Питер А. Левин

Невысказанный голос. Руководство по трансформации тревоги, страха, боли и стыда

Peter A. Levine

In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness

Copyright © 2010 by Peter A. Levine.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA)

via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Научный редактор Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Невысказанный голос» – самая крупная работа, в которой он рассматривает представления о нейрофизиологических основах травмы и доказывает решающую и нерушимую связь между психикой и телом.

Его самобытный стиль делает текст не только научным, но и художественным трудом, который дает возможность разобраться в очень сложных вещах, но при этом легко интегрировать их в собственную жизнь.

Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

* * *

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Невысказанный голос»

«Первая книга Питера Левина «Пробуждение тигра» изменила подход к лечению травмы: разработанный им подход – соматическая терапия и, в частности, Соматическое переживание (Somatic Experiencing®) – перестал быть альтернативной периферийной практикой, превратившись в крупного игрока в области психотерапии. Подобно антропологу, знакомящему нас с другой культурой, досконально изученной, Левин в новой книге увлекательно и последовательно знакомит нас с особенностями нашего тела и оживляющей его нервной системы: как оно работает, что заставляет его функционировать, как подружиться с ним, как понять, как с ним общаться и, последнее, но не менее важное, как освободить его (а вместе с ним и нас) от власти посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Больше не остается невысказанного: все, что заключено в теле – в травмах и в здоровье, в психосоматических заболеваниях и в жизнестойкости, – описывается здесь, проговаривается и становится понятным в своих взаимосвязях. В результате получилась мастерски написанная книга, где органично сочетаются эволюция, наука, поливагальная теория, практика взаимодействия разума и тела, страстная защита нашей животной натуры, самораскрытие и конкретное пошаговое руководство по исцелению травмы и восстановлению жизнестойкости. Она полна знаний, страсти, расширяет кругозор и доступна».

Диана Фоша, доктор философии, директор Института AEDP, соредактор книги «Целительная сила эмоций: аффективная нейробиология, разработка и клиническая практика» (The Healing Power of Emotion: Affective Neuroscience, Development and Clinical Practice) и автор книги «Преобразующая сила аффекта: модель ускоренных изменений» (The Transforming Power of Affect: A Model for Accelerated Change)

«Получить психологическую травму – значит быть обреченным на бесконечное повторение невыносимых переживаний. В прекрасно написанной и увлекательной книге Питер Левин объясняет, как травма влияет на тело и разум, а также демонстрирует, как мобилизовать мудрость тела с целью преодолеть и преобразовать ее. Рассказы о его личном и терапевтическом опыте наравне с изложением основ науки о травме и исцелении очень информативны и вдохновляют. Его самобытный голос должен быть услышан не только теми, кто пережил травму, но и клиницистами, и учеными».

Онно ван дер Харт, доктор философии, почетный профессор психопатологии хронической травмы Утрехтского университета, Утрехт, Нидерланды, соавтор книги «Призраки прошлого: структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы»

«Подобно старому мудрому ткачу, Питер Левин кропотливо сплетает нити множества насыщенных цветов в немеркнущие узоры, возникающие благодаря его отточенному интеллекту и богатому воображению. Среди этих нитей – скрупулезные размышления о личном исцелении, работе с другими людьми, выводы из исследований животных, различные взгляды коренных народов мира, идеи различных ученых, исследующих биологию тела, духовные практики и все остальное, что проходит перед его сияющим взором. Первая (ставшая культовой) книга «Пробуждение тигра» теперь одно из учебных пособий для терапевтов. Эта новая крупная работа – долгожданная веха в многолетней истории создания затейливой ткани из переплетения соматической теории и практики».

Дон Хэнлон Джонсон, доктор философии, профессор в области соматических заболеваний Калифорнийского института интегральных исследований, основатель первой аккредитованной программы последипломного образования в этой области и автор книг «Кость, дыхание и жест: практики воплощения» (Bone, Breath, and Gesture: Practices of Embodiment) и «Повседневные надежды, утопические мечты: размышления об американских идеалах» (Everyday Hopes, Utopian Dreams: Reflections on American Ideals)

«На протяжении более чем сорока лет Питер Левин мягко, с добрым юмором и потрясающей простотой показывал нам, что реакция на травму – часть блестящей психологической системы самозащиты; системы защиты, которую мы, профессионалы и непрофессионалы, невольно блокируем собственными многочисленными попытками «нормальных» реакций. Если хотите понять суть, как и почему реакция на травму может помочь людям исцелиться, прочтите эту книгу. Если хотите помочь травмированному человеку уменьшить воздействие травмы, прочтите эту книгу. Если хотите понять собственное движение через стресс и травму, прочтите эту книгу. Если вам нужны ориентиры на пути от оцепенения и диссоциации к возрождению глубокой, вибрирующей жизненности и духовных чувств, прочтите эту книгу».

Марианна Бентцен, международный тренер по нейроаффективной психотерапии, Копенгаген, Дания

«Эта книга является достойным продолжением новаторской книги Левина «Пробуждение тигра». Здесь он расширяет свои представления о нейрофизиологических основах травмы за счет тщательного обзора науки о травме и собственных новаторских теорий, предлагая богатую информацию для анализа и применения. Ценные тематические исследования дают ответы на многочисленные «почему» относительно поведения жертвы травмы, а полезные практические методики помогают психотерапевту вовлечь в процесс исцеления тело».

Роберт Скаер, доктор медицинских наук, автор книг «Спектр травмы» (The Trauma Spectrum) и «Тело несет бремя» (The Body Bears the Burden)

«Питер Левин передает свое глубокое научное понимание посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) настолько ярко, что читатель может не только легко ощутить и прочувствовать это, но и отождествить себя со многими травмированными детьми и взрослыми, с которыми работал доктор Левин. Он помогает понять всю сложность посттравматического стрессового расстройства, как видимого снаружи, так и ощущаемого изнутри. Он приглашает нас шагнуть в духовное измерение, которое в равной степени опирается на науку и опыт. Благодаря поэтическому стилю читатель проходит путь понимания от встроенных в наш организм реакций нервной системы до глубоких душевных шрамов и того, как опытный психотерапевт – специалист по ПТСР – может направлять радикальные процессы исцеления. Анализ и осмысление Левина весьма масштабны – от эволюционного понимания источника травмы до духовного измерения того, как мы, человеческие существа, можем стать сильнее на пути исцеления от травматического воздействия».

Сюзан Харт, датский психолог, автор книги «Мозг, привязанность, личность: введение в нейроаффективное развитие» (Brain, Attachment, Personality: An Introduction to Neuroaffective Development) и «Влияние привязанности: нейроаффективная психология развития» (The Impact of Attachment: Developmental Neuroaffective Psychology)

«Подход Питера Левина к пониманию и исцелению травмы является инновационным, жизненно важным и бесспорно творческим. Карта терапии, которую он предлагает, полезна любому целителю травмы. Левин еще раз напоминает, что наши эволюционные предки не так уж далеко отстоят от нас. Мы и другие животные – одна семья, и нужно учиться у них, поскольку от этого зависит наше выживание и психическое здоровье. Предложение Левина заменить термин посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) на посттравматическое стрессовое нарушение (ПТСН) гораздо ближе к практической реальности, поскольку мы лечим повреждение, а не расстройство».

* * *

Мира Ротенберг, автор книги «Дети с изумрудными глазами» (Children with Emerald Eyes) и основательница центра Blueberry Treatment Centers

Во всех явлениях природы есть что-то чудесное.

Аристотель (350 г. до н. э.)

* * *

Всему, что отвечает за наше «человеческое существование», мы обязаны анонимному множеству других людей, живших до нас и чьи достижения достались нам в качестве даров.

Х. Хасс (1981)

Благодарности

Местом, где я стою сегодня, я обязан великой научной традиции и родословной этологов – ученых, изучающих животных в их естественной среде обитания, внесших огромный вклад в мое натуралистическое видение человека как животного. Большая личная благодарность нобелевскому лауреату Николаасу Тинбергену, чьи советы и добрые слова поддержки побудили меня придерживаться этого натуралистического мировоззрения. Хотя я никогда не встречался с ними, если не считать знакомства с письменным вкладом в историю, я хотел бы особо почтить Конрада Лоренца, Хайнца фон Холста, Пауля Лейхаузена, Десмонда Морриса, Эрика Зальцена и Иренеуса Эйбл-Эйбесфельдта. Среди других «виртуальных» учителей хотел бы отметить Эрнста Геллхорна, сформировавшего мое раннее нейрофизиологическое мышление, и Ахтера Асена, который помог закрепить мое видение «недифференцированного и неразрывного единства тела и разума».

Великан, на чьих широких плечах я стою, – Вильгельм Райх, доктор медицины. С его монументальным вкладом в понимание «жизненной энергии» меня познакомил Филип Куркуруто, человек немногословный, обладатель безыскусной мудрости. Я в личном долгу перед Ричардом Олни и Ричардом Прайсом, научившим меня тому немногому, что я знаю о самопринятии, за что я бесконечно благодарен. Знакомство с доктором Идой Рольф стало катализатором в формировании моей идентичности как ученого-целителя, она стала моим вдохновителем. Доктор Вирджиния Джонсон, я благодарен за ваш критический подход к пониманию измененных состояний сознания. Эду Джексону – спасибо за доверие к моей только зарождавшейся практике «тело/разум» в 1960-х годах и за то, что направил ко мне Нэнси, мою первую клиентку, страдавшую от последствий травмы.

Огромная благодарность друзьям за безмерную поддержку и помощь. На протяжении многих лет (с 1978 года) у меня было много продуктивных дискуссий со Стивеном Порджесом, который сейчас является ведущей фигурой в области психофизиологии. В течение последующих десятилетий наши пути продолжали пересекаться, поскольку мы обменивались результатами наших параллельных и переплетающихся исследований и поддерживали дружбу. Моя благодарность и мое восхищение Бесселу ван дер Колку за его ненасытный пытливый ум, всеохватное видение травмы, профессиональную исследовательскую деятельность, способствовавшую тому, что уровень работы с травмой поднялся до ее современного состояния, а также за смелость бросить вызов существующим структурам. Я с теплотой вспоминаю, как мы проводили лето в Вермонте на берегах озера Ист-Лонг, купались, смеялись и говорили о травме до самого рассвета.

В том, что эта книга увидела свет, я в долгу перед Лорой Регалбуто, Мэгги Клайн и Фиби Хосс за творческий подход и огромную редакторскую помощь; также спасибо Джастину Снэйвли за потрясающую техническую помощь. И в который раз хочу подчеркнуть, насколько ценю партнерство с North Atlantic Books; нашу совместную работу с Эмили Бойд, руководителем проекта, и Полом Маккерди, главным редактором.

Я благодарен родителям, Моррису и Хелен, за подаренную мне жизнь – локомотив для продвижения моей работы, и за несомненную поддержку «по ту сторону» физического плана бытия. Спасибо Паунсеру, собаке динго, которая была моим проводником в мир животных, а также постоянным компаньоном: с его помощью я обрел телесные воспоминания, связанные с игрой и добротой. Даже в семнадцать лет (по человеческим меркам, наверное, в возрасте ста лет) он продолжал демонстрировать витальную радость телесной жизни.

И наконец, хочу сказать, что испытываю благоговейный трепет перед многочисленными «совпадениями», «случайными» встречами, судьбоносными синхронностями и обходными путями, которые подталкивали и направляли меня на жизненном пути. Быть благословленным жизнью, полной творческих поисков, а также иметь привилегию вносить свой вклад в облегчение страданий есть драгоценный дар, бесценная жемчужина.

Спасибо всем моим учителям, студентам, организациям и друзьям по всему миру, которые продолжают эту работу.

Питер А. Левин

Предисловие

Перед вами главный труд Питера Левина, итог его многолетних исследований природы стресса и травмы, а также новаторской терапевтической работы. Это также самая интимная и поэтичная из его книг, наиболее полно раскрывающая его личный опыт как человека и целителя. А еще самая научно обоснованная и информационно насыщенная.

Один из подзаголовков в первой главе раскрывает суть учения Питера: «сила доброты». Пострадав в автомобильной аварии, он обнаруживает, что собственный потенциал исцеления раскрывается благодаря его готовности полностью открыться физическому/эмоциональному опыту, которому он позволяет развиваться естественным образом, согласно существующей необходимости. Данному процессу способствует и сострадательное присутствие другого человека. Сила доброты – в данном случае врожденная способность организма восстанавливать собственное здоровье и равновесие – поощряется сторонним наблюдателем, сочувствующим свидетелем, который помогает предотвратить травму за счет проявления доброты и принятия.

Неудивительно, что именно эти качества Питер Левин считает необходимыми для тех, кто выбрал своим призванием терапевтическую работу с травмированными людьми. По его словам, психотерапевт должен «помогать создавать обстановку абсолютной безопасности, атмосферу, предоставляющую страждущему убежище, надежду и возможности». Однако лишь чистой эмпатии и теплых терапевтических отношений недостаточно, поскольку травмированные люди часто не способны понять или полностью воспринять сострадание. Они слишком подавлены, слишком застряли в первобытных защитных механизмах, больше свойственных нашим эволюционным предшественникам – амфибиям или рептилиям.

Итак, что же должен делать терапевт в отношении человека, раненного и подавленного пережитой травмой? Он должен помочь ему прислушаться к бессловесному языку тела, дать возможность почувствовать свои «эмоции выживания» – ярость и ужас, но так, чтобы эти мощные состояния не раздавили его. Травма, как блестяще осознал Питер десятилетия назад, заключается не во внешнем событии, вызывающем физическую или эмоциональную боль, и даже не в самой боли, а в том, что мы застреваем в наших примитивных реакциях на болезненные события. Травма возникает тогда, когда мы не в состоянии высвободить заблокированные энергии и до конца пройти через физические/эмоциональные реакции на болезненный опыт. Травма – это не то, что происходит с нами, а то, что мы держим внутри в отсутствие сочувственного свидетеля.

Таким образом, спасение следует искать и находить в теле. «Большинство людей, – отмечает Левин, – думают о травме как о «психической» проблеме, даже как о «расстройстве мозга». Однако это и то, что случается в теле». На самом деле, как показывает Левин, травма и происходит в первую очередь в теле. Психические состояния, связанные с травмой, важны, но они вторичны. Инициирует тело, говорит он, а разум уже следует за ним. Поэтому так называемые «разговорные методы лечения», задействующие интеллект и даже эмоции, не способны проникать достаточно глубоко, к корням травмы.

Психотерапевт/целитель должен уметь распознавать психологические и физические признаки «заблокированной» травмы у клиента. Он или она должны научиться слышать «бессловесный рассказ» тела, чтобы и клиент мог научиться безопасно слышать и видеть самого себя. Эта книга – мастер-класс, как прислушиваться к бессловесному голосу тела. «В той конкретной методологии, которую я описываю, – делится Левин, – клиенту помогают развить осознание своих физических ощущений и чувствований и научиться владеть ими». Ключ к исцелению, утверждает он, следует искать в «расшифровке этой невербальной сферы». Он обнаруживает нужный код в синтезе кажущихся (но только кажущихся) несопоставимыми наук, изучающих эволюцию, животные инстинкты, физиологию млекопитающих и человеческий мозг, а также в собственном нелегком опыте психотерапевта.

Потенциально травмирующие ситуации – те, что вызывают состояние высокого физиологического возбуждения, однако без свободы для пострадавшего человека выразить данное состояние и преодолеть его: другими словами, это состояние опасности без возможности «бить или бежать», а затем «стряхнуть ее», как делает всякое дикое животное после рискованной встречи с хищником. То, что этологи называют тонической неподвижностью – паралич и физическое/эмоциональное отключение, характеризующие универсальное переживание беспомощности перед лицом смертельной опасности, – начинают доминировать в жизни и функционировании человека. Мы «до смерти напуганы». У людей, в отличие от животных, состояние временного оцепенения становится долговременной особенностью. Переживший травмирующую ситуацию человек, отмечает Питер Левин, может «застрять в своего рода подвешенном состоянии, не полностью включаясь в жизнь». В обстоятельствах, когда другие ощущают не более чем легкую угрозу или просто вызов, который предстоит преодолеть, травмированный человек испытывает полноценную угрозу, ужас и психическую/физическую апатию, своего рода паралич тела и воли. За подобной навязанной беспомощностью, как правило, следуют чувство стыда, депрессия и отвращение к себе.

Руководство по диагностике и статистике психических расстройств Американской психиатрической ассоциации (DSM) «оперирует категориями, а не болью», проницательно заметил психиатр и исследователь Дэниел Сигел. Центральным в доктрине Питера Левина является положение, что травму нельзя сводить к диагностическим признакам, диктуемым DSM под рубрикой ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Травма – это не болезнь, указывает он, а скорее человеческий опыт, основанный на инстинктах выживания. Возможность полного выражения инстинктивных реакций под руководством специалиста позволит травматическому состоянию ослабить свою власть над человеком. За этим следует чувство благости и восстановление жизненных сил. И все это заложено внутри нас. «Травма – это факт жизни, – пишет Левин. – Однако это вовсе не означает пожизненный приговор». В страданиях заключено и спасение. Левин показывает, что психофизиологические системы, управляющие травматическим состоянием, опосредуют также и фундаментальные чувства благости, доброты и сопричастности.

Поразительная эрудированность Питера, его внимание к мельчайшим деталям, когда он наблюдает и описывает «размораживание» клиентов, лежат в основе всего его учения, а также методов руководства процессом исцеления и облегчения состояния клиента. Читая эту работу, я был впечатлен, насколько часто восклицал «ага!», вспоминая собственные наблюдения в работе с травмированными, а нередко и с зависимыми людьми. Теперь я мог понять и интерпретировать данные наблюдения по-новому – и не только мои клинические наблюдения, но и личный опыт. И это важно, поскольку, как признает Питер, сонастройка терапевта с собственным опытом служит важной путеводной нитью, ведущей терапию и процесс исцеления по верному пути.

Питер Левин вместе с читателем завершают совместное путешествие исследованием духовности и травмы, между которыми, как он пишет, существуют «имманентные, близкие отношения». Несмотря на всю нашу привязанность к физическому телу, мы, люди, – духовные создания. Как проницательно заметил психиатр Томас Хора, «все проблемы носят психологический характер, но все решения духовны».

Этой книгой Питер Левин закрепляет свои позиции как теоретика, практика и просветителя на переднем крае лечения травмы. Все мы в терапевтическом сообществе – врачи, психологи, психотерапевты, начинающие целители, заинтересованные миряне – стали намного богаче благодаря этому труду, плоду его обобщенного драгоценного опыта.

Габор Мате, доктор медицинских наук, автор книги «В царстве голодных призраков: лицом к лицу с зависимостями»

Мы должны спуститься к самым основам жизни. Ибо любое чисто поверхностное упорядочение жизни, оставляющее неудовлетворенными ее глубочайшие потребности, столь же неэффективно, как если бы не предпринималось вовсе никаких попыток к порядку…

И-Цзин, гексаграмма 34 «Колодец» (2500 г. до Р.Х.)

ЧАСТЬ I

Корни: основа, от которой можно танцевать

Познавший в своем сердце страх и трепет защищен против любого ужаса, производимого влияниями извне.

И-Цзин, гексаграмма 51 (2500 г. до Р.Х.)

1

Сила невысказанного

Независимо от того, насколько мы уверены в себе, за долю секунды жизнь может полностью разрушиться. Как в библейской притче об Ионе, непознаваемые силы травм и потерь могут поглотить нас с головой, затолкав глубоко в свое холодное темное чрево. Пойманные в ловушку и одновременно потерянные, мы застываем в безнадежности от ужаса и беспомощности.

Ранним утром 2005 года я ступил из дома в благоухающее южнокалифорнийское утро. Нежное тепло и мягкий морской бриз бодрили и придавали походке легкость. Это было зимнее утро, когда все жители остальной части страны (за исключением разве что Гаррисона Кейллора из Лейк-Вобегона[1]) наверняка захотели бы бросить лопаты для уборки снега и перебраться на теплые солнечные пляжи этого южного края. Это было начало идеального дня, когда ты уверен, что ничего плохого случиться не может. Но случилось.

Момент истины

Я шел в счастливом предвкушении, как мы с моим дорогим другом Бутчем отпразднуем его шестидесятилетие.

Я ступил на пешеходный переход…

…В следующее мгновение, парализованный и оцепеневший, я лежу на дороге, не в силах пошевелиться или вздохнуть. И не могу понять, что произошло. Как я сюда попал? Из клубящегося тумана замешательства и неверия ко мне устремляется толпа людей. Они останавливаются в ужасе. Внезапно нависают надо мной, образуя плотное кольцо, их вытаращенные глаза прикованы к моему обмякшему и скрюченному телу. С моей беспомощной точки зрения они выглядят как стая плотоядных воронов, пикирующих на раненую добычу – меня. Медленно опознаю реальную сторону нападения. Как на старомодной фотографии со вспышкой, вижу нависающий надо мной бежевый автомобиль, оскалившийся решеткой радиатора, с разбитым лобовым стеклом.

Дверь машины внезапно распахивается. Из нее вываливается наружу подросток с широко раскрытыми глазами. Она смотрит на меня в ужасе. Странным образом я одновременно и знаю, и не знаю, что произошло. Когда фрагменты начинают складываться, они образуют ужасающую реальность: должно быть, меня сбила эта машина, когда я шел по пешеходному переходу. В растерянности, не веря произошедшему, я снова погружаюсь в туманные сумерки. И обнаруживаю, что не в состоянии ясно мыслить или заставить себя очнуться от этого кошмара.

Ко мне бросается мужчина, падает на колени. Говорит, что он – дежурный парамедик. Когда я пытаюсь понять, откуда доносится голос, он строго приказывает: «Не двигайте головой». Противоречие между его резким тоном и естественным желанием тела – повернуться на его голос – пугает и оглушает до состояния своего рода паралича. Сознание странным образом расщепляется, и я испытываю непривычное ощущение «дислокации». Я будто парю над собственным телом, глядя сверху на разворачивающуюся подо мной сцену.

Я вновь резко оказываюсь в теле, когда он грубо хватает меня за запястье и щупает пульс. Затем меняет положение, оказываясь прямо надо мной. Он обхватывает мою голову обеими руками, удерживая ее и не давая двигаться. Резкие действия и режущий тон команд пугают; они еще больше обездвиживают. Страх проникает в ошеломленное, затуманенное сознание: «Может, сломана шея», – думаю я. У меня непреодолимое желание найти кого-нибудь другого, на ком можно сосредоточиться. Мне нужен чей-то утешающий взгляд, спасательный круг, за который можно ухватиться. Но я слишком напуган, чтобы пошевелиться, и застываю в беспомощности.

Добрый самаритянин быстро задает вопросы: «Как вас зовут? Где вы находитесь? Куда вы направлялись? Какое сегодня число?» Но я не могу пошевелить губами, не могу произнести ни слова. У меня нет сил отвечать. Его манера спрашивать заставляет меня чувствовать себя еще более дезориентированным и совершенно сбитым с толку. Наконец, удается подобрать слова и заговорить. Голос звучит глухо и натужно. Я прошу его, жестом и словами: «Пожалуйста, отойдите». Он подчиняется. Словно нейтральный наблюдатель, говорящий о человеке, распростертом на асфальте, я заверяю его, что понимаю, что мне нельзя двигать головой, и что я отвечу на вопросы позже.

Сила доброты

Через несколько минут ко мне тихо подходит женщина и садится рядом. «Я врач, педиатр, – говорит она. – Могу чем-нибудь вам помочь?»

«Пожалуйста, просто побудьте со мной», – отвечаю я. Ее простое, доброе лицо, кажется, лучится поддержкой и спокойной озабоченностью. Она берет мою руку в свою, и я сжимаю ее. Она нежно отвечает на пожатие. Когда мой взгляд встречается с ее, я ощущаю, как на глаза наворачиваются слезы. Нежный и странно знакомый аромат духов говорит, что я не одинок. Я ощущаю эмоциональную поддержку от ее присутствия. По телу вдруг прокатывается волна трепета, высвобождающая меня из оцепенения, и я делаю первый глубокий вдох. Затем по телу резко пробегает дрожь ужаса. Теперь из глаз текут слезы. В голове слышу слова: «Я не могу поверить, что это случилось со мной; это невозможно; это вовсе не то, что я планировал сегодня на день рождения Бутча». Накатывает прилив глубокого, невыразимого сожаления. Тело продолжает содрогаться. На меня наваливается реальность.

Через некоторое время резкие конвульсии начинают сменяться более мягкой дрожью. Я чувствую, как чередуются волны страха и печали. Мне приходит в голову, что я мог получить серьезную травму. Возможно, окажусь в инвалидном кресле, калекой, полностью зависимым от других. И вновь меня захлестывают глубокие волны горя. Я боюсь, что они меня поглотят, и я опять ищу взгляд этой женщины. Медленный вдох доносит до меня аромат ее духов. Она здесь, ее присутствие поддерживает меня. По мере того как потрясение проходит, страх смягчается и начинает отступать. Я чувствую проблеск надежды, а затем накатывающую волну горячечной ярости. Тело продолжает трясти. Меня попеременно бросает то в леденящий холод, то в жар. Жгучая красная ярость вырывается из самого нутра: как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не обратила внимания? Черт бы ее побрал!

Пронзительный вой сирен и мигающие красные огни заполняют все вокруг. Живот сжимается, взгляд вновь устремляются к доброму взгляду женщины. Я сжимаю ее руку, она отвечает, и узел в животе ослабевает.

Я слышу, как рвется рубашка. Вздрагиваю и снова оказываюсь в позиции наблюдателя, парящего над собственным распростертым телом. Я наблюдаю, как незнакомцы в спецодежде методично прикрепляют электроды к моей груди. Парамедик – добрый самаритянин – сообщает кому-то, что мой пульс 170. Я слышу, как рубашка рвется еще сильнее. Вижу, как спасатели надевают мне на шею шину-воротник, а затем осторожно опускают меня на доску. Пока они пристегивают ремни, слышу помехи радиосвязи. Парамедики запрашивают полную травматологическую бригаду. Меня охватывает тревога. Я прошу ехать в ближайшую больницу всего в километре отсюда, однако мне говорят, что характер травм требует направления в главный травматологический центр в Ла-Хойе, примерно в 48 км от места происшествия. Сердце замирает. Удивительно, но страх быстро проходит. Когда меня поднимают в машину «Скорой помощи», я впервые закрываю глаза. Доносится слабый аромат женских духов, в памяти остается взгляд спокойных, добрых глаз женщины-педиатра. И снова возникает это умиротворяющее чувство, что ее присутствие удерживает меня здесь.

Открыв глаза в машине «Скорой помощи», я ощущаю в себе повышенную бдительность и готовность к действию, словно меня накачали адреналином. Несмотря на интенсивность, это чувство не переполняет меня. Взгляду хочется метаться по сторонам, осматривая незнакомую и вызывающую дурные предчувствия обстановку, но я сознательно концентрируюсь внутри себя. Начинаю анализировать телесные ощущения, и мое внимание приковывается к интенсивному и неприятному жужжанию во всем теле.

На фоне этого неприятного ощущения я замечаю своеобразное напряжение в левой руке, позволяю ему выйти на передний план сознания и отслеживаю, как напряжение нарастает. Постепенно осознаю, что рука хочет согнуться и двигаться вверх. По мере того как развивается этот внутренний импульс к движению, я замечаю, что тыльная сторона ладони тоже хочет вращаться. Я улавливаю ее едва заметное движение к левой стороне лица – словно для защиты от удара. Внезапно перед глазами мелькает изображение окна бежевой машины, и снова – как на снимке со вспышкой – пустые глаза смотрят из-за паутины разбитого лобового стекла. Я слышу секундный «звенящий» удар моего левого плеча, разбивающего лобовое стекло. Затем, неожиданно, меня обволакивает чувство облегчения. Я возвращаюсь в свое тело. Электрическое жужжание отступило. Образ пустых глаз и разбитого лобового стекла отступает и словно растворяется. На его месте появляется картинка, как я выхожу из дома, ощущая мягкое теплое солнце на лице, и меня переполняет радость от ожидания встречи с Бутчем. Я даю глазам расслабиться, сосредотачиваясь на внешнем окружении. Когда я осматриваю машину «Скорой помощи», она почему-то уже не кажется такой чужой и зловещей. Я вижу яснее и «мягче». Возникает глубоко умиротворяющее чувство, что я больше не заморожен, что время начало двигаться вперед, что я пробуждаюсь от кошмара. Смотрю на фельдшера, сидящего рядом со мной. Ее спокойствие действует умиротворяюще.

После нескольких ухабистых километров я чувствую еще один очаг сильного напряжения – область позвоночника в верхней части спины. Моя правая рука хочет вытянуться вперед; мгновенная вспышка: вижу, как черная асфальтовая дорога мчится мне навстречу. Слышу, как моя рука ударяется об асфальт, и чувствую острое жжение в ладони правой руки. Я ассоциирую это с тем, что рука вытягивается вперед, чтобы защитить голову от удара о дорогу. Испытываю огромное облегчение, наряду с глубоким чувством благодарности телу за то, что не подвело меня, точно зная, что сделать, чтобы уберечь хрупкий мозг от потенциально смертельной травмы. Продолжая слегка дрожать, ощущаю теплую, покалывающую волну одновременно с внутренней силой, поднимающейся откуда-то из глубины тела.

Под пронзительный вой сирены парамедик в «Скорой помощи» измеряет мне кровяное давление и снимает ЭКГ. Когда я прошу сообщить мне мои жизненные показатели, она мягко и профессионально сообщает, что не может предоставить эту информацию. Я чувствую едва уловимое желание расширить контакт, взаимодействовать с ней как с личностью. Спокойно говорю, что сам врач (полуправда). Она возится с приборами, а затем замечает, что это могут быть не совсем корректные показания. Минуту или две спустя она сообщает, что мой пульс 74, а кровяное давление – 125/70.

«Какие были показатели, когда вы впервые подключили меня?» – спрашиваю я.

«Ну, ЧСС у вас была 150. Парень, который измерял ее до того, как мы приехали, сказал, что пульс был около 170».

Я глубоко и с облегчением вздыхаю.

«Спасибо, – отвечаю я и затем добавляю: – Слава богу, не будет ПТСР».

«Что вы имеете в виду?» – спрашивает она с неподдельным любопытством.

«Ну, у меня, скорее всего, не будет посттравматического стрессового расстройства».

Она все еще выглядит озадаченной, и я объясняю, как моя дрожь и следование защитным реакциям помогли «перезагрузить» нервную систему и вернули меня в мое тело.

«Таким образом, – продолжаю я, – я вышел из защитного режима «бей или беги» и уже не нахожусь в нем».

«Хм, – комментирует она, – так вот почему жертвы несчастных случаев иногда борются с нами – они все еще находятся в состоянии «бей или беги»?»

«Да, верно».

«Вы знаете, – добавляет она, – я заметила, что у людей часто намеренно стараются остановить дрожь, когда мы везем их в больницу. Иногда их крепко привязывают ремнями или делают укол валиума. Может, это не так уж хорошо?»

«Да, это нехорошо, – подтверждает учитель во мне. – Это может дать временное облегчение, но удерживает человека в замороженном состоянии, он застревает в произошедшем».

Она рассказывает, что недавно прошла курс «оказания первой помощи при травмах» под названием «Разбор критических инцидентов». «Они опробовали, как это работает, на нас в больнице. Пришлось говорить, что мы чувствовали после несчастного случая. Но от разговоров мне и другим парамедикам стало только хуже. Я не могла заснуть после этого. Но вы же совсем не говорили, что произошло. Вас, как мне кажется, просто трясло. И это то, что снизило пульс и кровяное давление?»

«Да», – ответил я и добавил, что это были спонтанные защитные микродвижения, которые совершали мои руки.

«Держу пари, – размышляла она, – если бы дрожь, нередко возникающую после операции, не подавляли, а дали ей пройти естественным путем, выздоровление пациента случилось бы быстрее и, возможно, даже послеоперационная боль уменьшилась бы».

«Верно», – говорю я, улыбаясь в знак согласия.

Каким бы ужасным и шокирующим ни был этот опыт, он позволил мне применить метод работы с внезапной травмой, который я разрабатывал, о котором писал и который преподавал в течение последних сорока лет. Прислушиваясь к «бессловесному голосу» тела и давая ему возможность делать то, что ему нужно; не прекращая дрожи, отслеживая внутренние ощущения, одновременно позволяя завершить реакции защиты и ориентирования; разрешая себя испытать «эмоции выживания», то есть ярость и ужас, при этом не позволяя им захватить себя, я, к счастью, остался невредимым как физически, так и эмоционально. Я испытывал не только благодарность; я испытывал чувство смирения и признательности, обнаружив, что могу использовать свой метод для собственного спасения.

В то время как некоторые способны оправиться от подобной травмы самостоятельно, многим это не дано. Десятки тысяч солдат переживают сильнейший стресс и ужасы войны. Кроме того, в мире происходят чудовищные случаи сексуального насилия и рукоприкладства. Однако многие испытали шок от гораздо более «обыденных» событий, таких как операции или инвазивные медицинские процедуры. Так, например, недавнее исследование показало: у пациентов в сфере ортопедии в 52 % случаев после операции диагностируется ПТСР.

Другие травмы включают падения, серьезные заболевания, оставленность, шокирующие или трагические новости, наблюдение насильственного действия и автомобильную аварию. Все это может привести к ПТСР. Все эти и многие другие весьма распространенные переживания потенциально травмируют. Неспособность оправиться от таких событий или получить адекватную помощь профессионалов для восстановления может привести к ПТСР – одновременно со множеством физических и эмоциональных симптомов. Мне страшно подумать, чем мог бы обернуться мой несчастный случай, если бы мне не хватило знаний или не посчастливилось получить помощь от женщины-педиатра с ее сдержанной добротой.

Обретение метода

За последние сорок лет я разработал подход, который помогает людям справляться со многими видами травм, в том числе подобными той, что я пережил в тот февральский день, когда меня сбила машина. Этот метод в равной степени применим как непосредственно после травмы, так и много лет спустя: первый случайный клиент, о котором я пишу в главе 2, смог оправиться от травмы, произошедшей примерно за двадцать лет до наших сеансов. Соматическое переживание®, как я назвал этот метод, помогает вызывать физиологические, чувственные и аффективные состояния, позволяющие трансформировать страх и беспомощность. Это становится возможным за счет доступа к различным инстинктивным реакциям через осознание человеком ощущений своего физического тела.

С незапамятных времен люди пытались справиться с сильными и пугающими чувствами, противопоставляя им то, что, по их мнению, могло избавить от страха и беспомощности: религиозные ритуалы, театральные постановки, танцы, музыку, медитацию, употребление психоактивных веществ, и это далеко не весь список. Из этих различных способов изменения самоощущения современная медицина признала лишь химические вещества (в лечебных психиатрических целях). Другие «копинг-стратегии»[2] отнесены к альтернативным и так называемым холистическим подходам: йога, тайцзицюань, физические упражнения, игра на барабанах, музыка, шаманизм и телесно-ориентированные техники. Хотя многие люди находят помощь и утешение в этих подходах, они относительно неспецифичны и, кроме того, недостаточно глубоко затрагивают основные физиологические механизмы и процессы, которые могли бы позволить человеку трансформировать сложные и ошеломляющие переживания.

В рамках конкретной методики, которую я описываю на страницах данной книги, клиенту помогают развить осознанность и мастерство владения своими физическими ощущениями. Наблюдения, сделанные во время знакомства с рядом культур коренных народов, показывают, что данный подход имеет определенное родство с различными традиционными шаманскими ритуалами исцеления. Я считаю, коллективный, кросс-культурный подход к исцелению травмы не только предлагает новые направления лечения, но и может в конечном счете способствовать более глубокому и фундаментальному пониманию динамичной двусторонней связи между разумом и телом.

На протяжении жизни, а также при написании книги я пытался преодолеть огромную пропасть между повседневной работой клинициста и открытиями в области различных научных дисциплин, в частности этологии, изучающей животных в их естественной среде обитания. Эта жизненно важная область науки достигла вершины признания в 1973 году, когда три этолога – Николаас Тинберген, Конрад Лоренц и Карл фон Фриш – разделили Нобелевскую премию по физиологии и медицине[3].

Все трое ученых терпеливо и скрупулезно наблюдали, как животные выражают мысли и общаются посредством своего тела. Прямая телесная коммуникация свойственна и нам, разумным животным-людям, наделенным даром вербального общения. Несмотря на то что мы очевидно полагаемся на развитую вербальную систему общения, многие из наших наиболее важных коммуникационных взаимообменов происходят благодаря «бессловесному голосу», которым выражает себя наше тело в танце жизни. Расшифровка невербальной реальности лежит в основе подхода к исцелению, который я представляю в книге.

Чтобы точнее передать природу и трансформацию травмы в теле, мозге и психике, я также опирался на отдельные открытия в области неврологии и нейронауки. Я убежден: клинические, естественно-научные исследования на животных и сравнительные исследования мозга вместе могут внести значительный вклад в эволюцию методологий, призванных восстановить жизнестойкость человека и способствовать самоисцелению. С этой целью я объясню, как наша нервная система развилась в иерархическую структуру, как эти иерархии взаимодействуют между собой и как более продвинутые системы отключаются перед лицом непреодолимой угрозы, оставляя мозг, тело и психику выполнять их более архаичные функции. Я надеюсь продемонстрировать, как успешная терапия восстанавливает сбалансированную работу этих систем. Неожиданным побочным эффектом такого подхода является то, что можно назвать «пробуждением живого, знающего тела». Я расскажу, что такое пробуждение является свидетельством происходящего, когда животные инстинкты и разум объединяются, давая нам возможность проявить себя в качестве целостного человеческого существа.

Своей работой я обращаюсь к терапевтам, стремящимся лучше понять источники травмы в мозге и теле: к психологам, психиатрам, эрготерапевтам, специалистам по физической реабилитации и телесно-ориентированным терапевтам. Я также надеюсь, что моя работа заинтересует многих врачей, которых ставят в тупик пациенты с необъяснимыми и изменчивыми симптомами, медсестер, которые долгое время работали на передовой медицины, ухаживая за перепуганными, ранеными пациентами, а также политиков, обеспокоенных проблемами здравоохранения. Наконец, я рассчитываю привлечь широкую аудиторию неравнодушных читателей, заинтересованных в самой различной тематике – от приключений, антропологии, биологии, Дарвина, неврологии, квантовой физики, теории струн, теории относительности и зоологии до новостей в разделе «Наука» газеты New York Times.

Вдохновленный «Шерлоком Холмсом», прочитанным в детстве, я попытался вовлечь людей в увлекательное путешествие длиною в жизнь, полное загадок и открытий. Оно привело меня в область, лежащую в основе того, что значит быть человеком, существующим на непредсказуемой и часто жестокой планете. Мне выпала честь изучать, как люди могут восстановиться после экстремальных испытаний, и я стал свидетелем стойкости человеческого духа, жизней бесчисленного количества людей, вернувшихся к счастью и добру даже после великих потрясений.

