулинувую кому, ты встанешь у нас на учет и каждые полгода будешь проверяться. Мы с тобой это уже обсуждали. Иначе никак. За пациентами из группы риска нужен особый присмотр.

Фаина ничего не ответила, просто смотрела на него, ожидая продолжения, и Вадим Валерьевич вновь поразился тому, как много в этой девочке незримой глазу внутренней энергии, достоинства и харизмы. Может, в этом все и дело, в этом причина ее невероятной живучести?

По его запросу в одной из клиник нашлось совпадение, но, так как заведение было негосударственным, ничего, кроме фамилии, ему сообщить не могли – слишком жестко там относились к конфиденциальным данным.

Подробностей выведать не удалось, но вряд ли это было совпадением. Найдется ли еще в этом городе человек с такой звучной, редкой фамилией? Вряд ли. Так что его теория почти подтвердилась – совсем недавно девушка лежала в психиатрической лечебнице, только сейчас она об этом не вспомнит. Но попытаться стоило.

– Фаина, сейчас прошу тебя сосредоточиться и ответить на мои вопросы.

– Я же говорила, как это у меня работает, опять вы начинаете.

Вадим Валерьевич нахмурился, и девушка тут же захлопнула рот, осознав, что забылась.

– Я помню, что ты говорила. Но это очень важно и напрямую относится к моим попыткам понять и объяснить твою странную потерю памяти с точки зрения медицины. Вспомни или спроси у своих друзей, не наблюдалось ли у тебя ранее странного поведения. Нездоровых реакций, эмоциональной нестабильности. Это важно, позволю себе повториться. Не бывало ли у тебя, допустим, еще до диабета галлюцинаций, необъяснимой слабости… ощущения, что ты находишься в безвыходном положении и ничего не можешь изменить? Чувства тревоги, может, панических атак.

– Не понимаю, как это относится к моей амнезии, – сказала Фаина слегка враждебно. – Не помню, как жила до этого, и вспомнить не могу, просто получая список наводящих вопросов без конкретики. В одном я уверена: все было иначе, нежели сейчас. Радикально иначе. И я хочу вспомнить, что бы там ни было. Но не пойму, к чему вы клоните.

– Да к тому, – сердито начал врач, – что ты и сама чувствуешь: там что-то было не в порядке. И это еще мягко говоря. Я пытаюсь тебе помочь. Ты же понимаешь, что дело не только в диабете, не правда ли? Было нечто, из-за чего и случился рецидив. И память ты потеряла не из-за комы – это твой мозг пытается защитить психику от того, что лучше не помнить. Не должно быть у тебя амнезии, понимаешь? Только вот что это было, твои друзья и родня не знают, а сама ты не вспомнишь.

– Не вспомню? Что это значит? Вы говорили, что память со временем восстановится! Я рассчитывала на это. Что значит «не вспомню»?!

– Ты знаешь, что это значит. Я исходил из положения, что амнезия связана с нарушениями функций мозга в связи с критическим понижением глюкозы и последующим отеком. И давал прогнозы в соответствии с этим. Но с твоим мозгом все в порядке… если говорить о его физическом состоянии, конечно. Остальное не в моей компетенции.

– Вы намекаете, что мне нужно к психиатру?!

– У меня есть основания полагать, что ты уже у него побывала.

– Что?!

– Незадолго до того, как все случилось.

– Я… что… откуда у вас такие предположения?

– А ты ничего не припоминаешь?

Фаина ощетинилась. Ей захотелось надеть на голову несколько капюшонов разом, чтобы почувствовать себя в безопасности. Ей не нравился этот разговор, вызывающий странное волнение, граничащее с тошнотой.

– Ты побледнела. Тебе плохо?

– Я в порядке.

– Похоже, я поторопился выписывать тебя.

– Я в порядке, – с нажимом повторила она. – Просто мне не по себе от нашего разговора.

– Почему? – с интересом спросил Вадим Валерьевич, чуть сменив позу.

– Потому что я боюсь, что все это может оказаться правдой.

– Но ты же говоришь, все устроено так, что, если тебе рассказать реальный случай из прошлого, в котором ты принимала участие, ты его вспомнишь. Сейчас ты не вспоминаешь, допустим, как лежала в лечебнице? Для психически нездоровых людей. Например, с депрессией или нервным срывом.

Он хотел сказать это помягче, но получилось как получилось. Фаина смотрела в его пытливые глаза, не шевелясь на своей койке. Чего он хочет от нее? Подловить на лжи? Добиться какого-то признания? Вернуть ей воспоминания шоковой терапией?..

– Я думаю, будь это так, мои близкие или друзья были бы в курсе.

– Вот это и ставит меня в тупик! – Он хлопнул себя по коленке. – Как я успел понять, в последнее время ты с ними не очень-то общалась. Но как минимум соседи по общежитию должны были заметить твое отсутствие. Если ты намеренно не скрывала его от них.

Фаина накрыла глаза руками. А что, если все это так, просто нужные воспоминания находятся в той самой слепой зоне? Нет вообще никакой гарантии, что она вспомнит все. И объяснения, почему отдельные моменты заблокированы, тоже нет.

– Может, если я не могу этого вспомнить, то нигде и не лежала? – с надеждой спросила Фаина.

– Может быть, – ответил он с прищуром, тоже размышляя над возможностью блокирования этих воспоминаний белым пятном. С другой стороны, совпадения в жизни случались, и ему могла попасться однофамилица Фаины.

– А сейчас ты ничего не вспоминаешь? Чувствуешь что-нибудь необычное?

– Я растеряна. И запутана. Я уже ни в чем не уверена, и мне не нравится это состояние.

– К сожалению, ты будешь находиться в нем, пока не вспомнишь, что именно с тобой стряслось. Настоятельно тебе советую после выписки отсюда записаться к психотерапевту. Само по себе это вряд ли пройдет. Я со своей стороны сделал все, что от меня требовалось, и даже сверх того.

На этом Вадим Валерьевич поднялся и ловко прихватил стул за спинку, покрутил на одной ножке вокруг своей оси.

– Кстати, так как ты побывала в коме, ситуация усложняется. Твое подсознание эти десять дней отнюдь не дремало, а активно анализировало происходящее вокруг, наращивая воображаемое «мясо» на поступающие извне звуки и спаивая их со случайными образами. Так что будь готова: наравне с реальными воспоминаниями твоя память может выдавать и сгенерированные в коме фантомные сюжеты. Бывало ли у тебя когда-нибудь, что ты не могла понять, это тебе приснилось или было на самом деле? Так вот, здесь будет нечто похожее. Но ты всегда сможешь отличить ложные воспоминания по одной важной особенности – почти все конфабуляции[25] носят фантастический или мистический характер. Находясь в коме, наш мозг горазд на выдумки и преувеличения – то же самое он вытворяет и во время сонного паралича. Ему кажется, что кругом нечто необъяснимое и враждебное, и он стремится напугать нас, чтобы пробудить, утрируя что угодно, превращая в реальную угрозу. Не все, что ты вспомнишь, реально с тобой происходило. И не все, что ты в действительности пережила, ты будешь способна вспомнить. Что делает мой совет по поводу психотерапевта еще более настоятельным. И, предвосхищая твой вопрос, отвечаю: выписка послезавтра. Подготовься морально к возвращению в обычную жизнь за пределами отделения. Хотя что-то подсказывает мне, ты не умеешь жить обычно в стандартном понимании этого слова.

Фаина не нашлась, что ответить на этот словесный поток, и проводила врача ошеломленным взглядом. Жестоко было с его стороны ставить ее перед таким неприятным фактом, но иначе он не умел. Они оба понимали, что ей необходимо это знать.

Глава XLII,

в которой Фаина раздирает пальцы в кровь

Знает сломанный корабль:

жизнь – река, и надо плыть,

Буйный ветер рассекать,

тихий берег позабыть.

Пикник. «Ночь»

Больше Фаина не общалась с Вадимом Валерьевичем, лишь видела один раз в отделении – мельком.

Его работа на этом была завершена, а последние поручения относительно пациентки выполняла юркая маленькая медсестра Соня. Задорная и порой чрезмерно болтливая, своим легким нравом и щебетанием она напоминала Фаине кого-то, кто остался в «слепом пятне» и не поддавался ментальному воскрешению.

Возможно, кто-то из ее соседок или коллег. Или друзей вне общежития, если такие были.

Утром в день выписки к ней приехали родители, брат и Гена. Мать без предисловий стала уговаривать уехать с ними, приводя множество разумных доводов. Фаине пришлось повысить тон, чтобы матери стало ясно ее твердое нежелание уезжать. Свою позицию она пояснила уже не так, как брату, – не связывая с амнезией и стремлением вспомнить то самое нечто. Мама бы этого не поняла.