Часть истории будет носить личный характер. Написание книги поставило передо мной весьма захватывающую задачу. Я предлагаю отчет о собственном опыте как клинициста, ученого и исследователя внутренних глубин человека. Надеюсь, периодическое обращение к личной истории поможет создать доступное для восприятия произведение, где, несмотря на изучение немалого числа клинических и научных аспектов, будет не так много профессиональной лексики, и книга не получится чрезмерно утомительной и педантичной. Для иллюстрации тех или иных принципов я привлекаю некоторые клинические кейсы, а также приглашаю читателя принять участие в отдельных упражнениях на осознанность, в которых эти принципы воплощены.

Хотя книга адресована клиницистам, терапевтам и ученым, а также заинтересованным неспециалистам, в конечном счете она посвящена всем мучимым голодными призраками травмы. Этим людям, живущим в тисках тревоги, страха, боли и стыда, я надеюсь донести понимание, что в их жизни доминирует не «беспорядок и хаос», а травма, которую можно трансформировать и исцелить! Способность к трансформации является прямым следствием того, о чем я расскажу в следующем разделе.

Тело: саморегулирующееся и самопознающее

Несмотря на замешательство и дезориентацию после аварии на пешеходном переходе, именно мои глубоко укоренившиеся знания о травме заставили меня сначала попросить дежурного парамедика отойти и дать мне немного пространства, а затем довериться непроизвольной дрожи тела и другим спонтанным физическим и эмоциональным реакциям. Однако даже с обширными знаниями и опытом, я сомневаюсь, что смог бы справиться в одиночку. Важность молчаливой поддержки вежливого педиатра была огромной. Исходящая от нее ненавязчивая теплота, выраженная в спокойном тоне голоса, добром взгляде, прикосновениях и запахе, дала ощущение достаточной безопасности и защищенности, чтобы позволить телу делать то, что ему нужно, а мне – чувствовать то, что мне нужно. Знание о травме одновременно со спокойной поддержкой присутствующего рядом человека дали возможность проявиться и завершиться мощным и глубоко репаративным непроизвольным реакциям.

Говоря в общем, способность к саморегуляции – это то, что позволяет нам справляться с состояниями возбуждения и сложными эмоциями, обеспечивая тем самым основу для баланса между подлинной автономией и здоровой социальной вовлеченностью. Кроме того, данная способность позволяет ощутить, что мы «дома» и в безопасности внутри себя, там, где обитает доброта и благость.

Подобная способность особенно важна, когда мы напуганы или травмированы. Почти каждая мать в мире, инстинктивно понимая это, берет на руки испуганного ребенка и успокаивает его, укачивая и прижимая к себе. Точно так же добрые глаза и приятный аромат женщины, сидевшей рядом, миновали рациональную лобную кору и проникли непосредственно в тайники эмоционального мозга. И таким образом успокоили и помогли стабилизировать организм ровно настолько, чтобы я мог пережить сложные ощущения и предпринять шаги к восстановлению равновесия и самообладания.

То, что поднялось… может опуститься

В 1998 году Арье Шалев провел простое, но важное исследование в Израиле, стране, где травмы в избытке. Он отмечал частоту сердечных сокращений пациентов, наблюдаемых в отделении неотложной помощи иерусалимской больницы. Данные было легко собрать, поскольку заполнение таблицы с жизненно важными показателями любого человека, поступившего в отделение неотложной помощи, – стандартная процедура. Разумеется, большинство пациентов, попадая туда, расстроены, у них учащенное сердцебиение, поскольку, скорее всего, они оказываются там как жертвы ужасающего инцидента: например, взрыва автобуса или автомобильной аварии. Шалев обнаружил: у пациента, частота сердечных сокращений которого к моменту выписки из отделения неотложной помощи вернулась почти к норме, развитие посттравматического стрессового расстройства маловероятно. С другой стороны, тот, чья частота сердечных сокращений при выписке все еще повышена, имел высокую вероятность развития ПТСР в последующие недели или месяцы[4]. Таким образом, во время моего несчастного случая я почувствовал глубокое облегчение, когда парамедик в машине «Скорой помощи» сообщил о жизненно важных показателях, которые указывали, что частота сердечных сокращений нормализовалась.

Вкратце, частота сердечных сокращений – это прямая дверь в вегетативную (рефлективную) ветвь нашей нервной системы. Учащенное сердцебиение является частью подготовки тела и ума к действиям по выживанию в режиме «бей или беги», опосредованным симпатоадреналовой системой (см. Диаграмму А для подробной иллюстрации физиологических путей, лежащих в основе классической реакции «бей или беги»). Иначе говоря, когда ощущаете угрозу, ваша нервная система и тело готовят вас к тому, чтобы убить или принять уклончивые контрмеры для спасения, что обычно означает бегство. Подобная подготовка была абсолютно необходима в древних саваннах, при этом аккумулированная для этого энергия «разряжается» или полностью «расходуется» последующим целенаправленным действием. Однако в моем случае лежание с травмой на дороге, а затем в карете «Скорой помощи» и реанимационном отделении – где любое действие просто невозможно – могло стать ловушкой. Тотальная активация была «призвана под ружье без боевых действий». Если подготовке к действию что-то помешало или готовность организма не была проявлена в эффективном действии и осталась невостребованной, создается большой потенциал для последующего проявления активированной энергии в виде изнурительных симптомов посттравматического стрессового расстройства.

От развития симптомов меня спасло то, что я снизил активацию «бей или беги» за счет высвобождения огромной энергии выживания через спонтанную дрожь. Эта постепенная разрядка, наряду с моим осознанием самозащитного двигательного импульса рук, чтобы прикрыть ими голову, помогла вернуть организм в равновесие. Я смог отдаться этим мощным ощущениям, при этом полностью осознавая спонтанные телесные реакции, благодаря чему, вместе с успокаивающим присутствием педиатра и «удержанием пространства», удалось привести в норму нервную систему. Оставаясь осознанным, «отслеживая» спонтанные телесные реакции и чувства[5], получилось начать процесс прохождения сквозь биологическую шоковую реакцию и выйти из нее. Именно эта врожденная способность к саморегуляции позволила мне восстановить жизненный баланс и вернула душевное здоровье. Способность к саморегуляции – ключ к нашему современному выживанию вне жестких тисков тревоги, паники, ночных кошмаров, депрессии, физических симптомов и беспомощности, которые являются характерными признаками длительного стресса и травмы. Однако, чтобы ощутить ее, нужно развить способность принимать определенные неприятные и порой пугающие физические ощущения и чувства, при этом не поддаваясь им. Эта книга о том, как развить данную способность.

Трясись, вибрируй, катайся…

Дрожи, дергайся и сотрясайся

Дрожь, которую я испытывал, лежа на земле и в машине «Скорой помощи», – основное проявление врожденного процесса, который перезагрузил мою нервную систему и помог восстановить целостность психики. Без этого я, несомненно, очень страдал бы от последствий. Если бы я не понимал, в чем состоит жизненно важная цель моих странных и сильных ощущений, а также движений тела, я мог бы испугаться этих мощных реакций и воспротивиться им. К счастью, я знал лучше.

Однажды я описал Эндрю Бванали, биологу парка Экологического центра Мзузу в Малави, Центральная Африка, спонтанную дрожь и учащенное дыхание, которые сам и тысячи моих клиентов демонстрировали на сеансах, оправляясь от травмы. Он взволнованно кивнул, а затем выпалил: «Да… да… да! Это правда. Прежде чем выпустить пойманных животных обратно в дикую природу, мы стараемся увериться, что они сделали все то, что вы описали». Затем посмотрел вниз, на землю, и тихо добавил: «Если они не дрожат и не дышат таким образом [глубокие спонтанные вдохи], прежде чем их выпустят, они, скорее всего, не выживут в дикой природе… умрут». Его комментарий подчеркивает важность того, о чем говорила фельдшер в машине «Скорой помощи», поставив под сомнение повсеместное подавление данных реакций в медицинских учреждениях.

Мы часто дрожим, когда нам холодно или страшно, когда мы в гневе или в страхе. Мы можем дрожать, когда влюблены или достигаем кульминации оргазма. Пациенты иногда неконтролируемо дрожат, просыпаясь после наркоза. Дикие животные нередко дрожат, находясь в стрессе или в заточении. Реакции случаются во время сеансов традиционного целительства и при восточных духовных практиках. Так, например, в цигун и Кундалини-йоге адепты, практикующие медленные или едва уловимые техники движения, дыхания и медитации, могут испытывать экстатические и блаженные состояния, сопровождающиеся дрожью.

Все эти «дрожания», испытываемые в различных обстоятельствах и несущие множество различных функций, содержат потенциал катализировать подлинную трансформацию, глубокое исцеление и благоговейный трепет. Хотя дрожь, порожденная страхом, сама по себе не обеспечивает перезагрузку организма и возвращение к равновесию, она, если направлять и переживать ее «правильно», может содержать некое собственное решение. Выдающийся юнгианский аналитик Мария-Луиза фон Франц отмечает: «Божественное психическое ядро души, самость, активируется в моменты крайней опасности». В Библии же сказано: «Бог там, где вы испытали трепет».

Что общего у всех этих непроизвольных содроганий? Почему мы дрожим, когда напуганы или в гневе? Почему тело сотрясается в момент сексуального оргазма? И какова физиологическая функция дрожи в переживании духовного благоговения? В чем общность всех этих мурашек и трепетаний, дрожи и содроганий? И какое отношение они имеют к трансформации травмы, регулированию стресса и полноценному проживанию жизни?

Все эти колебательные движения есть не что иное, как способы, с помощью которых нервная система «стряхивает» последние возбуждающие переживания и «готовит» нас к следующей встрече с опасностью, вожделением и жизнью. Это механизм, позволяющий восстановить равновесие после того, как мы подверглись угрозе или испытали сильное возбуждение. Он, так сказать, возвращает нас на землю. Подобные физиологические реакции лежат в основе саморегуляции и жизнестойкости. Жизнестойкость, возникающая в ходе пережитого опыта, дает нам сокровище, ценность которого познать до конца невозможно. Говоря словами древнего китайского текста «И Цзин»:

Страх и трепет, порожденные шоком, сначала охватывают человека так, что он видит себя в невыгодном положении… Но это временно. Когда испытание заканчивается, он испытывает облегчение, и, таким образом, тот самый ужас, что ему пришлось пережить в самом начале, в конечном счете приносит удачу.

Умение переживать состояния сильного возбуждения (независимо от источника) позволяет сохранять равновесие и здравомыслие, дает возможность проживать жизнь во всем ее разнообразии и богатстве – от агонии до экстаза. Внутренняя взаимосвязь этих спонтанных автономных реакций с многоохватным феноменом жизнестойкости, потока и трансформации – центральная тема книги.

Когда, с другой стороны, подобная «разрядка» подавляется или встречает иное сопротивление, не позволяющее проявиться полностью и завершиться, наши естественные способности к восстановлению «застревают». Это может означать, что после реальной или предполагаемой угрозы человек, скорее всего, получит психологическую травму или, по крайней мере, обнаружит, что его жизнестойкость и чувство связи с миром уменьшились. И вновь цитируя пророческие слова «И-Цзин»:

Ситуация, в которой шок подвергает человека опасности, и он несет большие потери. Сопротивление противоречит ходу времени и по этой причине является безуспешным.

В то солнечное зимнее утро, когда со мной произошел несчастный случай, я смог – с помощью доброго педиатра – позволить физиологическим процессам завершаться момент за моментом, двигаясь во времени и высвобождая предельно активированную «энергию выживания», спрятанную в моем теле и ищущую выражения. Эта немедленная эмоциональная и «физическая» первая помощь не позволила мне «застрять», а, соответственно, впоследствии замкнуться в порочном круге страданий и беспомощности. Откуда я знал, что делать и чего избегать в этой чрезвычайно стрессовой и дезориентирующей ситуации? Если кратко: я научился не бояться и подавлять, а приветствовать и принимать примитивную дрожь и спонтанные телодвижения. Более подробный ответ возвращает меня к началу сорокалетней профессиональной деятельности в качестве ученого, терапевта и целителя.

Верный путь к целостности состоит из судьбоносных окольных путей и неправильных поворотов.

К. Юнг

2

Прикосновение открытия

Прикосновение любви или откровения научного открытия – одно из величайших и чудеснейших благословений в жизни. Неудачный для романтики 1969 год оказался для меня временем захватывающего научного озарения. В тот год произошло важное техническое событие в космическом пространстве, а для меня ход жизни изменило осознание, случившееся в пространстве внутреннем.

В начале лета мы с друзьями сидели, приклеившись к экрану телевизора, с отвисшими от благоговения челюстями. Лунный модуль Eagle приземлился в море Спокойствия, и Нил Армстронг уверенно ступил на лунную поверхность. Как завороженные мы слушали ставшую бессмертной (хотя и грамматически небезупречную) фразу: «Один маленький шаг для человека, один гигантский скачок для человечества». Люди не только побывали на Луне, они совершили скачок в мир технологического процветания! Изображения Земли были переданы с нашего ближайшего небесного соседа, служа визуальным свидетельством, что мы отнюдь не центр Вселенной.

Несмотря на историческое значение этого дня, я сомневаюсь, что многие помнят месяц или даже год высадки «Аполлона-11» на Луну. Однако эта дата, 20 июля 1969 года, наряду с трепетом внутреннего откровения неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Примерно в то же время в моих практических изысканиях в сфере взаимоотношений «разум/тело» произошло «случайное», но весьма значимое событие. Исключительное, первый шаг в моей новой профессиональной судьбе, оно дало мне возможность по-новому взглянуть на состояние человека, а также поставило меня лицом к лицу с собственными тараканами в голове и внутренними демонами, порожденными травмой.

Поводом к последующему инциденту стало то, что некий психиатр, зная о моем живом интересе к лечению стресса в свете взаимодействия разума и тела, направил ко мне молодую женщину. Нэнси (имя изменено) страдала от частых мигреней, гипертиреоза и переутомления, а также хронических болей и изнурительного предменструального синдрома. Сегодня подобные симптомы, вероятно, диагностировали бы как фибромиалгию и синдром хронической усталости. Ее жизнь еще больше осложнялась из-за сильных приступов паники и агорафобии, привязывавших ее к дому. В то время я разрабатывал процедуры релаксации и снятия стресса, основанные на осознанности тела, которые, по мнению моего знакомого, могли быть полезны для нее.

Нэнси вошла в кабинет, нервно вцепившись в руки мужа. Он явно тяготился ее полной зависимостью. Я заметил, как напряжена ее шея, которую она втянула в плечи, словно раненая черепаха, в то время как глаза были широко раскрыты, как у испуганного оленя в свете фар. Она сутулилась. Вся осанка передавала всепоглощающее чувство страха и поражения. Частота сердечных сокращений Нэнси в состоянии покоя была высокой – почти 100 ударов в минуту (о чем я мог судить по пульсации сонной артерии на шее). Дыхание было настолько поверхностным, что, казалось, едва могло поддерживать в ней жизнь.

Сначала я научил Нэнси осознавать, а затем расслаблять хронически напряженные мышцы шеи и плеч. Казалось, она вошла в состояние глубокого расслабления. Ее сердцебиение снизилось до уровня, близкого к норме, дыхание стало глубже. Однако несколько мгновений спустя она внезапно пришла в сильное возбуждение. Сердце бешено заколотилось, ЧСС подскочила почти до 130 ударов в минуту. Дыхание стало частым и неглубоким. Затем, пока я беспомощно наблюдал за трансформацией, она внезапно застыла в ужасе. Лицо стало мертвенно-бледным. Она казалась парализованной и едва могла дышать. Сердце, казалось, почти остановилось, ЧСС резко упала примерно до 50 ударов в минуту (о работе сердца расскажу в главе 6). Борясь с собственной надвигающейся паникой, я был в растерянности, не зная, что делать.

«Я умираю. Не дайте мне умереть, – умоляла она тихим напряженным голосом. – Помогите, помогите мне! Пожалуйста, не дайте мне умереть». Ее состояние и моя беспомощность вдруг вызвали в подсознании архетипическое решение. Перед мысленным взором вдруг возник сказочный образ: из дальней стены комнаты материализовался тигр, пригнувшийся перед нападением.

«Беги, Нэнси! – скомандовал я не задумываясь. – За тобой гонится тигр. Забирайся на те скалы и спасайся». Сбитый с толку собственной вспышкой, я с изумлением наблюдал, как ноги Нэнси начали дрожать, а затем двигаться вверх и вниз, что казалось спонтанной имитацией бега. Все тело затряслось – сначала конвульсивно, затем все более мягко. По мере того как дрожь постепенно утихала (что заняло почти час), на нее накатывало чувство умиротворения, которое, по ее собственным словам, «окутывало теплыми покалывающими волнами». (См. рис. 2.1a и 2.1b.)

Рис. 2.1а показывает порочный круг, в котором страх и неподвижность подпитывают друг друга. Это то, что засасывает нас в «черную дыру» травмы и удерживает там.

Позже Нэнси сообщила: во время сеанса она увидела себя четырехлетним ребенком, который пытается вырваться из рук врачей, а те держат ее, чтобы сделать эфирную анестезию для «обычного» удаления миндалин. По ее словам, это событие было «давно забыто». К моему крайнему изумлению, необычные конвульсии во время сеанса перевернули жизнь Нэнси. Многие симптомы значительно улучшились, а некоторые и вовсе исчезли. Приступ паники во время сеанса был последним. В течение следующих двух лет, вплоть до окончания аспирантуры, симптомы хронической усталости, мигрени и предменструальные симптомы стали значительно легче. Кроме того, она сообщила еще об одном «побочном эффекте» – Нэнси «чувствовала себя живее и счастливее, чем когда-либо».

Рис. 2.1b. Мне удалось вывести Нэнси из состояния неподвижности/страха и гипервозбуждения, позволив ей воссоздать опыт бегства и успешного избавления от потенциальных агрессоров. Для клиентки было важно ощутить переживание бега. Без его внутреннего восприятия этот опыт имеет лишь ограниченную ценность.

Врожденная способность к восстановлению

То, что позволило Нэнси выбраться из застывшей симптоматической оболочки и вернуться к жизни, было тем же механизмом, что предотвратил развитие моей травмы после аварии. Дрожь, происходившая в спокойном, ободряющем присутствии надежного человека, которой позволили продолжаться до естественного завершения, помогла восстановить равновесие и цельность, а также вырваться из тисков травмы.

Благодаря сфокусированному осознанию и микродвижениям, призванным воспроизвести и завершить наши незавершенные, встроенные инстинктивные защитные действия, мы оба смогли разрядить остаточную «энергию» нервной системы, активированную для выживания. Нэнси пережила долгожданный побег, который хотело совершить тело, когда ее, беззащитную маленькую девочку, удерживали и не давали осуществить желаемое. Словом, мы испытали и воплотили врожденную и могущественную мудрость инстинктивных реакций, мобилизовавшихся, чтобы отразить смертельную опасность.

Осознанное ощущение защитной первобытной силы резко контрастировало с ошеломляющей беспомощностью, охватившей каждого. Основное различие между опытом Нэнси и моим заключалось в том, что мне посчастливилось самостоятельно оказать себе первую помощь, а присутствие женщины-педиатра позволило пресечь в зародыше потенциальные симптомы ПТСР. Нэнси, как и миллионам других, к сожалению, не так повезло. Она долгие годы неоправданно страдала, пока мы не вернулись на короткое время к ее детской операции и не «пересмотрели» тот инцидент в моем кабинете почти двадцать лет спустя[6].

Если бы я не ощутил грубую мускульную силу своих инстинктов самосохранения, контрастирующую с беспомощным состоянием, у меня наверняка развились бы изнурительные симптомы ПТСР, которые так омрачили и искалечили жизнь Нэнси. Я, как и Нэнси, остался бы слишком напуганным, чтобы вновь уверенно чувствовать себя в мире. Точно так же как Нэнси при ретроспекции смогла сбежать от мучителей, мне удалось избежать деструктивных последствий, превентивно «перезагрузив» нервную систему в режиме реального времени.

При возникновении острой угрозы мы мобилизуем огромную энергию для защиты: пригибаемся, уворачиваемся, петляем, замираем и сжимаемся. Мышцы сокращаются, чтобы бить или бежать. Однако если действия оказываются неэффективны, мы цепенеем или падаем в обморок. Четырехлетнее тело Нэнси пыталось спастись от хищников в масках. Оно хотело убежать, но не смогло. Ее одолели и удерживали против воли могущественные великаны в масках и странных одеяниях. Во время сеанса тело Нэнси воспротивилось ощущениям подавленности и загнанности в ловушку, обусловленных паникой. И по мере того как оно осознавало это, то же делал и разум.

Биологической реакцией любого организма, ощутившего непреодолимую смертельную опасность (где шанс на спасение невелик или вообще отсутствует), является полное оцепенение и отключение. Этологи называют такую врожденную реакцию тонической неподвижностью (ТН). Люди в состоянии оцепенения переживают беспомощный ужас и панику. Предполагается, что отключение и обездвиженность будут временными. Дикое животное, проявляющее эту физиологическую, острую шоковую реакцию, будет либо съедено, либо, если опасность вдруг минует, предположительно, будет жить так же, как до столкновения со смертью. От этой встречи ему не станет хуже, но, возможно, прибавится мудрости. Оно может проявлять бóльшую бдительность (не путать со сверхбдительностью) в отношении аналогичных источников угрозы и, следовательно, раньше распознавать признаки опасности. Так, олень может, например, избегать определенных скалистых выступов, где ранее ему удалось спастись от внезапной атаки горного льва.

Люди, в отличие от животных, часто остаются в своего рода подвешенном состоянии, не полностью возвращаясь к жизни после того, как испытали угрозу жизни и всепоглощающий ужас. Кроме того, травмированный человек демонстрирует склонность к оцепенению в ситуациях, в которых нетравмированный может только почувствовать некоторую опасность или волнение. Вместо того чтобы быть последней реакцией на неизбежную угрозу, оцепенение становится реакцией «по умолчанию» на самые разнообразные ситуации, в которых чувства приходят в сильное возбуждение. Так, например, сексуальное возбуждение может неожиданно трансформироваться из возбуждения во фригидность, отвращение или избегание.

На пути к биологии травмы

В попытках разобраться в случае с Нэнси я стал смотреть сразу в нескольких новых направлениях. Я понял, что, если бы не мое доверие к внутренним инстинктам и немного слепой удачи, я мог бы с легкостью, хоть и непреднамеренно, «ретравматизировать» Нэнси, что привело бы к ухудшению и без того серьезной симптоматики. Кроме того, подобно игроку, рано сорвавшему джекпот, я вскоре обнаружил бы, что такие драматические – разовые – «излечения» случаются не всегда.

Так я оказался втянутым в увлекательное путешествие с целью выяснить, что произошло в тот летний день 1969 года. И как обнаружил в дальнейшем, было крайне важно «титровать» физиологические реакции (т. е. получать к ним доступ постепенно), чтобы они не ошеломляли и не подавляли человека. Просто ставить клиента лицом к лицу с травмирующими воспоминаниями, заставляя переживать их заново, было в лучшем случае ненужным (и, кроме того, снижало включенность в процесс и ощущение контроля над происходящим), а в худшем – могло привести к ретравматизации. Я также узнал, что дрожь, являющаяся реакцией разрядки, часто слабо выражена и оттого едва заметна стороннему наблюдателю. Нередко она проявлялась как легкая мышечная фасцикуляция (минутное спонтанное мышечное сокращение) или даже как простое изменение температуры – например, переход от чувства холода к жару. Подобные изменения обычно отслеживаются путем наблюдения за изменением цвета рук и лица.

В течение последующих десятилетий я исследовал биологические основы травмы через сравнительное изучение животных и их нервной системы. Я чувствовал, что это поможет разработать системный подход к лечению травмы, который был бы систематическим, надежно воспроизводимым и достаточно безопасным. Кроме того, это путешествие осуществило мою давнюю мечту: я стал (небольшой) частью космической эпопеи. Еще будучи аспирантом по медицинской биофизике в Беркли, я получил годовую научную стипендию и возможность работать научным сотрудником (в качестве консультанта по стрессу) в НАСА. Моя основная задача – помочь подготовить наших астронавтов к первому полету космического шаттла – дала уникальную возможность изучить людей с необычайно высокой стрессоустойчивостью. Эти наблюдения заставили меня вспомнить встречу с Нэнси несколькими годами ранее: о ее почти полном отсутствии жизнестойкости и дальнейшей спонтанной трансформации. Казалось возможным, что суперстрессоустойчивость астронавтов – навык, которому могли научиться даже самые сильно травмированные люди, первородной способностью, которую просто необходимо восстановить.

Первый шаг: обретенная серендипность

[7]

Я все пытался понять, что же произошло в тот день с Нэнси, когда однажды меня, как гром среди ясного неба, поразило вскользь оброненное «замечание» на неофициальном семинаре по сравнительному поведению животных, который я посещал, будучи выпускником. Один из профессоров, Питер Марлер, упомянул о некоторых особенностях поведения так называемых «животных-жертв» (служащих пищей для животных-хищников: например, птицы или кролики), когда их физически сдерживали. Той ночью я проснулся, дрожа от возбуждения. Могла ли реакция Нэнси (когда ее удерживали врачи) быть похожей на реакцию удерживаемых в целях лабораторного эксперимента животных? Что касается моей «галлюцинации» о крадущемся тигре, это, несомненно, творческий «сон наяву», вызванный тем вдохновляющим семинаром.

Развивая мистическую аллюзию с семинара, я наткнулся на статью 1967 года, озаглавленную «Сравнительные аспекты гипноза». Я принес ее вместе со своими идеями научному руководителю в аспирантуре Дональду М. Уилсону[8]. Его областью была нейрофизиология беспозвоночных, и рефлекс оцепенения у животных был ему хорошо знаком. Однако будучи человеком, занимающимся исключительно изучением насекомых и омаров, он по понятным причинам весьма скептически отнесся к теме «гипноза животных». Тем не менее меня по-прежнему влек широко известный феномен оцепенения у животных, и я проводил бесконечные часы среди затхлых, пыльных стеллажей библиотеки для аспирантов по естественным наукам. В то же время я продолжал принимать клиентов, которых направлял ко мне, прежде всего, Эд Джексон, психиатр, от которого в свое время пришла Нэнси. Я исследовал вместе с ними, как различные несбалансированные паттерны мышечного напряжения и постурального тонуса связаны с их симптомами – и как высвобождение и нормализация этих укоренившихся паттернов часто приводили к неожиданным и драматическим излечениям.

Затем, в 1973 году, в речи на присуждение Нобелевской премии по физиологии и медицине[9] этолог Николаас Тинберген неожиданно решил рассказать не о своих исследованиях животных в их естественной среде обитания, а о человеческом организме в процессе его жизни, о том, как он функционирует и дает сбои при стрессе. Я был поражен его замечаниями о технике Александера[10]. Эта телесно-ориентированная практика, которую испробовали на себе он и члены его семьи с заметной пользой для здоровья (включая нормализацию его гипертонии), перекликалась с моими наблюдениями за клиентами с точки зрения взаимодействия разума и тела.

Очевидно, мне необходимо было поговорить с этим мэтром науки. И удалось найти его в Оксфордском университете. С непритязательной щедростью этот нобелевский лауреат несколько раз разговаривал со мной, скромным аспирантом, по трансатлантическому кабелю. Я рассказал о первом сеансе с Нэнси и другими клиентами и о своих предположениях относительно связи ее реакций с «оцепенением животных». Он был взволнован возможностью, что реакции неподвижности, наблюдаемые у животных, могут играть важную роль и у людей в условиях неизбежной угрозы и экстремального стресса, и поощрял меня продолжать исследования[11]. Иногда я задаюсь вопросом, смог бы продолжать без его поддержки, а также без поддержки Ганса Селье (первого исследователя стресса) и Раймонда Дарта (антрополога, открывшего австралопитека).

В памятном телефонном разговоре Тинберген попенял мне своим голосом доброго дедушки: «Питер, в конце концов, мы лишь кучка животных!» Однако, согласно недавним опросам общественного мнения, лишь половина западного мира (и еще меньше в Соединенных Штатах), похоже, верят в эволюцию и, следовательно, в нашу тесную связь с другими млекопитающими. Тем не менее, учитывая очевидные закономерности в анатомии, физиологии, поведении и эмоциях, а также поскольку у нас с другими млекопитающими одни и те же участки мозга отвечают за выживание, разумно предположить: мы можем разделять с ними и общие реакции на угрозу. Следовательно, было бы полезно узнать, как животные (особенно млекопитающие и приматы более высокого уровня) реагируют на опасность, а затем понаблюдать, как они успокаиваются, восстанавливаются и возвращаются к равновесию после того, как угроза миновала. К сожалению, многие практически потеряли эту врожденную способность к стрессоустойчивости и самоисцелению. И это, как мы увидим далее, делает нас уязвимыми перед потрясениями и травмой.

Однако только в 1978 году я смог подвести под свои наблюдения более твердый фундамент. Работая в Исследовательском центре Эймса в НАСА в Маунтин-Вью, Калифорния, и продолжая работать над своим подходом «тело/разум» в Беркли, я проводил каждую свободную минуту в естественно-научной библиотеке для аспирантов. Одним темным и дождливым декабрьским днем 1978 года я, как всегда, засел там. В ту эпоху, задолго до появления Google или чего-либо отдаленно напоминающего ПК, моим обычным способом изучения библиотечного фонда было, захватив ланч, пролистать как можно больше томов, которые могли так или иначе относиться к интересующей меня теме. Используя этот, возможно, не самый быстрый и эффективный метод, я наткнулся на множество удивительных жемчужин, которые, возможно, не обнаружил бы с помощью «высокотехнологичной» поисковой системы. Именно поисковые усилия заложили теоретическую основу для работы всей моей жизни.

Однажды я случайно наткнулся на умопомрачительную статью Гордона Гэллапа и Джека Мейзера, где описывалось, как вызывался «паралич животных» с экспериментально контролируемыми переменными. Данная статья, которую я подробнее рассматриваю в главе 4, дала мне ключ, позволивший связать наблюдения за клиентами (вроде Нэнси) с пониманием, как определенные инстинкты выживания, основанные на страхе, формируют травму и способствуют ее исцелению. Мне повезло: у меня была свобода теоретизировать и размышлять подобным образом, поскольку травма еще не была официально определена как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и до ее категоризации было более десяти лет. Я рад сообщить, что по этой причине никогда не относил травму к категории овеществленной и неизлечимой болезни, как ее определили в ранней литературе о ПТСР.

Несколько лет назад история описала полный круг. Я представлял работу на конференции под названием «Границы психотерапии», организованной кафедрой психиатрии медицинского факультета Калифорнийского университета в Сан-Диего. В конце выступления некий мужчина, словно черт из табакерки, вдруг живо вскочил и представился: «Привет, я Джек Мейзер!» Я с сомнением покачал головой; затем, не совсем веря своим ушам, непроизвольно расхохотался. Перекинувшись несколькими словами, мы договорились вместе пообедать. Тогда он высказал свой восторг относительно того, что его работа с животными нашла клиническое применение в реальной терапии. Я был своего рода крестным сыном-клиницистом крестного отца-экспериментатора.

В 2008 году Джек Мейзер переслал мне статью, которую он и его коллега Стивен Брача только опубликовали: они предложили внести фундаментальное изменение в «Библию» психиатрической диагностики. Авторы хотели включить концепцию тонической неподвижности в описание травмы. У меня так отвисла челюсть, что туда, возможно, могла залететь птица и свить гнездо. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», или DSM, – это энциклопедический том, который психологи и психиатры используют для диагностики «психических расстройств», включая посттравматическое стрессовое расстройство. (DSM сейчас находится в редакции «IV-R», буква «R» обозначает частичную переработку четвертого издания.) Следующее будет (в идеале) значительным шагом вперед[12].

Предыдущие версии диагноза ПТСР осторожны и старались не предлагать механизма (или даже теории), объясняющего происходящее в мозге и теле, когда люди получают травму. Это важно не только по академическим причинам: теория предлагает обоснование для лечения и профилактики. Такое избегание и исключительная опора на таксономию – понятная чрезмерная реакция на прежнюю мертвую хватку фрейдистской теории в психологии. Я верю, что только при тесном сотрудничестве наука и практика смогут совместно развиться в живое, динамичное партнерство, способное генерировать по-настоящему инновационные методы лечения. Открытые междисциплинарные усилия могли бы помочь нам определить, что эффективно, а что нет, и улучшить основную цель – помочь страдающим людям исцелиться!

Статья Джека Мейзера и Стивена Брэдшоу – это вдохновенный вызов тем, кому доверено написать DSM-V. В своих комментариях эти два исследователя выдвинули смелое допущение, что существует теоретическая основа механизмов, лежащих в основе ПТСР: эволюционная (инстинктивная) основа травмы, подобная той, что я наблюдал в кейсе Нэнси в 1969 году. Выход статьи ознаменовал для меня полный оборот круга. Проведенные Гэллапом и Мейзером в 1977 году экспериментальные исследования страха и «паралича животных» вдохновили меня на объяснение поведения Нэнси. Итак, Мейзер и Брача завершили статью 2008 года парой будоражащих заявлений:

Наряду со многими изменениями, которые предлагаются для DSM-V, мы настоятельно призываем разработчиков искать эмпирические исследования и/или теории, которые помещают психопатологию в эволюционный контекст. Тогда данную область можно будет связать с более широкими проблемами биологии, а данные по психопатологии поместить в рамки общепринятой концепции. При этом клиницисты получат возможность разрабатывать более эффективные поведенческие методы лечения (например, Levine, 1997).

О, какое божественное наслаждение! Я не мог не задаться вопросом, не способствовала ли моя лекция на медицинской конференции в Сан-Диего тому, что Мейзер и Брача выступили с этим предложением. Сама мысль, что я мог каким-то образом, с помощью судьбоносных обходных путей и извилистых поворотов, повлиять на ход психиатрической диагностики травмы (или, по крайней мере, внести вклад в диалог), ошеломляла. Давайте кратко взглянем на историю диагноза.

3

Изменчивое лицо травмы

Большинство людей думают о травме как о «психической» проблеме, порой даже как о «расстройстве мозга». Однако травма – это то, что происходит и с телом. Напуганные до смерти, мы цепенеем или падаем в обморок, подавленные и побежденные беспомощностью и страхом. Так или иначе, травма разрушает жизнь.

Состояние оцепенения в результате испытанного страха неоднократно изображается в различных великих культурных и мифологических источниках. Есть, разумеется, горгона Медуза, превращающая жертв в камень, если они столкнутся с ее ужасным взглядом. В Ветхом Завете жена Лота превращена в соляной столб в наказание за то, что стала свидетельницей ужасающего разрушения Содома и Гоморры. Если эти мифы кажутся вам слишком далекими от современности, достаточно взглянуть на детей, по всему миру играющих в «замри-отомри». Бесчисленные поколения использовали эту игру, чтобы «отыграть» первобытный ужас (часто таящийся в снах), сковывающий их тела. К этим примерам можно добавить миф наших дней о «заболевании», которое психиатрия назвала «посттравматическим стрессовым расстройством», или ПТСР. Несомненно, по сравнению с историческими мифами современная наука имеет определенные преимущества (и недостатки) в точном понимании универсального человеческого опыта ужаса, страха, травм и потерь.

Коренные народы во всей Южной Америке и Мезоамерике давно поняли и природу страха, и суть травмы. Более того, они, казалось, знали, как трансформировать ее с помощью шаманских ритуалов. После колонизации испанцами и португальцами коренные народы позаимствовали слово susto для описания того, что происходит при травме. Susto очень образно переводится не только как «паралич от испуга», но и как «потеря души». Любой человек, переживший травму, знает: сначала парализующий страх, за ним чувство потери своего пути в мире, оторванности от собственной души.

Слыша термин «парализующий страх», мы можем легко представить испуганного оленя, неподвижно застывшего в свете приближающихся фар. Люди реагируют на травму аналогично: вспомним Нэнси, ее испуганное лицо с широко раскрытыми глазами и застывшее выражение страха на лице. Древние греки также говорили о травме как о парализующем телесном переживании. Зевса и Пана призывали, чтобы вселить ужас и парализовать врага во время войны. Оба божества обладали способностью «замораживать» тело и вызывать «пан-ику». А в великих эпосах Гомера, «Илиаде» и «Одиссее», травма изображалась как безжалостная разрушительница личности и семьи.

Ко времени Гражданской войны в Америке – когда молодые люди внезапно увидели, как их товарищей разрывает на куски пушечным огнем; столкнулись с громом и ужасом хаоса; с пахнущими, гниющими трупами, к чему были совершенно не готовы, – для описания травматических последствий после боевых действий пользовались термином солдатское сердце[13]. Это название передавало как аритмию тревожного сердца, колотящегося в непрерывном ужасе, так и горечь войны, убийство братьев братьями. Другим термином, пришедшим к нам из времен Гражданской войны, была ностальгия, возможно, как отсылка к бесконечному плачу по неспособности настоящего оставаться ориентиром для жизни.

Незадолго до Первой мировой войны Эмиль Крепелин в своей ранней диагностической системе, опубликованной примерно в 1909 году, назвал данное стрессовое расстройство «неврозом испуга». Вслед за Фрейдом он признавал травму состоянием, возникающим в результате чрезмерного стресса. Фрейд определил травму как «нарушение защитного барьера против стимуляции [(чрезмерной) стимуляции – мое дополнение], приводящее к чувству подавляющей беспомощности». Определение Крепелина в значительной степени затерялось в номенклатуре травмы, и тем не менее в нем признается центральный аспект испуга, хотя слово «невроз» вызывает несколько уничижительные ассоциации.

После Первой мировой войны боевая травма перевоплотилась в контузию, простую, честную и незамысловатую. Этот прямолинейный описательный термин несет в себе звук сводящих с ума снарядных разрывов, от которых ошеломленные, оказавшиеся в ловушке люди вынуждены трястись, бесконтрольно мочиться и испражняться в холодных, мокрых окопах. Как и в слове susto, в этом грубом описательном термине не было ничего отстраненного, бесстрастного или санирующего.

Однако ко Второй мировой войне любое упоминание о реальных страданиях солдат лишили достоинства, сведя все к «истощению в результате боевых действий» или «военному неврозу». Первый термин предполагал, что, если солдат прислушается к совету бабушки и хорошенько отдохнет, все будет прекрасно. Это пренебрежительное преуменьшение было особенно оскорбительным и даже ироничным, учитывая глубоко нарушенную способность страдающего солдата к восстановительному сну. Еще более унизительно использование слова «невроз», подразумевающего, что «контузия» солдата каким-то образом вызвана «дефектом характера» или мучительной личной слабостью – возможно, даже «эдиповым комплексом», – а не вполне уместным страхом перед рвущимися снарядами или глубокой скорбью по погибшим товарищам и ужасом от того, что люди убивают людей. Новые имена нарицательные отделяли гражданских лиц, семьи и врачей от суровой реальности глубоких страданий солдата.

После Корейской войны вся острота, остававшаяся в наименовании военных травм, была вымарана из терминологии следующего поколения. Термин, который стали использовать для обозначения боевой травмы – оперативное истощение (возрожденный во время войны в Ираке как боевое оперативное истощение), – безусловно, не имел ничего общего с ужасами войны. Это объективированный термин, более применимый к современному портативному компьютеру, когда его оставляют включенным слишком надолго и требуется перезагрузка.

Наконец, современная терминология, рожденная в основном из опыта войны во Вьетнаме, дала нам посттравматическое стрессовое расстройство. Как ПТСР, универсальный феномен ужаса и паралича, при котором нервная система напряжена до предела, оставляя тело, психику и душу разбитыми вдребезги, теперь полностью выхолощен и представлен миру как клиническое «расстройство». Благодаря удобной аббревиатуре, отвечающей принципу «беспристрастности» науки, архетипическая реакция на кровавую бойню искусственно отделена от разрушительных истоков. Если ранее это были термины, точно описывающие состояние, – «парализующий страх» и «контузия», – теперь это просто расстройство, объективированный набор конкретных и измеримых симптомов; диагноз, поддающийся строгим протоколам исследований и оценке независимых страховых компаний, а также поведенческим стратегиям лечения.

Хотя подобная терминология обеспечивает объективную научную легитимность вполне реальным страданиям солдат, она также надежно отделяет врача от пациента. «Здоровый» («защищенный») врач лечит «больного» пациента. Данный подход маргинализирует страдающего пациента, усиливая его или ее чувство отчуждения и отчаяния. Менее заметным становится вероятное эмоциональное выгорание незащищенного целителя, которого искусственно вознесли на шаткий пьедестал как лжепророка.

Недавно молодой ветеран войны в Ираке отказался называть свои мучения, обрушившиеся на него после боевых действий, ПТСР, и вместо этого пронзительно назвал собственную боль и страдание ПТСТ, где вторая буква «Т» обозначает «травму». Он мудро рассудил: травма – это травма, а не расстройство вроде диабета, которое можно корректировать, но не излечить. И посттравматическая стрессовая травма – это эмоциональная рана, поддающаяся исцелению и трансформации.

Тем не менее принятая медицинская модель сохраняется. Она (возможно) довольно эффективна при таких заболеваниях, как диабет и рак, когда врач, вооруженный всеми нужными знаниями, диктует, какие вмешательства необходимы пациенту. Однако эта парадигма не работает для лечения травмы. Травма – это не болезнь в классическом смысле, а глубокое переживание «не-здоровья» или «без-порядка». Здесь требуется восстановительный процесс, проводимый совместно с врачом, где последний выступает одновременно в качестве гида и акушерки. Врач, настаивающий на сохранении своей защищенной роли отстраненного «здорового целителя», остается обособленным, пытаясь защитить себя от чувства абсолютной беспомощности, которая, подобно призраку, скрывается в жизни каждого. Отрезанный от собственных чувств, он не сможет установить связь с пострадавшим. Таким образом, будет отсутствовать критически важное сотрудничество в сдерживании, обработке и интеграции кошмарных ощущений, образов и эмоций пациента. Страдалец останется в полном одиночестве, переживая ужасы, которые однажды захлестнули его и разрушили способность к саморегуляции и развитию.

Как правило, при терапии, вытекающей из вышеописанной изолированной позиции, терапевт призывает жертву ПТСР установить контроль над чувствами, управлять своим девиантным поведением и изменить неконструктивные мысли. Сравните это с шаманскими традициями, где целитель и страдалец объединяются, чтобы заново пережить ужас, одновременно призывая космические силы ослабить хватку демонов. Шаман, прежде чем принять мантию целителя, всегда проходит инициацию, трансформирующую встречу со своей беспомощностью и разрушенностью. Подобная подготовка может послужить моделью для современных психотерапевтов, согласно которой они должны сначала распознать собственные травмы и эмоциональные раны и исцелить их[14].

Сила мифа

Мифология есть функция биологии.

Джозеф Кэмпбелл. Миф и тело

Итак, на пути к исцелению стояли терминология и парадигма, которые, отделяя целителя от раненых, отрицали универсальность реакций на испытываемые страх и ужас. Современный подход к исцелению травмы требует от каждого восстановления связи с нашей биологической общностью как инстинктивных существ. При этом нужно помнить: мы связаны не только общей уязвимостью перед страхом, но и врожденной способностью трансформировать такие переживания. Осознавая и отслеживая эту связь, можно многое почерпнуть как из мифологии, так и у собратьев-животных. Именно переплетение героического мифа и биологии («мифобиология») поможет понять корни и mysterium tremendum[15] травмы.

Горгона Медуза

Мифология учит нас мужественно встречать вызовы. Мифы – архетипические истории, напрямую затрагивающие суть нашего естества. Они напоминают о глубочайших желаниях, раскрывают скрытые сильные стороны и ресурсы. А также являются картами сущностной природы, путями, соединяющими нас друг с другом, с природой и с космосом. Греческий миф о Медузе отражает самую суть травмы и описывает путь к ее трансформации.

Взглянувший в глаза Медузы немедленно превращался в камень… застывал во времени. Прежде чем отправиться побеждать змееволосого демона, Персей обратился за советом к Афине, богине знаний и стратегии. Ее совет был прост: ни при каких обстоятельствах не смотреть в глаза горгоне. Приняв совет, Персей использовал закрепленный на руке щит, в котором отражалась Медуза. Так он смог отрубить ей голову, не глядя прямо, и не превратился в камень.

Если хотим трансформировать травму, нужно научиться не сталкиваться с ней напрямую. Если совершим ошибку, столкнувшись с травмой лицом к лицу, Медуза, верная своей природе, обратит нас в камень. Подобно китайским веревочным ловушкам для пальцев, с которыми мы все играли в детстве, чем больше мы боремся с травмой, тем сильнее она затягивает на нас удавку. Когда мы говорим о травме, я считаю, что «эквивалент» отражающего щита Персея – реакция тела и то, как «живое тело» проявляет жизнестойкость.

В этом мифе есть еще кое-что.

Из раны Медузы появились два мифических существа: крылатый конь Пегас и одноглазый великан Хрисаор, воин с золотым мечом. Этот меч олицетворяет проницающую истину и ясность. Лошадь – символ тела и инстинктивного знания; крылья символизируют трансцендентность. Вместе они предполагают трансформацию через «живое тело»[16]. Эти проявления формируют архетипические качества и ресурсы, которые человек должен мобилизовать, чтобы одолеть Медузу (парализующий страх) под названием «травма». Способность воспринимать отражение и реагировать на него заложена в нашей инстинктивной природе.

По другой версии того же мифа, Персей собирает кровь из раны Медузы в два флакона. В одном она обладает способностью убивать; а в другом – воскрешать мертвых и возвращать жизнь. Здесь раскрывается двойственная природа травмы: прежде всего, разрушительная способность лишать жертв способности жить и наслаждаться жизнью. Однако парадокс в том, что она обладает способностью трансформировать и воскрешать. Будет ли травма жестокой и карающей горгоной или средством для взлета к вершинам трансформации и мастерства, зависит от нашего подхода.

Травма – факт жизни. Однако это не обязательно означает пожизненное заключение. Можно извлечь уроки из мифологии, из клинических наблюдений, из нейробиологии, из восприятий «живого» эмпирического тела, из поведения животных; а затем, вместо борьбы с инстинктами, принять их. Имея руководство и поддержку, мы способны научиться у животных (как это сделали мы с Нэнси) – встряхнуться и с «трепетом» вернуться к жизни. Используя первородные и разумные инстинктивные энергии, получится пережить травму и трансформировать ее. Мы начнем главу 4 с изучения инстинктивных корней, которые раскроем для себя через опыт животных.

Он – единственно настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь.

Янн Мартел. Жизнь Пи

Единственное, чего нам следует бояться, – это самого страха.

Франклин Делано Рузвельт. Из речи на первой инаугурации, 1933 год

4

Обездвиженные страхом

Уроки из опыта животных

Все высшие животные проявляют реакции страха. Понимая его биологическую природу, можно постичь самый корень травмы. Кроме того, это знание позволяет пролить свет на нашу врожденную способность восстанавливаться после мучительных состояний и трагических событий. Во многих группах приматов нападения хищников и когортные нападения – явления непредсказуемые, частые и происходящие практически постоянно[17]. Приматы видят, как членов группы или семьи разрывают на куски гиены, пантеры и другие крупные кошки. Ужас, вероятно, является их частым спутником; в конечном счете выживание требует, чтобы даже такие сильные эмоциональные реакции были преходящими.

Мы разделяем с ближайшими предками, мартышками и человекообразными обезьянами, наследуемую тревогу по поводу хищников. Такая судьба побудила одного автора назвать жизнь приматов «одним непрерывным кошмаром тревожности».

Доисторические народы, должно быть, ежедневно проводили долгие часы, сбившись в кучу в темных, холодных пещерах, зная, что в любой момент их могут схватить и разорвать в клочья.

Хотя в массе своей люди больше не живут в пещерах, мы все же сохраняем напряженное ожидание подстерегающей опасности от других представителей нашего вида или от хищников.

В попытке успокоить напуганную нацию и удержать ее от паники Франклин Д. Рузвельт описал разрушительную природу страха как «безымянный, неразумный, неоправданный ужас, который парализует необходимые усилия по превращению отступления в наступление». Именно парализующий страх изжил свою полезность для выживания людей.

Именно непреодолимый страх мешает человеку вернуться к равновесию и нормальной жизни. Способность легко переходить от одного интенсивного эмоционального состояния к другому обычно называют «бытием в потоке», «присутствием здесь и сейчас» – в отличие от застревания в случившейся в прошлом истории. То, как млекопитающие восстанавливаются после сильного страха и других интенсивных эмоциональных состояний, таких как ярость и потеря, поучительно для нашего восстановления после травмы. Это также ключ к душевному спокойствию и полноценной жизни.

Постура опасности

Такие же явные, как шум крови в наших ушах, в нашей нервной системе живут отголоски миллиона полуночных криков обезьян, чьим последним взглядом на мир были глаза пантеры.

Пол Шепард. Другие

[18]

В Серенгети

Мы – стайные животные и, соответственно, имеем тесное родство с другими стайными млекопитающими. Мы живем семьями-группами и племенами, вступаем в группы/сообщества, полагаемся на соседей и друзей, формируем политические партии и идентифицируем себя с нашим национальным (и даже международным) сообществом. Признав свой статус млекопитающих, мы получим важную информацию о характере травмы и восстановлении после, а также о том, как взаимодействуем с клиентами и другими людьми.

Стадо газелей мирно пасется в заросшем травой вади[19]. Треск ветки, шелест кустов, мимолетная тень или несколько молекул определенного запаха настораживают одного из членов стада. Он прекращает движение и застывает в готовности. Такая резкая остановка снижает вероятность обнаружения животного хищником. Это позволяет и газели «сделать паузу», чтобы просчитать оптимальный маршрут отхода. Другие в стаде мгновенно подстраиваются, прекращая активность. Теперь все сканируют пространство (гораздо больше ушей, носов и глаз), что позволяет лучше локализовать и идентифицировать источник угрозы. Аналогичную реакцию на потенциальную угрозу мы наблюдаем у армейского подразделения, патрулирующего вражескую территорию.

Представьте, что неторопливо прогуливаетесь по открытому лугу. На периферии зрения внезапно появляется тень. Как вы реагируете? Инстинктивно прекращаете все движения. Можете слегка присесть, пригнувшись, частота сердцебиения изменится, поскольку задействуется вегетативная нервная система. После мгновенной реакции «остановки» глаза широко раскрываются. Ваша голова невольно поворачивается в направлении тени (или звука) в попытке идентифицировать ее. Мышцы шеи, спины, ног и ступней работают сообща, поворачивая тело, которое при этом немного вытягивается. Глаза сужаются, в то время как таз и голова смещаются горизонтально, чтобы обеспечить оптимальный панорамный обзор окружающей обстановки. Каково ваше внутреннее состояние? Какие еще изменения в себе ощущаете в ответ на увиденную движущуюся тень? Большинство почувствуют настороженность и заинтересованность, даже любопытство. Возможно, вы ощутите легкое возбуждение или предвкушение возможной опасности.

Животным и людям важно знать, есть ли у кого-то агрессивные намерения. Игнорирование подобных сигналов может подвергнуть вас опасности. Работая с сотнями жертв изнасилования, я обнаружил, что многие могли вспомнить наличие ранних сигналов опасности, которые они проигнорировали или от которых отмахнулись. Так, кто-то мог вспомнить мужчину, который пристально смотрел на них, когда они выходили из ресторана, или мелькнувшую тень, когда они заворачивали за угол.

Я также работал с несколькими насильниками, которые наглядно описали, как именно узнавали (по позе и походке женщины), кто испытывал страх (или держался с ложной бравадой) и, таким образом, станет легкой добычей. Точность оценок этих преступников действительно потрясает. Хотя их способность сопереживать и считывать тонкие эмоции сильно ослаблена, хищническая способность распознавать страх и беспомощность мастерски отточена. Они намеренно использовали врожденные навыки, которыми мы склонны пренебрегать на свой страх и риск.

Поза и лицевые мышцы человека могут многое сказать об эмоциональном состоянии не только другим, но и самому себе. В следующих разделах мы увидим, что, будучи социальными существами, именно посредством эмпатии мы выстраиваем нашу искреннюю и близкую коммуникацию. Чтобы сделать это, надо уметь «резонировать» с ощущениями и эмоциями других; иными словами, мы должны быть способны чувствовать то же, что и окружающие нас люди. Способ, которым мы показываем это, в первую очередь невербальный: положение тела и экспрессивные эмоции.

Биологическая, или постуральная, настройка – одна из основ для «терапевтического резонанса», жизненно важного при оказании помощи человеку в исцелении травмы. Психотерапевт, не осознающий, как его тело реагирует (т. е. резонирует) на страх, гнев, беспомощность и стыд другого, не сможет направлять клиента, отслеживая его ощущения и безопасно проводя через иногда коварные (пусть и терапевтические) воды травмирующих ощущений. В то же время, научившись отслеживать это, психотерапевт сможет не поддаваться влиянию страха, ярости и беспомощности клиентов. Важно понимать: когда психотерапевт считает, что должен защищать себя от ощущений и эмоций клиентов, он бессознательно блокирует терапевтическое осознание. Дистанцируясь от страданий, мы дистанцируемся от них самих и от страхов, с которыми они борются. Занимать позицию самозащиты – значит опрометчиво отказываться от клиентов. Кроме того, мы значительно повышаем вероятность эмоционального выгорания у себя, а у клиента – вероятность вторичной или опосредованной ретравматизации. Чтобы не дистанцироваться, психотерапевты должны учиться на собственном успешном опыте преодоления своих травм. Вот почему исцеление обязательно должно включать осознание живого, чувствующего, «знающего» тела как у клиента, так и у терапевта. «Возможно, самым поразительным свидетельством успешной эмпатии, – говорит психиатр Лестон Хейвенс, – является возникновение в телах ощущений, которые пациент описал как свои».

Глазами нейроученого

Способность распознавать опасность в позе других людей изучена нейробиологом Беатрис Гелдер. Ее исследование продемонстрировало, что мозг наблюдателя сильнее реагирует на язык тела человека, выражающего страх постурально, нежели чем на испуганное выражение лица. Как и в истории о горгоне Медузе, выражение страха может парализовать или, по крайней мере, вызвать у нас сильные реакции, обусловленные страхом. И все же, как бы сильно ни сигнализировало об опасности выражение лица человека, его напряженная поза и крадущиеся движения заставляют нас чувствовать себя еще более некомфортно[20]. Разве вы не испугались бы внезапно отпрянувшего туриста перед вами, за долю секунды до того, как услышали шипение и трещотку свернувшейся змеи? Этот тип подражательного поведения встречается во всем животном мире. Если, например, одна птица из стаи на земле внезапно взлетит, остальные немедленно последуют за ней; им не нужно знать причину. Гипотетическая птица, решившая остаться на месте, может не успеть передать свои гены следующему поколению.

Сочетание испуганного лица, повышенной настороженности и напряженной позы очень убедительно. Это побуждает нас подготовить тело к действию, определить источник угрозы и немедленно отреагировать. Угроза может восприниматься и как исходящая от «встревоженного» человека, готового нанести удар в состоянии усиливающегося страха. В повседневной жизни мы, сталкиваясь с хронически боязливыми или сердитыми людьми, в большинстве своем просто стараемся избегать их. С другой стороны, встречая людей, чья поза выражает грацию и принятие, нас успокаивает их спокойная непринужденность. Поэтому на нас так влияют безмятежность, сострадание и глубокое спокойствие, заметное в таких людях, как Нельсон Мандела, Тит Нат Хан, далай-лама или любящая мать, мирно кормящая грудью младенца.

Исследование Гелдер показывает важность влияния поз, выражающих страх, в активации определенных областей мозга наблюдателя – областей, которые счастливые и нейтральные позы оставляют неактивированными[21]. Более того, эти области мозга, стимулируемые распознанными постурами испуга, отличаются от областей, участвующих в чтении испуганных лиц. Центры постурального распознавания включают множество областей мозга: некоторые обрабатывают эмоции, а другие прежде всего подготавливают нас к действию. По словам Гелдер, «фактически можно сказать, что, видя испуганное тело, вы реагируете аналогично своим телом». Это наблюдение подтверждает основное положение Дарвина, что способность человека быстро считывать язык тела и реагировать мгновенно, безусловно, полезно. Чтение тел других людей предрасполагает нас к действиям, увеличивающим шансы на выживание. Чтобы реагировать эффективно и незамедлительно, такой постуральный резонанс действует в обход сознания. Рациональное обдумывание способно поставить под угрозу наше выживание, сбивая с толку и замедляя нас. Реакции выживания в угрожающих обстоятельствах, как правило, должны быть быстрыми и результативными, а не обдуманными. По словам исследователей Риццолатти и Синигальи, «наше восприятие двигательных действий и эмоциональных реакций (курсив мой. – П. Л.) других людей, по-видимому, объединено посредством зеркального механизма, позволяющего мозгу немедленно понимать, что мы видим, чувствуем или воображаем относительно того, что делают другие, поскольку это запускает одни и те же нейронные структуры… ответственные за наши действия и эмоции».

Если бы неокортикальный (думающий) мозг вытеснил инстинктивную нижнюю (основанную на действиях) систему, у вас мог бы возникнуть внутренний диалог примерно такого рода: «Челюсть и плечи этого приближающегося парня выглядят напряженными, поза похожа на гнев. Его глаза бегают… но рубашка… ну, она определенно приятного цвета и похожа на ту, которую я чуть не купил в «Мэйси»». В то время как центр выживания, обрабатывающий данные «снизу вверх» (восходящий процессинг), предупреждает тело (Беги от этого парня, и точка – никаких разговоров!), центр обработки данных «сверху вниз» (нисходящий процессинг) действует посредством гораздо более медленного «языкового» анализа.

Так же как газели, люди остро реагируют на опасность и готовы действовать решительно, чтобы встретить ее. Позы, жесты и выражение лица человека рассказывают бессловесную историю о том, что происходило и чего не происходило в момент, когда существовала угроза его жизни и он был подавлен существовавшей опасностью. Привычные постуры клиента подсказывают нам, какие пути необходимо исследовать и что именно разрешить. Для облегчения восходящего процессинга (работы с обработкой данных «снизу вверх») психотерапевт должен точно почувствовать инстинктивный импульс, который нарушился у клиента в момент непреодолимого страха. Иными словами, в момент травмы симбиоз тело/разум был приведен в состояние готовности, но не смог полностью организовать и выполнить целенаправленный курс действий. Как и в истории с моим несчастным случаем (глава 1), мы должны помочь клиенту определить, в каком месте тела он готовился к действию и какое действие было заблокировано при попытке выполнения.

Другие исследования подтверждают значимость мгновенного считывания языка тела. Недавнее, проведенное в армии США, подтверждает: скорость, с которой мозг считывает эмоции в языке тела других людей и интерпретирует ощущения в собственном теле, имеет решающее значение для предотвращения неминуемых угроз: таких как скрытые мины-ловушки, определение, у кого может быть спрятана бомба или кто недавно произвел минирование. В этой же статье невролог Антонио Дамасио добавляет: «…эмоции – это программы практических действий, работающие над решением проблемы, нередко до того, как мы осознаем ее. Эти процессы происходят постоянно – у пилотов, руководителей экспедиций, родителей, у всех нас».

Таким образом, психотерапевтические подходы, пренебрегающие телом и отдающие приоритет работе с мышлением (нисходящий процессинг), будут вынужденно ограниченными. Вместо этого предлагаю, чтобы на начальных этапах работы с травмой восходящий процессинг (снизу вверх) стал стандартной операционной процедурой. Иначе говоря, сначала обратиться к «языку тела» клиента, а затем, постепенно, задействовать эмоции, восприятие и когнитивные способности не просто ценно, а необходимо. «Говорящее лекарство» для переживших травму должно уступить место бессловесной истории молчаливых, но поразительно мощных телесных ощущений, дать им «зазвучать» в своих проявлениях, от имени мудрости глубинного «Я».

Терапевтические вызовы

Психотерапевты, работающие с травмированными людьми, часто «подхватывают» и отзеркаливают позы клиентов, а следовательно, их эмоции страха, ужаса, гнева, неистовства и беспомощности. Наши реакции на эти признаки будут иметь решающее значение в том, насколько мы сможем помочь травмированным людям справиться со сложными ощущениями и эмоциями. Если отступим, поскольку не можем принять их и устоять под их натиском, мы бросаем клиентов… и, если это нас подавляет, мы оба потеряны. Если воплощаем в себе хоть малую толику невозмутимости и самообладания, присущих далай-ламе, мы в состоянии разделить страхи клиента и помочь ему укрыться под «покровом сострадания».

Мы не должны недооценивать, насколько сильными являются инстинктивные реакции страха и насколько легко они могут стать дезадаптивными. Например, в случае пожара люди склонны принимать напряженную, испуганную позу человека, находящегося рядом. Затем будут готовиться к активным действиям и бегству из кинотеатра. Однако подобное поведение может создать почву и для контагиозной паники. Поскольку каждый человек отражает постуру страха тех, кто находится поблизости, он одновременно и ощущает страх, и передает его другим членам группы. Передача страха через постуральный резонанс обостряет ситуацию, создавая контур положительной обратной связи (с негативными последствиями). Паника может распространиться на всю группу почти мгновенно. Рузвельт прозорливо предупредил нас, как избежать такого рода заражения. Если представится подходящий момент, мы можем спросить себя, действительно ли существует какая-то угроза? В примере с пожаром в кинотеатре вы могли бы, прежде чем бежать, оценить ситуацию. Если почувствуете запах дыма, не должно быть никаких колебаний; с другой стороны, если увидите группу смеющихся подростков, рациональный мозг может подсказать еще раз все проверить, прежде чем мчаться на всех парах к выходу. Рациональная оценка способна стать эффективным средством сдерживания экстремальных инстинктивных команд в случаях, когда человек рядом с нами (которого мы отзеркаливаем) ошибается или слишком остро реагирует. Однако в психотерапии попытка расположить разум выше инстинкта нередко приводит к серьезному провалу и даже катастрофе.

В терапевтической ситуации психотерапевт должен найти баланс в отзеркаливании дистресса клиента: оно должно быть достаточным, чтобы узнать об ощущениях клиента, но при этом не чрезмерным, чтобы уровень страха клиента не повысился, как при паническом заражении. Это возможно лишь в том случае, если психотерапевт изучил все тонкости собственных ощущений и эмоций и чувствует себя относительно комфортно с ними. Лишь тогда удастся по-настоящему помочь клиентам удержать в терапевтическом русле тревожные ощущения и эмоции и понять: насколько ужасно они бы себя ни чувствовали, это не продолжится вечно.

Паралич страха

В Серенгети испуганная реакция одного члена стада заставляет других газелей ожидать худшего и бдительно осматривать окружающую среду в попытке обнаружить потенциальный источник угрозы. Однако если не получается выявить крадущегося хищника, они тут же теряют бдительность и продолжают мирно пастись[22]. Мгновением позже другая газель замирает на звук хрустящей ветки, и стадо снова начеку, – активируется «коллективная нервная система» животных, настраивающая их на полномасштабные действия. Они застывают в унисон, мышцы напрягаются, готовясь к максимальному напряжению при бегстве.

Улучив момент, крадущийся гепард выскакивает из укрытия в густом кустарнике. Стадо, как единый организм, бросается прочь от приближающегося хищника. Одна молодая газель на долю секунды замешкалась, но затем продолжила бег. Гепард бросается к намеченной жертве. Погоня продолжается со скоростью более ста километров в час! В момент контакта (или непосредственно перед этим, когда она чувствует, что конец близок) молодая газель падает на землю. Неподвижное как камень животное вошло в измененное состояние сознания, присущее всем млекопитающим, когда смерть кажется неизбежной. Оно не «притворяется» мертвым, хотя на самом деле может быть даже невредимым. Оно находится в состоянии паралича страха.

Паралич, анцестральные корни

Мы умираем, чтобы жить.

Папа-опоссум своим детям в мультфильме «Лесная братва»

Первой линией защиты человека от хищника, нападающего человека или другого источника опасности, как правило, является активная оборона. Вы уклоняетесь, уворачиваетесь и убегаете; вы скручиваете тело и поднимаете руки, чтобы защититься от смертельного удара. Хорошо известно, что вы убегаете от потенциальных хищников и злодеев или сражаетесь с ними, когда чувствуете, что сильнее противника или если они заманили вас в ловушку. В дополнение к хорошо известным реакциям «бей или беги» существует третья, менее известная реакция на угрозу: неподвижность. Этологи называют этот «паралич по умолчанию» тонической неподвижностью (ТН). Это одна из трех основных инстинктивных реакций, доступных рептилиям и млекопитающим, когда они сталкиваются с угрозой со стороны хищников. Она срабатывает в случаях, когда активные ответные меры вряд ли эффективны, чтобы избежать угрозы или устранить ее источник (например, путем борьбы). Две другие реакции, «бей или беги», известны нам в основном благодаря всеобъемлющему труду Уолтера Б. Кэннона 1920 года, посвященному симпатоадреналовой нервной системе. Однако гораздо менее оценены глубокие последствия реакции неподвижности человека при формировании и лечении травмы. Принимая во внимание более чем 75-летние этологические и физиологические исследования, проведенные со времени открытия Кэннона, реакцию «бей или беги» можно было бы дополнить аббревиатурой из одной «А» и четырех «F»: А (Arrest) – Замирание (повышенная бдительность, сканирование пространства), F (Flight) – Бегство (вначале попытка убежать), F (Fight) – Борьба (если животному или человеку не дают убежать), F (Freeze) – Оцепенение (испуг – оцепенение от страха) и F (Fold) – Сворачивание в клубок (беспомощность). В двух предложениях: травма возникает, когда мы сильно напуганы и нас либо физически сдерживают, либо мы чувствуем, что попали в ловушку. Мы застываем, парализованные страхом, и/или падаем в обморок от ошеломляющей беспомощности. Примечание: хотя некоторые современные авторы склонны называть первичную реакцию замирания «оцепенением», я, во избежание возможной путаницы, использую термин «оцепенение» только для описания поведения, включающего тоническую неподвижность[23].

При оцепенении мышцы напрягаются, защищаясь от смертельного удара, и вы чувствуете себя «окоченевшим от страха». С другой стороны, когда воспринимаете смерть как однозначно неизбежную (например, оскаленные клыки готовы уничтожить вас), мышцы отказывают, словно потеряли всю энергию. При подобной реакции «по умолчанию» (когда она становится хронической, как это бывает при травме) вы чувствуете, что находитесь в состоянии беспомощного смирения и вам не хватает энергии, чтобы поддерживать жизнь и двигаться вперед. Это чувство краха, поражения и потеря воли к жизни лежат в основе глубокой травмы.

«Окоченеть от страха», «быть парализованным страхом» – или, альтернативно, падать в обморок и впадать в оцепенение – точно описывает физическое, висцеральное, телесное переживание сильного страха и травмы. Поскольку тело задействует все эти варианты выживания, психотерапевт должен обратиться именно к тому, что рассказывает тело, чтобы понять реакции и мобилизовать их для преобразования травмы.

Психотерапевтам (и их клиентам) может помочь знание, что неподвижность, по-видимому, выполняет по крайней мере четыре важные функции выживания у млекопитающих. Во-первых, это стратегия выживания на крайний случай, в просторечии известная как «игра в опоссума, или притвориться мертвым». Однако это не притворство, а весьма серьезная врожденная биологическая тактика. Для медлительного маленького животного вроде опоссума бегство или драка вряд ли будут успешными. Пассивное сопротивление, в великой традиции Ганди, то есть инертность животного, как правило, подавляет агрессию хищника и уменьшает стремление убить и съесть жертву. Кроме того, неподвижное животное часто бросают (особенно когда оно издает гнилостный запах, сходный с запахом гниющего мяса) такие хищники, как койот, – если, конечно, животное не очень голодно[24]. При подобной «симуляции смерти» опоссум может выжить и сбежать, благополучно дожив до следующего дня. Точно так же гепард может оттащить неподвижную добычу в безопасное место, подальше от потенциальных конкурентов, и вернуться в логово за детенышами (чтобы разделить с ними добычу). Пока его нет, газель может очнуться от паралича и сбежать. Во-вторых, неподвижность обеспечивает определенную степень невидимости: инертное тело с гораздо меньшей вероятностью будет замечено хищником. В-третьих, неподвижность может способствовать выживанию группы: когда на них охотится стая хищников, гибель одной особи может отвлечь стаю достаточно надолго, чтобы остальная часть стада смогла спастись бегством.

Последняя, но от этого не менее важная четвертая биологическая функция неподвижности заключается в том, что она вызывает глубоко измененное состояние оцепенения. Сильная боль и ужас притупляются: таким образом, если животное все-таки выживет после нападения, оно, даже раненое, будет меньше страдать от изнуряющей боли и сможет убежать при первой возможности. Этот «гуманный» обезболивающий эффект опосредован выбросом эндорфинов, собственной морфиноподобной системы обезболивания организма. Для газели это означает, что не придется в полной мере испытывать агонию и боль, когда ее будут разрывать на части острые зубы и когти гепарда. То же во многом верно и для жертвы изнасилования или несчастного случая. Жертва может наблюдать событие как бы извне своего тела, как если бы это происходило с кем-то другим (это я и наблюдал во время несчастного случая). Дистанцирование, называемое диссоциацией, помогает сделать невыносимое терпимым.

Исследователь Африки Дэвид Ливингстон весьма наглядно описал подобный опыт во время встречи со львом на равнинах Африки:

Я услышал крик. Вздрогнув и полуобернувшись, я успел увидеть льва – как раз в тот момент, когда он прыгал на меня. Я стоял на небольшой возвышенности; в прыжке хищник схватил меня за плечо, и мы вместе упали на землю. Страшно рыча мне в ухо, он встряхнул меня, как терьер крысу. Шок вызвал ступор, подобный тому, который, думаю, испытывает мышь, когда ее начинает трясти кошка. На меня навалилась своего рода сонливость, в которой не было ни чувства боли, ни ужаса, хотя я вполне осознавал происходящее. Это походило на то, что описывают пациенты, частично находящиеся под воздействием хлороформа, которые видят всю операцию, но не чувствуют скальпеля. Это необычное состояние не было результатом какого-либо ментального процесса. Потрясение уничтожило страх и не позволило чувствовать ужас при взгляде на зверя. Подобное своеобразное состояние, вероятно, возникает у всех животных, которых убивает плотоядный хищник; и если так, это без сомнения можно назвать провидением великодушного Создателя, который милостиво уменьшает для нас боль смерти». (Курсив мой. – П. Л.)

Хотя Ливингстон приписывает этот дар «великодушному Создателю», не обязательно ссылаться на «высший разум», чтобы оценить биологически адаптивную функцию уменьшения серьезной боли, ужаса и паники. Если человек способен оставаться присутствующим и воспринимать происходящее в замедленном темпе, у него больше шансов воспользоваться потенциальной возможностью побега или придумать хитроумную стратегию, чтобы ускользнуть. Например, друг рассказал мне о случае, когда снимал деньги в банкомате для международной поездки. Как только он отвернулся от банкомата, группа головорезов схватила его и приставила нож к горлу. Словно во сне, он безмятежно сказал, что это их счастливый день, и он только что снял много денег для поездки, которую собирался совершить. Изумленные грабители спокойно забрали деньги и скрылись в темноте. Я уверен, некоторая степень диссоциации позволила ему не чувствовать себя настолько напуганным, чтобы это лишило его возможности стратегически справиться с угрожающей ситуацией.

В самом деле, адаптивная и благотворная ценность диссоциации иллюстрируется другой захватывающей историей, на этот раз от авантюриста Редсайда из джунглей Индии:

Переходя быстрый ручей, [он] споткнулся и уронил патронташ в воду… Теперь, оказавшись без патронов, он вдруг заметил, что за ним крадется большая тигрица. Побледнев и вспотев от страха, он начал отступать… Но было поздно. Тигрица бросилась на него, схватила за плечо и протащила четверть мили туда, где играли трое ее детенышей. Как Редсайд вспоминал позже, он был поражен, что страх исчез, как только тигрица поймала его, и он почти не замечал боли, пока хищница примерно с час тащила его и периодически терзала, играя с ним в «кошки-мышки». Он живо помнил солнечный свет, деревья и выражение глаз тигрицы, а также напряженные «умственные усилия» и чувство неопределенности всякий раз, когда удавалось уползти, однако каждый раз его ловили и тащили обратно, в то время как детеныши смотрели на это и игриво пытались подражать маме. Он сказал, что, несмотря на полное осознание крайней опасности, разум каким-то образом оставался «сравнительно спокойным», «не затронутым страхом». Он даже сказал спасителям, которые как раз вовремя застрелили тигрицу, что считает это испытание менее ужасным, чем «полчаса в кресле дантиста».

Хотя Ливингстон и Редсайд на удивление почти не пострадали от неприятных столкновений с хищными кошками, у Ливингстона тем не менее развилась воспалительная реакция в плече, которая до конца жизни неизменно проявлялась в годовщину нападения. К сожалению, для многих травмированных людей диссоциативные реакции или «телесные воспоминания» нельзя назвать незначительными и преходящими. Они приводят к широкому спектру стойких, так называемых психосоматических (физических) симптомов (которые более точно можно назвать «соматической диссоциацией»), а также к неспособности сосредоточиться, сориентироваться и функционировать в настоящем времени – здесь и сейчас. Хотя травмированные люди не остаются физически парализованными, они погружаются в некий тревожный туман, в хроническое частичное отключение, диссоциацию, затяжную депрессию и оцепенение. Многие способны зарабатывать на жизнь и/или создавать семью в условиях своего рода «функциональной заморозки», серьезно ограничивающей их удовольствие от жизни. Они несут бремя, несмотря на мучительные симптомы, теряя энергию в тяжелой борьбе за выживание. Кроме того, мы, люди, любящие привязываться к символам и образам, можем продолжать видеть себя (мысленным взором) на пороге смерти еще долго после того, как реальная опасность миновала. Видение грабителя или насильника, приставляющего нож к нашему горлу, может бесконечно повторяться, будто это все еще происходит с нами.

Как биология становится патологией

Хотя состояния неподвижности и диссоциации (подобные только что описанным Ливингстоном и Редсайдом) драматичны, они не обязательно приводят к травме.

У Ливингстона не возникло никаких страхов, негативно влияющих на него, появилась лишь местная, локализованная реакция, ежегодно проявляющая себя на пораженном плече приблизительно в дату нападения тигра. Что касается моей аварии, я заметил, что стал еще осторожнее при переходе улиц – особенно в Бразилии, где часто преподаю и где движущиеся транспортные средства могут представлять значительную проблему для пешеходов. В остальном я не испытываю страха или тревожной реакции в отношении дорожного движения. Возможно, мой друг, которого ограбили, теперь тоже осторожнее подходит к банкомату вечерами. Но ни он, ни Ливингстон, ни Редсайд, ни я не пострадали; хотя, несомненно, пережили ступор, ужас, неподвижность и диссоциацию. Что касается меня, я чувствую (и мои друзья подтверждают), что моя жизнестойкость повысилась и я действительно стал внутренне сильнее, успешно справившись с несчастным случаем и его последствиями. Друзья заметили, что теперь я кажусь более приземленным, сосредоточенным и ироничным.

Это подводит меня к центральному вопросу: что определяет, окажет ли внезапно произошедшее (потенциально) травмирующее событие долгосрочный деструктивный эффект, как при посттравматическом стрессовом расстройстве? И как понимание динамики реакции неподвижности помогает моделировать клинические решения этого важнейшего вопроса?

Позвольте повторить. В дикой природе животное, как правило, если его не убили, восстанавливается после неподвижности и благополучно доживает до следующего дня. Животному от этого не становится хуже, разве что делает его мудрее. Так, например, олень будет избегать определенного выступа скалы, где на него напал горный лев. Хотя моя гипотеза основана на полевых наблюдениях и не доказана эмпирически, интервью с людьми, занятыми охраной дикой природы по всему миру, подтвердили ее. Кроме того, трудно представить, как отдельные дикие животные (или весь их вид, если уж на то пошло) вообще выжили бы, если бы у них регулярно развивались те изнурительные симптомы, которые наблюдаются у многих людей[25]. Однако этот естественный «иммунитет» явно не относится к нам, современным людям… Но почему? И что с этим сделать?

Длительная неподвижность

Когда я заканчивал докторскую диссертацию в Беркли в 1977 году, я продолжал ежедневные походы к пыльным стеллажам аспирантской библиотеки, где наткнулся на важнейший ключ к моему пониманию травмы. Это статья Гордона Гэллапа и Джека Д. Мейзера, посвященная главному вопросу: как обычно ограниченная по времени реакция неподвижности превращается в долговременную и в конечном счете в бесконечную. За эту работу я бы лично номинировал их на Нобелевскую премию по физиологии и медицине 1973 года, задним числом, – вместе с тремя ранее упомянутыми этологами.

В хорошо продуманном и тщательно контролируемом эксперименте авторы продемонстрировали: если животное одновременно напугано и удерживается, период времени, в течение которого оно остается обездвиженным после снятия удерживающего устройства, резко увеличивается. Существует почти идеальная линейная корреляция между уровнем страха, испытываемым животным, когда его сдерживают, и продолжительностью состояния неподвижности. Если животное не испытывает страха перед тем, как его стали удерживать, неподвижность обычно длится от нескольких секунд до примерно минуты. Данная способность называется «самопроизвольной терминацией». В противоположность этому, при многократном испуге и удерживании подопытное животное может оставаться обездвиженным целых семнадцать часов!

Клинический опыт определяет мое убеждение, что мощное потенцирование имеет глубокие клинические последствия для понимания и лечения человеческой травмы. Я расскажу, как «потенцирование», или усиление, неподвижности страхом может привести к возникновению самовоспроизводящейся петли обратной связи, вызывающей, по сути, постоянный квазипаралич у травмированного человека. Полагаю, что это состояние лежит в основе нескольких наиболее изнурительных симптомов травмы, особенно одеревенелости, замкнутости, диссоциации, чувства загнанности в ловушку и беспомощности.