На этот раз девушка заявила, что останется здесь и будет жить как раньше, пока не наладит свою жизнь: вернется на работу, заново заведет друзей, может, даже переедет. Последнее не слишком порадовало Гену, который явился, чтобы забрать подругу с собой в общагу, ведь она наверняка не помнила дороги.

Потеряв надежду переубедить Фаину, мать прекратила уговоры, да и отец внезапно принял сторону дочери.

– Разве ты не видишь, – усмехнулся он в своей простодушной манере, – у нее нашлось столько сил, чтобы тебя переспорить! Мне кажется, она в порядке. Нам стоит прислушаться к ней, понять ее цели и поддержать.

Родители оставили Фаине денег на первое время (одиннадцать тысяч, свои скудные сбережения, но большего они не могли бы ей дать), а также выдали множество ценных указаний, главное из которых – звонить им хотя бы раз в два дня и рассказывать, все ли с нею в порядке. Не забрасывать общение, как раньше.

Фаина пообещала, что так и поступит, и поблагодарила их за помощь, отчего отец с матерью странно переглянулись. Дабы прервать неловкую паузу, Гена поспешил сообщить, что за Фаиной он присмотрит и волноваться не о чем. Он видел, что мать девушки хочет что-то ему сказать с глазу на глаз, но не решается. Но женщина не стала этого делать, даже когда появилась возможность.

Передумала, решил Гена. И к лучшему.

Родители в последний раз поговорили с лечащим врачом (хотели вручить непрозрачный пакет, но тот спокойно и убедительно отказался) у него в кабинете, и всем показалось, что после этой беседы на их лица опустилась печать неприятного знания, но они старались вести себя как обычно, чтобы не омрачать утро выписки.

Мать с опаской поглядывала в сторону Фаины, и девушка догадывалась почему. Должно быть, Вадим Валерьевич напоследок изложил им свою гипотезу. Ну и пусть, все равно прямых доказательств у него, как видимо, не имеется. Как и сама Фаина, он может лишь догадываться.

Эти догадки испугали мать и озадачили отца, но не настолько, чтобы они предприняли что-нибудь прямо сейчас. Однако взгляд женщины предрекал неприятный телефонный разговор в недалеком будущем.

Завершилось все тем, что компания еще с полчаса постояла у больницы, чтобы вдоволь наговориться, прежде чем каждый разъедется к себе: родители – домой за город, брат – к себе на квартиру, Фаина с Геной – в общежитие.

Проводив Пашу на остановку, приятели остались дожидаться своего автобуса. С поразительной четкостью Фаина ощущала, что в прошлом была духовно близка с этим приятным молодым человеком. Глядя на него, она буквально держала в руках канаты, тесно связывающие их ментальные оболочки.

Можно было дать руку на отсечение, что ранее они понимали друг друга с полуслова и могли болтать на какую угодно тему. При общении с Денисом, родителями и братом подобных ощущений не возникало, и это показалось ей странным.

– Скажи, мы с тобой встречались? – рискнула спросить Фаина, заглядывая в его открытое, симпатичное лицо, исполненное живости и доверия.

– Не-е, – смущенно засмеялся Гена. – Мы только все время шутили об этом, но ничего не было, если ты переживаешь.

– Нет. Не переживаю. Просто интересно. Я что-то ощущаю к тебе. Что-то очень сильное – оттуда, из слепого пятна. Значит, мы были близкими друзьями?

– Да. И, надеюсь, ими и останемся. Я думал, ты меня вспомнила.

– Тебя – да. Но не все о тебе. Воскресить все то, что нас связывало в течение нескольких лет… не так просто. Думаю, на это уйдет много времени.

– А я никуда не спешу, – без тени сожаления заявил Гена. – Как минимум ты вспомнишь то, что помню я сам. Гарантирую.

– Ты славный, – слабо улыбнулась Фаина. Почему-то доброта соседа навевала на нее странную печаль, будто она не заслуживает такого друга. – Славный парень. Тебя я помню лучше, чем Дениса.

– Немудрено, я бывал с тобой чаще.

Тут девушка прищурилась, осматриваясь.

– Знакомое место… Скоро наша остановка?

– Да! – обрадовался Гена. – Ты начинаешь узнавать местность, это же отлично?

Они вышли на остановке, которую Фаина сразу же вспомнила. Неподалеку виднелись однотипные коробки студгородка, окруженные высоким забором, с грязными окнами и уродливыми балконами, будто бы сколоченными из прогнивших досок и тонких ржавых листов железа, найденных где-нибудь на свалке. Рассматривая плоские немытые многоэтажки на расстоянии, Фаина не спешила идти к ним.

Хотелось еще немного побыть на остановке и в ее окрестностях, и Гена с пониманием отнесся к тому, что она не торопится. Что-то влекло ее сюда, связывало с этим местом. Как будто здесь случилось что-то важное в ее жизни, какая-то встреча… или расставание.

Или же дело в том, что Фаина бывала здесь слишком часто и так проявляется узнавание?.. Обыденная вещь кажется особенной, приобретая новую сеть смыслов в море очнувшейся памяти, и заново просеивается сквозь ее узкие ячейки.

Она обошла остановку несколько раз, прислушиваясь к себе – екнет или нет? Искала нужный ракурс или нужное положение тела, чтобы испытать дежавю.

Через прозрачную пластиковую крышу виднелось небо цвета вылинявших джинсов. Незримые обрывки воспоминаний витали вокруг нее туманными бабочками. И не было такого инструмента, чтобы поймать их, запереть в одну коробку и превратить туман в капли росы, которые осядут ей на лицо и напитают высохшие, скукоженные лепестки воспоминаний.

В конце концов Фаина решила, что если всего лишь остановка всколыхнула ее эмоции, то место проживания и соседи завершат процесс.

Гена повел ее к проходному пункту, сквозь который они попали во внутренний двор студгородка. Фаина без труда узнала, к какому зданию им идти, в какие двери проходить. Узнала и коменданта, даже вспомнила, что он новый, а вот старого вспомнить не смогла.

То же самое было и с внутренним обустройством общежития: Фаина знала, что здесь недавно сделали ремонт, но как все выглядело до него – находилось в слепом пятне. Как слова на языке, визуальные образы вертелись у нее на уме, но не обретали верную форму, так и оставаясь бессмысленными информационными воронками, гуляющими на периферии сознания.

Осмотрев первый этаж под пристальным взором коменданта (которому не стали объяснять подробности, сообщив лишь, что Фаина лежала в больнице), девушка направилась к лестнице. Вспомнив наставления врача, Гена отговорил ее подниматься пешком:

– Это здорово, что ты помнишь про четвертый этаж, но мы поедем на лифте. Тебе пока нельзя перенапрягаться. Твой организм ослаблен. Голова будет кружиться. На лифте доедем за десять секунд.

Фаина послушалась, понимая, что Гена опекает не из дурных побуждений. Однако в тесной неуютной кабине ее настигла легкая паническая атака – захотелось выбраться наружу, как только створки сомкнулись с характерным шипением, а мужская кисть потянулась к панели с кнопками.

Было в этом моменте что-то узнаваемое, смутно пугающее, краеугольное. На своем этаже Фаина вывалилась наружу и сначала отдышалась, стараясь держаться подальше от Гены, словно он представлял для нее опасность.

– Я раньше не замечал за тобой клаустрофобии.

– Это что-то иное, – заверила она, и спазм в желудке заставил ее согнуться пополам. Шея горела, будто пару мгновений назад ее сжимали чьи-то руки, слишком сильные для человека.

– Не думала, что возвращение сюда дастся мне так тяжело, – поделилась она, стараясь выпрямиться. – По ощущениям, как каток переехал. Меня здесь что, убить хотели?

– Поверь, уж это мы бы заметили. Ну что, попробуешь сама найти свою комнату? – предложил Гена, не воспринимая всерьез ее вопроса.

Фаина посчитала это отличной идеей и отправилась единственной дорогой по коридору с облезшими грязными стенами фисташкового цвета, которых не хотелось касаться и кончиком одежды. «Господи, – думала она с отвращением, – неужели я жила здесь годами…» Запахи на этаже стояли соответствующие. От них хотелось спрятать голову в высокий воротник.

В определенный момент глубоко внутри нее мелькнуло узнавание, и Фаина поняла, куда ей идти. Она уверенно приблизилась к двери с табличкой 405 и почти протянула руку.

– Нет-нет, стой, – подбежал Гена и взял ее за рукав. – Ты была близка, но чуть-чуть ошиблась. Твоя комната – вот, видишь? Почти напротив.

– А кто тогда живет здесь? – удивилась Фаина.

– Здесь? – Гена замер, с трудом припоминая то, что хорошо знал, как будто наткнулся на незримую преграду. – Кирилл здесь живет.

– Мы с ним общались?

– Насколько я помню, некоторое время даже близко. Потом он впал в депрессию из-за какой-то девицы. Начал пить. Вы с ним отдалились и последние полгода почти не контачили.

– Странно… А я бывала у него в комнате?

– Наверняка бывала. Но не так часто, как у меня, – самодовольно улыбнулся Гена.

– Знаешь, я была уверена, что это моя комната. Почему так может быть? Я ведь вспоминаю лишь то, что действительно происходило.

– Не знаю. Это странно. Кстати, когда тебя увезли, твои ключи остались у меня. Я там ничего не трогал, только проветрил. Держи.

Фаина открыла дверь, два раза провернув ключ, и сразу же вспомнила, как проделывала это множество раз прежде. Комнату она тоже вспомнила, едва увидев. Замерла на пороге, рассматривая знакомые очертания, а Гена сказал:

– Ты же не против, если я тебя на время оставлю? У меня есть дела. Осваивайся тут заново… Я заскочу к тебе позже. Расскажешь, если вспомнишь еще что-нибудь.

Фаина кивнула и защелкнула за ним дверь. Постояла с минуту, глядя на внутренние замки и ожидая от них чего-то. Ничего не происходило. Внезапно она поняла, что без Гены чувствует себя уязвимой и ждет опасности. Успокаивало то, что его комната всего в паре метров. И если громко произнести его имя, он услышит и придет. Наверняка она делала так и раньше.

Разувшись нога об ногу, Фаина прошлась по комнате. Что-то было рассыпано по полу, отчетливо покалывая ступни сквозь тонкие носки. Наверное, врачи скорой зашли сюда в обуви, вот и занесли сор. Отыскав резиновые тапки, Фаина обулась и продолжила осмотр, восстанавливая свою комнату сантиметр за сантиметром.

Вот полочка, где всегда лежал ее штопор. И ныне там. Значит, она любила выпить. Но ни одной бутылочки спиртного не обнаружилось – даже там, где она всегда их хранила. А вот зеркало. Фаина с любопытством осмотрела себя, протерев поверхность от слоя пыли.

Эти пышные темные волосы, слишком густые, и всегда испуганные глаза, как будто покрытые мутной пленкой… В голове пронесся намек на воспоминание: она стоит у этого зеркала и отрезает волосы по плечо. Наверное, ложный сюжет, стремящийся заполнить слепое пятно. Вадим Валерьевич предупреждал об этом. Волосы-то вот они, никуда не делись.

Все так же стоя у зеркала, она изобразила несколько разных эмоций, внимательно глядя на себя, чтобы вспомнить, как выглядит ее лицо, когда она испытывает радость, удивление или страх. Затем решила, что это слишком странное занятие, и взгляд ее упал на йо-йо. Она взяла в руки блестящую красную катушку с золотыми драконами, сделала несколько пружинистых движений – получалось отлично, ловко.

Ей вспомнилось, как она могла часами ходить по комнате с йо-йо, обдумывая что-нибудь серьезное. Безделушка помогала ей сконцентрироваться, чтобы принять верное решение. Или успокоиться, если шалили нервы.

Отложив йо-йо, девушка робко села на край незаправленной кровати. Под руками перекатывалось что-то напоминающее засохшие хлебные крошки. Поймав одну из них, Фаина поднесла к лицу. Это был песок – крупные жесткие зернышки, полупрозрачные, с бурыми вкраплениями. Наверняка такие же, как на полу.

Что здесь может делать песок?

Она стряхнула его с постели, но песка оказалось гораздо больше, чем можно было представить. Фаина заволновалась, но не видела смысла искать ответы. Никто не сможет объяснить ей происходящее, кроме нее самой. Она решила навести порядок и отправилась попросить у Гены веник или пылесос. Судя по состоянию комнаты, в прошлом она редко ее убирала.

Гена не просто дал ей все, что нужно, но еще и помог с уборкой, когда закончил свои дела. Пока они вместе избавлялись от грязи и мусора, в комнату к ней несколько раз с опаской заглядывали люди с этажа, но пока ограничивались лишь визуальным контактом с вернувшейся Фаиной. Среди них были те, кого она вспомнила, и те, чьи лица просто казались ей отдаленно знакомыми, но не более того.

– Почему они все ведут себя так, словно боятся меня?

– Потому что, наверное, и правда боятся, – ответил Гена, снимая наволочку с подушки и отмахиваясь от взлетающих в воздух ворса и пыли. – Но не тебя, а всей этой ситуации. Им неловко, что ты их, может быть, не вспомнишь. Это всегда странно, когда человек теряет память. Ты не знаешь, как он теперь будет к тебе относиться. Как станет себя вести. Как прежде? Или будет совсем другим. Не таким, каким ты его помнишь.

– Они как моя мама. Ждут от меня выходки.

– Может быть.

– А ты почему не боишься?

– А чего мне бояться. Я хорошо знаю тебя. Я знаю, что ты – это ты. Даже с амнезией. Я вижу это и чувствую в тебе. Бояться стоит только за твое самочувствие.

– Гена, как хорошо, что у меня есть ты.

– Это уж точно, – ухмыльнулся он.

Ей подумалось, что Гена для нее сейчас – самый близкий человек и она ему полностью доверяет. Но вслух говорить этого не стала, ведь он и так это знал.

Перебирая стопки бумаг в выдвижном ящике стола, Фаина нашла свой блокнот. Подошла к окну и стала перелистывать его. Внутри обнаружилось множество забавных записей, одну из них она даже прочла своему компаньону:

«Придумала, как отомстить Гене за прозвище, которое он мне дал. Буду называть его Фосген».

Сосед с удовольствием заржал. И Фаина, с опозданием в несколько секунд, тоже.

– Мы действительно так друг друга называли. – Гена вытирал выступившие от смеха слезы. – Афина и Фосген.

– Афина… Как будто у меня и без того недостаточно странное имя.

– Странное. Как раз тебе под стать, – заметил он.

Девушка оставила это без внимания, углубившись в чтение дневника. Там были заметки про диабет, но всего пара штук. В основном что-то связанное с бытовыми вещами. Или о людях, которых не удавалось вспомнить. Например, запись о том, что кто-то обознался, хотя не мог обознаться, – странная запись, всего в два предложения. Почему ее так беспокоило, что кто-то мог кого-то не узнать? И о ком вообще она писала это?

На одной из последних исписанных страниц обнаружилось красивое длинное стихотворение, которое она не стала зачитывать. Зачем она выписала его? Откуда? Должно быть, встретила где-нибудь. В фильме или в книге.

Стих в сюрреалистической манере описывал внешность юноши, в которого лирическая героиня безответно влюблена. Рифмующихся строк почти не было, и ритм постоянно сбивался, но некая сильная аура окружала эту историю, стягивая в одну пульсирующую точку. Когда дочитывал стих, эта точка перетекала в твое сердце и оставалась там навсегда – бесконечно тлеющим угольком.

Фаина захлопнула блокнот и отложила. Оставшийся день на уме у нее вертелись последние строки о принесении себя в жертву, лишь бы мучения закончились. Содержание блокнота дало ей понять, что она еще многого не знает о себе из прошлого.

Когда уборка подошла к концу и Гена ушел к себе, обняв ее на прощание, Фаине пришло в голову найти этот стих в интернете. Привычным движением она открыла ноутбук, но поиск не увенчался успехом. Это показалось странным. Как и многие вещи, в последнее время окружающие ее. Пару раз прочитанное стихотворение без рифмы щелочью въелось в память. Фаина была не против, предчувствуя, что эта ниточка выведет ее на клубок. Рано или поздно.

Даты под стихом не было, но предыдущие записи датировались концом зимы – началом весны. Несколько месяцев до ключевых событий, остающихся в белом пятне. И все же странно, что она с уверенностью направилась в 405-ю, а не в свою комнату. Это казалось как-то связанным с поэтическим опытом в блокноте.

Почему ее потянуло именно туда? Неужели она часто бывала у этого Кирилла? Но если они были друзьями, почему он не пришел к ней в больницу? Не встретил ее сейчас… Ни разу за весь день не зашел к ней. Видимо, они и на десятую долю не были так близки, как с Геной. Но в таком случае еще более неясным становится то, почему она была уверена, будто жила в 405-й.