Несколько лет назад в Бразилии у меня была возможность наблюдать в лабораторных условиях взаимодействие между страхом и неподвижностью и, таким образом, получить прямое подтверждение положений эпохальной работы Гэллапа и Мейзера о тонической неподвижности. Хотя в этой важной области мало исследователей, я нашел одного, активно проводящего экспериментальные исследования тонической неподвижности на животных в лаборатории Леды Менескал де Оливейра при медицинском факультете Федерального университета в Рибейрау-Прету, Бразилия. Ее, прежде всего, интересовали проводящие пути в мозге, активируемые при тонической неподвижности.

Леда и ее группа были чрезвычайно щедры, делясь со мной временем и опытом. Во время визита я смог непосредственно наблюдать и участвовать в применении экспериментальной методологии более ранних исследователей, чьи письменные работы вдохновили меня в 1970-х годах. Во время экспериментов, проводившихся в тускло освещенной комнате, морскую свинку осторожно брали, надежно удерживали, переворачивали лапками вверх, а затем помещали на спину в деревянное корыто V-образной формы. Если это делается без насилия и борьбы, подопытное животное лежит неподвижно от нескольких секунд до минуты или двух, затем переворачивается и спокойно уходит, самостоятельно выходя из состояния неподвижности. Лабораторным морским свинкам может быть присущ некоторый страх перед людьми (возможная спутывающая переменная). Тем не менее они все же относительно быстро выходили из состояния неподвижности, при этом последствия не были очевидны, таким образом, предположительно отсутствовали или были очень слабыми.

Яркую иллюстрацию самопроизвольной терминации дает искусство. В пьесе «Пикассо в Лапин Аджайл»[26] юный Пабло снимает жакет с хорошенькой молодой женщины, которую привел в свою парижскую мансарду. В качестве уловки соблазнения он протягивает руку к окну, где на карнизе сидит белый голубь. Медленно, но без колебаний он крепко берет птицу в руки. Когда переворачивает ее, птица перестает двигаться. Затем бросает на улицу, с высоты третьего этажа. Молодая женщина ахает, рефлекторно поднося руку ко рту. В последний момент голубь выпрямляется и улетает, целый и невредимый, в ночные огни Монмартра. Затем Пикассо поворачивается к человеческой жертве своего сладострастия и заключает ее неподвижное тело в любострастные объятия.

Это поучительный взгляд на то, как животные преодолевают неподвижность и как половой акт, совершаемый по обоюдному согласию, и оргазмическая разрядка, даже при отсутствии страха, предполагают некоторую неподвижность. При отсутствии страха она благотворна и даже приятна, как в примере с кошкой-матерью, уверенно несущей во рту обмякшего котенка.

Возвращаясь в лабораторию: самопроизвольная терминация определенно не происходит, когда животное целенаправленно пугают перед поимкой (или в момент, когда оно выходит из состояния неподвижности) и/или неоднократно укладывают на спину. В этом случае морская свинка (или другое животное) остается парализованной гораздо дольше нескольких минут. Когда процесс, обусловленный страхом, повторяется многократно, животное остается неподвижным в течение значительно более длительного периода – настолько, что мы вышли пообедать и, вернувшись, обнаружили, что оно все еще неподвижно лежит на спине.

Применение в терапии травмы

Лишь небольшая горстка ученых-бихевиористов серьезно интересовалась тонической неподвижностью как биологической основой травмы. Некоторые недавние авторы из их числа предположили, что неподвижность по своей сути травматична. Мой опыт показывает: подобная точка зрения может привести к неверным умозаключениям. Это ограничивает понимание травмы, а также возможности эффективного терапевтического вмешательства. Моя клиническая работа с тысячами клиентов подтвердила, что состояние неподвижности возможно переживать как при страхе, так и в отсутствие оного. В самом деле, я считаю, только тогда, когда неподвижность неразрывно и одновременно сочетается с сильным страхом и другими сильными негативными эмоциями, мы получаем устойчивую травматическую петлю обратной связи в виде стойкого посттравматического стрессового расстройства. Мой опыт, начиная с Нэнси (см. главу 2), а затем со многими другими травмированными клиентами, научил меня тому, что ключ к разрешению травмы состоит в способности отделить страх от состояния неподвижности. Однако, прежде чем вернуться к животным, рассмотрю исследования двух наблюдательных личностей: невролога К. Л. Кальбаума и вымышленного детектива Шерлока Холмса.

Будучи одним из пионеров научного изучения тонической неподвижности у людей (которую он назвал кататонией), Кальбаум был прав, в 1874 году написав: «В большинстве случаев кататонии предшествуют переживание горя и тревоги и в целом депрессивные настроения и аффекты, направленные против самого пациента». Я полагаю, он говорит здесь о том, что для преобразования (переходных состояний) тонической неподвижности в паралич / самоиндуцирующуюся депрессивную петлю обратной связи – то есть в состояние хронической кататонии или (возможно) посттравматического стрессового расстройства – необходимы как неподвижность, так и значительное воздействие таких переживаний, как горе или страх.

Шерлок Холмс, само воплощение внимательного и скрупулезного наблюдателя, похоже, подтверждает мнение Кальбаума в истории мистера Холла Пайкрофта, где Холмс говорит Ватсону: «Я никогда не видел лица, на котором были бы так видны следы горя… и чего-то большего, чем горе… ужаса, который выпадает на долю немногих людей в жизни. Его лоб блестел от пота. Щеки были мертвенно-бледными, словно рыбье брюхо, а глаза дико вытаращены… Он посмотрел на клерка так, будто не узнавал его». Сильнейшее возбуждение, мертвенно-бледный цвет лица и неистовая диссоциация (широко раскрытые, словно невидящие, глаза) – все это точное описание острого паралича от испуга. Хотя травмированные люди могут не проявлять подобные симптомы постоянно, у них действительно формируется скрытое течение травматического шока в виде ПТСР.

Те немногие психологи, пишущие о тонической неподвижности (ТН) как о модели травмы, похоже, согласны, что для возникновения TН необходимы как страх, так и удержание (или, по крайней мере, восприятие человеком невозможности убежать). Здесь я полностью согласен. Однако в недавней превосходной обзорной статье Маркс и коллеги добавляют: «Все, что мы знаем из соответствующей литературы относительно животных и людей до сегодня, предполагает, что реакция ТН может быть травматичной сама по себе»[27]. Именно здесь я, при всем уважении, не согласен: мой клинический опыт заставляет меня отказаться от такого допущения.

После более чем четырех десятилетий «холмсовского» проницательного наблюдения за травмированными клиентами и выведения их из состояний оцепенелого ужаса я обнаружил: динамические элементы страха, тонической неподвижности и травмы образуют гораздо более сложный и нюансированный узор. Я убежден, что состояние неподвижности само по себе не травматично. Когда, например, у нетравмированных людей индуцируется неподвижность посредством «гипнотической каталепсии», они часто воспринимают эту неподвижность как нейтральную, интересную или даже приятную. Матери у млекопитающих, как правило, таскают детенышей с места на место, и они, оказавшись в тисках челюстей любящей матери, перестают извиваться и обмякают. Кроме того, во время полового акта, и особенно при оргазме, самки многих видов млекопитающих на этом пике удовольствия замирают, что (по всей видимости) увеличивает вероятность оплодотворения. Сравните с травмой, когда сильный страх (и другие сильные негативные эффекты) в сочетании с реакцией неподвижности захватывает человека и, следовательно, становится травмирующим. Подобное различие предлагает четкое обоснование для модели терапии травмы, при которой страх и другие сильные негативные аффекты отъединяются от (обычно ограниченной по времени) реакции биологической неподвижности. Разделение двух компонентов разрывает петлю обратной связи, постоянно возобновляющую травматическую реакцию. Я убежден: это и есть философский камень осознанной терапии травмы.

Маркс и его коллеги, похоже, изменяют позицию в направлении, более совместимом с моей концепцией, когда предполагают, что «для клинических целей может быть не столь важно, является ли ТН у людей феноменом «все или ничего», поскольку именно интенсивность реакции на ТН у людей может являться важным фактором в возникновении и поддержании посттравматической психопатологии». Вопросы, подобные этому, определяют важные области для междисциплинарного обсуждения. Действительно, одним из препятствий на пути прогресса по-настоящему эффективной терапии травмы было то, что клиницисты, экспериментаторы и теоретики не работали над решением таких ключевых вопросов в постоянном партнерстве.

Подводя итог: по моим наблюдениям, предпосылкой развития посттравматического стрессового расстройства является ситуация, когда человек одновременно напуган и осознает, что находится в ловушке. Взаимодействие сильного страха и неподвижности является фундаментальным основанием формирования травмы и ее поддержания, а также играет решающую роль в ее деконструкции, разрешении и трансформации. Я подробно остановлюсь на терапевтических последствиях этой взаимосвязи в главах с 5-й по 9-ю.

Спираль стыда, вины, неподвижности

Вследствие природы неподвижности, вызванной страхом, неудивительно, что большинство жертв изнасилования предсказуемо описывают ощущение паралича (иногда также удушья) и неспособности двигаться. Если вас удерживает и терроризирует кто-то гораздо крупнее, сильнее и тяжелее, это практически гарантированно приведет к длительной неподвижности и, следовательно, к травме. Изнасилование не только заставляет человека оставаться физически неподвижным, оно вызывает внутреннюю неподвижность из-за охватившего ужаса (неподвижность, усиленная страхом). В одном исследовании 88 % жертв сексуального насилия в детстве и 75 % жертв сексуального насилия во взрослом возрасте сообщили об умеренном или сильном состоянии парализованности во время нападения. Кроме того, из-за высокого уровня диссоциации многие могут не помнить, что чувствовали себя парализованными, или отрицают наличие парализованности, поскольку ощущают себя виноватыми, что не «дали отпор».

Сходным образом солдаты под огнем противника редко могут убежать или даже вступить в контактный бой. Они часто должны оставаться прижатыми к земле (сопротивляясь мощному побудительному воздействию реакций «бей или беги»), одновременно пытаясь «спокойно» прицеливаться и стрелять из оружия. Я интервьюировал солдата, которому угрожали военным трибуналом за «трусость под огнем». Он числился штатным переводчиком в штурмовой группе спецназа в Ираке – хотя единственными иностранными языками, которые знал, были венгерский и сербохорватский; он не знал ни фарси, ни какого-либо другого арабского языка! У него не было боевой подготовки, и, когда его первоклассное подразделение морской пехоты попало в засаду, он не открыл ответный огонь. Беседуя с этим сломленным, опустошенным, униженным и перепуганным солдатом, я пришел к выводу: «отказ» стрелять в ответ был, по сути, непроизвольным параличом – нормальной реакцией на крайне ненормальную ситуацию, когда он видел кровь и смерть товарищей. В отличие от морских пехотинцев его не учили преодолевать страх[28]: инстинктивная реакция на непреодолимую угрозу замораживала все его действия.

Эта история многое говорит о современной культуре, склонной расценивать неподвижность и диссоциацию перед лицом непреодолимой угрозы как слабость, равносильную трусости. За осуждением в реальности скрывается всепроникающий страх почувствовать себя беспомощным и пойманным в ловушку. Этот «страх страха» и беспомощности, а также ощущение себя загнанным в ловушку может доминировать в жизни человека в форме постоянного и изнуряющего стыда. Вместе стыд и травма образуют особенно опасную и взаимно замкнутую комбинацию.

Самообвинение и ненависть к себе распространены среди тех, кто пережил растление и изнасилование; они сурово судят себя за то, что не «сопротивлялись», даже в случае, когда борьба не являлась осуществимым вариантом выживания. Однако как переживание паралича, так и критическое самоосуждение по поводу собственной «слабости» и беспомощности – весьма распространенные компоненты травмы. Кроме того, чем моложе, чем более незрелой в плане развития является жертва, чем тревожнее тип ее привязанности, тем больше вероятность, что он или она отреагирует на стресс, угрозу и опасную ситуацию параличом, а не активной борьбой. Люди, у кого отсутствует прочная ранняя привязанность к основному взрослому лицу, осуществляющему уход и заботу, и, следовательно, отсутствует основа безопасности, гораздо более уязвимы к виктимизации и травме и с большей вероятностью развивают стойкие симптомы стыда, диссоциации и депрессии. Кроме того, психофизиологические паттерны травмы и стыда схожи, и существует внутренняя связь стыда и травмы. Среди паттернов можно назвать опущенные плечи, замедление сердечного ритма, нежелание смотреть в глаза, тошноту и т. д.

Стыд также питает распространенное ошибочное представление травмированных людей, будто они каким-то образом являются причиной (или, по крайней мере, заслуживают) собственного несчастья. В формировании стыда играет роль еще один (очень деструктивный) фактор: хотя это практически структурный компонент травмы, слишком часто травму наносят люди, которые, как предполагается, должны защищать и любить ребенка. Дети, по отношению к которым растление совершают родственники или друзья, конечно же, несут дополнительное бремя хаоса и растерянности. Стыд глубоко укореняется как всепроникающее чувство «плохости», пронизывающее каждую сферу их жизни. Аналогичная эрозия чувства собственного достоинства наблюдается и у взрослых, кого намеренно подвергали пыткам, дезориентации, боли и другим ужасным испытаниям. Хотя принципы разделения страха и неподвижности, обсуждаемые в этой главе, применимы к таким случаям, терапевтический процесс, как правило, гораздо сложнее. Он требует более широкого навыка в установлении терапевтических отношений, чтобы психотерапевт случайно не принял на себя роль преступника(ов) или спасителя, проецируемую на него клиентом.

Как входят, так и выходят: интеракции ярости

Когда к голубю, беззаботно клюющему какое-нибудь зернышко, тихо подходят сзади, осторожно поднимают, а затем переворачивают на спинку, он замирает. Голубь, подобно морским свинкам, которых я наблюдал в Бразилии, или голубю Пикассо в пьесе, останется в этом положении, задрав лапки вверх. Через минуту или две он выйдет из этого состояния, похожего на транс, вернется в обычное положение, запрыгает или улетит прочь. Конец эпизода.

Однако если клюющий голубь сначала испугается приближающегося человека, он попытается улететь. Когда после отчаянной погони его поймают, а затем насильно перевернут и будут удерживать вверх ногами, он снова впадет в состояние неподвижности. Однако на этот раз перепуганная птица не только будет оставаться оцепеневшей гораздо дольше, плюс к этому, выйдя из транса, скорее всего, будет находиться в состоянии «исступленного возбуждения». Он может дико метаться, беспорядочно клеваться или царапаться когтями, а может удирать хаотичными, разнонаправленными движениями. Когда остальное терпит неудачу, эта последняя (неорганизованная) форма защиты еще может спасти ему жизнь.

Точно так же, когда сытая домашняя кошка ловит мышь, последняя, удерживаемая кошачьими лапами, перестает двигаться и обмякает. Без сопротивления кошке становится скучно, и она иногда легонько похлопывает инертное животное, по-видимому, пытаясь оживить его и перезапустить игру (примерно так же Джимми Стюарт бьет по щекам падающую в обморок героиню, чтобы вывести ее из обморока). С каждым «пробуждением», новым преследованием и реактивацией ужаса мышь все глубже погружается в состояние неподвижности и все дольше не выходит из него. Когда она в конце концов приходит в себя, то часто убегает так быстро (и непредсказуемо), что может даже напугать кошку. Этот внезапный, хаотичный выброс энергии может заставить мышь как броситься на кошку, так и рвануть прочь. Я видел, как мышь вдруг яростно атаковала нос изумленной кошки.

Такова природа выхода из неподвижности в случае, когда индукция носит повторяющийся характер и сопровождается страхом и яростью. Люди к тому же еще и терроризируют сами себя из-за своего (неуместного) страха перед собственными сильными ощущениями и эмоциями. Похожее может произойти и когда кататонические психиатрические пациенты выходят из состояния неподвижности. Они часто чрезвычайно возбуждены и могут напасть на персонал. Однажды у меня была возможность поработать с пациентом, в течение двух или трех лет находившемся в кататоническом состоянии. После того как я осторожно посидел рядом с ним (подвигаясь ближе на протяжении нескольких дней), я тихо заговорил с ним о дрожи, которую наблюдал у людей и животных, когда те выходили из шока. Еще поговорил с главным психиатром, и тот согласился не делать пациенту инъекцию торазина (или надевать смирительную рубашку), если он придет в себя в возбужденном состоянии, если только это не будет представлять явной опасности для него самого или окружающих. Две недели спустя мне позвонил психиатр. Мужчина прошел через дрожь и тряску, затем плакал, а шесть месяцев спустя его уже перевели на психиатрическую программу переходного периода.

Повторюсь: страх значительно усиливает и продлевает состояние неподвижности, а также делает процесс выхода из неподвижности пугающим и потенциально агрессивным. Человек, испытывавший сильный ужас при входе в состояние неподвижности, скорее всего, и выйдет из него аналогичным образом. «Как входят, так и выходят» – это выражение, которое использовали армейские медики из сериала «Чертова служба в госпитале M.A.S.H.», описывая реакцию раненных на войне пациентов. Если солдат отправляется на операцию в состоянии ужаса и его приходится удерживать или привязывать, он, скорее всего, выйдет из наркоза в лихорадочном состоянии и, скорее всего, сильно дезориентированным.

К сожалению, те же последствия имеют место, когда ребенок перед операцией сильно напуган и его к тому же внезапно разлучают с родителями. Если ребенок приходит на операцию в возбужденном состоянии, его, как правило, удерживают или привязывают, а затем вокруг встают одетые в халаты «монстры в масках». Неудивительно, что ребенок выходит из наркоза испуганным и абсолютно дезориентированным. Дэвид Леви в 1945 году изучал госпитализированных детей, многих из которых лечили от травм, требующих иммобилизации[29], т. е. накладывали шины, гипсовые повязки и брекеты. Он обнаружил, что у несчастных детей развились симптомы, сходные с симптомами контузии у солдат, вернувшихся с фронтов войны в Европе и Северной Африке. Примерно шестьдесят пять лет спустя обеспокоенный отец рассказывает «рядовую» историю о «незначительной» операции на колене его сына Робби, которая фактически гарантировала развитие травмы у ребенка.

Доктор говорит, что все в порядке. Да, колено в порядке. Но все не в порядке для мальчика, который просыпается в медикаментозном кошмаре, мечется на больничной койке – милый мальчик, который никогда никому не причинял вреда, смотрит из обезболивающего тумана глазами дикого животного, ударяет кулачком медсестру, кричит: «Я жив?» Мне приходится схватить его за руки… Он смотрит прямо мне в глаза и не понимает, кто я.

Эффекты иммобилизации, которые Леви наблюдал у детей, проявляются и у взрослых пациентов. В недавнем медицинском исследовании было показано, что более чем у 52 % пациентов ортопедического профиля, проходящих лечение по поводу переломов костей, развивается полномасштабное посттравматическое стрессовое расстройство, которое у большинства не проходит и со временем ухудшается.

Данный результат не вызывает особого удивления, если учесть, что многие ортопедические процедуры следуют за устрашающими несчастными случаями и стрессовыми поездками на «Скорой помощи», во время которых человек остается пристегнутым. Далее следует ужасающий, обезличивающий опыт пребывания в отделении неотложной помощи. Кроме того, многие пациенты перенесли срочные операции, зачастую находясь в возбужденном состоянии. Эта цепочка событий нередко предшествует состоянию неподвижности и сопровождается болезненными программами реабилитации. Процитируем авторов недавнего исследования детей, подвергшихся в том числе «незначительным» ортопедическим процедурам: «Высокий уровень симптоматики посттравматического стрессового расстройства (более чем у 33 % всех обследованных детей) является распространенным явлением в период восстановления после детской ортопедической травмы, даже среди пациентов с относительно незначительными травмами. Дети, поступившие в больницу после травмы, подвергаются высокому риску развития подобной симптоматики».

Несмотря на то что больницы стали более гуманными (особенно в отношении детей – хотя, если посмотреть на приведенное выше исследование, пока явно недостаточно), по-прежнему мало внимания уделяется предотвращению необоснованного страха у людей, кому приходится проходить болезненные процедуры или подвергаться общей анестезии. Бывает, некоторые частично «просыпаются» во время анестезии, и у многих развиваются одни из самых ужасных и сложных симптомов ПТСР. Вот слова одной из пациенток (хирургической медсестры по профессии): «…я чувствую космическую пустоту, будто моя душа покинула тело и не может вернуться… ужасные кошмары – мои обычные спутники… – нередко будят меня, я просыпаюсь. Когда я открываю глаза, облегчение не наступает, ведь стены и потолок становятся кроваво-красными». Это яркое описание наглядно показывает ужас от одновременного переживания страха, сильной боли и неспособности двигаться или сообщить о своей ситуации.

С биологической точки зрения пациенты ортопедического профиля, солдаты, жертвы изнасилований и госпитализированные дети реагируют как дикие животные, борющиеся за жизнь после того, как их напугали и схватили. Импульс к нападению в состоянии «обостренной ярости» или к бегству в безумном отчаянии не только биологически оправдан; на самом деле, это частое, биологически обоснованное проявление. Когда пойманное и напуганное животное выходит из состояния неподвижности, его выживание может зависеть от неистовой агрессии по отношению ко все еще присутствующему хищнику. Однако у людей такое насилие приводит к трагическим последствиям для личности и общества. У меня была возможность поговорить с матерью Теда Качински («Унабомбера», чья вендетта была направлена против обезличенности технологий) и с отцом Джеффри Дамера (серийного убийцы, расчленявшего жертв). Оба рассказали страшные истории, как их маленькие дети были сломлены больничными переживаниями. Оба описали, как после ужасающего опыта госпитализации каждый замкнулся в собственном мире. В то время как переживания ярости, приводящие к извращенному насилию, редки (к счастью), ужас и гнев, вызываемые медицинскими процедурами, нет (к сожалению).

Ярость, обращенная против себя

У человека импульс к насильственной агрессии может сам по себе стать кошмаром и затем обернуться против него самого, как проницательно заметил Кальбаум в своей фундаментальной работе о кататонии. Обращение импульса внутрь себя (или «ретрофлексия») приводит к дальнейшему параличу, подавленности, пассивности и чувству обреченности. Переход от замкнутости к вспышкам «бессильной» и неверно направленной ярости становится стереотипной реакцией индивида на последующие вызовы, требующие гораздо более тонких и дифференцированных реакций.

Во время моего несчастного случая (см. главу 1), выйдя из состояния шока, я испытал «волну огненного гнева», пока тело продолжало сотрясаться. Затем почувствовал «жгучую ярость», извергавшуюся откуда-то «из глубин живота». Я действительно хотел убить девушку, сбившую меня, и думал: «Как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не видела? Черт бы ее побрал!» Я хотел убить ее, и тогда казалось, вполне мог бы это сделать. Поскольку ярость связана с желанием убивать, нетрудно понять, насколько пугающим может быть это побуждение; и как ярость может превратиться в страх – как способ предотвращения убийственных импульсов.

Позволив телу делать то, что ему нужно, – не пытаясь остановить дрожь и отслеживая при этом внутренние телесные ощущения, – я смог позволить проявиться и одновременно удержать под контролем экстремальные эмоции выживания, такие как ярость и ужас, без того, чтобы они захлестнули меня. Следует понимать: сдерживание эмоций НЕ означает их подавление; скорее, это создание более поместительного и эластичного внутреннего пространства для удержания столь сложных аффектов. Мне, к счастью, удалось пережить последствия аварии без образования травмы и стать устойчивее к будущим испытаниям.

Когда люди в процессе терапии возвращаются к пережитому травматическому эпизоду, проходят через него, а затем выходят из состояния неподвижности, они часто ощущают некоторую ярость. Первичные ощущения ярости (когда она сдерживается) означают возвращение к жизни. Однако ярость и другие интенсивные телесные ощущения, возникая внезапно, могут напугать. При эффективной терапии психотерапевт поддерживает клиента и осторожно проводит его через эти мощные переживания. Процесс должен быть медленным и поэтапным, чтобы не перегрузить клиента.

По сути, ярость (биологически) связана с желанием убивать. Когда некоторые женщины, подвергшиеся изнасилованию, начинают выходить из состояния шока (часто спустя месяцы, а то и годы), может возникнуть желание убить обидчиков. Кто-то даже воплощает порыв в жизнь. Некоторых судили и приговорили к смертной казни за убийство, поскольку время, прошедшее с момента нанесения травмы, рассматривалось как свидетельство преднамеренности. Подобная несправедливость, безусловно, имела место из-за общего незнания биологической драмы, которая разыгрывалась в этих женщинах. Кто-то мог действовать в соответствии с глубинными (и запоздалыми) реакциями самозащиты в виде ярости и контратаки, которые они испытывали, выходя из состояния ажитированной неподвижности. Таким образом, ответные действия (хотя и сильно запоздалые) могли быть биологически мотивированы, не обязательно являясь преднамеренной местью, невзирая на внешнюю видимость. Эти убийства можно было предотвратить, если бы в то время было доступно эффективное лечение травмированных женщин.

В свою очередь, нетравмированные люди, чувствующие гнев, напротив, хорошо осознают, что они (как бы сильно им ни «хотелось убить» – даже супруга или детей) на самом деле не стали бы пытаться убить объект гнева. По мере того как травмированные начинают выходить из состояния оцепенения, они часто испытывают вспышки сильного гнева и даже ярости. Но, опасаясь способности действительно причинить вред другим (или себе самим), они прилагают огромные усилия, чтобы подавить гнев, почти до того, как ощутят его.

Когда человека захлестывает ярость, лобные отделы мозга «отключаются». Вследствие крайнего дисбаланса теряется умение отстраняться и наблюдать за ощущениями и эмоциями; можно сказать, что человек сам становится этими эмоциями и ощущениями[30]. Следовательно, ярость может стать совершенно непреодолимой, вызывая панику и попытки подавить возникающие примитивные импульсы, обратить их вовнутрь, тем самым препятствуя естественному выходу из реакции неподвижности. Подобные попытки подавления требуют огромных энергетических затрат. Человек, по сути, делает с собой то, что экспериментаторы делали с животными, усиливая и продлевая обездвиживание. Травмированные люди постоянно пугают себя, когда начинают выходить из состояния неподвижности. «Потенцированная страхом неподвижность» поддерживается изнутри. Порочный круг интенсивных ощущений/ярости/страха замыкает человека внутри биологической реакции на травму. Травмированный индивид буквально заключен в тюрьму постоянного страха и сдерживания, которую создают его собственные, постоянно возобновляемые физиологические реакции вкупе со страхом перед реакциями и эмоциями. Этот порочный круг страха и неподвижности (также потенцированная страхом неподвижность) не позволяет реакции полностью завершиться и разрешиться, как у диких животных.

Живые мертвецы

Ярость/контратака – одно из последствий повторяющейся иммобилизации, вызванной страхом; другое последствие – смерть. Она может наступить, например, в результате игры кошки с мышью, когда хищник многократно повторяет цикл «оживления» жертвы. Кошка атакует, пока мышь наконец не впадает в такую глубокую неподвижность, что умирает, будучи физически невредимой. В то время как немногие люди на самом деле умирают от испуга, хронически травмированные выполняют ежедневные жизненные функции, не чувствуя себя по-настоящему живыми или присутствующими в жизни. Такие люди опустошены до глубины души. «Я хожу, что-то делаю, но это больше не я… Внутри пустота и холод… С таким же успехом я могла бы быть мертвой», – сказала мне жертва группового изнасилования на первой сессии.

Хроническая неподвижность порождает основные эмоциональные симптомы травмы: оцепенение, замкнутость, чувство загнанности в ловушку, беспомощность, депрессию, страх, ужас, ярость и безнадежность. Человек пребывает в состоянии хронического страха, ощущая себя в бесконечной власти (внутреннего) врага и неспособным вернуться к жизни. Люди, пережившие тяжелую и затяжную (хроническую) травму, описывают будни «живых мертвецов». Мюррей пронзительно обрисовал это состояние такими словами: «Похоже на то, как если бы глубинные источники жизненной силы человека иссякли, как если бы он был опустошен до глубины души». В фильме 1965 года «Ростовщик» Род Стайгер играет еврея Сола Назермана, эмоционально мертвого человека, пережившего Холокост, который, несмотря на свои предубеждения, испытывает отеческую привязанность к молодому чернокожему подростку, работающему на него. В финальной сцене мальчика убивают, и Сол ранит собственную руку о штырь на могиле, чтобы почувствовать хоть что-то.

Травма и неподвижность: каков выход?

Итак: травма возникает тогда, когда реакция неподвижности у человека не находит разрешения; то есть когда человек не может вернуться к нормальной жизни, и реакция неподвижности хронически связывается со страхом и другими сильными негативными эмоциями, такими как ужас, отвращение и беспомощность. После того, как связь сформирована, любые физические ощущения неподвижности сами по себе вызывают страх. Возникает обусловленность, при которой травмированный индивид привыкает бояться внутренних (физических) ощущений, которые теперь порождают страх, расширяющий и углубляющий (т. е. потенцирующий) паралич. Страх порождает паралич, а страх перед ощущениями паралича порождает еще больший страх, способствуя еще более глубокому параличу. Таким образом, обычно ограниченная по времени адаптивная реакция становится хронической и дезадаптивной. Петля обратной связи замыкается сама на себя. Эта нисходящая спираль и порождает водоворот травмы.

Эффективная терапия помогает человеку устранить ее симптомы. Петля обратной связи разрывается, когда страх рассоединяется с неподвижностью (см. рисунки 4.1а и 4.1б). Это разрывает, или депотенцирует, данную петлю между травмой и страхом, позволяя человеку научиться безопасно «сдерживать» сильные ощущения, эмоции и импульсы без того, чтобы они захлестнули и перегрузили его. То есть реакции неподвижности дают разрешиться так, как она изначально должна была это сделать.

Рассоединить страх и позволить реакции неподвижности, обычно ограниченной по времени, завершиться, в принципе, несложно. Психотерапевт помогает сократить продолжительность неподвижности, мягко снижая уровень страха. Иными словами, работа психотерапевта состоит в том, чтобы помочь клиенту постепенно отделить страх от парализованности и восстановить процесс самостоятельной терминации последнего. Таким образом, петля обратной связи (страх – неподвижность) разрывается; проще говоря, исчерпывает себя. По мере того как клиент научается испытывать физические ощущения неподвижности в отсутствие страха, хватка травмы ослабевает и равновесие восстанавливается. В следующих четырех главах я расскажу, как психотерапевт может помочь клиенту научиться отделять страх от неподвижности и восстанавливать активные защитные реакции. Когда получается, люди часто описывают физическое ощущение неподвижности (в отсутствие страха) со смесью любопытства и глубокого облегчения, а порой и так: «…будто проснулся от ночного кошмара».

Однако относительно этого простого «рецепта» есть важное предостережение. Там, где травма была длительной и глубоко укоренилась, в игру вступают другие факторы: прежде всего, ослабляется сама способность человека к переменам и возвращению к жизни. Этот аспект был впечатляюще изображен в захватывающем романе Луизы Эрдрич «Певческий клуб мастеров-мясников» (The Master Butchers Singing Club). В первой главе главный герой Фиделис покидает окопы Первой мировой войны и возвращается домой, к кулинарии и любящей заботе матери. И вот, впервые за много лет, он засыпает в собственной, такой знакомой и удобной постели.

Даже теперь, будучи дома, он понимал, что все еще должен быть бдительным. Воспоминания подкрадывались, эмоции саботировали мыслящий мозг. Оживать после смерти ощущалось как опасность. Слишком многое пришлось бы вновь почувствовать, поэтому, думал он, нужно стараться ощущать лишь поверхностно.

Рис. 4.1a. Этот рисунок иллюстрирует продолжительность и тяжесть «оцепенения» в трех ситуациях. Первый сценарий соответствует нападению на опоссума, который при этом притворяется мертвым. Жертва замирает, и хищник, теряя интерес к инертной падали, уходит в поисках живой добычи. Оставшись один, опоссум «стряхивает» с себя эту встречу и продолжает путь, состояние при этом ничуть не ухудшается. Это называется «самостоятельной терминацией неподвижности». Второй сценарий иллюстрирует, что происходит, когда животное, выходящее из неподвижности, удерживают и пугают. Оно снова погружается в состояние ужаса, неподвижность становится гораздо глубже и длится гораздо дольше. Этот парализующий ужас – следствие потенцированной страхом неподвижности – приводит к посттравматическому стрессовому расстройству. Вот почему фраза «время лечит все раны» совершенно неприменима к травме. Третий сценарий показывает, что происходит во время успешного сеанса терапии. Психотерапевт постепенно направляет клиента к кратковременному соприкосновению с ощущением неподвижности, а затем направляет его к тому, чтобы рассоединить страх и неподвижность. Это позволяет клиенту избавиться от гипервозбуждения, лежащего в основе реакций, и вернуться к состоянию равновесия.

Мы также узнаем, что «Фиделис дышал поверхностно и оставался неподвижным… всякий раз, когда в детстве на него обрушивалось горе». Будучи молодым солдатом, «он с самого начала знал, что в его таланте к неподвижности кроется ключ к выживанию». Потребность человека постепенно возвращаться из страны ходячих мертвецов в страну живых нуждается в понимании, уважении и почтении. «Слишком многое слишком скоро» грозит сокрушить хрупкую структуру Эго и адаптивную личность. Вот почему скорость, с которой человек справляется с травмой, должна быть градуальной и «титрованной».

Рис. 4.1б. Вот как мы попадаем в ловушку цикла страх – неподвижность.

Инстинкт и разум

В конечном счете я считаю, именно динамический баланс между самой примитивной и наиболее развитой/усовершенствованной частями мозга позволяет устранить травму, а также интегрировать и трансформировать сложные эмоции. Эффективное лечение заключается в том, чтобы помочь человеку поддерживать в онлайн-режиме «наблюдающую» префронтальную кору головного мозга, пока он одновременно испытывает грубые примитивные ощущения, генерируемые в архаичных отделах мозга (лимбическая система, гипоталамус и стволовая часть мозга; см. рис. 4.2). Ключ к этой необычной форме восприятия – способность безопасно воспринимать как интенсивные, так и тонкие телесные ощущения и чувства. Оказывается, существует парная структура мозга, которая, судя по всему, делает именно это: между лимбической системой и префронтальной корой расположены островковая доля (ближе к лимбической системе) и поясная извилина (ближе к коре головного мозга). Вкратце, островковая доля получает информацию от внутренних структур тела, включая мышцы, суставы и внутренние органы. Вместе островковая доля и поясная извилина помогают нам разобраться в первичных ощущениях, сплетая их в тонкие чувства, восприятия и когниции. Доступ к данной функции – ключевой в подходе к трансформации травмы и сложных эмоций, который я опишу в следующих главах.

Рис. 4.2. Этот рисунок иллюстрирует важность поддержания в онлайн-режиме префронтальной коры во время активации в стволе головного мозга и лимбической системе возбуждения, обусловленного необходимостью выживания. Обратите внимание, как передаются нервные импульсы между структурами мозга, ответственными за инстинкты, – таламусом и гипоталамусом (контролирует секрецию гипофиза, жизнен-но важную для поддержания гомеостаза органов и клеток), – и лобной долей (или рациональным мозгом).

Восстановление баланса и ритма между инстинктом и разумом играет центральную роль в устранении раскола между разумом и телом. Интеграция мозга и тела, правого и левого полушарий головного мозга, а также примитивных и развитых областей мозга способствует целостности, делая нас полноценными людьми. А до тех пор мы, как заметила Маргарет Мид, лишь «переходная ступень между обезьяной и человеком».

Страх – убийца разума. Страх – это маленькая смерть, грозящая полной гибелью. Я встречу свой страх лицом к лицу. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня. И, когда он уйдет, я обращу свой внутренний взор на его путь. И там, где был страх, не будет ничего. Останусь лишь я.

Фрэнк Герберт. Дюна

Не поняв природы страха, ты никогда не обретешь бесстрашие.

Буддизм Шамбалы

5

От паралича к трансформации

Базовые конструктивные блоки

В предыдущей главе мы рассмотрели, как подопытные животные и люди попадают в ловушку паралича, вызванного страхом, и таким образом получают травму. В этой главе представлю вам «противоядие» от травмы: основные биологические механизмы, о которых психотерапевты должны знать и которые должны уметь выявлять у клиентов, чтобы помочь в разрешении травматических реакций. Задействование этих биологических процессов одинаково важно как при купировании острой фазы, непосредственно следующей за угрожающими жизни и ошеломляющими переживаниями, такими как изнасилование, несчастный случай или стихийное бедствие, так и при трансформации хронического ПТСР.

Пока основное физическое переживание травмы – чувство оцепенения или обморок в результате испытываемого страха – не пройдет и не трансформируется, человек останется застрявшим в этом переживании, пленником переплетенных в нем страха и беспомощности. Ощущения паралича или ступора кажутся невыносимыми и неприемлемыми; они пугают, угрожают поймать нас в ловушку и победить. Подобное восприятие кажущихся невыносимыми переживаний заставляет нас избегать и отрицать их, напрягаться, пытаясь не впустить их, а затем отделиться от них. Однако прибегать к «средствам защиты» – все равно что пить соленую воду для утоления жажды: они могут дать временное облегчение, а в реальности лишь усугубляют проблему и в долгосрочной перспективе являются контрпродуктивными. Чтобы распутать клубок страха и паралича, мы должны научиться добровольно вступать в контакт с пугающими физическими ощущениями и переживать их; мы должны научиться конфронтировать с ними достаточно долго, чтобы они трансформировались. Как противопоставление немедленной защитной уловке избегания, наиболее действенной стратегией является движение навстречу страху, установление контакта с самой неподвижностью и сознательное исследование различных ощущений, текстур, образов и мыслей, связанных с любым возникающим при этом дискомфортом.

При работе с травматическими реакциями, такими как состояния сильного страха, Соматическое переживание[31] предоставляет психотерапевтам девять конструктивных блоков. Базовые инструменты для «пересмотра» и трансформации травмы ни в коей мере не являются линейными, жесткими и однонаправленными. Приведенные ниже этапы, применяемые на сеансах психотерапии, взаимосвязаны и взаимозависимы, к ним можно обращаться неоднократно и в любом порядке. Однако если существует необходимость выстраивания психобиологического процесса работы с травмой на крепкой, фундаментальной основе, то шаги 1, 2 и 3 должны выполняться первыми и в указанной последовательности. Итак, вот те шаги, которые необходимо выполнить психотерапевту:

1. Создать обстановку абсолютной безопасности.

2. Поощрять первичное исследование и принятие возникающих при этом ощущений.

3. Практиковать «маятникообразные колебания и сдерживание, используя врожденную силу ритма.

4. Использовать «титрование» для повышения стабильности, жизнестойкости и организованности. Оно заключается в аккуратной работе с мельчайшей «каплей» возбуждения, обусловленного выживанием, и другими сложными ощущениями во избежание ретравматизации.

5. Применять корректирующий опыт, заменяя пассивные реакции коллапса и беспомощности активными, наращивающими внутренний потенциал защитными реакциями.

6. Отделить или «отсоединить» обусловленную ассоциацию страха и беспомощности от (обычно ограниченной по времени, но ставшую дезадаптивной) биологической реакции неподвижности.