Сбой памяти?

Ложные воспоминания из комы?

Надо проверить, не соответствует ли внешность этого мифического Кирилла описанному в блокноте юноше.

В целом Фаина ожидала бо́льшего от возвращения в родную обитель. Не надеялась, конечно, сразу вспомнить все, но явно предчувствовала некое событие, которое чудесным образом вернет ее в прежнее состояние.

Шли дни, но ничего особенного не происходило.

Были на этаже места, густо напитанные чем-то значимым и вызывающие в ней необъяснимое волнение. Лифт, балкон, кухня и дверь в 405-ю. В ее комнате ничего необычного не было.

Сильнее всего Фаину глючило на кухне и у входа в 405-ю. Как-то раз она спросила Гену, живет или жил ли там кто-то еще, кроме Кирилла. Гена ответил, что Кирилл давно живет там один, никаких новеньких к нему не подселяли. Тогда Фаина спросила, как думает Гена, почему Кирилл не пришел к ней, если они дружили. Гена задумался и ответил, что не знает и Фаина может сама к нему сходить и спросить все, что интересно. Но она боялась делать это. Ей становилось плохо, когда она возвращалась к себе по коридору из душа или туалета и видела цифры 4 0 5 на двери. Ее сразу начинало мутить, как после долгой поездки на автобусе.

Некоторые места в общаге хранили энергетику, от которой у Фаины словно вибрировали внутренности. Она подозревала, что в этих локациях с ней что-то случалось. Что-то волнующее или нехорошее. Но так и не вспомнила, что именно. И вскоре устала жить в постоянном напряжении, приняв решение отпустить все, что ее беспокоит, тихо постукивая из прошлого.

Так у Фаины все началось с чистого листа.

Гена во всем помогал ей, время от времени навещал брат, звонили родители. Самым странным происшествием за это время была встреча с обитателем пресловутой комнаты напротив. Наткнувшись как-то раз на Кирилла, выходящего из 405-й, Фаина не вспомнила его. Она все время так боялась с ним встретиться, и вот наконец они пересеклись, когда девушка шла от душевой к себе.

Парень посмотрел на нее сверху вниз, плотно сжимая губы – с налетом сожаления и в то же время презрения на лице.

Они так ничего и не сказали друг другу.

Похоже, Кирилл и что-то связанное с ним находились в слепой зоне, которая и не думала становиться четче, принимать очертания. Со временем Фаина закрыла на это глаза. Не факт, что если бы она пришла к Кириллу и начала его расспрашивать, то что-то вспомнила бы. Далеко не факт. К тому же идти в 405-ю ей было страшно и общаться с Кириллом не хотелось. Он что-то знал. Но если бы хотел с ней об этом поговорить, давно пришел бы сам и все обсудил.

Фаина без труда вспомнила девочек и заново с ними познакомилась. От них она узнала много нового о прежней себе. Вечерние посиделки возобновились. Она правильно питалась, раз в неделю позволяя себе послабления, и внимательно следила за уровнем сахара под чутким контролем Гены.

Жизнь медленно налаживалась, и Фаина чувствовала себя совершенно нормальным человеком, не подозревая, какое изумление (и в то же время облегчение) вызывает у окружающих ее новый образ жизни.

Некоторое время спустя Фаина возвращалась домой с собеседования и решила на этот раз не пользоваться лифтом.

Она чувствовала себя вполне в состоянии подняться пешком на четвертый этаж, а в тесной замкнутой кабине так и не научилась сохранять спокойствие. Тем более в последнее время она настолько пришла в себя, что стала набирать вес, а этому стоило препятствовать.

Преодолевая ступени, она всецело углубилась в размышления о том, как прошла ее встреча с потенциальным работодателем. Но между вторым и третьим этажом в течение ее мыслей как будто вклинилось что-то извне.

Что-то инородное.

Фаина остановилась и осмотрелась. Порой с ней происходило подобное, будто некоторые предметы ментально взывают к ней, просят обратить на себя внимание и вспомнить их, вспомнить что-то связанное с ними. Но в последнее время это случалось гораздо реже.

Что-то было здесь и звало ее сейчас. Позвало бы и раньше, если бы Фаина каждый раз не пользовалась лифтом. Интуиция словно взбесилась, повторяя, что ей нужно остаться и ждать, если она хочет ВСЕ вспомнить. И Фаина послушалась.

Пытаясь понять, что происходит, девушка присела на корточки, поддавшись необъяснимому импульсу. Перед нею была бледно-зеленая стена с кусочком облупившейся краски. Фаина провела по ней ладонью, затем сковырнула ногтем еще один небольшой фрагмент, ломкий и сухой. Он легко отошел от стены и тихо упал на пол. Тогда она подумала и сковырнула еще один.

В памяти что-то наклевывалось, вызывая растущее беспокойство.

Через несколько минут она раздирала пальцы в кровь и ломала ногти, пытаясь освободить что-то из-под пятна краски, которым его замазали, предварительно зашпатлевав. Поднявшись на обе ноги, девушка сменила угол зрения и увидела то, что прежняя Фаина видела почти каждый день.

Соперник, с которым она годами бегала наперегонки по этой лестнице, находился именно здесь. Точнее, пятно облупившейся краски, в котором она единственная видела поднимающуюся вверх улитку. Словно ползущую по склону.

В космическом напряжении Фаина смотрела на кусок облезшей стены, затем в ошеломлении отступила на пару шагов, споткнулась о ступеньку. Она начала вспоминать, и этот вихрь сводил с ума едва успокоившийся разум. Словно жидкость под большим напором вливают в пустой сосуд – так возвращались к ней воспоминания из слепого пятна.

Сначала это были разрозненные визуальные и звуковые фрагменты. Но когда улитка освободилась и приобрела точные очертания на запачканной кровью стене, Фаина по-настоящему взвыла от того, что стало происходить внутри нее.

Пулей устремившись наверх, она умоляла мироздание, чтобы никто не попался ей на пути, пока она в таком состоянии.

Фаина стояла на пороге большого открытия и планировала шагнуть внутрь. Сумасшествие, конечно, но какое-то пятно на стене подтолкнуло ее вспомнить то, чего не удавалось восстановить людьми и вещами, событиями и запахами, рассказами и вопросами. Закрыть зияющий пробел, который долгое время мучил ее своей неразрешимостью.

Ей стало так плохо, что она поначалу решила, это снова какой-то приступ, и первым делом, запершись в комнате, поспешила измерить уровень сахара. Но стоило прибору проткнуть ее палец маленькой иглой, она тут же вспомнила, как кто-то в темноте вонзил в нее несколько игл одновременно.

Уронив глюкометр, Фаина услышала стук об пол, и этот стук напомнил ей другой – словно кто-то забивает гвозди поблизости, а она подходит к дверному проему и впервые видит его…

КОГО?!

Похоже, улитка рассеивала слепое пятно, и огромные потоки скрытой информации рвались сквозь образовавшуюся прореху, раздирали Фаину изнутри, вливаясь раскаленным металлом в голову через трубки, вставленные в нос, рот и уши. В панике и лихорадке она стала блуждать по комнате, и отныне практически любая вещь напоминала ей о чем-то из прошлого, о событиях и людях, что раньше в упор не вспоминались.

Монеты, что лежали на столе, всплыли в памяти встречей в автобусе, когда у нее не оказалось денег на проезд. Но ее выручили. Какой-то юноша. Они вместе вышли на остановке… дул сильный ветер, а он без проблем закурил. Кто это был? Кто?

Взгляд Фаины наткнулся на штопор на полочке с крупами, и она вспомнила, как ее настоящий штопор исчез неизвестно куда. К ней тогда приходил Денис, они вместе готовили на кухне, смотрели мультики и собирались выпить. Чтобы открыть вино, Фаине пришлось обойти весь этаж, в том числе заглянуть и в 405-ю! Но дверь ей открыл не Кирилл.

НЕ КИРИЛЛ. А КТО?

Тот же юноша, что выручил в автобусе?

Ощутив упадок сил, Фаина опустилась в кресло в метре от кровати и вспомнила, как наблюдала, что в это кресло садится кто-то неприятный ей, пугающий, опасный. Тот, кто пришел к ней без разрешения и не планировал уходить. А она не посмела бы выгнать его. Тот, кто мучил ее и бил.

КТО ОН? Как он выглядит?