7. Устранять состояния повышенной возбудимости, мягко направляя «разрядку» и перераспределяя огромную энергию выживания, мобилизованную для действий по сохранению жизни, одновременно высвобождая эту энергию для поддержания функций мозга более высокого уровня.

8. Задействовать саморегуляцию для восстановления «динамического равновесия» и расслабленной бдительности.

9. Ориентировать клиента на то, чтобы быть здесь и сейчас, на установление контакта с окружающей средой и восстановление способности к социальному взаимодействию.

Шаг 1

Создать обстановку абсолютной безопасности

Сразу после несчастного случая мое тело впервые почувствовало нечто иное, чем глубокую беспомощность и дезориентацию, когда женщина-педиатр подошла и села рядом со мной. Каким бы простым это ни казалось, ее спокойное, сосредоточенное присутствие дало мне небольшой проблеск надежды, что все может закончиться хорошо. Такая успокоительная поддержка посреди хаоса – важнейший элемент, который специалисты по работе с травмой должны предоставлять многострадальным, выбитым из душевного равновесия клиентам. Это действенная отправная точка для возвращения к равновесию.

Иными словами, психотерапевт должен постараться создать обстановку абсолютной безопасности, атмосферу, которая дает ощущение убежища, надежды и возможности на исцеление. При работе с травмированными людьми это может быть очень непростой задачей. К счастью, при наличии благоприятных условий нервная система человека создана и настроена как на получение, так и на оказание регулирующего воздействия на другого человека. Биология здесь на нашей стороне. Этой передаче поддержки, нашей неотъемлемой способности млекопитающих, способствуют терапевтический тон и рабочий альянс, который вы создаете, настраиваясь на чувства клиента.

Благодаря центральной фигуре психотерапевта, олицетворяющей спокойствие и защищенность, его расслабленной бдительности, сострадательному сдерживанию и очевидному терпению дистресс клиента начинает уменьшаться. На каком бы минимальном уровне это ни было обеспечено, готовность клиента исследовать свой травматический опыт тем самым побуждается, поощряется и признается.

Хотя сопротивление неизбежно возникнет, оно смягчится и отступит благодаря обстановке безопасности и эмпатического сдерживания, созданной квалифицированным психотерапевтом.

Между сеансами может возникать одно препятствие: находясь вне спокойного, регулирующего присутствия психотерапевта, клиент, подвергнувшись воздействию знакомых травматических триггеров, может ощутить себя незащищенным и отброшенным назад в львиное логово хаотических ощущений.

Психотерапевт, обеспечивающий в рамках сеанса лишь чувство безопасности (неважно, насколько эффективно), только сделает клиента еще более зависимым, таким образом увеличивая дисбаланс власти между психотерапевтом и клиентом. Чтобы избежать этого, следующие шаги направлены на то, чтобы помочь клиенту расширить возможности, овладеть навыками, позволяющими влиять на ситуацию, вкупе с навыками самоуспокоения и саморегуляции.

Шаг 2

Поощрять первоначальное исследование и принятие

возникающих при этом ощущений

Травмированный человек теряет не только свой путь в мире, но и способность к восприятию жизненно важных подсказок, исходящих изнутри. Отрезанный от первичных ощущений, инстинктов и чувств, возникающих внутри его тела, он неспособен находиться «здесь и сейчас» и оценивать его. Психотерапевт должен помочь клиенту ориентироваться в лабиринте травмы, помогая ему найти путь к телесным ощущениям и развить навыки самоуспокоения.

Чтобы в конце концов стать автономным человеком, умеющим регулировать собственное состояние, травмированный человек должен научиться получать доступ к внутренним ощущениям, переносить их и использовать. Однако было бы неразумно просить человека постоянно фокусироваться на своем теле без соответствующей подготовки. Первоначально, соприкасаясь с внутренними ощущениями, человек может почувствовать угрозу и всепоглощающий страх перед неизвестным. Кроме того, преждевременная концентрация на ощущениях может подавить человека с дальнейшей потенциальной ретравматизацией. Для многих травмированных людей тело стало их врагом: практически любое ощущение интерпретируется как непрошеный предвестник возобновления ужаса и беспомощности.

Для решения этой сложной ситуации психотерапевт, который (во время первоначального разговора) замечает мгновенный позитивный сдвиг в аффекте клиента – скажем, в выражении лица или изменении позы, – указывающий на облегчение и прояснение, может воспользоваться возможностью и попытаться направить внимание клиента на его ощущения. «Прикосновение» к позитивным переживаниям постепенно придает человеку уверенности в способности исследовать свой внутренний телесный ландшафт и развить терпимость ко всем ощущениям, комфортным и некомфортным, приятным и неприятным.

Восприятие фигуры и фона

Рис. 5.1. Тут показано чередование восприятия фигуры и фона. Что вы видите: вазу или лицо? Продолжайте смотреть. Что видите сейчас? Вы, вероятно, заметите, что ваза и лицо чередуются, но не воспринимаются одновременно. Это полезная концепция для понимания, каким образом страх отделен от неподвижности. Когда человек испытывает абсолютную неподвижность, он не может (подобно вазе и лицу) одновременно ощущать страх. Это способствует расширению и постепенной разрядке активации, как показано на рисунке 5.2.

Теперь он может начать позволять глубинным отрицаемым ощущениям – особенно параличу, беспомощности и ярости – проявляться в сознании. Он постепенно вырабатывает опыт свободы воли, выбирая между двумя противоположными состояниями: сопротивлением/страхом и принятием/исследованием. Мягко колеблясь взад-вперед, между сопротивлением и принятием, страхом и любопытством, клиент сбрасывает часть защитной брони.

Психотерапевт помогает ему войти в успокаивающий ритм, поддерживая переключение между парализующим страхом и чистыми ощущениями, связанными с неподвижностью. В гештальтпсихологии эти возвратно-поступательные движения между двумя различными состояниями описываются как чередование фигуры и фона (см. рис. 5.1).

Такое чередование, в свою очередь, ослабляет хватку страха, открывая доступ к основополагающим и не отягощенным эмоциями ощущениям неподвижности. Это возвратно-поступательное переключение внимания (между страхом/сопротивлением и беспримесными физическими ощущениями неподвижности) углубляет расслабление и повышает жизнестойкость.

Это начало надежды и обретение инструментов, которые придадут клиенту сил, когда он начнет исследовать интероцептивный ландшафт (непосредственные ощущения, идущие от внутренних органов, суставов и мышц) травмы и исцеления.

Данные навыки возвращают человека к основному врожденному процессу трансформации: маятникообразным колебаниям.

Шаг 3

Практиковать «маятникообразные колебания» и сдерживание,

используя врожденную силу ритма

Ожидая худшего, ты смотришь, но вдруг видишь радостное лицо, которое ты хотел видеть.

Твоя рука разжимается и сжимается, разжимается и сжимается.

Если бы она всегда была сжата в кулак или всегда была бы раскрыта, ты был бы парализован.

Твое глубочайшее присутствие ощущается в каждом малом сокращении и расширении.

Эти два действия – в удивительном балансе и координации, как крылья птицы.

Руми (1207–1273)

Всем Божьим детям дарован ритм.

Разве можно мечтать о большем?

Порги и Бесс

В то время как травма связана с оцепенением или чувством тупика, колебания маятника связаны с врожденным ритмом сокращения и расширения, присущим любому организму. Иначе говоря, речь о том, чтобы высвободиться из тупика, осознав (ощутив изнутри), – возможно, впервые, – что независимо от того, насколько ужасно человек себя чувствует, эти чувства в состоянии измениться и будут меняться. Без этого (опытного) знания у человека, находящегося в тупике, нет желания обитать в собственном теле. Чтобы справиться с кажущейся непреодолимой склонностью избегать ужасных и неприятных ощущений, эффективная терапия (повышающая, кроме того, жизнестойкость в целом) должна предложить способ противостоять драконам страха, ярости, беспомощности и паралича. Психотерапевт должен пробудить в клиенте доверие к тому, что не попадет в ловушку и не будет съеден монстрами, поначалу дав ему небольшое «лакомство» в виде приятного внутреннего переживания. Именно таким образом наши клиенты продвигаются по пути саморазвития. Их уверенность укрепляется благодаря навыку «маятника».

Одна из удивительно эффективных стратегий борьбы со сложными ощущениями заключается в том, чтобы помочь человеку найти «противоположное» ощущение: то, которое локализуется в определенной области тела, в определенной позе или микродвижении; или то, которое ассоциируется у человека с ощущением меньшего оцепенения, меньшей беспомощности, большей силы и/или большей подвижности. Если у клиента дискомфорт изменился даже на мгновение, психотерапевт может побудить его сосредоточиться на этом мимолетном физическом ощущении и вызвать новое восприятие; такое, при котором человек обнаруживает себя на некоем «островке безопасности», где обосновывается и чувствует себя, по крайней мере, нормально. Обнаружение такого островка противоречит всеобъемлющему ощущению плохого, сообщая: каким-то образом тело, в конце концов, может и не быть врагом, и на самом деле его можно воспринимать как союзника в процессе исцеления. Когда найдется и прочувствуется достаточное количество этих маленьких островков, их можно объединить в растущий массив суши, способный противостоять бушующим штормам травмы. Благодаря растущей стабильности становятся возможными выбор и даже удовольствие, поскольку формируются и укрепляются новые синаптические связи. Человек постепенно учится переключать осознание между областями относительной легкости и областями дискомфорта и дистресса.

Подобное переключение приводит к одному из самых важных воссоединений с врожденной мудростью тела – маятникообразным колебаниям, естественному ресторативному ритму сокращения и расширения, свойственному нашему организму, который говорит: все, что мы чувствуем, ограничено по времени… а потому страдание не будет длиться вечно. Колебание маятника проносит все живые существа через сложные ощущения и эмоции. Более того, не требует усилий; будучи врожденным, оно является нашим неотъемлемым свойством. Колебания маятника – это первичный ритм, движение от сжатия к расширению – и обратно к сжатию, со стремлением к постепенному, все большему и большему расширению (см. рис. 5.2). Это непроизвольное внутреннее возвратно-поступательное качание между двумя полярностями. И именно оно смягчает остроту таких сложных ощущений, как страх и боль.

Человеческую способность преодолевать «плохие» и трудные ощущения, открываясь ощущениям расширения и «добра», невозможно переоценить: она имеет решающее значение для исцеления травмы и страданий. Клиенту жизненно важно узнать и прочувствовать этот ритм. Его равномерные приливы и отливы говорят о том, что, независимо от того, насколько плохо вы себя ощущаете (в фазе сжатия), за этим неизбежно последует расширение, принося чувство высвобождения, облегчения и потока. В то же время слишком быстрое или значительное расширение может напугать клиента, заставив его резко сжаться в ответ на ощущаемое расширение. Следовательно, психотерапевту необходимо модерировать масштаб и темп этого ритма. Когда клиент осознает, что движение и поток несут в себе возможность, он начинает двигаться вперед во времени, принимая и интегрируя текущие ощущения, ранее его подавлявшие.

Рис. 5.2. Тут представлен цикл расширения и сжатия в процессе маятникообразного колебания. Осознание наличия этого ритма жизненно важно для человека. Это позволяет ему понять: все, что он чувствует, изменится. Восприятие колебательного движения направляет и постепенно высвобождает (разряжает) сдерживаемые «травмирующие энергии», что приводит к разнообразным телесным ощущениям и успешному разрешению травмы.

Рассмотрим три универсальные ситуации, в которых проявляется врожденная способность маятникообразных колебаний возвращать чувство облегчения и поток жизни: (1) Все мы наблюдали безутешную боль ребенка, который после неудачного падения с криком бежит в объятия матери. Через некоторое время он начинает вновь интересоваться окружающим миром, затем стремится на мгновение вернуться в безопасное убежище (возможно, оглянувшись на мать или установив с ней связь через прикосновение); и затем, наконец, возвращается к игре, будто ничего и не происходило. (2) Представьте взрослого человека во власти мучительной реакции на внезапную потерю любимого. Человек способен впасть в депрессию, чувствуя, что это переживание будет продолжаться вечно и приведет к его собственной смерти. Скорбь может длиться довольно долго, но при внимательном наблюдении мы увидим в ней явные приливы и отливы. Постепенно ритмические колебания между принятием и болью приводят к успокаивающему освобождению от тяготящих чувств и возвращению к жизни. (3) Наконец, вспомните, когда в последний раз, находясь за рулем, были как никогда близки к автокатастрофе. Ваши нервы были на пределе от страха (волосы стояли дыбом) и ярости, сердце бешено колотилось и, казалось, готово взорваться в груди. Затем нахлынувшая волна облегчения напомнила, что весь ужас несчастного случая миновал. За этим облегчением обычно следует повторный «флешбэк» о близкой катастрофе, который провоцирует очередной приступ испуга меньшей интенсивности, а за ним – волна восстанавливающего облегчения. Данный восстановительный ритм возникает непроизвольно, обычно неосознанно, в конце концов позволяя нам вновь сосредоточиться на текущей задаче. Таким образом, маятникообразное колебание позволяет восстановить равновесие и вернуться к повседневной жизни.

Когда этот естественный процесс восстановления жизнестойкости парализован, его необходимо мягко и постепенно пробуждать. Механизмы, регулирующие настроение, жизненную силу и здоровье человека, обусловлены колебаниями. Когда человек ощущает этот колебательный ритм, в нем создается по крайней мере приемлемый баланс между приятным и неприятным. Он узнает: что бы он ни чувствовал (и каким бы ужасным это ни казалось), это продлится от нескольких секунд до нескольких минут. И неважно, насколько неприятным может быть конкретное ощущение или эмоция, знание, что оно изменится, освобождает от чувства обреченности. Мозг регистрирует новый опыт, снижая тем самым предрасположенность к тревоге/поражению. Нервная система, где раньше царили сокрушающая неподвижность и бессилие, возвращается к равновесию. Мы перестаем воспринимать все как опасное, и постепенно, шаг за шагом, двери восприятия открываются для новых возможностей. Мы готовы к следующим шагам.

Шаг 4

«Титрование»

Шаги 3 и 4 – колебания маятника и титрование – образуют взаимосвязанную диаду, позволяющую безопасно получать доступ к важным, обусловленным выживанием, высокоэнергетическим состояниям и интегрировать их. Вместе они позволяют переработать травму без перегрузок и, следовательно, без ретравматизации.

Во время шагов 5, 6 и 7 достигается постепенное восстановление активных защитных реакций – наряду с тщательно калиброванной прекращением реакции неподвижности. Это, наряду с высвобождением связанной энергии, уменьшает гипервозбуждение. Вместе эти шаги лежат в основе трансформации травмы. Выход из состояния неподвижности, как правило, сопровождается интенсивными ощущениями, обусловленными возбуждением, наряду с мощными эмоциями ярости и отчаянной попыткой бегства. Именно по этой причине процесс исцеления должен осуществляться небольшими шагами.

Для обозначения постепенного, поэтапного процесса пересмотра травмы я использую термин титрование. Он схож с определенными химическими реакциями. Рассмотрим две стеклянные колбы, одна из которых наполнена соляной кислотой (HCl), а другая – щелочью (NaOH). Эти чрезвычайно агрессивные вещества (кислота и щелочь соответственно) вызвали бы сильный ожог, опусти вы палец в любой из стаканов; на самом деле, если бы вы оставили палец там на несколько мгновений, он бы просто растворился, поскольку оба химических вещества чрезвычайно едкие. Допустим, вы захотели сделать эти жидкости безопасными, нейтрализовав их; и если бы немного разбирались в химии, то могли бы смешать их в нужных пропорциях, получив в результате безвредную смесь воды и обычной поваренной соли, двух основных строительных блоков живой природы. Эту реакцию можно записать как HCl + NaOH = NaCl + H_2О. Если бы просто смешали, получили бы мощный взрыв, который наверняка ослепил бы вас и любых других людей в лаборатории. Но если бы воспользовались стеклянным (запорным) клапаном, могли бы добавлять одно из химических веществ в другое по одной капле за раз. И с каждой каплей происходила бы небольшая реакция, напоминающая «шипение Алка-Зельцера», которая быстро успокаивалась бы. Так и повторялась бы одна и та же мини-реакция (см. рис. 5.3). Наконец, после определенного количества капель, начнут образовываться вода и кристаллы соли. При нескольких титрованиях вы неизбежно будете получать одинаковую нейтрализующую химическую реакцию, только без взрыва. Это эффект, которого мы хотим достичь при разрешении травмы: имея дело с потенциально разрушительными силами, психотерапевт должен тем или иным образом нейтрализовать ощущения интенсивной «энергии», примитивные эмоциональные состояния ярости и отчаянного бегства, не вызывая при этом взрывной реакции.

Рис. 5.3. Титрование в химической лаборатории – способ соединения двух агрессивных и потенциально взрывоопасных веществ путем постепенного, контролируемого смешивания, при котором происходит постепенное преобразование реагентов.

Шаг 5

Восстановить активные реакции

Во время аварии, когда меня отбросило на лобовое стекло автомобиля, моя рука напряглась, чтобы отразить удар по голове. Количество энергии, затрачиваемой на подобную защитную реакцию, огромно; мышцы напрягаются максимально в попытке противостоять смертельному удару. Кроме того, в тот момент, когда мое плечо врезалось в стекло и меня подбросило в воздух, а затем швырнуло на дорогу, тело обмякло.

Когда мышцы вот так «сдаются» и обмякают, вы чувствуете себя беспомощным и побежденным. При этом ставшие дряблыми (гипотонические) мышцы все еще передают сигналы, чтобы защитить вас, даже если сами «потеряли» силу, тонус и способность делать это.

Наша сенсомоторная память достаточно стабильна и готова выполнять приказы, чтобы обеспечить защиту и безопасность. В моем случае, благодаря интероцептивному осознанию, система активных связей постепенно восстановилась, и энергия начала возвращаться в руки. Я позволил мышцам делать то, что они «хотели» и были готовы сделать за мгновение до удара, прежде чем впали в состояние беспомощности. Осознание этого позволило мне испытать растущее чувство силы. Аналогичным образом двадцатичетырехлетняя Нэнси (самая первая клиентка по работе с травмой из главы 2) и я, сами того не желая, обнаружили: теперь (вместо того, чтобы и дальше чувствовать подавление со стороны хирургов, пережитое ею в возрасте четырех лет) она может избежать того, чтобы ее удерживали и пугали. Эти новые переживания противоречили переживаниям беспомощного ужаса и исцеляли.

Вкратце, способ восстановления этих активных реакций самозащиты заключается в следующем: специфические паттерны напряжения (переживаемые через интероцептивное осознание) «подсказывают» определенные движения, которые затем могут проявиться как микродвижения. Положение, которое мои руки самопроизвольно приняли во время аварии, защитило голову от удара о лобовое стекло, а затем от удара о тротуар. Позже, в машине «Скорой помощи», я вернулся к этим инстинктивным рефлекторным движениям и завершил их посредством осознания ощущений – процесса, при котором сознательно ощутил активацию мышечных волокон, когда тело готовилось к соответствующему движению. Ранее эти движения не завершились и, кроме того, оставались неосознанными. Сильный удар сначала о лобовое стекло, а затем о тротуар прервал проявление мышечных рефлексов, в результате чего я остался с обмякшими и сокращенными мышцами и огромным запасом непроявленной энергии. Вместо того чтобы чувствовать себя беспомощной жертвой ужасного события, я восстановил в себе мощное чувство свободы воли и компетентности. Кроме того, восстановление защитных реакций автоматически снижает энергию гнева. Иначе говоря, взрывная энергия, которая могла проявиться в ярости и отчаянном, ненаправленном бегстве, теперь направилась в эффективную, направленную, здоровую агрессию.

Восстановление сил и расширение собственных возможностей – непосредственное следствие устранения физически переживаемого чувства поражения и беспомощности, а также восстановления биологически значимой активной защитной системы. Подобный пересмотр травмы (как мы увидим в шаге 6) помогает избавиться и от укоренившегося чувства вины и самоосуждения, которые могут быть побочными продуктами чувства беспомощности и подавленного/диссоциированного гнева. Получив доступ к активному и мощному переживанию своего опыта, можно противостоять пассивности паралича и упадка.

Из-за ключевой важности восстановления этих утраченных (скорее, закупоренных) инстинктивных активных реакций при исцелении травмы я – даже рискуя повториться – рассмотрю эту тему под несколько иным углом зрения. Можно сказать, что переживание страха проистекает из примитивных реакций на угрозу, когда побег срывается (т. е. каким-либо образом – фактическим или воспринимаемым – предотвращается или встречает противодействие). Вопреки тому, что можно было бы ожидать, если первичные реакции человека – «бей или беги» (или иные защитные действия) – не встречают препятствий и проявляются свободно, человек не обязательно испытывает страх, скорее это чистые и мощные, первобытные ощущения борьбы или бегства. Напомним, первичная реакция на угрозу предполагает мобилизацию для этого. Только когда реакция терпит неудачу, она «по умолчанию» переходит в ту, когда человек «цепенеет от страха» или от беспомощности отключается и падает в обморок.

В моем случае, в машине «Скорой помощи», именно в конечностях – в микродвижениях рук, которые хотели подняться, чтобы защитить голову от смертельной травмы, – я впервые ощутил переживание, противоречащее моему ощущению беспомощности. Для Нэнси это стали ощущения в ногах, спасающихся бегством от хирургического скальпеля. В обоих случаях осознанное прочувствование активных рефлексов самозащиты принесло физическое ощущение свободы и силы. Вместе эти переживания противостояли нашему чувству подавляющей беспомощности. Шаг за шагом наши тела узнавали, что мы не были беспомощными жертвами, что мы преодолели испытания и остались невредимыми и живыми вплоть до самых глубин нашего существа.

По мере восстановления активных защитных реакций (которые уменьшают страх) человек начинает ощущать, что, испытывая физические ощущения паралича, он испытывает все меньше и меньше страха – и каждый раз травма ослабляет хватку. При подобном телесном инсайте интерпретация произошедшего разумом, значение этого для жизни человека и понимание того, кто он есть, претерпевают глубокие изменения.

Шаг 6

Отделить страх от неподвижности

Мои клинические наблюдения, основанные более чем на четырех десятилетиях работы с тысячами клиентов, привели к твердому пониманию: «физиологическая» способность входить во врожденную (запрограммированную) реакцию неподвижности, а затем выходить из нее является ключом как к предотвращению длительных и изнурительных последствий травмы, так и к излечению даже глубоко укоренившихся симптомов. По сути, это достигается путем отделения чувства страха и беспомощности от (обычно ограниченной по времени) биологической реакции неподвижности, как это было описано в главе 4. Для травмированного человека возможность прикоснуться к собственным ощущениям неподвижности, даже на краткий миг, восстанавливает процесс терминации данного состояния и позволяет начать «рассоединение» страха и оцепенения.

Не менее важным в разрешении травмы является терапевтическое сдерживание, позволяющее не допускать резкого рассоединения. Как и в случае с нетитрованной химической реакцией, резкое рассоединение может стать взрывоопасным, пугающим и потенциально грозить клиенту ретравматизацией. Посредством титрования клиент постепенно входит в состояние неподвижности и выходит из него много раз, каждый раз возвращаясь к успокаивающему равновесию («как шипение Алка-Зельцера»). При выходе из состояния неподвижности происходит «инициация огнем»: высвобождаются интенсивные, насыщенные энергией ощущения, биологически связанные с отчаянным, ненаправленным бегством и яростной контратакой. Понятно, что человек обычно боится как входить в неподвижность, так и выходить из нее, особенно когда не осознает пользы. Давайте глубже исследуем эти страхи.

Страх оказаться в состоянии неподвижности. Мы избегаем ощущений неподвижности из-за их силы, а также из-за того, насколько беспомощными и уязвимыми мы при этом себя ощущаем. Некоторые состояния даже сходны с состоянием смерти. Если мысль о чем-то столь обыденном, как вынужденное неподвижное сидение в кресле стоматолога, заставляет вас вздрогнуть, вы поймете всю сложность добровольного перехода в режим неподвижности. Вы легко сможете представить ужас попадания в ловушку, из которой нет возможности выбраться. Для травмированных или страдающих тревожным расстройством людей необходимость лежать неподвижно во время МРТ или компьютерной томографии может быть просто кошмарной. Для детей выдержать эти процедуры иногда еще сложнее. Безмолвное сидение за партой, без возможности пошевелиться несколько часов подряд, – испытание для любого подростка. Для тревожного или «чувствительного» ребенка это может быть невыносимо и даже способствовать развитию синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Это особенно актуально для детей, кому пришлось подвергнуться процедуре иммобилизации, например если требовалось наложить гипсовую повязку или металлические брекеты для ортопедической коррекции бедер, голеней, лодыжек или ступней на том этапе развития, когда ребенок обычно учится ходить, бегать и исследовать мир.

Даже взрослым, практикующим медитацию, часто трудно усидеть на месте. Тем немногим счастливчикам, которые способны забраться в теплую постель и, полежав абсолютно неподвижно, быстро погрузиться в восстанавливающий сон, поистине даровано самое драгоценное благословение. Однако для многих (возможно, даже для большинства) отход ко сну часто сопряжен с тревожностью и беспокойством и сам по себе может превратиться в кошмар. В отчаянии вы можете попытаться лежать неподвижно, «считая овец». Голова идет кругом, вы не в состоянии расслабиться и отдаться в ждущие объятия Морфея. Кроме того, когда некоторые люди просыпаются во время фазы быстрого сна (или вскоре после нее), их тела все еще буквально парализованы неврологическими механизмами, предназначенными воспрепятствовать бегу или борьбе (или даже активному движению) во сне, – для самозащиты и предотвращения причинения вреда кому-либо еще. Пробуждение от этого, вполне естественного, «сонного паралича» может быть ужасающим, особенно когда человек ощущает, что отделяется от тела, что часто сопровождает неподвижность. Некоторые воспринимают паралич во время фазы быстрого сна как любопытный, приятный, даже «мистический» внетелесный опыт. Для тех, кто воспринимает подобное явление как нечто пугающее, типичны панические реакции. Для травмированных людей потенцированная страхом неподвижность – мучительный спутник как днем, так и ночью.

Хотя избегание неподвижности понятно, у этого есть цена. От каких бы переживаний вы ни отворачивались, мозг-тело регистрирует их как опасные; или, говоря простыми словами, «то, чему мы сопротивляемся, имеет тенденцию сохраняться».

Таким образом, освященное столетиями выражение «время лечит» неприменимо к травме. В краткосрочной перспективе подавление ощущений, сопутствующих неподвижности, кажется (склонному к отрицанию разуму) надежным способом сдерживания паралича и беспомощности. Однако со временем становится очевидно: подобные маневры терпят полный провал. Этот «не вынесенный из избы сор» вкупе с избеганием не только продлевает неизбежное, но зачастую приводит к встрече с неподвижностью еще более пугающей. Наш разум, осознавая степень сопротивления, в ответ начинает интерпретировать это как очередное свидетельство опасности. Если, с другой стороны, человек способен воспользоваться жизненно важными методами титрования и колебания маятника, он может мягко и ненадолго прикоснуться к этой смертоподобной пустоте, не боясь разрушить себя. То есть можно сказать, что реакция неподвижности способна двигаться вперед во времени к естественной терминации в самопроизвольном ритме.

Страх выхода из состояния неподвижности. В дикой природе, когда животное-жертва выдает реакцию неподвижности, оно некоторое время остается недвижимым. Затем, так же легко, как перестало двигаться, оно дергается, оценивает обстановку и убегает. Если же хищник остался и видит, что жертва возвращается к жизни, у истории совсем иной конец. Когда жертва возвращается к жизни и видит, что хищник здесь и готов ко второй (на этот раз смертельной) атаке, она либо впадает в неуемную ярость и контратакует, либо пытается спастись лихорадочным бегством, не выбирая направления. Таким образом, мы наблюдаем реакцию бурную и «бессмысленную». Как я упоминал в главе 4, однажды я видел, как мышь контратаковала кошку, которая играла с ней (периодически выводя из оцепенения и вновь пугая), а затем убежала от совершенно ошеломленной кошки, напомнившей мне кота Тома из мультфильма «Том и Джерри». Как и обездвиженное животное (в присутствии хищника) выходит из состояния паралича готовым к яростной контратаке, так и травмированный человек резко переходит от оцепенения и отключки к гипервозбуждению и ярости. Страх перед яростью и связанными с ней гиперинтенсивными ощущениями препятствует удовлетворительному выходу из неподвижности в отсутствие обучения, подготовки, титрования и руководства.

Страх гнева – это, кроме прочего, еще и страх насилия, как по отношению к другим, так и по отношению к себе. Выходу из состояния неподвижности препятствует следующая противоречивая двойственность: чтобы вернуться к нормальному существованию, человеку необходимо испытать ощущения ярости и перевозбуждения. В то же время эти ощущения предполагают возможность причинения смертельного вреда. Эта возможность препятствует устойчивому контакту с ощущениями, приносящими облегчение от переживания неподвижности, тем самым приводя к разрешению состояния. Вспомните предвидение Кальбаума (в главе 4), когда он писал в 1874 году: «В большинстве случаев кататонии предшествуют горе и тревога, а также, как правило, депрессивные настроения и аффекты, направленные против самого пациента». Поскольку гнев, связанный с прекращением неподвижности, является одновременно интенсивным и потенциально насильственным, зачастую травмированные люди непреднамеренно обращают его против себя – в форме депрессии, ненависти к себе и самоповреждения.

Неспособность преодолеть реакцию неподвижности порождает невыносимую фрустрацию, стыд и разъедающую ненависть к себе. Психотерапевт должен осторожно подходить к этому гордиеву узлу и распутывать его с помощью целенаправленного и тщательного титрования, направляя переживание состояния в ритме маятника, опираясь на решимость помочь пациенту пережить и принять сильные агрессивные ощущения. Таким образом, пациент может выйти из состояния «убей – или будешь убит». По мере того, как человек начинает постепенно открываться принятию своих сильных ощущений, у него повышается способность к здоровому проявлению агрессии, переживанию удовольствия и доброты.

Таким образом, неудивительно, что травмированный человек, будучи социальным животным, сжимается и борется с гневом. Но посмотрим на совокупные последствия. Требуется огромное количество энергии (для и без того напряженной системы), чтобы сдерживать ярость и другие примитивные эмоции. Это «обращение» гнева против самого себя и необходимость защищаться от его проявлений приводят к изнуряющему чувству стыда и в конце концов к внутреннему истощению. Подобная инволюция добавляет еще один уровень сложности и кажущейся ригидности гнетущему травматическому состоянию. По этим причинам возрастает важность титрования, как средства прерывания самовоспроизводящегося «цикла стыда».

В случаях растления и при других формах жестокого обращения, имевших место в прошлом, основа для самобичевания при более поздних травмах, случившихся во взрослом возрасте, уже заложена. Действительно, поскольку неподвижность воспринимается как пассивная реакция, многие жертвы растления и изнасилования испытывают огромный стыд за то, что не смогли успешно противостоять нападавшим. Подобное восприятие вкупе с всепоглощающим чувством поражения может возникать независимо от реальности ситуации: относительный размер нападающего при этом не принимается в расчет, равно как и тот факт, что неподвижность, возможно, даже защитила жертву от дальнейшего причинения вреда или, возможно, смерти[32]. И я не говорю о дополнительном покрове замешательства и стыда, неизбежно возникающем при сложной динамике секретности и предательства в случаях инцеста.

По мере того как травмированные люди начинают вновь обретать чувство контроля, собственной значимости и силы, они постепенно приходят к самопрощению и самопринятию. Приходят к сострадательному осознанию, что неподвижность и ярость – биологически обусловленная, инстинктивная необходимость, а вовсе не, например, изъян характера, которого следует стыдиться. Они осознают свою ярость как универсальную силу и способ повлиять на ситуацию, силу, встающую на защиту жизни, которую теперь необходимо обуздать и использовать во благо себе. Из-за огромной важности этого для исцеления травмы повторюсь: страх, питающий неподвижность, можно в общем и целом разделить на два отдельных страха: страх оказаться в неподвижности, представляющий страх паралича, попадания в ловушку, беспомощности и смерти; и страх выйти из неподвижности, интенсивной энергии контратаки, вызванной яростью. Зажатая между двух «огней» (входа и выхода) неподвижность упрямо отталкивает противоядие, так что кажется невозможным прорваться сквозь сопротивление. Однако когда опытный психотерапевт помогает клиенту отделить страх от неподвижности, восстанавливая «самостоятельную терминацию неподвижности», способность клиента двигаться вперед во времени становится щедрой наградой для обоих. Ощущение «движения вперед» рассеивает страх, загнанность в ловушку и беспомощность, разрывая бесконечную петлю обратной связи из ужаса и паралича.

Когда мы говорим о рассоединении страха и ощущения неподвижности, вы можете озадачиться и спросить: а куда девается страх? Короткий и неожиданный ответ заключается в том, что при работе методом титрования «страха» просто не существует как самостоятельного феномена. Настоящего острого страха, возникавшего во время травмирующего события, больше не существует. Однако происходит вот что: человек провоцирует и закрепляет новое состояние страха (буквально пугает сам себя), становясь сам для себя самоназначенным хищником и пытаясь бороться с остаточными ощущениями неподвижности и ярости. В то время как сам по себе паралич не обязательно страшит, пугающим воспринимается наше сопротивление чувству парализованности или ярости. Поскольку мы не знаем, что это временное состояние, и тело не осознает, что мы уже в безопасности, мы застреваем в прошлом и не присутствуем в настоящем времени. Метод маятника помогает преодолеть сопротивление. Прислушаемся к словам участника джагг-группы 1960-х Дэна Хикса и его группы Hot Licks: «Я боюсь самого себя… Я не стану себя пугать».

Во время психотерапии постепенное (дозированное) продвижение или «поступательное титрованное переживание» происходит, пока страх (который теперь отступает на задний план) не сменится полным переживанием реакции неподвижности. Часто человек замечает это физическое ощущение и подтверждает его: «Я чувствую себя парализованным, будто не могу пошевелиться», или «такое чувство, что я мертв», или даже «забавно – я мертв, но это меня не пугает». Кроме того, люди могут испытывать блаженные состояния, подобные тем, о которых сообщается в исследованиях, посвященных околосмертным переживаниям. Выходя из неподвижности, люди могут сообщать, что ощущают «покалывающие вибрации по всему телу» или: «я чувствую себя живым и реальным». Когда естественная, запрограммированная в теле, реакция парализующей неподвижности проходит естественным образом, человек чувствует «чистую энергию», открывает источник экзистенциального успокоения, трансформирующей благодарности и жизненной силы. Поэт-мистик Уильям Блейк указывал на внутреннюю взаимосвязь между энергией и телом: «То, что называется Телом, есть часть Души, распознаваемая посредством пяти чувств, которые являются главными вратами Души в этой жизни. Энергия – это единственная жизнь, и она исходит от Тела… а энергия есть чистое блаженство».

Шаг 7

Снять состояние возбуждения,

высвобождая огромную энергию выживания,

мобилизованную для действий по сохранению жизни

Когда при выходе из состояния неподвижности пассивные реакции человека сменяются активными, происходит особый физиологический процесс: по телу прокатываются волны непроизвольной дрожи, за которыми следуют спонтанные изменения в дыхании – от напряженного и поверхностного до глубокого и расслабленного. Эти реакции служат для высвобождения огромной энергии, которая, хотя и была мобилизована при подготовке организма к борьбе, бегству или иной самозащите, не задействовалась в полной мере в момент инцидента в прошлом. (Смотрите в главе 1 мой опыт подобных реакций после несчастного случая, а в главе 2 – опыт Нэнси по высвобождению энергии возбуждения, обусловленной удалением миндалин в раннем детстве и проявившейся в усилении определенной симптоматики.) Возможно, проще всего представить высвобождение энергии, призвав на помощь аналогию из физики. Вообразите пружину, прочно прикрепленную к потолку над вами. К свободному концу прикреплен груз (см. рис. 5.4). Вы поднимаете руку и притягиваете его, растягивая пружину и создавая в ней потенциальную энергию. Затем, когда отпускаете, груз совершает колебания вверх и вниз, пока не разрядится вся энергия пружины. Таким образом, потенциальная энергия, содержащаяся в пружине, преобразуется в кинетическую энергию движения. Пружина останавливается, когда накопленная потенциальная энергия, преобразованная в кинетическую, полностью разряжается.

Рис. 5.4. Растяжение пружины увеличивает ее потенциальную энергию. При отпускании пружины потенциал преобразуется в кинетическую энергию, которая разряжается, и равновесие восстанавливается.

Сходным образом ваши мышцы заряжаются энергией («растягиваются»), готовясь к действию. Однако когда мобилизация не реализуется (будь то посредством борьбы/бегства или в виде какой-то иной защитной реакции: замирания, «изворачивания», отступания или уклонения), потенциальная энергия «сохраняется» как незавершенный процесс в имплицитной памяти сенсомоторной системы. Когда, посредством общего или специфического стимула, активируется сознательная или бессознательная ассоциация с исходным инцидентом угрозы жизни, все действовавшие тогда гормональные и химические «воины» организма вновь приводят в готовность мышцы, как если бы первоначальная угроза все еще существовала. Позже эта энергия может высвободиться в виде дрожи и вибрации. Рискуя впасть в излишнее упрощенчество, я могу сказать, что посредством эффективных действий и/или дрожи должно быть высвобождено количество энергии (возбуждения), приблизительно равное тому, что мобилизовалось для борьбы или бегства. У одних это может происходить ярко и драматично, как в случае с Нэнси (глава 2), в то время как у других практически незаметно – в виде легких фасцикуляций и/или изменения температуры кожи. Наряду с активациями вегетативной нервной системы, реакции самозащиты, неполным образом проявленные во время инцидента (и сохранявшиеся в виде потенциальной энергии), часто высвобождаются посредством микродвижений. Они почти незаметны и иногда называются «пред-движениями»). Таким образом, шаги с 4-го по 7-й взаимосвязаны между собой.

Шаг 8

Восстановить саморегуляцию и динамическое равновесие

Прямым следствием высвобождения энергии выживания, мобилизованной для борьбы или бегства, является необходимость восстановления равновесия (как в предыдущем примере с пружиной). Французский физиолог девятнадцатого века Клод Бернар, считающийся отцом экспериментальной физиологии, ввел термин гомеостаз, чтобы описать «постоянство внутренней среды [milieu intérieur] в качестве условия свободной и независимой жизни». Более ста пятидесяти лет спустя это остается основополагающим и определяющим принципом сохранения и поддержания жизни. Однако поскольку равновесие не статичный процесс, вместо термина «гомеостаз» я буду использовать «динамическое равновесие» для описания происходящего, когда нервная система становится сверхвозбужденной в ответ на угрозу, а затем «перезагружается», чтобы снова возбудиться, перезагрузиться и так далее. Постоянная перезагрузка не только восстанавливает уровень возбуждения, существовавший до возникновения угрозы, но и способствует переходу в состояние (процесс) расслабленной бдительности. Со временем это способствует формированию здоровой жизнестойкости. Наконец, интероцептивное чувство равновесия, ощущаемое внутренними органами и в вашей внутренней среде, проявляет себя как целительное ощущение благости: это присутствующее фоном ощущение того, что – невзирая на чувства в данный момент, каким бы ужасным ни было расстройство или неприятное возбуждение – внутри организма есть надежная опора.