Он лежал вместе с ней на кровати – определенно. Он бывал здесь. Он точно знал, как открыть и закрыть ее дверь, и потому от него не было спасения. Дверь! Однажды он помог ей попасть внутрь, когда ночью ее дверь захлопнулась. Она надевала его одежду, чтобы согреться. Халат! И что-то еще, связанное с дверью. Однажды он долго стоял и смотрел внутрь через приоткрытую дверь, пока Фаина с кем-то находилась внутри и не замечала его. Он стоял снаружи и смотрел, и видна была лишь половина его тела и лица с зеленым глазом.

Зеркало, в которое она смотрелась когда-то, ненавидя себя и свою жизнь, ножницы, которыми отрезала себе волосы из-за него, одеяло, которым вместе с ним укрывалась, пока он читал ей стихи, одежда, которую он снимал с нее, йо-йо, который она брала в руки каждый раз, как размышляла о нем, все вещи, буквально все вещи в комнате напитаны ядом, напитаны… Яном?

Фаина свалилась на кровать и схватилась за голову. Казалось, та вот-вот треснет и расколется надвое, словно орех под камнем, из-за лавинообразно прибывающих воспоминаний, которые ускоряли свой ход.

Внезапно ей в голову пришла идея. Она поднялась и бросилась к столу, выдвинула ящик, достала блокнот. Нужная страница распахнулась, предоставив ей возможность еще раз перечитать заветные строки.

Теперь не оставалось сомнений в том, что именно она написала стих. И тот хранил в себе сокровенные данные о внешности того, кого не получалось вспомнить дольше всего. Главное табу слепого пятна, главная тайна ее амнезии, гвоздь, на котором держалось и вращалось все остальное, как планета на оси.

Она несколько раз перечитала стихотворение, и каждый раз оно звучало для нее по-новому, обрастая свежими подробностями и воспоминаниями. Она вспомнила, когда и почему написала это. Вспомнила, как Ян прочел и цитировал ей строки, насильно удерживая в темноте.

Но самое главное – она вспомнила, как он выглядел. Это заставило ее опуститься на пол и прижать голову к коленям.

События последних двух месяцев всколыхнули ее сознание – в них притаился ужас, огромный и темный, как сама ночь. Линии стен, окна и мебели приобрели неровный, щекочущий мысли наклон. Весь мир накренился, глядя на то, что воскресало и поднималось в памяти Фаины, расправляя жесткие крылья.

Ее трясло, как в ознобе, и каждая клеточка тела наполнилась собственной болезненной дрожью. Хотелось окостенеть и больше никогда не шевелиться.

Она вспоминала, кем Ян был на самом деле и что между ними произошло.

Очарование его человеческого лица и диспропорции настоящего. Истинный облик, внушающий чувство, граничащее между отвращением и возбуждением. Голос, который был как несколько одновременных голосов. Походку, будто кто-то неверно сшил меж собой части тела и оживил их. Невероятную энергию в экзотически зеленых глазах, нечто надчеловеческое во взгляде.

И не только во взгляде – во всем, из чего он был соткан.

В том, как он разговаривал и двигался, плотоядно улыбался и запутанно выражал свои мысли; всегда брал то, что хотел, не интересуясь моралью и этикой; готовил на кухне, шел из душа к себе в одном полотенце, вышвыривал использованных девушек из своей комнаты, жестоко игнорируя их слезы и уговоры.

Как смотрел конкретно на Фаину и прикасался к ней, как приходил к ней по ночам, чтобы пожирать ее, делал ей больно физически и ментально, оставлял синяки на ее теле и прожженные дыры на коконе психического здоровья. Как измучил ее от скуки и безделья, а затем из интереса, а затем уже не мог остановиться.

Как учился быть человечным и проводил с ней много времени, проявляя себя с лучшей стороны. Как впервые посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей, мельком, не придав значения ее существованию, и как смотрел в самый последний раз, когда она плакала у него на груди, умоляя не уходить.

Как проклинал себя за все, что сотворил с нею.

Восстало в памяти и то, насколько сильным и могущественным было это создание, прятавшееся в человеческом костюме. По его вине этаж превратился в гниющий лазарет облученных чем-то хуже, чем радиация. Он прикладывал Фаину об стены и стряхивал со своих колен, словно мусор. Она падала на пол и рыдала от боли. Он душил ее, обездвиживал, бросал на кухонный стол и крепко удерживал на месте, желая изнасиловать.

Он сломал ей палец, а Кириллу – руку. Он делал так, что неповинные люди совершали суицид или попадали в аварии. Но больше всего досталось ей самой. У них не было сил и желания отвязаться друг от друга, хотя оба знали, что его присутствие убивает Фаину. Она медленно умирала, проводя вместе с ним счастливейшие часы своей убогой жизни.

Ничто не имело значения, лишь Ян.

Янхъяллагорентагн.

Лучшее, что произошло с Фаиной за время существования – и норовившее уничтожить ее самым болезненным образом. Апогей ее страданий, фобий и комплексов. Комок змей, туго сплетенных меж собой и жалящих, словно соревнуясь, кто сделает ей больнее. Естественный исход ее нелюбви к себе, отрицание этого мира, нежелание жить в нем по его законам и правилам.

Но и спаситель, подаривший ей новый вкус к жизни, пробудивший ее безмерное любопытство, там, на берегу безымянного океана. Безвозмездно наградивший ее колоссальным запасом запретных знаний. Обещавший, что будет с нею до последнего, пока она не умрет, и только потом вернется туда, куда ему положено возвратиться.

Солгавший.

Он оставил ее в живых, исчезнув из мира людей в самый последний момент, а ее, полуживую, возвратил туда, откуда унес. Он заставил ее и всех прочих забыть о себе, обставил все так, будто Фаина чуть не умерла не из-за него, а по естественным для нее причинам. Она потеряла память, потому что он хотел, чтобы она о нем никогда не вспомнила.

Он просто не хотел снова причинить ей боль.

Через несколько часов надломленного состояния она поднялась на ноги, чувствуя себя перерожденной, воскреснувшей, настоящей. Она вспомнила ВСЕ и отныне являлась истинной версией себя.

Все еще не веря в то, как круто повернулись события, Фаина на слабых ногах бросилась в 405-ю, теперь понимая, почему ее с самого начала так влекло туда.

Сидя за ноутбуком, Кирилл встретил ее приподнятыми от удивления бровями. Фаина без слов стала осматривать половину комнаты, что раньше принадлежала Яну, – голую кровать и покрытую пылью мебель, но вскоре убедилась, что не сохранилось ни следа его пребывания, ни одной вещицы, картины или книжицы, которых у него было безумное множество.

Он обо всем позаботился как следует.

Самое странное, что Кирилл молча наблюдал за нею, словно боялся неосторожным вопросом выдать себя. Но Фаина и так была уверена, что он помнит.

– И где он? – спросила она, повернувшись к ныне единственному жителю 405-й.

– Кто именно?

– Твой сосед, Янхъялла.

Кирилл нахмурился и прикрыл ноутбук.

– Ян… кто?

– Не притворяйся. Ты ведь уже понял, что я вспомнила.

– А не должна была… – тихо проговорил он сквозь зубы, чего Фаина, к несчастью, не расслышала.

– Что ты сказал?

– Ничего хорошего.

– Где Ян?!

– Я не знаю никакого Яна.

Он будет отрицать до последнего.

Это ясно как божий день.

– Ты знаешь его. Очень даже хорошо знаешь. Тебе недостаточно доказательств того, что я все вспомнила? Он жил с тобой. Он помогал тебе. За вполне определенную плату. Именно поэтому ты о нем и обязан помнить. Я не идиотка. Ты единственный ладил с ним. Ты пел ему дифирамбы, еще когда я терпеть его не могла. Ты заставлял меня поддаться ему, впустить в свою жизнь и подчиниться. Ты умолял не отрицать его. И что из этого вышло… Я теперь стою здесь и пытаюсь понять, что мне делать, как жить дальше… А ты не можешь мне даже признаться в том, что тоже помнишь его и я не сошла с ума!

Ее голос дрожал и срывался на всхлипы.

Кирилл молчал.

Фаина подошла к стене, на которой тысячу лет назад висела картина Блейка – «Великий Красный Дракон». Ян повесил ее сюда. Ради нее он забивал тот злополучный гвоздь, из-за которого все и началось. Ему нравилось смотреть и обсуждать, как люди изображают дьявола и демонов в артефактах искусства. От этого он чувствовал себя живым и нужным.

Он многое знал о человеческой культуре и рассказывал ей занимательные факты долгими вечерами, что они проводили вместе. Это она помнила отчетливо, и никто не сумел бы убедить Фаину в обратном. Сейчас картины не было, но углубление, в которое был посажен гвоздь, оставалось в стене.