Шаг 9

Переориентировать клиента на окружающую среду,

существующую здесь и сейчас

Травму с полным основанием можно определить как нарушение способности человека ориентироваться в настоящем времени и надлежащим образом взаимодействовать с другими людьми. Наряду с восстановлением динамического равновесия восстанавливается способность к присутствию, к пребыванию «здесь и сейчас». Вместе с этим приходят желание и способность к социальной вовлеченности.

Способность к социальному взаимодействию имеет серьезные последствия для здоровья и счастья. В раннем детстве мы подключены к социальной вовлеченности с родителями и находим в этом волнение и радость. Увлеченность родным человеком распространяется далее – и на окружающую среду, и на ощущение «новизны». Цвета становятся яркими, а формы и текстуры воспринимаются так, будто видишь их впервые, – настоящее чудо разворачивающейся жизни.

Кроме того, система социальной вовлеченности содержит успокоение, являясь, по сути, своеобразной встроенной защитой, противостоящей захвату организма человека симпатической системой возбуждения и/или заморозке более примитивной системой аварийного отключения. Отдел нервной системы, отвечающий за социальную вовлеченность, является, если можно так выразиться, кардиозащитным и иммунопротекторным. Возможно, именно поэтому у людей с сильными личными связями здоровье лучше и живут они дольше. Они также не теряют когнитивные навыки в пожилом возрасте. Действительно, в одном исследовании, посвященном изучению влияния игры в бридж на уменьшение симптомов деменции, сделали вывод: основной независимой переменной здесь является социализация (а не вычислительные навыки как таковые)[33]. И наконец, быть вовлеченным в мир социума – значит не только быть вовлеченным в то, что происходит здесь и сейчас, но испытывать чувство сопричастности и безопасности. Таким образом, освобождение клиента от пагубной изоляции, которую создают страх и неподвижность, в конечном счете может принести не только избавление от изнуряющих симптомов, но и возможность генерировать энергию для установления полезных и созидательных связей и взаимоотношений.

Карта, возможно, и не является территорией, но она, несомненно, поможет вам сориентироваться.

Я (П. Левин)

6

Карта для терапии

Древние бессловесные голоса

Как географическая карта полезна для поиска определенной части города, так и карта человеческого организма[34] важна для навигации по ландшафту травмы и ее исцеления. Новаторская работа Стивена Порджеса, директора Центра изучения мозга и тела при отделении психиатрии университета Иллинойс, представила наглядную, функциональную и внушительно обоснованную «карту сокровищ» психофизиологических систем, управляющих травматическим состоянием. Эти же системы опосредуют базовые чувства благости и сопричастности. Поливагальная теория эмоций Порджеса наглядно объясняет пути исцеления и интеграции, описанные в главе 5. Кроме того, его модель дает понимание, почему некоторые распространенные подходы в психотерапии травмы часто терпят неудачу.

Вкратце теория Порджеса гласит: общее состояние нервной системы и, следовательно, соответствующее поведение и эмоции у человека определяются тремя основными подсистемами – генераторами нервной энергии. Самая примитивная из них (насчитывающая около 500 млн лет) берет свое начало у ранних видов рыб[35]. Функция этой примитивной системы – обездвиживание, сохранение обмена веществ и отключение. Мишенями для ее воздействия являются внутренние органы. Следующая в эволюционном развитии – симпатическая нервная система. Эта комплексная система возбуждения возникла у рептилий около 300 млн лет назад. Ее функция – мобилизация и активизация действий (например, при борьбе или бегстве); ее целевыми мишенями в организме являются конечности. Наконец, третья и филогенетически самая новая система (возникшая около 80 млн лет назад) существует лишь у млекопитающих. Эта нейронная подсистема демонстрирует тонкую настройку, прежде всего у приматов, где она опосредует сложное социальное поведение и привязанность. Данная ветвь парасимпатической нервной системы регулирует так называемый блуждающий, или «умный», нерв млекопитающих, нейроанатомически связанный с черепно-мозговыми нервами, отвечающими за выражение лица и вокализацию. Эта не так давно обретенная нами система активирует бессознательно управляемые мышцы горла, лица, среднего уха, сердца и легких, которые в совокупности выражают наши эмоции как другим, так и нам самим. Эта наиболее совершенная система управляет взаимоотношениями, привязанностями и сближением, а также обслуживает эмоциональный интеллект. На рисунке 6.1 представлены основные нервные подсистемы у млекопитающих. Для получения более подробной информации смотрите Диаграмму Б, где показано сложное «блуждание» блуждающего нерва, влияющее на большинство внутренних органов. Основные функции этих филогенетических систем кратко представлены на рисунках 6.2а–6.2d.

Рис. 6.1. Упрощенная структурная схема поливагальных компонентов

Нервная система настроена на оценку потенциального риска в окружающей среде – бессознательный процесс оценки, который Порджес называет «нейроцепцией»[36]. Если человек воспринимает окружающую среду как безопасную, его система социальной вовлеченности подавляет более примитивные лимбические и стволовые структуры мозга, управляющие реакциями «бей или беги». После того как вы слегка испугались, вас, например, может успокоить другой человек – сродни тому, как мать говорит ребенку: «Все в порядке, просто подул ветер».

Как правило, при опасности или будучи расстроенным человек в первую очередь смотрит на других, желая привлечь к происходящему их лица и голоса, а также передать чувства, чтобы обеспечить коллективную безопасность. Это называется «поведением на основе привязанности». Привязанность – практически единственная защита, которая есть у маленьких детей, поскольку они обычно не могут защитить себя, давая отпор или убегая. Привязанность в целях безопасности – это общая стратегия выживания млекопитающих и приматов против хищников. Когда сталкиваетесь с угрозой большой толпы, вероятность, что вас «прикончат», снижается. Кроме того, если вам угрожает кто-то из собственной группы, можете сначала попытаться «решить все полюбовно», прежде чем прибегать к драке или бегству. Однако когда «просоциальное» поведение не помогает справиться с ситуацией угрозы, в дело вступает менее развитая система. Мы мобилизуем реакцию «бей или беги».

Рис. 6.2а. Рисунок демонстрирует, на какую часть тела воздействует каждая из эволюционных подсистем.

И наконец, в этой «иерархии реакций по умолчанию, – когда ни одна из сравнительно недавно приобретенных в ходе эволюционного развития систем (социальная вовлеченность или бей/беги) не решает ситуацию или когда смерть кажется неизбежной – задействуется система последнего шанса. Самая примитивная, управляющая неподвижностью, отключением и диссоциацией, берет на себя управление, сводя на нет все предыдущие усилия по выживанию[37].

Концепция иерархий реакций по умолчанию, впервые описанная выдающимся неврологом конца девятнадцатого века Хьюлингсом Джексоном, остается фундаментальным принципом неврологии[38] и является исходной в теории Порджеса. По сути, Джексон заметил, что, когда мозг получает травму или испытывает стресс, он откатывается к менее совершенному, эволюционно более примитивному уровню функционирования. Если затем следует восстановление, регресс обратится вспять, вновь возвращая человека к более совершенным способам функционирования. Это пример «восходящего процессинга», столь важного в терапии травмы.

Рис. 6.2b. Здесь показана нервная регуляция в трех филогенетических системах: осуществляемая примитивным блуждающим нервом, симпатической/симпатоадренальной системой и «умным» блуждающим нервом (млекопитающих).

Чем примитивнее операционная система, тем больше у нее возможностей взять на себя управление всеми функциями организма. Это достигается за счет подавления более молодых и совершенных неврологических подсистем и эффективного воспрепятствования их функционированию. В частности, система иммобилизации практически полностью подавляет систему социальной вовлеченности/привязанности. Когда вы «напуганы до смерти», остается мало ресурсов для управления сложными формами поведения, задействующими привязанность и успокоение; социальная вовлеченность, по сути, отключается. Симпатическая нервная система блокирует систему социальной вовлеченности, но не столь кардинально, как система иммобилизации (самая примитивная из трех защит).

Таблица 6.1. Здесь представлены филогенетические этапы развития симпатической и поливагальной систем.

Неподвижность и гипервозбуждение – это, как я уже объяснял, реакции организма на угрозу и длительный стресс. Когда они в действии, человек чувствует опасность (в случае борьбы или бегства) и обреченность (при неподвижности) независимо от реальности внешней ситуации. Нервная система человека с трудом различает тревогу из-за потенциального источника опасности в окружающей среде – например, внезапного движения какой-то тени – и тревогу из-за давно минувшей ситуации[39]. Когда тревога возникает внутри человека (от мышц и внутренних органов), человек испытывает навязчивое стремление найти источник угрозы или (когда это невозможно) создать его – как способ объяснить самому себе, что идентифицируемый источник угрозы существует.

У людей с высокой степенью травматизации, хронически игнорируемых или подвергающихся жестокому обращению, преобладающей является система иммобилизации/отключения. С другой стороны, у тех, кто получил острую травму (обычно в результате единичного недавнего события и не имевших в анамнезе повторных травм, отсутствия заботы или жестокого обращения), преобладающей, как правило, является симпатическая система борьбы/бегства. Они обычно страдают от флешбэков и учащенного сердцебиения, в то время как у хронически травмированных обычно не наблюдается никаких изменений, а порой имеет место даже снижение частоты сердечных сокращений. Эти больные зачастую мучаются от диссоциативных симптомов, включая частую замкнутость, ощущение нереальности происходящего, деперсонализацию и различные соматические жалобы и расстройства здоровья. Соматические симптомы включают в себя: желудочно-кишечные проблемы, мигрень, некоторые формы астмы, постоянные боли, хроническую усталость и общую отстраненность от жизни.

В таблице 6.2 показано влияние филогенетических систем на увеличение (знак +) или уменьшение (знак —) активности различных систем органов.

В одном интересном исследовании активность мозга людей, страдающих от посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), регистрировалась с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) в то время, как им читали «травматический сценарий», представлявший собой красочное и подробное описание чьей-либо серьезной травмы (например, несчастного случая или изнасилования). фМРТ, сканируя локализацию и интенсивность мозговой активности, отображала ее в различных цветах[40]. Так, например, синие (холодные) цвета указывали на относительное снижение мозговой активности, в то время как красные (теплые) могли указывать на увеличение активности. Страдания добровольцев усиливались из-за того, что их головы были обездвижены и заключены в громко лязгающий металлический каркас. В ходе исследований по меньшей мере у 30 % испытуемых наблюдалось снижение активности островковой и поясной коры головного мозга. ПТСР у них характеризовался диссоциацией и (вагально обусловленной) неподвижностью. С другой стороны, около 70 % обследованных испытуемых страдали в основном от более простых симптомов повышенного возбуждения симпатической нервной системы и демонстрировали резкое повышение активности этих же областей. Островковая и поясная извилины – это части мозга, получающие сенсорную информацию от рецепторов внутри тела (интероцепция) и формирующие основу того, что мы ощущаем и осознаем как нашу идентичность. Недостаточная активность соответствует диссоциации, в то время как чрезмерная активность связана с симпатическим возбуждением.

За долгий клинический опыт я обнаружил, что многие люди (возможно, даже большинство) демонстрируют некоторые симптомы обеих систем. Проявление симптомов, по-видимому, зависит от множества факторов, в том числе от типа и тяжести травмы, перенесенной человеком, возраста, когда она произошла, и от того, какие травматические паттерны задействованы во время лечения. Наиболее вероятно, что играют роль конституциональные и гендерные факторы. Кроме того, симптомы имеют тенденцию изменяться со временем и даже в течение одного сеанса[41]. Самое главное: к лечению нужно подходить по-разному, в зависимости от того, какая из трех систем активируется во время сеанса, а какая остается бездействующей.

Чтобы эффективно направлять процесс исцеления и трансформации клиента, психотерапевт должен уметь замечать и отслеживать физиологические следы и проявления данных систем организма. Поскольку каждая из иерархических поливагальных систем имеет собственный уникальный паттерн вегетативных и мышечных проявлений, психотерапевт должен учитывать эти маркеры – цвет кожи, дыхание, позу и выражение лица, – чтобы определить, на какой стадии (неподвижность, гипервозбуждение или социальная вовлеченность) находится клиент, а также момент перехода от одной системы к другой.

Как мы видели на примере Нэнси в главе 2, пациент может «прокатиться на американских горках» между тремя эволюционными подсистемами, что требует параллельных изменений в стратегии терапии[42]. Когда, например, пациент находится в состоянии повышенного симпатического возбуждения, терапевт может наблюдать напряжение мышц передней поверхности шеи (особенно передних лестничных мышц, грудино-ключично-сосцевидных и верхних плечевых), напряженную позу, общую нервозность, бегающий взгляд, учащение сердцебиения (можно наблюдать по сонной артерии в передней части шеи), расширение зрачков, прерывистое дыхание и похолодание рук, которые могут даже казаться синюшными, особенно на кончиках пальцев, а также бледность кожи и выступание холодного пота на ладонях и лбу.

С другой стороны, человек, впадающий в отключку, часто находится в полуобморочном состоянии (и словно проваливается в районе диафрагмы), у него неподвижный или рассеянный взгляд, затрудненное дыхание, резкая замедленность движений, слабый сердечный ритм и суженные зрачки. Кроме того, кожа часто приобретает пастозный, болезненно-бледный или даже серый оттенок. И наконец, у человека с социальной вовлеченностью частота сердечных сокращений в состоянии покоя составляет 71–75 ударов, дыхание спокойное, хорошего наполнения, руки приятно теплые, зрачки слегка или умеренно расширены. Психотерапевтов, к сожалению, редко учат проводить подобные наблюдения (хотя они могут получить некоторое представление, посмотрев телесериал «Обмани меня»).

Из трех основных систем инстинктивной защиты состояние неподвижности контролируется самой примитивной физиологической подсистемой. Эта нервная система (опосредованная немиелинизированной частью блуждающего нерва) отвечает за сохранение энергии и активируется лишь при восприятии человеком неизбежности смерти – при виде смертельной угрозы извне или изнутри, например от болезни или серьезной травмы[43]. Обе ситуации требуют от человека неподвижности и сохранения жизненной энергии. Когда доминирует эта наиболее архаичная система, человек не двигается, едва дышит, голос прерывается, он слишком напуган, чтобы плакать. И остается неподвижным, готовясь либо к смерти, либо к восстановлению на клеточном уровне.

Система экстренной иммобилизации предназначена для того, чтобы функционировать быстро и только в течение короткого периода времени. При ее хронической активации человек оказывается в пространстве небытия, где фактически не живет, но и не умирает. Первая задача психотерапевта при работе с такими клиентами – помочь им мобилизовать энергию: помочь, во-первых, осознать свой физиологический паралич и отключение так, чтобы состояние нормализовалось и переключилось на (симпатическую) мобилизацию. Следующий шаг – мягко провести клиента через внезапную защитную/самозащитную активацию, лежащую в основе симпатического состояния, и вернуть его к равновесию, к тому, что происходит здесь и сейчас, и к повторному включению в жизнь.

Как правило, когда клиент начинает выходить из состояния оцепенения, включается вторая наиболее примитивная система (симпатическое возбуждение) и начинает подготовку к борьбе или бегству. Вспомните, как Нэнси перешла от симпатического возбуждения (сердцебиение бешено участилось) к беспомощному ужасу, затем резко отключилась (сердцебиение резко упало), а после перешла, наконец, к мобилизации и разрядке, активировав беговые мышцы и убежав от воображаемого тигра. Важной терапевтической задачей на этапе симпатического возбуждения/мобилизации является обеспечение того, чтобы клиент смог справиться с интенсивными ощущениями, не испытывая при этом перегрузки (я описал данный процесс в главе 5). Таким образом, они будут восприниматься как интенсивные, но управляемые волны энергии, сопровождаемые ощущениями, связанными с агрессией и самозащитой. Данные сенсорные ощущения включают в себя вибрацию, покалывание, волны тепла и холода (я описал их в главе 1 и в рассказе о Нэнси в главе 2).

Когда человек наконец в состоянии оседлать периодически взбрыкивающего коня ощущений возбуждения и начинает медленно и неуклонно их осваивать, это позволяет ему постепенно высвободить энергию, ранее направленную на поддержание симптомов гипервозбуждения. Именно начальный этап и основополагающий элемент процесса саморегуляции, а также основной ингредиент для восстановления равновесия вывел нас с Нэнси из состояния неопределенности и вернул к жизни. Только после этого система социального взаимодействия, третья эволюционная подсистема, начинает восстанавливаться и вступает в игру.

Человек, которому удалось выйти из состояния неподвижности, а затем пройти через симпатическое возбуждение, начинает испытывать исцеляющее и всепроникающее спокойствие. Наряду с ощущениями благополучия и благости, возникает потребность, даже голод, в личном контакте с другим человеком[44]. Поскольку эта потребность могла быть не удовлетворена в критически важные периоды младенчества, детства и юности (или могла быть связана со стыдом, насильственным посягательством и жестоким обращением), многие травмированные люди нуждаются в особом руководстве, чтобы преодолеть барьер интимности собственных переживаний. Подобное терапевтическое руководство осуществимо лишь тогда, когда становится физиологически возможно получить доступ к системе социальной вовлеченности, то есть нервная система больше не находится под воздействием систем иммобилизации и гипервозбуждения.

Намеренное и осознанное использование практикующим специалистом по психическому или физическому здоровью собственных искренних человеческих чувств способно оказать глубокий терапевтический эффект. Несмотря на явное доминирование системы вагальной иммобилизации и симпатического возбуждения при подавленной социальной вовлеченности, не следует недооценивать силу человеческого контакта, помогающего изменить внутреннее физиологическое состояние другого человека (посредством общения лицом к лицу и соответствующих прикосновений). Таким образом, как я уже говорил в главе 1, женщина-педиатр с добрым лицом, подсевшая ко мне после автомобильной аварии, дала проблеск надежды, в котором я нуждался в тот момент, чтобы жить дальше.

Мягкая сила человеческого лица, способного успокоить «дикого зверя», показана в фильме с красноречивым названием «Изгой». Том Хэнкс играет главного героя, Чака Ноланда, единственного выжившего в авиакатастрофе, оказавшегося на отдаленном необитаемом острове. На берег выбросило и груз с самолета, в том числе белый волейбольный мяч с логотипом Wilson. Потому он так и называет мяч «Уилсон» и назначает его своим «талисманом»[45]. К его удивлению, тот начинает жить собственной жизнью, становясь поверенным самых сокровенных мыслей Ноланда. Однажды в приступе бессильной ярости он бросает мяч в море, но затем, осознав, как сильно привязался к Уилсону, плывет за ним. Вернувшись на пляж, он с любовью рисует на круглом волейбольном мяче простые черты лица (глаза, рот и нос)[46]. Уилсон теперь становится его самым близким другом, с которым он делится тревожными мыслями, сокровенными желаниями, мучительными чувствами одиночества и отчаяния, а также радостью побед. Связь Ноланда с Уилсоном до жути напоминает осиротевших утят этолога Конрада Лоренца и их сильной привязанности (импринтинге) к белому мячику после того, как мать исчезла из их жизни, едва они вылупились из яиц. Крепко привязавшись к мячу как к суррогатной матери, они в дальнейшем предпочитали его даже живой, мягкой, покрытой перьями маме-утке.

Наконец, персонаж Хэнкса понимает, что остров, по-видимому, лежит в стороне от морских путей и его никогда не спасут, если оставаться там. Во время злополучной попытки спастись на плоту, который он сам смастерил, во время шторма Уилсона унесло, и герой был безутешен в своем горе.

Общение лицом к лицу, душа с душой – это защита от бушующих волн внутреннего смятения. Оно помогает успокоить любые эмоциональные потрясения. Таким образом, несмотря на огромную примарную мощь систем иммобилизации и гипервозбуждения, психотерапевты должны осознавать силу восприятия человеческого лица и социальной вовлеченности в восстановлении равновесия клиентов, в удовлетворении глубочайших эмоциональных потребностей человека, а также как мотивацию многих форм поведения: и сознательных, и бессознательных. Итак, чтобы не оставлять вас в неведении, Ноланд, стоящий на пороге смерти, наконец-то спасен. По возвращении домой он забирает все уцелевшие посылки и, путешествуя по стране, доставляет их законным владельцам. Да, именно так: лицом к лицу.

Лишенные контакта лицом к лицу (даже слепой от рождения человек использует руки, чтобы «видеть» других), мы (как персонаж Хэнкса) оказываемся изгоями, нас относит течением от глубочайших потребностей и чувства цели в жизни. Большинство сошли бы с ума без хоть какого-либо личного контакта. Наряду с восприятием лица, звук, интонация и ритм человеческого голоса (просодия) оказывают не менее успокаивающее воздействие. Даже для клиентов, не выносящих прямого контакта, звук голоса терапевта, похожий на воркование матери с младенцем, может восприниматься как обволакивающий и глубоко успокаивающий.

Доктор Хорвиц, ведущий специалист в области компьютерных технологий, недавно продемонстрировал голосовую систему, которая спрашивает пациентов об их симптомах и реагирует с эмпатией. Когда мать сказала, что у ребенка диарея, анимированное лицо на экране участливо ответило: «О нет, мне жаль это слышать». Это простое подтверждение успокоило женщину и помогло взаимодействовать с программой в безопасной и доверительной манере. Один из врачей сказал Хорвицу: «Это просто замечательно, что система отвечает на человеческие эмоции… У меня нет на это времени». Возможно, компьютерная система – эквивалент волейбольного мяча Чака Ноланда. Запрограммированная «эмпатия», безусловно, полезна, но это лишь жалкое подобие реальности. Это удручающая иллюстрация к растущему отчуждению постмодернистской культуры круглосуточных текстовых сообщений. В то время как многие молодые люди ежечасно общаются с десятками людей в интернете, подлинное общение лицом к лицу явно идет на убыль. Как печально и тревожно, когда врач считает, что у него нет времени для столь элементарного и полезного человеческого общения – непосредственного контакта, который помог бы обоим участникам стать человечнее. При регулярной практике это способно помочь как пациенту, так и врачу предотвратить болезнь Альцгеймера и другие формы слабоумия.

Почему терапия не дает результатов

Многие травмированные люди, особенно с хронической травмой, живут в мире, где практически нет эмоциональной поддержки, что делает их еще более уязвимыми. Пережив сокрушительные события (насильственные действия, изнасилование, хирургическую операцию, войну или автомобильную аварию), длительный период отсутствия заботы или жестокое обращение в детстве, травмированные люди, даже те, кто проживает в одном доме с другом, членом семьи или близким партнером, склонны к дистанцированию и самоизоляции. Или могут отчаянно цепляться за других в надежде, что те каким-то образом помогут и защитят. В любом случае они лишены настоящей близости – благотворного климата сопричастности, – которой мы все так жаждем и в которой нуждаемся для собственного процветания. Желая ее, травмированные одновременно боятся близости и избегают ее. Таким образом, в любом случае, цепляясь или избегая, они не в состоянии поддерживать сбалансированные, стабильные и заботливые отношения, в которых мы все нуждаемся, эгалитарные узы, охарактеризованные еврейским теологом Мартином Бубером как отношения «я-ты».

Когда одиночество становится невыносимым, травмированные люди, потерявшие связь с другими, могут искать все более нереалистичных (а иногда и опасных) «связей». Они видят в каждой возможности (или невозможности) новых отношений заботливую защиту, которая успокоит внутренние тревоги и укрепит хрупкое самоощущение. Детство, проведенное в условиях пренебрежения или жестокого обращения, предрасполагает к турбулентным отношениям. Эти люди продолжают искать любовь «совсем не в тех местах». Даже когда идеализированный (воображаемый) спаситель становится абьюзивным, человек, похоже, не замечает ранних признаков и все больше втягивается в разрушительную связь именно потому, что ему привычно, «как в семье».

Коррекция дезадаптивных паттернов – проклятие для многих специалистов по работе с травмой, которые беспомощно наблюдают, как клиентов постоянно провоцируют на саморазрушительные действия, воспроизводя первоначальную травму. Многие терапевты лелеют надежду, что каким-то образом смогут обеспечить клиентам позитивные отношения («я-ты»), способные успокоить изломанную психику клиента и вернуть израненной душе целостность. Однако часто случается так, что зависимость клиента от терапевта усиливается и полностью выходит из-под контроля, как выразительно показано в замечательном фильме «А как же Боб?» (1991). В нем Боб, «брошенный» клиент, настолько зависим, а чувства по поводу того, что его бросили, настолько невыносимы, что он, словно сыщик, выслеживает психиатра и следует за ним на Кейп-Код, куда тот отправляется с семьей в отпуск.

С другой стороны, если клиент воспринимает психотерапевта – как предполагается, фигуру-целителя – в качестве «косвенного» обидчика, вся терапия часто завершается глубоким разочарованием и/или клиентом, бурлящим от гнева. Травмированному человеку невозможно восстановить целостность благодаря лишь терапевтическим отношениям. Даже при самых благих намерениях и высокоразвитых навыках эмпатии психотерапевт нередко промахивается. Поливагальная теория и джексоновская иерархия реакций помогают понять, почему и как это происходит. Когда травмированный человек замыкается либо в реакции неподвижности, либо в системе симпатического возбуждения, функция социальной вовлеченности физиологически нарушается. Система иммобилизации, в частности, подавляет как симпатическое возбуждение, так и почти полностью может подавить систему социальной вовлеченности.

Человек, у которого подавлена система социальной вовлеченности, испытывает трудности с распознаванием положительных эмоций по лицам и позам окружающих. Он также не ощущает собственные нюансы позитивного воздействия. Ему трудно понять, можно ли доверять находящемуся перед ним человеку (представляет ли тот угрозу или безопасен, друг или враг). Согласно поливагальной теории, нахождение в состоянии отключения (неподвижности/оцепенения/коллапса) или симпатической гиперактивации («бей или беги») значительно снижает способность человека воспринимать и использовать сочувствие и поддержку. Для него не существует места, где царили бы безопасность и доброта. В той степени, в которой травмированный человек подавлен системой отключения (иммобилизации), он физиологически недоступен для контакта лицом-к-лицу и целительного обмена чувствами и привязанностью. И хотя обездвиженность редко бывает полной (как, например, при кататонической шизофрении), ее склонность подавлять жизнедеятельность и способность человека к социальной вовлеченности чрезвычайно высока. Один молодой человек так описывает свое тяжелое положение: «Я чувствую себя совершенно одиноким во вселенной, отделенным от человечества… Я даже не уверен, что существую… Каждый человек – это часть цветка, а я все еще часть корня»[47]. Неудивительно, что многие травмированные клиенты, как бы ни старались, не могут получить поддержку и заботу от благожелательных психотерапевтов – не потому, что не хотят, а потому, что застряли в примитивной реакции неподвижности с ее значительно сниженной способностью читать по лицам, телам и эмоциям, таким образом становясь как бы отрезанными от человеческой расы.

По этой причине такого клиента может быть нелегко успокоить лишь позитивными чувствами и эмпатическим отношением; он может воспринимать психотерапевта даже как потенциальную угрозу. Неспособному распознать проявления заботы на лицах и в позе других чрезвычайно трудно почувствовать, что тот или иной человек безопасен и ему действительно можно доверять. Кроме того, когда на психотерапевта изначально возлагаются большие надежды, один маленький неверный шаг или непреднамеренная неловкость с его стороны способны привести к краху всех отношений.

Когда сильно диссоциированные и замкнутые клиенты невольно сдают позиции, они испытывают дополнительные угрызения совести и стыд за себя. Измученные потерей контроля, они не принимают теплоту и безопасность, предлагаемые психотерапевтом, не откликаются на них и могут заниматься непродуктивным переносом и «отыгрыванием»[48]. Возникающий в результате внутренний разлад часто приводит как клиента, так и психотерапевта в замешательство и в состояние фрустрации, оба чувствуют, что не справляются с ролями. Клиент может воспринимать срыв как сокрушительное подтверждение собственной неадекватности, очередное звено в череде неудач (во многом существующих лишь в собственном восприятии). Психотерапевт также может ощущать себя сбитым с толку, беспомощным, неадекватным и корить себя. Такие ситуации, когда два партнера настроены друг против друга, могут легко превратиться в неразрешимый гордиев узел. Подобные терапевтические тупики в итоге приводят к прекращению лечения.

Выход

Замкнутые и диссоциированные люди находятся не «в своем теле», поскольку, как мы видели, почти не способны устанавливать реальный контакт здесь и сейчас, как бы сильно ни старались. Только когда они сначала задействуют свою систему возбуждения (в достаточной степени, чтобы это начало выводить их из состояния неподвижности и диссоциации), а затем разряжают эту активацию, для них становится физиологически возможным установить контакт с другим человеком и получить поддержку. К счастью, существует способ избежать доминирования системы иммобилизации над двумя менее примитивными системами – способ, которому должны научиться все практикующие целители.

Это терапевтическое решение подтверждается работой Ланиуса и Хоппера на базе фМРТ, о которой я упоминал ранее. Это убедительное исследование, регистрирующее активность в той части мозга, которая связана с осознанием телесных состояний и эмоций, позволяет провести четкое различие между симпатическим возбуждением и диссоциацией у травмированных людей. Область мозга, связанная с осознанием телесных состояний и эмоций, называется «правым передним островком» и расположена в лобной части лимбического (эмоционального) мозга, непосредственно под префронтальной корой – местом сосредоточения нашего наиболее рафинированного сознания. Исследование показало: во время отключения и диссоциации функции островка[49] сильно угнетены, подтвердив тем самым, что травмированные люди не способны чувствовать собственное тело, различать эмоции и даже понимать, кем они (или другой человек) являются на самом деле. С другой стороны, когда испытуемые находятся в состоянии симпатического гипервозбуждения, эта же область активизируется. Резкое повышение активности правого переднего островка является убедительным свидетельством четкой дифференциации слабого осознания тела или его полного отсутствия (при неподвижности/отключении и диссоциации) и своего рода «гиперчувствительности» при симпатическом возбуждении. Кроме того, симпатическая стадия, по крайней мере, открывает возможность последовательного осознания, обработки и разрешения состояния. Эти данные подтверждают важнейшие шаги по исцелению травмы, описанные в главе 5 (Шаг 5), и еще больше проясняют стратегию оказания помощи клиенту в момент перехода от отключения к мобилизации – помогать учиться управлять физическими (телесными) ощущениями в процессе перехода к симпатическому возбуждению.

Аналогичное и при этом новаторское исследование провел Бессел ван дер Колк. Он и его коллеги зачитали группе клиентов травмирующую историю и сравнили две области мозга (с помощью фМРТ). Исследователи обнаружили, что миндалевидное тело – так называемый «детектор страха», или «датчик задымления», – загорелось электрической активностью; в то же время область в коре левого полушария головного мозга, называемая «зоной Брока», потускнела. Последняя является нашим основным языковым центром – частью мозга, которая воспринимает то, что мы чувствуем, и выражает это словами. Эти снимки мозга ясно продемонстрировали, что травма связана с бессловесным ужасом. Часто, когда травмированные люди пытаются выразить чувства словами, – например когда психотерапевт просит рассказать о пережитом изнасиловании, – они говорят так, будто это произошло с кем-то другим (см. историю Шэрон в главе 8). Или клиенты пытаются рассказать о своем ужасе, а затем впадают в состояние фрустрации и подавленности, что приводит к еще большему угасанию в зоне Брока и, соответственно, к появлению петли обратной связи повторной травматизации с соответствующими разочарованием, замкнутостью и диссоциацией.

Вследствие речевых трудностей, возникающих у травмированных людей, особенную важность приобретает работа с ощущениями – единственным языком, на котором говорит рептильный мозг[50]. Это помогает человеку выйти из состояния замкнутости и диссоциации, а также уменьшает фрустрацию и подавленность клиента при работе с травмирующим материалом.

Организм должен делать что-то, чтобы поддерживать островковую часть, поясную кору головного мозга и зону Брока в рабочем состоянии. Несмотря на то что симпатическая нервная система подавляет способность к социальной вовлеченности, та не подавляется полностью, как это произошло бы при срабатывании более примитивной системы иммобилизации. При симпатическом возбуждении клиенты способны лучше реагировать на наводящие подсказки и рекомендации психотерапевта, а также более восприимчивы к его успокаивающему присутствию. В свою очередь, именно эта восприимчивость помогает ослабить симпатическое возбуждение. Когда клиент начинает выходить из состояния неподвижности и переходить к симпатическому возбуждению, проницательный психотерапевт использует кратковременную возможность, сначала обнаруживая изменение состояния клиента, а затем способствуя осознанию данного изменения. Психотерапевт стремится расширить понимание клиентом того, что в нем происходит, одновременно помогая устоять под натиском интенсивного симпатического возбуждения. Подобное руководство дает возможность клиенту выйти из состояния неподвижности и пройти полный цикл активации, разрядки/дезактивации и восстановления равновесия (Шаги 7 и 8 в главе 5). Таким образом, человек узнает: то, что повышается (активируется), может и будет снижаться. Клиент учится верить, что умеренная активация проходит сама по себе, если не пытаться избегать и не шарахаться от нее, – то есть когда он не вмешивается в естественное течение переживаний своего возбуждения. Таким образом, психотерапевт может воспользоваться моментом и помочь клиенту пережить этот телесный опыт.

Связь «мозг/тело»

Все, что увеличивает, уменьшает, ограничивает или расширяет способности нашего тела, тем самым увеличивает, уменьшает, ограничивает или расширяет соответствующие способности сознания. И все, что увеличивает, уменьшает, ограничивает или расширяет способности нашего сознания, также увеличивает, уменьшает, ограничивает или расширяет способности тела.

Спиноза (1632–1677). Этика

Многие психотерапевты, понимая, как трудно достучаться до сильно диссоциированных и замкнутых клиентов, разработали ценные когнитивные и эмоциональные методы, помогающие установить с ними контакт. Соматические подходы могут быть чрезвычайно полезными, а порой даже критически важными в процессе исцеления. Они помогают клиентам перейти от состояния неподвижности к симпатическому возбуждению, пройти через мобилизацию активации к ее разрядке и выйти наконец к равновесию, принятию и социальной вовлеченности. Нижеследующие упражнения на осознанность, основанные на соматическом подходе, запускают процесс, помогая человеку преодолеть замкнутость и диссоциацию.

Первое – простое упражнение, которое клиенты могут выполнять самостоятельно, чтобы улучшить восприятие тела и свести к минимуму отключение, диссоциацию и коллапс. Практика в уединении собственного дома поможет избежать возможного смущения или стыда при выходе из состояния неподвижности. Его, как и другие, для максимальной пользы стоит выполнять регулярно, причем психотерапевтам рекомендуется и самим практиковать.

В течение десяти минут или около того (несколько раз в неделю) принимайте мягкий пульсирующий душ по следующей схеме: при комфортной температуре воды подставьте тело под струю. Направьте осознанное внимание в область, на которую приходится ритмическая стимуляция. Пусть сознание перемещается в каждую часть тела, которую подставляете под воду. Например: тыльные стороны ладоней, затем ладони и запястья, затем голову, плечи, подмышки, поочередно обе стороны шеи и т. д. Попробуйте задействовать каждую часть тела и обратите внимание на ощущения в каждой области, подставленной под струю, даже если чувствуете пустоту, онемение или дискомфорт. Во время выполнения упражнения произносите: «Это моя рука, голова, шея… (и т. д.). Я рад/а, что ты вернулась/вернулся». Можете выполнять упражнение, мягко постукивая кончиками пальцев по частям тела, оказавшихся под струей. При регулярном выполнении через некоторое время удастся восстановить осознание границ тела за счет пробуждения кожных ощущений.

Продолжение упражнения под душем – упражнение на возвращение осознания собственных границ на мышечном уровне. Вы начинаете с того, что беретесь одной рукой за противоположное предплечье и мягко сжимаете его; затем поочередно сжимаете плечи, шею, бедра, икры, ступни и т. д. Важным здесь является осознание того, как ваши мышцы изнутри ощущают это сжатие. Можете начать распознавать твердость или вялость тканей, а также их общий жизненный тонус. Как правило, напряженные мышцы обусловлены тревогой и сверхбдительностью симпатической нервной системы. Дряблые мышцы обычно свидетельствуют, что тело разрушается под воздействием системы иммобилизации. Тогда нужно задержать руку и осторожно подержать эти мышцы, как если бы держали ребенка. Практикуя нежные, сконцентрированные прикосновения и упражнения на сопротивление, вы сможете научиться возвращать им жизнь, поскольку хрупкие волокна учатся работать согласованно и оживлять организм.

Лучше выполнять их регулярно, несколько раз в неделю. По мере роста осознания своего тела растет и чувство осознания собственных границ, а также повышается жизнелюбие. Для некоторых клиентов занятия мягкими видами йоги или боевых искусств, такими как тайцзи, айкидо или цигун, могут помочь восстановить связь с телом и определить его границы. Для получения пользы от упражнений важно, чтобы преподаватель имел опыт работы с травмированными людьми.

Меняя парадигму

Большинство психотерапевтов работают с клиентом в положении, когда оба сидят на стульях. Поскольку для поддержания прямой позы в положении сидя требуется мало проприоцептивной и кинестетической информации, тело легко становится как бы «отсутствующим», исчезает из поля осознания владельца. Вспомним фМРТ-исследование Ланиуса и Хоппера, где у диссоциированных пациентов наблюдалось значительное снижение активности в тех частях мозга (островковой доле и поясной извилине), которые регистрируют телесные ощущения. Напротив, положение стоя требует от человека хотя бы небольшой интероцептивной активности и осознанности, чтобы поддерживать равновесие посредством проприоцептивной и кинестетической интеграции. Зачастую это простое изменение способно повлиять на то, сможет ли клиент оставаться в теле при обработке сложных ощущений и переживаний. Другой вариант – предложить клиенту сесть на гимнастический мяч подходящего размера. Поскольку балансирование на мяче требует постоянной регуляции для поддержания равновесия, это помогает человеку быть в контакте с внутренними ощущениями благодаря обратной связи от этой податливой поверхности. Кроме того, изучение мышечного восприятия, центрирования, защитных рефлексов и внутренней силы открывает совершенно новое измерение в развитии осознания собственного тела. Разумеется, психотерапевт должен быть уверен, что клиент присутствует здесь и сейчас и в достаточной степени интегрирован в процесс, чтобы не упасть с мяча и не ушибиться.