– Вы же с ним придумали ту постановку… «Devil ex machina»! Вместе написали сценарий и поставили спектакль, на который Ян долгое время звал меня, и ты тоже. Который он жаждал мне показать. Ты помнишь это?

Все так же молча Кирилл смотрел на нее, и ей показалось, что он сам не испытывает ничего хорошего оттого, что не может обсудить с нею случившееся.

– Неужели тебе запретили говорить об этом со мною? Просто дай мне знак, я все пойму!

– О чем? – спросил Кирилл со скучающим видом.

– Обо всем, что здесь произошло благодаря твоему соседу! Умоляю, Кирилл, пожалей меня. Мне и так крепко досталось. Дай мне знак, что я все это не выдумала, что это не бред и не ложные воспоминания… Прошу тебя. Я прошу тебя! Ведь какой смысл запрета, если я уже и так сама все вспомнила!

– У меня не было соседа уже долгое время. Ты это знаешь.

Кирилл был непреклонен и не реагировал на ее эмоции.

– Но я помню его! Я же помню Яна. Я знаю, что ты тоже помнишь. Он сломал тебе руку! Он… Он был здесь, он жил здесь, в этой комнате! Здесь, посмотри на меня, черт возьми! Вот здесь стояли его книги – огромными стопками, потому что полок не хватало. Здесь были античные бюсты. Вот тут – картина. Изящная черная статуэтка. Вот здесь он всегда оставлял недопитый кофе! Карнавальные маски висели здесь. И боксерские перчатки! Почему никто не помнит о его существовании? Неужели каждый здесь забыл о нем, кроме меня?!

– Так будет лучше.

– Что ты сказал?

– Будет лучше, если ты уйдешь. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Честно.

– Хорошо. Ответь на один вопрос, ладно? Всего один. Спектакль был или нет?!

– Был. Но я ставил его с однокурсниками. Никакого Яна в нашей компании не было. А ты разве приходила на постановку?

Фаина странно посмотрела на него и вышла из комнаты. Здесь она больше ничего не добьется. Но у нее была слепая надежда, что кто-нибудь должен вспомнить его, ведь механизм работает неидеально, если ей это удалось!

Она стала стучаться ко всем и задавать одни и те же вопросы, стараясь не показаться сумасшедшей. Сохранять самообладание удавалось с трудом, особенно слыша от всех одно и то же, видя перед собой один и тот же изумленный взгляд.

Удивление плавно перетекало в испуг, когда соседи понимали, что с Фаиной снова что-то не так, если она ходит в каждую комнату с безумными глазами и окровавленными пальцами и задает странные вопросы. Это означало лишь одно: прежняя Фаина вернулась.

Прежняя Фаина опросила всех до единого, заранее зная, что Яна никто не вспомнит. Так все и произошло. Исключение из правила еще не отменяет правило. А Фаина всегда была исключением – на ней обычно стопорились законы и механизмы этого мира, потому что она сама отрицала их. Это делало ее особенной, но и приносило множество страданий. Свою роль приходится искупать, и цена высока.

На все вопросы, касающиеся Яна и его роли в их общем прошлом, жильцы задумывались на пару мгновений, запуская внутри себя известный ей алгоритм, который приводил к незримой преграде, из-за которой нужно обходить то, что находится под запретом.

Пробел. Стерто.

Ей до боли знакомо это состояние, в котором пришлось жить долгое время после комы.

Ян выбросил себя и все воспоминания, с ним связанные, из жизни этих людей. Как выбрасывал в море огромные валуны в человеческий рост, когда они гуляли по дикому побережью. Он с легкостью поднимал гигантские камни, обглоданные холодной соленой водой, и швырял далеко в воду, чтобы впечатлить Фаину своей неизмеримой силой… Временами он вел себя как обычный парень, и это умиляло.

Янхъялла заботился о ней, стараясь причинить минимум вреда в последние проведенные вместе часы. Но природы не изменить.

Фаина вернулась к себе с пустыми руками. Понимая, что распечатала в своем подсознании запретный сундучок, который должен был остаться нетронутым до конца жизни, она впала в отчаяние. Ян сделал это из желания позаботиться о ней, не хотел, чтобы она страдала, вспомнив все, что было, когда придет в себя.

Не хотел, чтобы она мучилась всю оставшуюся жизнь. Или наложила на себя руки. Знал, что она способна на многое. И не мог допустить этого.

«Янхъялла, где же ты сейчас? Неужели никогда не вернешься ко мне? Знаешь ли, что со мною сейчас происходит? Видишь ли меня оттуда? Помнишь ли вообще о своей Фаине? Или решил, что без воспоминаний обоим будет легче двинуться дальше.

В вечность, которая у каждого будет своя».

Фаина не сожалела, что вспомнила то, чего не следовало, ведь именно так она сумела найти прежнюю себя и обрести твердую опору под ногами. Теперь известно, кто она такая и что с нею произошло. Со свежей информацией многое встало на свои места.

Очевидно, что диабет, кома, больница – умело организованное прикрытие. Люди не должны были заподозрить правды, а Фаина не должна была испытывать проблем до конца своих дней. По-настоящему отведенных ей дней. Дожить до старости и ни о чем таком не вспомнить.

Неужели Ян полагал, что ее чувства окажутся слабее, чем его способности?

Когда он говорил Фаине, что она слишком сильна и уникальна для обычного человека, он не догадывался, что в этих словах гораздо больше смысла, чем он вкладывает. Точно так же, как Гена, сравнивший однажды Яна с хамелеоном, не подозревал, на какие перевоплощения тот способен.

Хотелось выть от беспомощности.

Неужели Ян действительно думал, что она ничего не вспомнит и заживет простой человеческой жизнью: встретит парнишу, влюбится, выйдет замуж, родит ребенка… Он хотел дать ей право обладать стандартным набором людских «радостей», потому что сам не мог предложить ничего, кроме мучений и смерти.

Но это не так. Он наградил ее тем, что сильнее любви в человеческом понимании. И она полюбила его. О, как сильно и трепетно она его полюбила. И как тяжко далось ей признаться себе в этом. Ее сердце завяло отравленным цветком, который остается выбросить за ненадобностью.

Янхъялла ушел. Скорее всего, навсегда. И не было уверенности в том, что, возвратившись в свой мир, он не забыл о ней и обо всем, что между ними случилось. А как много всего случилось! Целая жизнь, замечательная, живая, наполненная событиями, пронеслась за эти несколько месяцев с конца зимы. Целая жизнь…

Фаина прорыдала до утра, прижимая к груди подушку. Ею она приглушала свои крики и одновременно получала поддержку через воображаемые объятия. Мысли о самоубийстве не раз посещали ее за эту долгую, исполненную мучений ночь. Останавливали две вещи: первое – брат, родители и Гена очень расстроятся; второе – Ян не хотел, чтобы она так поступила, иначе не инсценировал бы кому и амнезию.

Он хотел, чтобы она прожила долгую спокойную жизнь. Без него, но ради него. Не поинтересовался, хочет ли этого она, потому что знал: не хочет. Как всегда, Ян лучше всех понимал ситуацию и сам принял решение. Не дать ей умереть. Жестокое желание! Эгоистичное. Но все, что ей остается, – это сделать так, как он планировал.

Все равно они больше никогда не встретятся.

Разве что в другой жизни.

Все предрешено Яном и случается с его согласия и позволения: ведь так было всегда. Даже сейчас, после его ухода. В конечном итоге можно убедить себя, будто он умер, оставив ее одну. Ушел не по собственной воле. И очень хотел бы, чтобы она за ним не следовала, а терпеливо ожидала своего часа.

Горькие мысли о несправедливости мироздания в течение ночи жалили Фаину подобно стае электрических скатов, плавающих над ней, валяющейся в беспамятстве и агонии.

Она больше никогда не увидит Яна. Никто, кроме нее и Кирилла, не помнит о нем. У нее не осталось даже фотографии. Только запись в дневнике, которую она поначалу даже не признала за свою. Маленькое утешение, не способное вскрыть сундук. Он не посмел избавиться от стихотворения, которое так любил.

Спазмы в легких и в глотке сковывали дыхание, боль распространилась по всей грудной клетке. Горло пересохло, лицо опухло, а слезы кончились. Только сухой кашель, переходящий в хриплый вой. И то и другое она глушила подушкой, чтобы соседи не услышали и не пришли к ней.

К утру ее единственной мыслью было: лучше бы она просто умерла, чем заново пережить все это.