Ниже приведен еще один прием, помогающий клиенту научиться осознавать телесные ощущения и в то же время справляться с агрессией. Сначала попросите клиента встать к вам лицом. Важно убедиться, что его устраивает дистанция между вами. Затем попросите обратить внимание на то, что он ощущает, когда ступни соприкасаются с землей. Далее предложите расширить восприятие, мысленно двигаясь вверх по лодыжкам, икрам и бедрам. Для развития чувства заземленности продолжайте упражнение, предложив медленно и плавно переносить вес тела с одной ноги на другую. Кроме того, можете рекомендовать клиенту представить ступни в виде присосок (как у лягушки), гибко крепящихся к земле. Попросите обратить внимание на бедра, позвоночник, шею, а затем и голову. Теперь пусть заметит, как плечи свисают с шеи, словно палатка. Попросите почувствовать, как плечи мягко поднимаются и опускаются при каждом вдохе. Теперь переместите внимание на грудь и живот и, с концентрацией на дыхании, постарайтесь переместить центр тяжести в область живота. Попросите медленно переносить вес тела с одной ноги на другую, а затем слегка покачаться вперед-назад. Этот тип движений требует довольно сложных проприоцептивных способностей (положения суставов) и ощущения мышечного напряжения (кинестезии)[51]. Когда клиент будет практиковать это упражнение, попросите представить отвес, идущий от центра его тела вниз к полу между ступнями. Наконец, попросите обратить внимание на то, как эта линия перемещается при легком покачивании. Клиент, развивший в себе это сосредоточенное осознание, готов перейти в положение, показанное на рисунке 6.3а[52].

Упражнение на физическую осознанность и развитие чувства здоровой агрессии. Расположение рук для проявления здоровой агрессии (рис. 6.3а).

Итак, идея в том, чтобы клиент почувствовал, что его ноги твердо стоят на земле, ощутил свой центр, а затем твердо, но мягко надавил на руку терапевта (см. рис. 6.3b). Как терапевт, вы будете оказывать достаточное сопротивление, чтобы клиент ощутил, что его выталкивают из центра. Попросите клиента почувствовать, как движение исходит из живота и передается через плечи и кисти рук. Общайтесь с ним, чтобы убедиться, что сопротивление ощущается им правильно – не слишком велико и не слишком мало – и дистанция для него ощущается безопасной. Если клиент почувствует себя небезопасно, сначала спросите, может ли он указать, где ему удобно, чтобы вы встали. Теперь предложите попытаться уловить, в какой части тела он чувствует себя небезопасно или неустойчиво, а затем обратить внимание на то, что произойдет, если он вернет внимание к ступням и ногам. Попросите попытаться вернуть ощущение заземления, установленное в начале упражнения. Когда клиент почувствует себя в безопасности, попросите его отметить, в какой части тела он ощущает эту безопасность, и описать его (зачастую совершенно новое) самоощущение. Повторите упражнение с сопротивлением несколько раз, заставляя клиента отталкиваться обеими руками, пока он не почувствует, что делает это расслабленно и уверенно. Следующий этап предполагает больше обоюдных взаимодействий между терапевтом и клиентом, когда каждый попеременно совершает и принимает толкательное движение. Когда тело человека способно испытывать расслабленное чувство силы, его разум может испытывать чувство расслабленной и одновременно сосредоточенной бдительности.

Рис. 6.4. Безопасная отработка реакции бегства, чтобы противостоять чувству загнанности в  ловушку и беспомощности. Важна для развития осознания реакции бегства.

Следующая соматическая практика предназначена помочь человеку с ПТСР понять: даже если он чувствует себя скованным или парализованным, внутри присутствует скрытая активная реакция бегства. Новое переживание этой дремлющей защитной реакции противоречит травмирующему ощущению оцепенения и загнанности в ловушку (см. рис. 6.4). Важно, чтобы терапевт положил на пол подушку, достаточно прочную и толстую, чтобы безопасно поглощать воздействие энергичных движений во время бега, если таковые возникнут. Начните с того, что попросите клиента побегать на месте в положении сидя. Попросите плавно чередовать движения ног, поднимать и опускать их, одновременно отслеживая, как движение бедер, голеней, лодыжек и ступней идет изнутри наружу. Ключевым здесь является то, что клиент должен полностью осознавать ноги во время выполнения движений. Иными словами, должен оставаться вовлеченным в телесные переживания, а не просто механически выполнять или драматизировать процесс бега. Это не ролевая игра, а скорее намеренное усиление кинестетического и проприоцептивного восприятия, говорящего клиенту, что его тело и мозг призваны вместе защитить его, задействуя врожденные паттерны бегства. Позже, когда клиент начнет говорить о травмирующих фактах, вызывающих чувство парализованности и невозможности убежать, попросите на время отложить рассказ и сначала вновь почувствовать ноги. Попросите начать бегать на месте, как раньше, в этот раз задействовав новое, усиленное осознание. Таким образом, по мере того как мышцы высвобождают скрытую в них энергию, развивается непосредственное переживание «мудрости тела».

«Живот говорит»

Давно известно, что мозг влияет на внутренние органы. Когда этот процесс дает сбой, человек становится несчастным обладателем того или иного так называемого «психосоматического заболевания». Идея одностороннего воздействия разума на тело развивалась как «психосоматическая парадигма» в основном с 1930-х по 1950-е годы. Сегодня это остается общепринятым мнением, и мало кто из врачей отрицает, что переутомленный ум и расшатанные нервы влияют на организм человека, проявляя себя в виде «функциональных» расстройств, которые включают высокое кровяное давление, проблемы с ЖКТ, хронические боли, фибромиалгию, мигрень, а также множество других так называемых идиопатических заболеваний. Однако в 1872 году, задолго до появления психосоматической медицины, невероятный Чарльз Дарвин осознал, что между мозгом и телом есть жизненно важная двусторонняя связь:

То, что затрагивает сердца, воздействует и на мозг, а состояние мозга через пневмогастральный нерв воздействует на сердце; таким образом, при любом волнении между этими двумя наиболее важными органами тела будет происходить активное взаимодействие и реакции (курсив мой. – П. Л.).

«Пневмогастральный» нерв, о котором говорит Дарвин, есть не что иное, как блуждающий нерв, описанный в поливагальной теории Порджеса. Примитивный (немиелинизированный) блуждающий нерв системы иммобилизации соединяет мозг с большинством внутренних органов. Этот огромный нерв – второй по величине в организме и сравним по размеру со спинным мозгом. В частности, он в значительной степени обслуживает нашу пищеварительную систему, влияя на процесс поступления пищи в организм, переваривание, усвоение питательных веществ и выведение токсинов. Он также оказывает значительное влияние на сердце и легкие, что и было подмечено Дарвином.

Более того, в самой слизистой оболочке желудочно-кишечного тракта находятся многочисленные нервные сплетения. Эта сложная сеть сенсорных, двигательных и интернейронов (нервных клеток, обрабатывающих и передающих информацию между сенсорными (афферентными) и двигательными (эфферентными) нейронами) увязывает в единое целое органы пищеварения и выделения, обеспечивая согласованное функционирование[53]. Эта сложная система содержит примерно столько же нейронов и белого вещества, сколько и мозг кошки. Из-за подобной структурной сложности его иногда называют вторым или энтеральным мозгом; остальные три: рептильный (инстинктивный), палеомаммальный (лимбический/эмоциональный) и неокортекс (расширенный, рациональный). Энтеральная нервная система – наш старейший мозг, сформировавшийся сотни миллионов лет назад. Она вырабатывает множество полезных гормонов, в том числе 95 % всего серотонина, вырабатываемого организмом[54], и, таким образом, является основной природной фабрикой, вырабатывающей естественные лекарственные средства, а также хранилищем гормонов хорошего самочувствия.

Поразительно, но почти 90 % блуждающего нерва, соединяющего нашу систему ЖКТ и наш мозг, – сенсорные! Иными словами, на каждое волокно двигательного нерва[55], передающего команду от мозга к кишечнику, приходится девять афферентных нервов, передающих информацию о состоянии внутренних органов в мозг. Сенсорные волокна блуждающего нерва улавливают комплексные сигналы из кишечника и передают их сначала в (среднюю) часть ствола мозга, а затем в таламус. Оттуда они фактически воздействуют на весь мозг, на основе чего на подсознательном уровне принимаются «решения», оказывающие серьезное влияние на действия. Многие наши симпатии и антипатии, влечения и отвращения, а также иррациональные страхи – результат этих имплицитных вычислений, происходящих в наших внутренностях.

Можно сказать, у человека два мозга: один находится в кишечнике (энтеральный мозг), а другой – «верхний мозг» – расположен в сводчатом куполе черепа. Эти два мозга напрямую связаны друг с другом посредством весьма объемного блуждающего нерва. И если исходить из цифр – девять сенсорных/афферентных нервов на каждый двигательный/эфферентный нерв, – совершенно очевидно, что наши внутренности могут сказать мозгу гораздо больше (в соотношении 9:1), чем он – им![56]

Давайте подробнее рассмотрим функции этого важного нерва, который не только соединяет органы и мозг, но и функционирует главным образом в направлении от кишечника к мозгу. Почему вообще так важно, чтобы организм общался с мозгом? С точки зрения эволюции (и общего принципа целесообразности, свойственного матери-природе) маловероятно, что такое множество нервных волокон было бы выделено для обеспечения двунаправленной коммуникации, если эта связь не была бы жизненно важной.

Большинство испытывали «щекотание в животе» при просьбе выступить с публичной речью. Также некоторые известны своей «желчностью», в то время как от других «нас тошнит», а кто-то «сидит в печенках». И еще иногда живот может «узлом завязываться»[57]. Или быть «тяжело на сердце», или можно слушать «с замиранием сердца». И благословенны времена, когда мы отдаемся чистому веселью спонтанным «животным смехом». Или, опять же, можем «с открытым сердцем и теплом в груди» ощущать внутренний покой и любовь ко всему миру. В тех случаях, когда мы добиваемся заметных успехов, грудь «распирает от гордости». Таково разнообразие выразительных сообщений, исходящих от внутренних органов.

Когда тело возбуждается для борьбы или бегства (симпатическое возбуждение), внутренности сжимаются, а моторика желудочно-кишечного тракта подавляется. В конце концов, нет смысла тратить много метаболической энергии на переваривание, когда ее лучше всего направить на ускорение сердечного ритма и увеличение сердечных сокращений, а также на напряжение мышц в готовности к предстоящему действию. Когда мы перед смертельной опасностью или угроза носит внутренний характер (скажем, во время гриппа или при употреблении в пищу продуктов, зараженных бактериями), реакция выживания заключается в том, чтобы вызвать рвоту или опорожнить кишечник диареей, а затем неподвижно лежать для сохранения жизненной энергии. Вполне возможно, животное-добыча прибегает к подобной реакции, когда на него внезапно нападает хищник. В этом случае резкое опорожнение кишечника животного может облегчить его вес, дав больше шансов на спасение. Это преимущество в доли секунды может означать разницу между жизнью и смертью. Я несколько раз был свидетелем, как горный лев нападал на группу оленей, которые пили воду из реки Северный Сен-Врайн, протекающей за моим домом в Колорадо.

Мощное воздействие как симпатических, так и блуждающего нервов на внутренние органы обеспечивает выживание организма. Однако предполагается, что активация этих двух систем должна быть кратковременным ответом на острую необходимость. Когда их «заклинивает» (либо из-за перегрузки симпатической нервной системы, либо вследствие гиперактивности блуждающего нерва), функция выживания резко нарушается: человек может в итоге страдать от болезненных спазмов в кишечнике в случае постоянного гипервозбуждения симпатической системы или от колик и резкой диареи при хронической гиперактивности блуждающего нерва[58]. Если равновесие организма не восстанавливается, эти состояния преобразуются в хронические и приводят к развитию болезни.

Вместе эти сложные системы (блуждающий нерв и энтеральная нервная система) по аналогии с брачными отношениями объединяют кишечник и мозг либо в блаженной гармонии, либо в жестокой бесконечной борьбе. Когда между ними существует согласованное равновесие, гедонистическое единение (связанное с удовольствием или приятными ощущениями) устремляется к небесам; когда регулирующие отношения нарушаются, врата ада широко распахиваются, готовые поглотить в необъятную пасть страданий.

Наши внутренности – наши подсказки

Нервная система оценивает угрозу двумя основными способами. Прежде всего, мы используем наши внешние органы чувств, чтобы распознать и оценить угрозу по характерным особенностям окружающей среды. Так, например, внезапная тень предупреждает человека о потенциальной опасности, в то время как крупные очертания медведя или изящный силуэт горного льва, пригнувшегося к земле, дают понять, что он в серьезной опасности. Мы также оцениваем угрозу, исходя из состояния внутренних органов и мышц – внутренних органов чувств. Если мышцы напрягаются, мы подсознательно воспринимаем это напряжение как предвестие опасности, даже если на самом деле ее нет. Напряженные мышцы шеи и плеч могут, например, сигнализировать мозгу, что вы ожидаете удара. Напряжение в ногах и настороженный взгляд способны подсказать, что возникла необходимость бегства, а напряженные руки могут сигнализировать о готовности нанести удар. Мы испытываем еще больший дистресс, когда блуждающий нерв постоянно перевозбуждает внутренние органы. Если нас тошнит, внутренности скручивает, мышцы слабеют и не хватает энергии, мы чувствуем беспомощность и безнадежность, даже если реальной смертельной угрозы нет. Иначе говоря, неспокойствие внутренних органов само по себе сигнализирует мозгу о серьезной угрозе и переживании ужаса, даже если в данный момент все в порядке – по крайней мере, внешне.

Состояние мышц и внутренних органов влияет как на наше восприятие, так и на оценку намерений окружающих. Хотя мы можем верить, что некоторые люди не причинят нам вреда, мы все равно чувствуем опасность[59]. Даже такая нейтральная вещь, как комната, угол улицы или залитый солнцем луг, может показаться зловещей. И наоборот, ощущение расслабленности (и хорошего тонуса) мышц и живота может свидетельствовать о безопасности, даже если человек загружен повседневными делами. В качестве иллюстрации этого тезиса я услышал, как один человек после сеанса массажа тела сказал: «В конце концов, мир не такое уж плохое место. Я чувствую себя потрясающе». Несмотря на то что массаж – отличный способ вновь почувствовать себя хорошо, потребуется серьезный сдвиг в постоянном диалоге между мозгом и ЖКТ, чтобы устранить нечто большее, чем временные перегрузки, вызванные хроническим стрессом и травмами.

Интенсивные висцеральные реакции, обусловленные угрозой, предполагаются как острые и временные. Как только опасность миновала, реакции (будь то подавление перистальтики желудка симпатической нервной системой или чрезмерная стимуляция перистальтики блуждающим нервом) должны прекратиться, чтобы организм мог вернуться в равновесие и вновь обрести готовность функционировать в настоящем времени. Если равновесие не восстанавливается, человек вступает в острый и в конечном счете хронический стресс.

Чтобы предотвратить травму, а также устранить последствия, когда она уже произошла, человек должен осознать внутренние ощущения[60]. Более того, внутренние ощущения жизненно важны для создания позитивного ощущения бодрости и чувства направления в жизни. Они – источник львиной доли интуиции. Как мы можем узнать из традиционных, шаманских и духовных практик, применявшихся на протяжении тысячелетий в самых разных уголках мира, чувство благости ощущается человеком именно висцерально. Когда мы игнорируем «внутренние инстинкты», это наносит огромный ущерб, если не вредит.

В состоянии обездвиженности и отключения ощущения, идущие от наших внутренностей, настолько ужасны, что мы, как правило, блокируем их от сознания. Но подобная стратегия в лучшем случае лишь поддерживает статус-кво, заставляя мозг и тело безнадежно застревать в своего рода «информационной пробке». Это верный путь к травме и неполноценной жизни, неестественному полусуществованию. Ниже приведена еще одна простая стратегия, позволяющая развязать узел «мозг/ЖКТ».

Исцеляющий звук «вуу»

Исходное местонахождение нашего первичного сознания – солнечное сплетение, большой нервный центр, расположенный за желудком. В этом месте мы априори сознательны.

Д. Г. Лоуренс. Психоанализ и бессознательное

Как и многим другим, мне довелось испытать на себе различные практики пения и древнего «звукоизвлечения», которые способствуют исцелению и помогают открыть «двери восприятия». Пение и речитативы используются в религиозных и духовных церемониях в каждой культуре для «облегчения бремени» земного существования. Когда вы читаете речитативом или поете глубоким, звучным голосом, идущим из низа живота, у вас также раскрываются грудная клетка (сердце и легкие), рот и горло, приятно стимулируя многочисленные змеевидные ответвления блуждающего нерва[61].

Некоторые тибетские песнопения практикуются на протяжении тысячелетий. В своей практике я использую звук, заимствованный (с некоторыми изменениями) из некоторых этих песнопений. Он раскрывает, расширяет и заставляет вибрировать внутренние органы так, что в отключенную или перевозбужденную нервную систему начинают поступать новые сигналы. Практика довольно проста: издавайте протяжный звук «вуууу…» (мягкое «у», как в английском слове you), сосредоточившись на вибрациях, которые стимулируются в животе, когда завершаете полный выдох.

Знакомя клиентов со звуком «вуу», я часто прошу их представить, как в туманной бухте раздается звук сирены, предупреждающий капитанов судов о приближении к берегу и помогающий им благополучно добраться домой. Этот образ работает на разных уровнях. Прежде всего, образ тумана символизирует туман оцепенения и диссоциации. Сирена символизирует маяк, указывающий заблудившемуся кораблю (душе) путь обратно в безопасную гавань, к дому – в сердце и в утробу. Этот образ также вдохновляет клиента взять на себя роль героя, защищающего моряков и пассажиров от неминуемой опасности, а также позволяет ему выйти за грани серьезности и поиграть. Важнее всего физиологические эффекты образа. Вибрации звука «вуу» активируют ощущения во внутренних органах, в то время как полный выдох обеспечивает оптимальный баланс кислорода и углекислого газа.

Для упражнения найдите удобное место, примите сидячее положение. Затем медленно вдохните, сделайте короткую паузу и на выдохе мягко произнесите «вуу», сохраняя звук на протяжении всего выдоха. Пусть он вибрирует, словно исходит из живота. В конце выдоха сделайте короткую паузу и позвольте воздуху для следующего вдоха медленно наполнить живот и грудную клетку. Когда ощутите, что вдох завершен, сделайте паузу и снова начните издавать звук «вуу» на выдохе, пока не почувствуете, что он исчерпал себя. Важно дать звуку и дыханию полностью исчерпаться, а затем сделать паузу и подождать, пока следующий вдох не произойдет естественно, сам по себе, когда для этого придет момент. Повторите упражнение несколько раз, после чего отдохните. Важно сосредотачивать внимание на телесных ощущениях, в первую очередь в животе – внутренней полости, где находятся органы.

Это «звукоизвлечение», в котором акцент делается как на ожидании естественного вдоха, так и на позволении ему свершиться, выполняет множество функций. Прежде всего, направление звука в живот и одновременное поддержание наблюдающего Эго в «онлайн-режиме» вызывает определенные ощущения. Люди часто сообщают о различных ощущениях вибрации и покалывания, а также об изменениях температуры – как правило, от холода (или жара) к ощущению простой прохлады или тепла. Обычно эти ощущения приятны (по крайней мере, при небольшой практике). Самое главное, они идут вразрез с мучительными ощущениями перекрученных внутренностей, тошноты, омертвения, онемения, которые обычно связаны с состоянием неподвижности. Представляется вероятным, что изменение афферентных сигналов (от органов к мозгу) позволяет 90 % сенсорного (восходящего) блуждающего нерва оказывать мощное влияние на 10 %, идущих от мозга к органам, чтобы восстановить равновесие[62]. Порджес подтверждает эту ключевую систему регуляции: «Обратная афферентация от внутренних органов – основной посредник в обеспечении доступности просоциальных контуров, связанных с поведением, ассоциированным с социальной вовлеченностью».

Целебные ощущения, вызываемые сочетанием дыхания и звуковой вибрации, позволяют ощутить внутреннюю безопасность и доверие, а также восстановить некоторое чувство ориентации здесь и сейчас. Они также способствуют установлению контакта лицо-к-лицу, глаза-в-глаза, голос-в-уши, Я-Ты и, таким образом, позволяют клиенту немного войти в систему социальной вовлеченности, которая затем может помочь ему развить устойчивую жизнестойкость за счет увеличения циклов возбуждения (зарядки) и разрядки симпатической нервной системы и, таким образом, углубления регуляции и расслабления. Я с радостью могу представить, как Чарльз Дарвин понимающе подмигнул бы в знак одобрения звука «вуу» в качестве клинического применения его проницательных анатомических и физиологических наблюдений 1872 года.

Другое упражнение может помочь клиентам справиться с мучительными симптомами возбуждения. Эта техника «самопомощи» взята из системы «энергетических потоков» под названием «Джин Шин Дзюцу»[63]. На рисунках 6.5a – d, показана простая последовательность – с ее помощью клиенты научатся регулировать возбуждение и углублять расслабление. И снова я предлагаю психотерапевтам сначала поэкспериментировать на себе, прежде чем обучать клиентов. Поощряйте их практиковаться дома, сначала в те моменты, когда они не расстроены, и уже затем, когда расстроены. Каждое положение рекомендуется сохранять от двух до десяти минут. Клиент должен стремиться к достижению либо ощущения притока энергии, либо расслабления.

Джин Шин Дзюцу и потоки энергии

На рисунках показано положение рук для сдерживания возбуждения и стимуляции чувства сострадания к себе.

На рисунках показано расположение рук, которое помогает наладить энергетические потоки между верхней и нижней частями тела. Эти упражнения способствуют расслаблению.

Несколько слов о регуляции по принципу обратной связи и базовой регуляции

В 1932 году сэр Чарльз Шеррингтон получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине за открытие, согласно которому нервная система представляет собой комбинацию возбуждающих и тормозящих нервных клеток. Именно баланс этих двух нейронных систем позволяет нам двигать конечностями плавно, скоординированно и точно. Без торможения наши движения были бы крайне резкими и нескоординированными. В то время как в фокусе работы Шеррингтона была главным образом сенсомоторная система (на уровне спинного мозга), уравновешивание возбуждения системой торможения происходит во всей нервной системе и считается ее фундаментальным принципом. Такая структура – основа саморегуляции. Рассмотрим аналогию из обычной жизни.

В своей простейшей форме (электромеханической) регуляция – это то, что позволяет поддерживать температуру в доме в комфортных пределах независимо от температуры на улице. Предположим, что в зимний день мы хотели бы поддерживать температуру в помещении на комфортном значении 21 °C. Для этого нужно выставить на термостате нужное значение. Это приводит к включению обогревателя. Однако он включен не все время. В противном случае температура продолжала бы повышаться, и пришлось бы открывать окна, чтобы снизить температуру. И затем, когда она понизится, пришлось бы окно закрывать. Причина, по которой не нужно всего этого делать, заключается в том, что регуляция происходит с помощью контура отрицательной обратной связи. Как и в случае с системой торможения Шеррингтона, температура повышается, скажем, до 22 градусов, и обогреватель выключается, пока температура не упадет до 20 градусов, после чего обогреватель включается снова, нагревая помещение до 22 градусов, что дает нам среднюю температуру в 21 градус. С помощью легкого хлопчатобумажного свитера достигается относительно комфортная обстановка. С другой стороны, если бы обогреватель включался при повышении температуры, мы оказались бы в довольно некомфортной ситуации. Нам не только пришлось бы снимать пуловеры, но и ходить по дому совершенно голыми. В первом примере мы имеем плавно регулируемую температуру, поддерживаемую системой отрицательной обратной связи (с положительными последствиями). Во втором случае имеем контур положительной обратной связи с отрицательными последствиями: дом превращается в сауну или парилку.

Я считаю, что в случае дистресса и травмы возникает контур (или петля) положительной обратной связи, который приводит к крайне негативным последствиям. Действительно, большинство из нас осознают, что первичные негативные эмоции легко превращаются в самоподкрепляющиеся, неконтролируемые контуры положительной обратной связи. Страх и гнев могут легко перерасти в ужас и ярость. Здесь травма – это уроборос, змей, поедающий собственный хвост, вечно воссоздающий себя заново.

В процессе реципрокной иннервации, открытой Шеррингтоном, нервная система функционирует в основном как система с отрицательной обратной связью, очень похожая на домашний термостат, но бесконечно более сложная. Саморегуляция сложной нервной системы проявляет так называемые эмерджентные свойства, зачастую в некоторой степени непредсказуемые и богатые нюансами. Они часто приводят к новым и креативным решениям, и потому их ценят, когда они случаются в жизни или в процессе психотерапии. Получается, в то время как нервная система функционирует в соответствии с принципом саморегуляции, психика действует в соответствии с эмерджентными свойствами креативной саморегуляции. Мы могли бы сказать, что, по мере того как нервная система саморегулируется, психика задействует возникающие в связи с этим эмерджентные свойства, то есть креативную саморегуляцию. Взаимосвязь между внутренними органами и мозгом образует весьма сложную систему саморегуляции. Богатство ее творческих эмерджентных свойств позволяет дыхательным техникам и техникам «звукоизвлечения» (таким как звук «вуу») инициировать изменения во всей нервной системе. В ситуации неизбежной смертельной угрозы ствол головного мозга, или рептильный мозг, посылает интенсивные сигналы внутренним органам, заставляя некоторые работать в режиме гипердрайва (как в случае с желудочно-кишечной системой), а другие сжиматься и блокироваться, как в случае с бронхиолами легких или сердцебиением. В первом случае (при повышенной нагрузке) у нас появляются такие симптомы, как «бабочки» или камень в животе, урчание, неконтролируемая диарея. Что касается легких, мы испытываем чувство стеснения в груди и удушье, которое, будучи хроническим, может привести к симптомам астмы. Аналогичным образом, воздействие примитивного блуждающего нерва на сердце выражается в снижении частоты сердечных сокращений до такого низкого уровня, что это действительно может привести к смерти (так называемой «смерти вуду», или «психогенной смерти»). Из-за того, что эти ощущения кажутся такими ужасными, они воспринимаются как источник угрозы. То есть угроза теперь исходит не извне, а из глубины кишечника, легких, сердца и других органов и может оказывать на внутренние органы такое же воздействие, какое вызывала первоначальная угроза. Данная ситуация является весьма неудачным набором установок для петли положительной обратной связи с катастрофическими негативными последствиями. Кроме того, поскольку травмированные люди ощущают (интенсивные) сигналы угрозы, они проецируют это внутреннее смятение вовне и воспринимают мир как ответственного за внутренние страдания – тем самым отдаляясь как от реального источника проблемы, так и от потенциального решения. Подобная динамика наносит ущерб не только организму, но и отношениям.

Звук «вуу» – прежде всего, фокусируя внимание на внутреннем локусе реальной проблемы, – позволяет человеку начать менять переживания с ужасных на приятные и, таким образом, превращает ситуацию из петли положительной обратной связи (с негативными последствиями) в петлю отрицательной обратной связи, которая помогает восстановить гомеостатический баланс, устойчивость и, следовательно, хорошее самочувствие. Этот сдвиг, пусть даже кратковременный, открывает клиенту возможность ощутить тепло поддерживающих терапевтических отношений, которые, в свою очередь, обеспечивают защиту от прилива (симпатического) гипервозбуждения, который не заставит себя ждать. После система саморегуляции (петля отрицательной обратной связи) снизит возбуждение, обеспечивая гораздо более глубокие, стабильные и стойкие ощущения хорошего самочувствия, а также повышая устойчивость нервной системы и психики.

Тело есть карта разума.

Дж. Д. Лэндис. Одиночество

7

Составляем карту тела и исправляем психику

Модель SIBAM

Тело как инструмент самости

Физические ощущения – основа человеческого сознания. Поскольку мы биологические существа, тело приспособлено к постоянно меняющемуся, сложному и зачастую опасному миру. Новорожденный должен постепенно научиться понимать значение ощущений, которые испытывает его тело. Младенцы узнают о теле и сознании посредством собственных действий, а также через взаимодействие с родителями и окружающей средой. Они существуют в море ощущений. К счастью, большинство родителей довольно быстро усваивают условный язык своего новорожденного и точно знают, когда он подает сигналы о различных и безошибочно узнаваемых ощущениях голода, боли, гнева и усталости. Младенцы инстинктивно передают эти внутренние состояния, побуждая опекунов оказывать помощь. Это вопрос выживания. Однако позже этот эволюционный талант служит не только для решения вопросов жизни и смерти. Ощущения на самом деле формируют основу для постепенного взросления ребенка и обретения им подлинной автономии и независимости.

По мере взросления вас определяет то, как тело взаимодействует с окружающей средой. То, что вы делаете физически – испытываете удовольствие или боль, успех или неудачу, – регистрируется им и записывается в сознании. Ваши знания о мире, с которым вы взаимодействуете, основаны на совокупности ощущений как внешних, так и внутренних. Сэр Чарльз Шеррингтон, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1932 года, сказал, что «двигательный акт есть колыбель разума». Пятьдесят лет спустя другой лауреат, Роджер Сперри, развил культовую идею Шеррингтона:

Так как организм воспринимает данный объект, он готов реагировать на него… Наличие или отсутствие потенциальных адаптивных реакций, готовых проявиться в двигательных паттернах, определяет разницу между восприятием и невосприятием.

В серии удивительных экспериментов, основанных на «принципе Сперри», Ричард Хелд и Алан Хейн попросили взрослых испытуемых надеть специальные очки-призмы, в которых все казалось перевернутым с ног на голову. Через некоторое время (обычно через неделю или две) мозг тех, кто мог свободно передвигаться, прикасаться к окружающей среде и манипулировать ею, адаптировался так, что они снова стали правильно воспринимать окружающую среду. Однако у испытуемых, кому не разрешалось передвигаться и исследовать ее, нормализация зрения не наблюдалась. Хелд также провел эксперименты, иллюстрирующие важность двигательных реакций для процесса развития. Новорожденных котят сажали в корзинки, размещенные, в свою очередь, на некоем подобии карусели в клетке. Одна группа ходила в корзинках, где были проделаны отверстия, и тем самым приводила в движение карусель. Другие же ходить не могли и передвигались пассивно за счет кручения карусели. У обеих групп были абсолютно одинаковые визуальные ощущения при перемещении по клетке. При этом котята, которые передвигались пассивно, не исследуя окружающую среду, впоследствии не могли использовать зрение для управления движениями. Они не могли правильно расставлять лапы или отойти от своего места без того, чтобы не упасть. Этот дефицит быстро устранился, когда они смогли активно передвигаться и исследовать окружающую среду.

Наконец, в этом ряду лауреатов Нобелевской премии Джеральд Эдельман, американский биолог, получивший премию в 1972 году за свои работы в области иммунологии, предложил теорию, которую назвал «нейронным дарвинизмом». Эта комплексная теория признает внутреннюю связь двигательной активности с нашими прошлыми и настоящими исследованиями окружающей среды как основу опыта и памяти. В совокупности эти лауреаты Нобелевской премии рассматривают «осознанность» (включая нашу сложную структуру создания смысла) как результат тонкой настройки и категоризации действий, ощущений, чувств и восприятий. Переворачивая прежние теории с ног на голову, мы теперь осознаем, что наши мысли – это не иерархическая структура, не верховный главнокомандующий, а сложная совокупность того, что мы делаем и что чувствуем.

Можно сказать, мышление действительно выступает для нас самих в качестве «объяснения» – как напоминание о том, что мы делаем и чувствуем. Мышление и символизация помогают разделять события, людей или места на категории, такие как «безопасные» и «опасные». Эволюция мыслей, символов и вербальной коммуникации, основанных на ощущениях, дала нашим древним предкам важнейшее преимущество, позволившее им делиться успехами и неудачами и передавать этот опыт другим. Для охотников и собирателей выживание означало полное присутствие в теле, как это происходит у младенцев. Чрезмерные умственные размышления наверняка привели бы к внезапной смерти или медленному истощению. Однако на протяжении тысячелетий от врожденного интеллекта тела отказались в пользу рациональности, символизации и языка. Наши тела стали существовать исключительно с целью (как пошутил персонаж мультфильма Жюля Файффера) «переносить наши головы с места на место… В противном случае у нас не было бы в них необходимости». При этом верно совершенно обратное – на самом деле, сознание формируется благодаря развитию осознания нами своего тела, благодаря тому, что мы учимся понимать нюансы и значение внутренних физических ощущений, а также эмоциональных переживаний.

Травма и связка «тело/разум»

В обычных обстоятельствах физические ощущения являются сигналами к действию: бороться или убегать при угрозе; поймать дикую индейку или открыть холодильник и сделать бутерброд, если голоден. Сходить в туалет, когда приспичит; заняться любовью, когда разгорится страсть; уснуть, когда устанешь; спеть, когда настроение подходящее, или же расставить ноги и повысить голос, чтобы выразить гнев и утвердить свое право, когда нарушаются личные границы. Во всех этих случаях тело – инициатор, а разум следует за ним.

Наличие тесной связи с вашими физическими ощущениями и их понимание имеет решающее значение, поскольку они, сигнализируя о действии, помогают вам разобраться в переживаниях и нюансах вашей жизни. Однако для человека, получившего травму, его ощущения могут стать сигналом не к эффективным действиям, а скорее к парализующему страху, беспомощности или деструктивному гневу. Когда какие-то телесные сигналы становятся провозвестниками страха, беспомощности, бессильной ярости и поражения, его или ее обычно избегают как чумы, что дорого обходится в умственном, эмоциональном и физическом плане. Пытаясь подавить неприятные ощущения, человек расплачивается за это потерей способности воспринимать едва уловимые физические изменения, которые означают комфорт, удовлетворение или предупреждение о явной и реальной опасности. К сожалению, в результате способность испытывать удовольствие, делать свою жизнь осмысленной и значимой, а также использовать рефлексы самозащиты снижается. Нельзя иметь и то и другое одновременно; когда чувство страха сдерживается, то же происходит и с чувством радости.

Хорошая новость: человек, как правило, обладает гибкостью и жизнестойкостью – обычно мы способны извлекать уроки из разнообразного жизненного опыта и интегрировать его. Эти переживания, будь то воодушевляющие или удручающие, легко проходят через поток сознания тела/разума, если мы не испытываем хронического гипервозбуждения или, наоборот, его нехватки. Тело/разум продолжают двигаться сквозь поток событий, не теряя жизненной энергии, и, восстанавливаясь, возвращаются в привычное русло, если только не происходит значительных сбоев. В этом случае человек выбивается из привычного русла – будь то в результате единичного эпизода, такого как катастрофа, несчастный случай, хирургическая операция или изнасилование, или из-за хронического стрессора, будь то жестокое обращение или постоянный стресс в семье. Когда подобную дестабилизацию не удается полностью интегрировать, компоненты переживания фрагментируются, распадаясь на отдельные ощущения, образы и эмоции. Такого рода фрагментация происходит, когда от масштабности, интенсивности, внезапности или продолжительности происходящего невозможно защититься, невозможно справиться с ним или осмыслить. Личная уязвимость, будь то возраст, генетика и пол, также является причиной психического распада. Результат неспособности тела и разума к интеграции пережитого опыта – травма или как минимум дезориентация и/или потеря самоидентификации.

Оказавшись в ловушке между избыточностью (подавленность или переполнение) или недостаточностью ощущений (закрытость и оцепенение) и неспособностью доверять ощущениям, травмированные люди могут сбиться с пути. Они больше не «чувствуют себя самими собой»: потеря чувствительности равносильна потере самоощущения. В качестве замены подлинных чувств люди, пережившие травму, могут стремиться к переживаниям, которые не дают им восстановить связь с истинными ощущениями: приятное сексуальное возбуждение, потворство различного рода компульсиям и пагубным привычкам; это могут быть и другие отвлекающие факторы, мешающие им встретиться лицом к лицу с мрачной и угрожающей внутренней жизнью. В такой ситуации человек не в состоянии осознать преходящую природу отчаяния, ужаса, ярости и беспомощности и понять, что организм создан, чтобы циклически впадать в эти крайности и выходить из них[64].

Помогая клиенту развивать его способность переносить и регулировать экстремальные ощущения с помощью рефлексивного самоосознания, поддерживая в нем самопринятие, мы помогаем ему корректировать некомфортные ощущения и переживания. Научившись контролировать возбуждение, он сможет переносить сильные ощущения и эмоции в течение более длительного периода времени. Как только клиент получает опыт «погружения внутрь себя и возвращения обратно», не «разваливаясь на части», его окно толерантности выстраивается само собой. Это происходит за счет достижения тонкой взаимосвязи между ощущениями, чувствованиями, перцепцией и мыслями. Я считаю, что люди с наибольшей жизнестойкостью и покоем в жизни – те, кто научился переносить экстремальные ощущения за счет приобретенной способности к рефлексивному самоосознанию. Хотя эта способность обычно развивается в очень юном возрасте, к счастью, научиться ей можно всегда.

Дети постепенно учатся интерпретировать сигналы, которые посылает им тело. Именно учась согласовывать движения (поведение) и ощущения в когерентное целое, ребенок познает себя. Запоминая действия, доказавшие эффективность, и отбрасывая те, которые не показали себя таковыми, ребенок тренируется предвидеть, какая реакция будет наиболее подходящей и как рассчитать время ее исполнения для достижения максимального эффекта. Таким образом, он получает и переживает возможность повлиять на ситуацию, удовлетворение и удовольствие. Когда ребенок переживает психологическую травму или сталкивается с отсутствием заботы, естественная последовательность его развития прерывается или, если она уже сложилась, нарушается; и в его существовании начинают доминировать негативные эмоции.

После перенесенной травмы отношения ребенка с телом часто становятся аморфными, хаотичными и подавляющими; ребенок теряет представление о внутренней структуре и особенностях. Когда тело цепенеет, «шокированные» психика и мозг оказываются подавленными, дезорганизованными и фрагментированными; они не могут воспринять весь опыт в совокупности и извлечь из него уроки. Такие дети, в какой-то момент «застрявшие» на некогда осмысленном и целенаправленном пути собственных действий, обычно придерживаются неэффективных и часто компульсивных моделей поведения. Это проявляется в виде таких симптомов, как синдром дефицита внимания с гиперактивностью или обсессивно-компульсивное расстройство. Нескоординированные фрагментарные усилия ребенка не регистрируются как нормальные, эксплицитные, нарративные воспоминания, а, скорее, кодируются в теле как имплицитные, процедурные воспоминания, включающие дискомфорт, стеснение, дистресс, неловкость, ригидность, бессилие и недостаток энергии. Подобные воспоминания кодируются не в неокортексе, а в лимбической системе и в стволе головного мозга. По этой причине поведение и воспоминания нельзя изменить, просто изменив мысли. Необходимо работать с ощущениями – то есть со всей совокупностью опыта.

Модель SIBAM

Люди в целом и психотерапевты в частности вступают в контакт друг с другом посредством своего рода «телесного резонанса». Как упоминалось в главе 4, мы, люди, запрограммированы испытывать ощущения, сходные с ощущениями людей, находящимися с нами в непосредственной близости. Представьте ситуацию: вы находитесь в комнате, заполненной возбужденными сторонниками теории заговора, а затем представьте себя в комнате с умиротворенными, медитирующими монахами.

Резонанс формирует основу для эмпатической сонастройки, необходимой для формирования интимных отношений. При работе с травмированными людьми психотерапевту в первую очередь необходимо наладить глубокие и прочные отношения с собственным телом. Только тогда, когда навыки восприятия собственного тела у психотерапевта остаются стабильными и задействованы в полной мере, он может быть наставником клиента и помогать ему в саморазвитии. Сходным образом, постоянно совершенствуя способность наблюдать за едва приметным поведением другого человека, психотерапевт может предоставлять клиентам обратную связь, которая поможет осознать ощущения и переживания. Вместе эти два инструмента – соматический резонанс и тонкое наблюдение – обладают значительной силой и пользой. По словам аналитика Лестона Хейвенса, «возможно, самым ярким свидетельством успешной эмпатии является возникновение в теле ощущений, которые пациент описал как свои».