Но Фаина была собой, а значит, оставалась сильной даже в разбитом вдребезги состоянии. Обнаружив в себе полное отсутствие тяги к жизни, она все же дожила до утра следующего дня. Но легче ей не стало. И уже никогда не станет.

Как и ожидалось, к ней зашел обеспокоенный ее вчерашним поведением Гена. С порога он заговорил о том, не придумывает ли она этого Яна, не могут ли воспоминания о нем быть бредом, который она увидела, находясь в коме дольше недели?

Фаина наотрез отказывалась признавать, что ее воспоминания ложны. Тогда приятель заставил ее прямо при нем измерить уровень сахара, чтобы убедиться, не впадает ли она в состояние спутанности сознания и галлюцинаций, которые медленно развиваются, приводя организм к инсулиновому шоку.

Разозлившись, Фаина прогнала его и заперлась у себя. Следующие сутки она ничего не ела и не пила, размышляя над своим положением.

Ей в подробностях вспомнились сеансы у Инессы Дмитриевны, и уже не получалось заверить себя в том, что с нею все в порядке, что она здорова психически. Чем больше вспоминала Фаина (остатки воспоминаний осыпались на нее, как дождевые капли с ветвей разума), тем более ни в чем не могла быть уверенной.

Какие у нее есть доказательства? Пятно на стене и внезапный поток информации? Дырка от гвоздя, где раньше висела картина? Странное поведение Кирилла? Стихотворение в дневнике? Песок на полу, который явно появился здесь с того самого побережья?

Это просто смешно… Она ничего никому не докажет, и это тоже часть его плана. Запасной вариант.

А что, если диабет был не единственным недугом? Может, на его благодатной почве в ней развилось то, что находилось в зачаточном состоянии во время психотерапии у Браль. И две болезни усугубили друг друга.

Но нет, Ян никакая не выдумка.

Невозможно выдумать все, что с ним связано. Все их встречи, диалоги, ссоры, драки, примирения, спектакль, прогулки по берегу безымянного моря. Ян более реален, чем окружающие ее сейчас люди. Чем бы Ян ни был, а он – настоящий. Факт его отсутствия не нарушал стройной логики убеждений, а то, что никто, кроме нее, не мог вспомнить Янхъяллу, служило, самым глубоким подтверждением его визита.

Был только один способ проверить, где реальность, а где вымысел. Он требовал времени. Однако Фаина вознамерилась воспользоваться им, чего бы ей это ни стоило.

Эпилог

Девушка брела между рядами, внимательно всматриваясь в потертые тисненые надписи и пожелтевшие фотографии.

Уже несколько часов она искала здесь подтверждение тому, что не сошла с ума. Но разве нормальные люди ищут это в подобном месте? Разумеется, нет. В этом и парадокс.

Она приходила сюда уже вторую неделю. В руках у нее была карта, за спиной – рюкзак, а в рюкзаке – термос, саперная лопатка, лом, плоскогубцы и гвоздодер. Всем необходимым она закупилась в строймагазине только на днях, когда в ней поселилось предчувствие, что скоро все разрешится.

Интуиция редко подводила ее, вот и на этот раз девушка ее послушалась.

Она продолжала бродить в лабиринте между бесчисленным множеством могил, рассматривая памятники взрослых, старых, молодых людей. Детей. Младенцев. Ее сердце не поддавалось жалости и состраданию, отныне оно было каменным, тяжелым балластом. Твердым и непробиваемым. Ничто не могло растрогать его.

По ее расчетам, в этом секторе кладбища располагались могилы тех, кто скончался или был убит 3–5 лет назад и позже, вплоть до настоящего дня, если двигаться на север. Могил было очень много. Слишком много для мира, в котором стоит жить беззаботно.

Так много свежих мертвецов самых разных возрастов. Среди них могла быть и она, если бы оказалась чуть слабее. Было бы неплохо, на самом деле, лежать в земле и не знать никаких проблем. Не мучиться и не искать доказательств своей адекватности, в которой все сомневаются.

Не вспоминать о том, кого больше никогда не увидишь. Не лежать каждую ночь с распахнутыми глазами, не понимая, как и зачем жить дальше.

Она брела, оглядываясь по сторонам.

Во-первых, ей не хотелось наткнуться здесь на кого-нибудь. Она попадала на кладбище незаконно, через дыру в заборе с западной стороны, а не через главные ворота с контрольно-пропускным пунктом. И уходила так же. Большая часть территории не охранялась, потому она могла свободно перемещаться по ней в личных целях. Однако случайно встретить сторожа не хотелось: насчет мародеров и просто вандалов здесь действовали строгие правила.

Во-вторых, постоянно осматривать местность приходилось, чтобы не пропустить момент узнавания. Девушка знала наверняка, что однажды видела сон, в котором уже побывала здесь. Если она внезапно узнает местность, это будет значить, что цель близка.

Такие разные надгробные плиты.

И такие разные люди под ними.

Кто-то из них не любил апельсины. Кто-то мучился от аллергии на кошачью шерсть. Кто-то не выговаривал букву Р. Кто-то много трудился и был умен, а кто-то никогда не старался стать лучше. Лентяи, безумцы, идиоты, гении, работяги, симпатичные и некрасивые, жадные и щедрые, завистливые и добрые, лживые и искренние…

Всех уравняла земля.

Так устроен этот мир. Ты можешь быть кем-то особенным, пока жив. Можешь быть личностью, но потом… Ты станешь просто фотографией в прорехе искусственного венка. Кусочком бумаги на кусочке камня. Сколько тысяч таких фотографий, когда-то бывших людьми, увидела она за неделю. Они были теми, кто даже не знаком, а ныне их кости лежат в деревянных ящиках в нескольких метрах друг от друга.

Все это было печально и навевало тоску. Но не настолько, чтобы отвлечься от цели.

Благодаря Янхъялле Фаина знала о жизни и смерти кое-что сверх того, что положено знать людям, и привычные вещи теперь виделись ей под иным углом, не вызывая в душе прежнего отклика.

Физически эти люди исчезли, но информационно, в текстах, воспоминаниях и визуальных образах, в чьих-то дневниках, телефонных книгах, в мыслях, которые они и о них надумали за все время, – продолжали существовать. И этот образ жизни вечен, в отличие от пребывания в телесной оболочке, полной изъянов и программных ошибок.

Энергия – наилучшая форма жизни.

Без самосознания, но зато и без боли.

Начались могилы тех, кого не стало три – три с половиной года назад, и Фаина удвоила бдительность, замедлила шаг. Впереди показался перекресток, узнать который не составило труда. Значит, все действительно так. Это место она видела во сне: тут ее ожидал Ян, чтобы отвести к могиле.

Где еще быть нечистой силе, как не на перекрестке? Испокон веков так все и работает, если верить книгам, которые она прочла.

Когда она приблизилась, он молча поднялся и выбросил в траву мелкий блестящий предмет. Сейчас Фаина стояла в самом центре пересечения двух разбитых глинистых дорог, утрамбованных до состояния камня, потрескавшихся от засухи. Трава тихо шумела со всех сторон, темно-зелеными стеблями поглаживая спрятавшиеся венчики одуванчиков и львиного зева.

Пытаясь вспомнить, куда именно улетел блестящий предмет во сне, Фаина обошла четыре угла, раздвигая ногой траву. Конечно же, она знала, что ничего не найдет здесь. Ведь реальность не подчиняется сюжетам из снов.

Но в последний момент она заметила что-то мелкое и серебристое, поначалу казавшееся фольгой, в которую оборачивают конфеты. Фаина села на корточки и достала из-под слоя перегноя широкое серебряное кольцо. Ян носил его, это она помнила отчетливо. Кто угодно мог выронить здесь кольцо, но Фаина верила, что Ян сделал это для нее.

Эта надежда питала сердце, не позволяя ему разорваться от горя.

Конечно же, это его кольцо. Сколько раз она видела его на кухонном подоконнике! Ян всегда снимал его, когда готовил. Обознаться почти невозможно. Фаина поднялась и рассмотрела украшение под прямыми солнечными лучами. Оно сияло, словно недавно начищенное уксусом.

Гравировка 666 с внутренней стороны показалась бы странной кому угодно, но не Фаине. Есть ли такая проба у серебра? Или это все-таки белое золото? Ведь нечисть и серебро, как ей теперь известно, не слишком совместимы. Такого мнения придерживалось большинство мифологий, а значит, это правда.

Пальцы у Яна были толще, чем у нее, поэтому, чтобы кольцо держалось, пришлось надеть его на большой палец, но и там оно болталось, не слетая только из-за утолщения между фалангами.

Девушка продолжила путь, время от времени посматривая на кисть, где сиял отполированный кусочек металла. Словно он стал ее компасом. Воспоминание о том, что Ян долгое время носил его на себе не снимая, невероятно согревало душу, окутывая теплым пуховым одеялом… Но от этой же мысли на глаза наворачивались слезы. Он хотел, чтобы она забыла, но надеялся, что она вспомнит. И на этот случай оставил ей подсказки.

Вероятно, чтобы она не свела себя с ума.

Она продолжала идти в ту сторону, куда подсказывала ей интуиция. Могилы, памятники, кресты, искусственные цветы, ржавые заборчики, овитые черными лентами венки. Хилые березки. Бесконечная дорога вглубь бесконечного кладбища.

Наконец стало ясно, что путь завершен, и тот, кто словно вел ее за руку до этого момента, отпустил и рассеялся. Фаина осмотрелась и приблизилась к могиле из своего сна.

«Это я, – говорил тогда Ян. – Ты не должна об этом знать. Ты ничего не знаешь. Ничего». Сон Фаина помнила лучше, чем любую реальность. Так же ясно она запомнит и сегодняшний день.

Красивая плита, антрацитовая. Чуть тронутая желтизной овальная фотография. Фаина упала на колени, оперлась ладонями о землю. На фотографии был Ян. Точнее, его человеческий облик, избранный для пребывания здесь и доведенный до совершенства.

Человеческая внешность Яна – прямо перед нею. Симпатичный юноша в темной рубашке смотрит куда-то мимо камеры и мимолетно улыбается, вот-вот засмеется. Его нос, его волосы, губы и брови.

Его глаза.

Значит, он существует. Значит, все правда. И не нужно уже ничего никому доказывать. Это было бы унизительно и даже оскорбительно по отношению ко всем событиям, что ей пришлось пережить. Невыразимая ясность происходящего опустилась на Фаину. Да, теперь каждая деталь ее жизни стала прозрачна, как родниковая вода.

Фаина подползла ближе, чтобы прочесть имя, фамилию, дату рождения и смерти. Парень погиб три с половиной года назад в автокатастрофе. Все как и говорил Ян. Ему было всего лишь двадцать пять лет. Очень красивый молодой мужчина, полный энергии и природного обаяния. Мужчина, чье тело было позаимствовано и напитано абсолютно иной личностью.

Фаина глухо заплакала, повалившись на бок.

Теперь у нее хотя бы есть фотография. Но самое главное было впереди. Придя в себя, девушка отодвинула огромные пышные венки с безмолвной могилы и достала инструменты из рюкзака.

Через несколько часов все было кончено.

Испачканная землей и измотанная раскопками, Фаина стояла на дне могилы. В последний раз она дернула крышку, поддев ломиком край. Раздался треск, и упрямый колышек, дольше всех сопротивлявшийся, выскочил из пазов. Фаина отдышалась и только затем, приложив все оставшиеся силы, сдвинула тяжелую крышку.

Как она и ожидала, внутри было пусто.

С облегчением Фаина забралась в сухой продолговатый ящик, кое-где подгнивший, и легла на спину, сложив руки на груди, как складывают покойникам.

Она ощущала абсолютное счастье и улыбалась, глядя в чистый океан неба. Как будто наконец нашла прощальную записку, оставленную лично для нее. Ей казалось, она вновь слышит голос Яна. Таинственной рекой он разливался внутри нее, принося временное облегчение. Эти воды могли утолить любую жажду на всю оставшуюся жизнь.

26.04.2020

Примечания

1

Беатрикс Киддо – главная героиня фильма Квентина Тарантино «Убить Билла».

2

Закон Мерфи – шутливый философский принцип, который формулируется следующим образом: все, что может пойти не так, пойдет не так.

3

Имеется в виду произведение братьев Стругацких «Жук в муравейнике».

4

Клип группы The Prodigy к песне Voodoo people.

5

Фраза, в переводе с латыни означающая «я сказал». Используется в смысле «я сказал, что нужно было сказать, и я уверен в своих аргументах».

6

Цитата из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

7

Здесь Денис имеет в виду индейцев, которые употребляют пейот, чтобы пережить транс и галлюцинации. Подробнее об этом можно почитать у Карлоса Кастанеды в «Учении Дона Хуана».

8

Цитата из мультфильма «Волшебное кольцо».

9

Цитата из мультфильма «Шрек».

10

Бритва Оккама – методологический принцип, который гласит: «При равных объяснениях следует предпочесть наиболее простое». Его сформулировал в XIV веке францисканский монах Уильям из Оккама.

11

Из песни Restless группы New Order.

12

Фразу произносит Тони Старк в фильме «Железный человек», 2008.

13

Фраза из фильма «Звездные войны: Атака клонов».

14

Фенрир – волк-великан в скандинавской мифологии.

15

Фразу говорит король Джулиан, лемур из мультфильма «Мадагаскар».

16

Отсылка к культовому произведению братьев Стругацких – «Улитка на склоне».

17

Энтропия – широко используемый в естественных и точных науках термин, обозначающий меру необратимого рассеивания энергии или бесполезности энергии. Проще говоря, это мера беспорядка и неизвестности.

18

Ветхий Завет, Притчи Соломона, глава 31, стих 3.

19

Ветхий Завет, Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова, глава 42, стих 12 и 13.

20

Ветхий Завет, Книга Екклесиаста, 7:26.

21

«Гигантская флюктуация» – рассказ Аркадия и Бориса Стругацких, написанный в 1958 году. Повествует о таинственном незнакомце, рядом с которым происходили самые редкие явления природы, например ночная радуга.

22

Согласно устройству Ада по Данте, на девятом кругу вмерзший в озеро Коцит Люцифер своими тремя пастями грызет предателей и изменников (из них величайшие – Иуда, Брут и Кассий).

23

Цитата из стихотворения Франсуа Вийона.

24

Образ жизни (лат.).

25

Конфабуляции – ложные воспоминания, в которых факты, бывшие в действительности либо видоизмененные, переносятся в иное (часто в ближайшее) время и могут сочетаться с абсолютно вымышленными событиями.

Content

Марьяна Куприянова
Тьма по соседству

Плейлист

Предисловие автора

Глава I, в которой Фаина подозревает неладное

Глава II, в которой Фаина решает ничего не делать

Глава III, в которой Фаина видит и сразу забывает

Глава IV, в которой Фаина испытывает сильное желание остаться

Глава V, в которой Фаина теряет самое важное

Глава VI, в которой Фаину губит любопытство

Глава VII, в которой Фаине читают нотации

Глава VIII, в которой Фаину укачивает

Глава IX, в которой Фаине помогают согреться и мешают поесть

Глава X, в которой Фаине снится странный сон

Глава XI, в которой Фаина распускает руки

Глава XII, в которой Фаина оставляет вопрос без ответа

Глава XIII, в которой Фаина выходит из себя и жалеет об этом

Глава XIV, в которой Фаина решается на разговор

Глава XV, в которой Фаину оклеветали

Глава XVI, в которой Фаина пытается вспомнить

Глава XVII, в которой Фаина совершает необратимый поступок

Глава XVIII, в которой Фаина дает себе волю

Глава XIX, в которой Фаине задают вопросы

Глава XX, в которой Фаине озвучивают итоги

Глава XXI, в которой Фаина больше не боится

Глава XXII, в которой Фаина слишком много думает

Глава XXIII, в которой Фаина попадает в западню

Глава XXIV, в которой Фаина возвращается

Глава XXV, в которой Фаина завидует бабочке

Глава XXVI, в которой Фаина узнает много нового, но все еще ничего не понимает

Глава XXVII, в которой Фаине читают стихи

Глава XXVIII, в которой Фаину кормят с руки

Глава XXIX, в которой Фаина боится, но не за себя

Глава XXX, в которой Фаина стоит на распутье

Глава XXXI, в которой Фаина получает «послание»

Глава XXXII, в которой Фаину злостно игнорируют

Глава XXXIII, в которой к Фаине применяют грубую силу

Глава XXXIV, в которой Фаина единственная может все исправить

Глава XXXV, в которой Фаина подписывает себе приговор

Глава XXXVI, в которой к Фаине приходят с исповедью

Глава XXXVII, в которой все тайное становится явным

Глава XXXVIII, в которой Фаину мучает любопытство

Глава XXXIX, в которой Фаина умоляет не уходить

Глава XL, в которой Фаина знакомится с суровой реальностью

Глава XLI, в которой диагнозы не подтверждаются

Глава XLII, в которой Фаина раздирает пальцы в кровь

Эпилог

Примечания