В 1970-х годах я разработал модель, позволявшую мне «отслеживать» процессы, с помощью которых клиенты обрабатывали собственные переживания. Эта модель, которую я называю SIBAM, основана на тесной взаимосвязи между телом и разумом. Название представляет собой аббревиатуру, каждая буква которой соответствует одному из пяти каналов, из которых формируется человеческий опыт:

Sensation – Ощущение;

Image – Образ;

Behavior – Поведение;

Affect – Аффект;

Meaning – Смысл.

Модель SIBAM резко контрастирует с устоявшейся иерархической структурой, кодифицированной как cogito ergo sum, то есть «Я мыслю, следовательно, я существую», являющейся основополагающим тезисом стандартной когнитивно-поведенческой терапии. Моя же пятиэлементная модель, напротив, отражает суть «восходящего», сенсомоторного психотерапевтического процессинга, направленного на то, чтобы провести клиента через различные «языковые» и мозговые системы, от самых примитивных до самых сложных; от физических ощущений к чувствам, восприятию и, наконец, к мыслям. Ощущения, образы, аффекты и смысл отслеживаются клиентом, в то время как психотерапевт наблюдает за поведением. Такой подход позволяет в полной мере проследить многочисленные слои и текстуры всей совокупности опыта.

Канал ощущений (Sensation)

Это канал физических ощущений, возникающих внутри тела и идущих от рецепторов внутри организма. В литературе они также известны как интероцептивные: поднимаются посредством нервных импульсов от внутренних частей тела к таламусу, расположенному в верхней части ствола головного мозга, откуда передаются во многие другие, если не в большинство, отделы мозга. Вот четыре подсистемы, или категории, образующие канал ощущений, перечисленные в порядке глубины интероцепции: кинестетические, проприоцептивные, вестибулярные и висцеральные рецепторы.

Кинестетические рецепторы

Первой подсистемой в канале ощущений является кинестезия. Кинестетические ощущения сигнализируют о состоянии напряжения наших мышц[65], передавая эту информацию в мозг. Когда чувствуете себя «напряженным», это происходит потому, что вы получаете избыточные нервные импульсы, исходящие от плечевых мышц и иных частей тела, таких как шея, челюсть или таз, а также от гиперактивной умственной деятельности.

Проприоцептивные рецепторы

Вторая подсистема, называемая проприоцепцией, дает информацию о положении наших суставов. Вместе кинестезия и проприоцепция сообщают, где мы находимся в пространстве, а также о скорости движения любой части тела. Можно, например, дирижировать симфонией с закрытыми глазами, а затем в конце, не глядя, приложить палец точно к кончику носа – удивительный, хотя вполне доступный трюк сочетания ощущений и координации.

Вестибулярные рецепторы

Вестибулярная подсистема образуется микроскопическими волосками, расположенными в полукружных каналах внутреннего уха. Их два, расположены они под прямым углом друг к другу. Когда мы двигаемся (ускоряемся или замедляемся в любом направлении), жидкость в этих каналах «обтекает» волоски, сгибая их. Каждый волосок связан с рецептором, посылающим затем афферентные импульсы в ствол головного мозга. Информация, получаемая от этого органа чувств, позволяет определять положение как относительно силы тяжести, так и относительно любого изменения скорости (т. е. ускорения и замедления).

Висцеральные рецепторы

Четвертая подсистема, обеспечивающая самый глубокий уровень интероцепции, связана с нашими внутренними органами и кровеносными сосудами. В главе 6 я описал блуждающий нерв, соединяющий ствол мозга с большинством внутренних органов. Этот массивный нерв уступает по общему количеству нейронов только спинному мозгу. Более 90 % этих нервных волокон являются афферентными: то есть основная функция блуждающего нерва заключается в передаче информации от внутренностей наверх к мозгу. Таким образом, распространенные разговорные выражения как «внутренний инстинкт», «внутреннее чутье» и даже «глубинная мудрость» имеют прочную анатомическую и физиологическую основу. Висцеральные ощущения исходят и от рецепторов, расположенных в кровеносных сосудах. Как слишком хорошо известно страдающим мигренью, резкое расширение кровеносных сосудов (после сильного сужения) вызывает у них мучительную боль. Однако из наших кровеносных сосудов мы также получаем всевозможную информацию об окружающем мире. Мы чувствуем себя расслабленными и открытыми миру, когда наши кровеносные сосуды и внутренние органы мягко пульсируют, как медузы, вызывая ощущение тепла и благости, разливающееся по всему телу. Когда сосуды и внутренние органы сжаты, мы чувствуем холод и тревогу.

Канал образов (Image)

Хотя образы обычно относятся к визуальной репрезентации, я использую его в более широком смысле для обозначения всех типов внешних чувственных впечатлений, первоначально возникающих в результате стимулов, поступающих извне тела и которые записываются мозгом в качестве чувственной памяти. К этим внешним («специализированным») чувствам относятся зрение, вкус, обоняние, слух и тактильные ощущения[66]. Вопреки общепринятому мнению, я использую одно и то же слово – образ – для категоризации всех этих внешних чувств. Соответственно, буква «I» в модели SIBAM может в равной степени относиться к любому из внешних впечатлений (визуальному, слуховому, тактильному, обонятельному и т. д.). Так, например, если к человеку физически прикасается другой человек, он будет испытывать как внешнее впечатление от прикосновения, так и внутреннее (интероцептивное) ощущение собственной реакции на это прикосновение. Поэтому, если к нам прикоснулись неподобающим образом, необходимо в каждой новой ситуации отделять фактическое тактильное впечатление от внутренней реакции на этот раздражитель, чтобы освободиться от рефлекторной реакции на прошлый опыт.

Зрительное впечатление, или образ, – основной способ получения и хранения внешней чувственной информации современными людьми, если только они не страдают нарушением зрения. Большая часть сенсорного мозга отвечает за зрение. Однако существуют и другие терапевтически ориентированные причины, по которым я включаю все внешние ощущения в канал Образы. В момент получения травмы все чувства человека автоматически фокусируются на наиболее заметном аспекте угрозы. Обычно это визуальный образ, хотя может быть и звук, прикосновение, вкус или запах. Нередко это сочетание нескольких или даже всех вышеперечисленных чувственных ощущений одновременно. Например, женщина, к которой приставал дядя-алкоголик, может запаниковать, увидев отдаленно похожего на него мужчину, особенно если у того изо рта пахнет алкоголем или походка вразвалочку. Фрагментарные образы являются «моментальными снимками» травмы. Иными словами, они становятся навязчивым образом или импринтом. Для меня такими стали разбитое лобовое стекло и глаза подростка-водителя, которые продолжали вторгаться в мое сознание и наполнять страхом.

При переработке подобных встроившихся в тело сенсорных образов необходимо рассеивать адреналиновый заряд, содержащийся в сжатом «моментальном снимке травмы», чтобы получить возможность отделить ассоциации, которые являются симптоматическими. Важная терапевтическая техника «разжимает и нейтрализует» данную фиксацию и помогает человеку восстановить мультисенсорный опыт, который, возможно, был у него до возникновения угрозы, вызвавшей фрагментацию. Следующая история иллюстрирует этот принцип расширения «зрительной апертуры».

Представьте, что ранним летним утром прогуливаетесь по красивому склону холма. Рядом с тропинкой журчит ручеек. Легкий ветерок колеблет цветы, и они словно танцуют свой разноцветный танец. Ваше сердце трогает вид капель утренней росы на травинках. Солнечный свет согревает кожу, аромат цветов просто опьяняет. Вы впитываете все это в себя. Затем неожиданно на тропе появляется большая змея. Вы останавливаетесь и задерживаете дыхание. Все воспринимаемое мгновение назад исчезло… так? Не совсем. Просто восприятие сужается, чтобы полностью сосредоточиться на источнике угрозы. Большая часть остального отступает на задний план, в потаенные уголки сознания, чтобы не отвлекать от того, что вы должны определить и сделать: сосредоточив внимание исключительно на змее, медленно отступать назад. Как только снова чувствуете себя в безопасности, возвращаетесь к полноценным ощущениям этого прекрасного утра. Соответственно, как только травмированный человек становится способен расширить сенсорные впечатления, гипервозбуждение начинает ослабевать, позволяя этому расширенному полю восприятия вернуться к состоянию, существовавшему до возникновения угрозы, и таким образом повышая способность человека к саморегуляции.

До несчастного случая, подробно описанного в главе 1, я любовался этой сценой: красками, звуками, ароматами и теплом того прекрасного дня. В момент столкновения эти приятные образы поблекли. Теперь мое внимание было приковано только к образу «хищника» – паутине трещин на лобовом стекле, радиаторной решетке автомобиля и испуганному лицу подростка с широко раскрытыми глазами. К счастью, после того как я сам себе оказал первую психологическую помощь, я смог вернуться к началу того прекрасного дня, к чувственному восприятию картин, звуков и запахов драгоценных мгновений перед столкновением.

Канал поведения (Behavior)

Поведение – единственный канал, который психотерапевт может наблюдать непосредственно; обо всех остальных клиент сообщает. Несмотря на то что терапевт способен многое понять о внутренней жизни клиента за счет резонанса с собственными ощущениями и переживаниями, подобные выводы не могут заменить того, что клиент, получая доступ к собственным ощущениям, чувствам и образам, сообщает о них терапевту[67]. Терапевт может делать умозаключение о внутреннем состоянии клиента, читая язык его тела, «бессловесный язык» действий/бездействия или паттернов напряжения. Так, отмечая определенное поведение тела, он может посоветовать клиенту сосредоточиться на испытываемых в теле ощущениях (Ощущения). Если, скажем, терапевт замечает, что левое плечо клиента слегка приподнимается (Поведение), можно обратить внимание на это изменение позы и позволить тому соприкоснуться с ощущениями асимметричного паттерна напряжения. Аналогичным образом во время проявления постурального поведения клиента можно побудить обратиться к другим каналам восприятия (Образу, Аффекту или Смыслу). Все это я поясню на конкретных примерах в следующей главе.

Поведение – результат осознания, происходящего на разных уровнях, и проявляется он, начиная от наиболее осознанных произвольных движений и заканчивая наименее осознанными непроизвольными паттернами. Эти уровни сродни градациям осознания, которые я рассматривал в категории «Ощущения». Теперь кратко рассмотрим поведение, которое проявляется в следующих подсистемах: жесты, эмоции и поза, а также автономное, висцеральное и архетипическое поведение.

Жесты

Наиболее осознанным является произвольное поведение, то есть открытые жесты, которые люди обычно совершают руками при общении. Эти движения – наиболее поверхностный уровень поведения. Люди часто используют произвольные жесты, чтобы передать другим «псевдочувственные» состояния. Мы все видели, как политики намеренно преувеличивают жесты для придания им особой значимости и эффектности. Если вы в теме, вы легко сможете заметить фундаментальное несоответствие между попыткой человека передать то, чему его обучили (например, раскрыть объятия навстречу аудитории или прижать руку к сердцу), и тем, что он на самом деле чувствует. В то же время произвольные жесты могут передавать чувства как по отношению к другим, так и к самому себе.

Например, можно интерпретировать невербальную коммуникацию в виде сжатого кулака либо как угрозу и усиление агрессии, либо как установление четких границ и подавление страха. Вот несколько распространенных жестов, с которыми можно поэкспериментировать. Потрите лоб рукой и обратите внимание на ощущения. Теперь погладьте шею сзади. Что означают для вас эти два жеста? Выполняя их, чувствуете ли вы себя более или менее защищенными? Как вы себя ощущаете, заламывая руки или складывая их домиком, кончиками пальцев двух рук друг к другу? Какие различия замечаете?

Эмоции

На следующем уровне поведения мимика, которая в значительной степени, как правило, считается непроизвольной. Именно эти микровыражения изучал знаменитый Пол Экман в новаторском исследовании, длившемся более четырех десятилетий. При наличии практики и терпения можно развить навыки, необходимые для наблюдения за этими очень мимолетными изменениями мышечного напряжения (часто длящимися доли секунды) в разных участках лица[68]. Специфические паттерны этих мышечных сокращений передают весь спектр эмоциональных оттенков как вам, так и другим[69]. Обратная связь, предоставляемая клиенту о мимике его лица, может помочь тому соприкоснуться с эмоциями, о которых он может частично или полностью не подозревать.

Постура

Третий уровень наименее осознанного восприятия в категории поведения – это постура. Здесь я не имею в виду грубые произвольные изменения осанки, которых требуют родители или учителя, говоря: «сиди прямо», «не сутулься» или «расправь плечи», которые относятся к произвольным движениям. Постура, скорее, относится к категории произвольных жестов. Сэр Чарльз Шеррингтон, основоположник современной нейрофизиологии, утверждает: «… бóльшая часть рефлекторных реакций, выражаемых скелетной мускулатурой, является не двигательной, а постуральной, и ее результат не движение, а устойчивое поддержание позы». Я бы добавил, что постура – это та платформа, с которой начинается внутреннее движение. По словам А. Э. Гизелла, ученика Шеррингтона, «необходимое двигательное оснащение поведения формируется задолго до самого поведения». Подчеркивая, насколько важна постура для формирования новых форм поведения, ощущений, чувств и смыслов, Гизелл добавил: «Эмбриогенез разума следует искать в истоках постурального поведения».

Хотя относительно немногие психотерапевты умеют точно считывать постуру, она все равно влияет на них. Мы подсознательно копируем позы других людей, воспринимая их при этом как ощущения в собственном теле. Предположительно, это происходит благодаря работе зеркальных нейронов и постуральному резонансу. Поскольку спонтанные постуральные изменения, как правило, незаметны, требуется немало практики, чтобы начать их замечать. Резонанс особенно бывает заметен при постурах, обусловленных выживанием, в тонких нюансах, связанных с пред-движениями реакции на угрозу, с движениями бегства, борьбы, оцепенения/испуга и коллапса.

Если постура становится ригидной вследствие иммобилизации или «обваливается», мы можем предположить, что это была подготовка к какому-то определенному действию, которое сорвалось, однако мышцы остаются запрограммированными на его выполнение. Если бы этому латентному сенсомоторному вектору развития не помешали, скорее всего, все закончилось бы более благополучно – как это все еще может произойти задним числом. Рассказывая о несчастном случае, я описал то, что ощущал в теле, пока беспомощно лежал в машине «Скорой помощи». Из-за едва заметного ощущения скручивания в позвоночнике я вдруг почувствовал, как рука инициирует движение вверх, чтобы защитить голову от удара о лобовое стекло и, следовательно, о дорогу.

Наблюдение за спонтанными (врожденными) позами дает психотерапевту важное представление о состоянии нервной системы и психики клиента. Тело благосклонно показывает, что мы готовимся к действию, а также к какому именно пред-движению готовимся. И мы, если внимательно наблюдаем, можем увидеть, как на наших глазах разворачивается телесная симфония, которую ни психотерапевт, ни клиент никогда не смогли бы рационально предсказать. Терапевту, прежде всего, необходимо обращать внимание на позы, демонстрирующие ригидность, сжатие, готовность к бегству, скручивание и коллапс, а также открытость и расширение. Я думаю о незабываемой легкости осанки такого человека, как Нельсон Мандела, который, несмотря на тяжесть перенесенной травмы и преклонный возраст, сохранял естественную, грациозную осанку. Многие люди описывали, что чувствовали глубокое расслабление и открытость в присутствии далай-ламы. Искусный психотерапевт видит и ощущает противоположность такой грации и благости в клиенте, чей позвоночник становится более жестким, защищаясь от предполагаемого нападения, или сгибается (иногда почти незаметно) под грузом сложных ощущений и эмоций. Точно так же психотерапевт (а еще матери, отцы и друзья) способен наблюдать и отражать сиюминутные состояния благодати и доброты в другом человеке.

Вегетативные сигналы (сердечно-сосудистые и респираторные)

К видимым вегетативным проявлениям относятся респираторные и сердечно-сосудистые признаки. Учащенное и/или поверхностное грудное дыхание указывает на возбуждение симпатической системы. Очень поверхностное (почти незаметное) дыхание часто указывает на неподвижность, отключение и диссоциацию. Полное и свободное дыхание, с полным выдохом и небольшой паузой перед следующим вдохом, указывает на расслабление и достижение равновесия. Этот тип спонтанного и регенеративного дыхания легко отличим от того, когда человек «пытается» сделать глубокий вдох. Часто подобный вид добровольно-принудительного глубокого дыхания может на самом деле усилить дисбаланс нервной системы или принести лишь временное облегчение.

Далее следуют проявления со стороны сердечно-сосудистой системы: частота сердечных сокращений и тонус гладкой мускулатуры, выстилающей определенные кровеносные сосуды. Частоту сердечных сокращений, как я уже говорил, можно контролировать, наблюдая за пульсацией сонной артерии на шее. Немного попрактиковавшись, психотерапевт может определить повышение или понижение артериального давления, а также то, насколько изменился показатель. Изменение артериального давления также можно оценить по наполненности или ослаблению пульса.

Терапевт может определить тонус кровеносных сосудов, отметив изменения цвета кожи, хотя для этого требуется весьма тонкий уровень восприятия. В случае сильно повышенного тонуса (ангиоспазм) холодные пальцы клиента будут иметь, например, беловатый/синюшный оттенок, свидетельствующий – наряду с учащенным сердцебиением – о повышенном возбуждении симпатической нервной системы. С другой стороны, когда кровеносные сосуды расслаблены и расширены, пальцы приобретают живой розоватый оттенок. Еще одно изменение возникает, когда капиллярные сосуды резко расширяются, вызывая покраснение, особенно заметное на лице и шее. Кроме того, чуткий психотерапевт иногда может почувствовать реальную волну тепла, исходящую от тела клиента[70].

Следующий критерий, на который следует обратить внимание, – размер зрачка. Значительно расширенный сигнализирует о высоком возбуждении симпатической системы, в то время как сильно суженный может говорить о неподвижности и диссоциации. Зрачки размером с «точку» также могут свидетельствовать об употреблении наркотиков, как правило, опиатов. Интересно, что опиаты также высвобождаются организмом посредством собственной внутренней системы обезболивания и являются неотъемлемой частью системы иммобилизации и диссоциации.

Висцеральное поведение

Под висцеральным поведением понимается моторика желудочно-кишечного тракта, движения которого можно «отслеживать» по издаваемым им звукам. Замечательное звукоподражательное слово, обозначающее кишечные урчащие и булькающие шумы, – «борборигмус» (borborygmus). Целая система телесной терапии основана на прослушивании спектра этих кишечных звуков с помощью электронного (фетального) стетоскопа, во время того, как к различным частям тела прикасаются и мягко воздействуют на них.

Терапевт, способный отслеживать все поведенческие проявления, описанные выше, получает доступ к важной информации, которая поможет эффективно планировать те или иные вмешательства. Например, он знает, что холодные руки обычно указывают на страх и стресс, в то время как теплые – на расслабление. Покрасневшая кожа может отражать такие эмоции, как гнев, стыд и смущение. Мало кто знает, что покрасневшая кожа также может быть признаком сильного прилива энергии и стремления проявить больше жизнерадостности. Как и в случае любых подобных наблюдений, последовательность проявлений должна пониматься в контексте: ни один показатель не стоит рассматривать особняком. И разумеется, необходимо учитывать контент, который клиент обрабатывает в данный момент. Таким образом, искусный психотерапевт может составить точную топографию, связывающую то, что он наблюдает (Поведение), с тем, что испытывает клиент (Ощущения). В целом есть соответствие между уровнем ощущений и поведением: то есть когда терапевт дает клиенту обратную связь об изменениях в вегетативной нервной системе последнего, таких как частота сердечных сокращений или цвет кожи (Поведение), тот, как правило, обратится к изучению собственных вегетативных ощущений, таких как уровень пневмокардиального/симпатического возбуждения.

Архетипическое поведение

И последнее, но не менее важное – подсистема архетипического поведения, берущая свое начало в глубинах «коллективного бессознательного». Отслеживая постуральные изменения различных людей, я начал замечать едва заметные жесты рук, которые явно отличались от произвольных. Они часто появлялись в моменты значительного терапевтического продвижения и указывали на приятные непредвиденные сдвиги в сторону обретения клиентом состояния потока и целостности. Более того, я был заинтригован сходством этих непроизвольных жестов с некоторыми движениями в священных танцах, которые видел на различных культурных представлениях в Целлербах-холле Калифорнийского университета в Беркли. Эти движения кистей/пальцев/рук, называемые мудрами, распространены по всему миру, – универсальны и охватывают весь спектр человеческого опыта. Особенно в Азии: то, как расположены руки и пальцы человека, несет в себе очень глубокие, интегративные смыслы, связанные не только лично с танцором или зрителем[71]. Когда психотерапевт замечает спонтанные мудры, а затем делает паузу, чтобы привлечь внимание клиента к ним, тот может использовать информацию для изучения, как его «внешняя» постура ощущается «изнутри». Неудивительно, что на определенном этапе терапии клиент обращается к сокровищнице мощных ресурсов своей связи с миром для расширения внутренних возможностей, обретения потока, благости и целостности. Я убежден: эти архетипические движения возникают в те уникальные моменты, когда инстинктивное восприятие человека органично сочетается с осознанным – когда происходит интеграция примитивного ствола мозга и высших функций неокортекса.

Итак, поведение – это единственная категория, о которой психотерапевт получает информацию непосредственно. По мере того как клиент начинает осознавать – вначале лишь частично – собственное поведение, он может включить данный вид восприятия в свою роль как наблюдателя, напоминая себе о необходимости отмечать ощущения, связанные с конкретным поведением. В сочетании с озвучиванием клиентом его мыслей, мы получаем мощный инструмент для устранения компульсий и зависимостей.

Канал аффектов (Affect)

Четвертый канал содержит два подтипа: категориальные эмоции и чувства, или контуры ощущений, основанные на чувствах.

Эмоции

Категориальный подход к эмоциям описан Дарвином и позднее уточнен в ходе обширных лабораторных исследований Полом Экманом. Согласно ему, существуют базовые эмоции: страх, гнев, печаль, радость и отвращение. Повторим, это чувства, которые клиент испытывает внутренне и которые психотерапевт может определить по выражению лица и позе клиента, даже если клиент о них не подозревает.

Контуры чувств

Другой уровень аффекта – регистрация контуров чувств, – вероятно, даже более важен для качества нашей жизни, чем категориальные эмоции. Юджин Джендлин подробно изучил и описал эти более мягкие аффекты и ввел термин «чувственно переживаемый смысл». Когда вы видите росу на травинке в утреннем свете или посещаете музей и восхищаетесь прекрасной картиной, вы обычно не испытываете категориальных эмоций. Или, встречаясь с хорошим другом, которого не видели несколько месяцев, вы, скорее всего, не испытываете страха, печали, отвращения и даже бурной радости.

Контуры – это чувства, основанные на ощущениях притяжения и избегания, «хорошего» и «плохого». В течение дня вы испытываете их бесчисленное количество раз. Хотя легко представить себе день, когда вы не испытывали ни одной базовой эмоции, попробуйте на мгновение представить день без каких-либо аффектов, обусловленных чувственно переживаемым смыслом. Вы были бы так же потеряны, как корабль в море без руля и ветрил. Эти контуры направляют нас в течение всего дня, давая ориентиры и направление в жизни.

Канал смыслов (Meaning)

Смыслы – это ярлыки, которые мы прикрепляем ко всей совокупности переживаний, то есть к сочетанию элементов, получаемых по каналам ощущения, образа, поведения и аффекта. Смыслы подобны описательным маркерам, которые мы используем, чтобы быстро получить представление обо всем спектре внутреннего опыта, чтобы сообщить их другим и самим себе. У всех нас есть устоявшиеся убеждения, или смыслы, которые мы принимаем за непреложную истину. Когда человек травмирован, его убеждения становятся чрезмерно узкими и ограничивающими. Примеры таких кристаллизованных мантр: «Нельзя доверять людям»; «Мир – опасное место»; «Я никогда не заработаю достаточно денег, чтобы прокормить себя» или «Я не заслуживаю любви». Эти убеждения часто связаны с глубоко заложенными страхами и по большому счету являются негативными и ограничивающими.

Как бы невероятно это ни звучало, мы, скорее всего, запрограммированы на негативные убеждения в целях выживания. Например, если, гуляя в каком-то лесном районе, вы столкнулись с медведем, то, вероятно, наградите данное место смыслом, что оно «опасное» и «лучше в следующий раз не ходить этой дорогой». К сожалению, если человек травмирован или испытал глубокий страх, будучи молодым и впечатлительным, подобные смыслы становятся доминирующими и жестко закрепленными. На более позднем этапе жизни, когда клиент не получает свободного доступа ко всему спектру возникающих ощущений и чувств, выводы делаются на основе смыслов, порожденных прошлой травмой или ранней обусловленностью. Я называю такого рода ограничивающие предубеждения преждевременным осознанием.

Используя модель SIBAM, психотерапевт может помочь клиенту проработать первые четыре канала осознания и получить доступ к новым смыслам. Если когнитивная деятельность была нарушена достаточно длительное время, существует возможность продвижения в терапии через указанные каналы (и подсистемы) Ощущений, Образов, Поведения и Аффекта. Тогда с большой долей вероятности из этого постепенно раскрывающегося осознания тела и разума возникнут новые Смыслы. Как пример, клиент может начать с определенных устойчивых убеждений вроде «мой супруг ведет себя неподобающим образом» или «я не заслуживаю любви». Психотерапевт, вместо того чтобы пытаться отговорить клиента от убеждения, может побудить его изучить физические локусы этих мыслей, заметить, какие области напряжены, какие расслаблены и открыты, определить местонахождение любых ощущений коллапса. Что, пожалуй, еще важнее, клиента просят отмечать отсутствие какого-либо ощущения. Распространенным примером (особенно у клиентов, переживших сексуальную травму) является ощущение, что они вообще не чувствуют свой таз или что эта область отделена от туловища или ног. Клиент, которого попросили просканировать тело с головы до ног, может сообщить о странном отсутствии ощущений в области таза. Подобное «ощущение отсутствия» дает терапевту представление, чего избегает клиент.

Как работать с пятью элементами модели SIBAM

Модель SIBAM включает нейрофизиологические, поведенческие и соматические аспекты индивидуального опыта как травматического, так и успешного. Когда в ходе терапии достигается успешный результат или происходит коррекция, элементы SIBAM формируют плавную, непрерывную и согласованную реакцию, соответствующую текущей ситуации. Когда человек страдает от неразрешенной травмы, эти элементы травматической ассоциации и диссоциации сохраняются в виде фиксированных, теперь уже дезадаптивных паттернов, которые являются искажениями текущей реальности.

Вот пример: женщина любит природу, парки, луга и поросшие травой холмы, однако каждый раз от запаха свежескошенной травы у нее возникает тошнота, беспокойство и головокружение. Она убеждена (Смысл), что травы следует избегать. Обонятельный и зрительный образ (Образ) связан с ощущениями тошноты и головокружения, исходящими от висцеральной и вестибулярной систем. Петля положительной обратной связи с негативными последствиями представляет собой загадку. Часть происходящего диссоциирована с ее осознанием этого: она понятия не имеет, почему это происходит; просто знает, что испытывает сильную неприязнь (Смысл) к траве. Когда женщина исследует свои ощущения и образы, мысленно представляя себе скошенную траву и вдыхая запах, она уделяет время детальному изучению телесных ощущений. При этом возникает новое ощущение, будто ее кружат в воздухе, при этом держа за запястья и ноги. Затем возникает тактильный образ, как ее, в возрасте четырех или пяти лет, крутит за руки и за ноги на лужайке перед домом брат, любивший третировать ее.

Она чувствует страх (старый Аффект) и, по мере того как проходит через дрожь и восстанавливает дыхание, понимает: опасность больше не угрожает. Она ориентирует себя в пространстве (Поведение), оглядывая тихий кабинет, затем поворачивает голову к открытому лицу психотерапевта. Почувствовав себя в безопасности, немного успокаивается. Она делает произвольный вдох (новое Поведение) и ощущает безопасность, которая локализуется в животе (новое Ощущение). Затем замечает некоторую скованность в запястьях (старое Ощущение) и желание высвободить запястья (новое Ощущение). Теперь она чувствует, как внутри поднимается волна гнева (новый Аффект), и кричит «Стоп!» за счет напряжения мышц голосовых связок (новое Поведение). Снова успокаивается и испытывает (новый Образ) тактильное удовольствие от лежания на мягкой свежескошенной траве в лучах весеннего солнца. Свежая трава больше не ассоциируется с неприятными ощущениями (прежний Смысл); зеленая, свежескошенная трава – это прекрасно, парки – замечательные места, и «все хорошо» (новый Смысл). В этой ситуации она больше не испытывает тошноты или беспокойства.

Простой пример, приведенный выше, показывает, как элементы биологической модели сочетаются друг с другом, создавая либо фиксацию, либо свободный поток. Обычно когда человек испытывает внутреннее ощущение, часто одновременно с этим или вскоре после появляется картинка. Если клиента беспокоит какой-либо образ, его, как правило, сопровождает ощущение, которое клиент может не осознавать. Когда под руководством психотерапевта он осознает оба элемента, результатом является поведение, аффект или новый смысл.

Как только мы поймем этот процесс и перестанем в него вмешиваться, биология сама начнет его воплощать. Ствол головного мозга, действующий на основе ощущений, отвечает за поддержание гомеостаза и, следовательно, за возвращение хорошего самочувствия организма. Из этого естественным образом следует: когда поведение тела клиентом начинает осознаваться в безопасных условиях настоящего момента, прерванные или неисполненные движения обретают внутреннее разрешение или корректирующий опыт – как это произошло со мной, Нэнси и женщиной из приведенного выше примера. Это разрешение приводит к разрядке энергии, что, в свою очередь, ведет к свежему, новому Аффекту, который приносит с собой совершенно новые возможности или смыслы. Если клиент не осознает собственного поведения или ощущений, фиксированный образ обычно приводит к фиксированным аффектам и/или мыслям, изначально беспокоившим клиента. Когда фиксированное поведение не завершается по-новому, результатом становится привычный или (чрезмерно) сопряженный аффект. Поскольку поведение отражает подготовительные, защитные и оборонительно-ориентировочные реакции, помощь клиенту в доведении своих сенсомоторных импульсов до конца во время выхода из состояния оцепенения является ключом к освобождению от уз и ограничений посттравматического стрессового расстройства.

Задача психотерапевта как целителя состоит в том, чтобы замечать, какие элементы SIBAM, демонстрируемые клиентом, являются старыми, обусловленными, неработающими паттернами, а какие полностью отсутствуют вследствие того, что бессознательно скрыты. Если научимся читать эту карту, удастся предоставить клиенту соматические инструменты, которые помогут освободиться от привычных физиологических ассоциаций прошлого. Таким образом человек, к счастью, возвращается к здоровому, гибкому и динамичному восприятию нового, что приносит ему жизнь.

Мы используем свой разум не чтобы обнаружить факты, а чтобы скрыть их. Одна из вещей, которую эта ширма скрывает наиболее успешно, – это тело, наше собственное тело, под которым я подразумеваю все его особенности, все внутренности. Подобно вуали, наброшенной на обнаженную кожу, дабы оградить ее скромность, ширма частично скрывает от сознания внутренние состояния нашего тела, которые и есть тот самый поток жизни, составляющий течение наших дней.

Антонио Дамасио. Ощущение того, что происходит

ЧАСТЬ II

Тело как рассказчик: за пределами сознания

Чтобы приобрести знания, нужно учиться, но, чтобы обрести мудрость, нужно наблюдать.

Мэрилин вос Савант

Просто наблюдая, можно многое увидеть.

Йоги Берра, кэтчер «Нью-Йорк Янкиз» (1950-е гг.)

8

В кабинете психотерапевта

Примеры кейсов

Психотерапевт, знакомый с темой телесных ощущений, имеет привилегированный вход в глубинную жизнь психики и души. Никакое количество разговоров не может сравниться с этим подходом. Задолго до появления психиатрии французский философ Паскаль отмечал: «У тела есть свои причины, которые разум не в состоянии объяснить». Австриец Витгенштейн, в русле той же традиции, писал: «Тело есть лучшее отражение разума». А австралиец Ф. М. Александер на рубеже девятнадцатого века провел обширное исследование различных постур человека и пришел к следующему выводу: «Когда психологи говорят о бессознательном, они в реальности имеют в виду именно тело».

В наши дни отсутствие должного внимания к телу в психотерапии заставило аналитика Мусада Кана сокрушаться: «Я не встречал ни одной статьи, в которой обсуждался бы вклад, который мы вносим в собственные знания и в опыт пациента, рассматривая его или ее личность с точки зрения тела, в противоположность вербального изложения физических и эмоциональных реакций, помещенных в рамки аналитической ситуации».

Соматически ориентированные терапевты предоставляют клиентам тщательно выверенную обратную связь в форме приглашений исследовать возникающие у тех телесные ощущения. Эта обратная связь в значительной степени основана на способности психотерапевта наблюдать и отслеживать изменения в позе, жестах, выражении лица (эмоциональные) и физиологические изменения на протяжении всего сеанса с целью донести их до сознания клиента. Это позволяет как клиенту, так и психотерапевту выявлять бессознательные конфликты и травмы, находящиеся за пределами досягаемости разума. Фрейд, похоже, уловил эту концепцию в ранних работах, когда сказал: «То, что забыл ум, к счастью, не забыло тело». Да, к счастью! Хотя он, по всей видимости, отказался от этой посылки, его ученик Вильгельм Райх всю карьеру посвятил изучению, как конфликты закрепляются и проявляют себя в теле. «Если говорить о консультационном кабинете, – заметил он, – по сути, мы видим там всего-навсего двух животных и два тела».

Для иллюстрации принципов, изложенных в главах с 5 по 7, в данной главе я использую примеры кейсов, с которыми пришлось столкнуться лично. В самом начале сеанса клиент может не понимать обратную связь, которую дает психотерапевт относительно бессознательных проявлений установок клиента. Но по мере того, как начинает лучше осознавать ощущения, может использовать их для доступа к внутренним ресурсам и для углубления способности к самопознанию через тонкие сигналы тела. В первом случае (Мириам) я привожу пример выразительного, но латентного языка тела. Этот случай относительно прост и демонстрирует некоторые базовые навыки телесно-ориентированного наблюдения, которые психотерапевт может использовать с клиентами, чтобы способствовать их выходу из состояния обездвиживания и неосознанности, а также усилить интеграцию их ощущений, переживаний, восприятий и смыслов.

Мириам: бессловесным языком тела

Мириам входит в комнату, нерешительно садится и тут же скрещивает руки на груди. Такая поза создает впечатление жесткой самозащиты. Конечно, у человека может быть много причин скрещивать руки на груди: она может успокаивать себя и даже пытаться согреться. История становится ясна из контекста. Мириам взволнована, постоянно двигает скрещенными ногами. Лицо заметно напряжено, тонкие губы плотно сжаты. Мириам говорит, что чувствует неудовлетворенность и обиду из-за брака и ситуации на работе. Она «часто бывает в плохом настроении» и испытывает проблемы со сном. Когда просыпается, это часто происходит из-за спазмов в животе и беспокойства в ногах. Описывая неприятное ощущение, она ворчит: «Они будто пинаются и будят меня». Семейный врач, посчитав, что у Мириам может быть «синдром беспокойных ног» или депрессия, предложил принимать антидепрессанты. Однако женщина сначала хочет попробовать все «проговорить».

Язык тела Мириам отражает как ее дистресс, так и «сопротивление». И оно существует не просто так: это физическое выражение самозащиты. Отчасти Мириам пытается защититься от «нападения» извне. Однако в первую очередь защищается от собственных ощущений и переживаний, которые отказывается признавать. С ними нужно работать мягко и не впрямую. Лобовая конфронтация, как правило, не рекомендуется: прямая «атака» на сопротивление, скорее всего, усилит его или резко сломит. Подобное внезапное разрушение системы защиты, скорее всего, приведет к смятению, хаосу и возможной ретравматизации.

Наблюдение за проявлением сопротивления на телесном уровне позволяет психотерапевту отслеживать развивающуюся способность пациента приспосабливаться к ощущениям по ходу сеанса и оценивать эффективность и интенсивность различных терапевтических вмешательств, как вербальных, так и невербальных. Когда клиентка начинает чувствовать себя в достаточной безопасности (благодаря соответствующей рефлексии, постепенному, пошаговому продвижению и отзеркаливанию), она начинает чувствовать, что ее видят, воспринимают и уважают; и тогда, естественным образом, настороженные позы постепенно сходят на нет. С другой стороны, если она старается открыться слишком сильно (например, рассказать о себе больше того, на что она физически и эмоционально готова), тело отразит это усилением сопротивления или неконгруэнтными изменениями в невербальном и вербальном поведении. Однако если психотерапевт, видя растущее осознание пациенткой своих ощущений, одновременно оказывает поддержку в отслеживании ее соматических механизмов самозащиты (не вмешиваясь и не игнорируя), начинают проявлять себя более глубокие уровни бессознательной коммуникационной системы организма, рассказывая бессловесную историю и терапевту, и клиенту.

Пока Мириам не осознает, что обычно держит руки на груди в защитной позе, это все же относительно произвольный жест. По мере того как она чувствует себя уверенней и в большей безопасности, невысказанные нарративы становятся скорее спонтанными, а не привычными проявлениями. По мере того как она получает доступ к более глубоким уровням, где формируются чувства, на поверхность начинают всплывать основные проблемы, готовые к исследованию.

Мириам продолжает рассказывать о своих трудностях на работе и в отношениях с мужем Генри. Хотя это те же проблемы, которые были у нее несколько минут назад, на этот раз в голосе больше оживления. Она жестикулирует, слегка разводя руки в стороны перед собой. Кисти расположены почти под прямым углом к запястьям, будто она что-то отталкивает. Я проделываю аналогичное движение руками, чтобы «отзеркалить» движения и помочь ей почувствовать собственные (не признаваемые и не осознаваемые ею) движения и довериться им[72].

Я обращаю внимание Мириам на то, как она выставляет вперед руки и сгибает запястья, и предлагаю медленно повторить движения. Прошу попытаться сосредоточиться на ощущениях в руках, когда она совершает это движение, чтобы почувствовать, как оно ощущается физически, изнутри. Сначала она кажется озадаченной. Через несколько секунд останавливается, улыбается и говорит: «Такое чувство, что я что-то отталкиваю… Нет, скорее, что-то удерживаю от себя на расстоянии… Мне нужно больше пространства, вот на что это похоже на самом деле». Она разводит руки сначала перед собой, а затем в стороны, создавая амплитуду движений в 180 градусов. Глубоко и непроизвольно вздыхает: «Я больше не чувствую удушья, и живот не болит так, как когда мы только начали». Она вытягивает вперед руки, снова сгибая запястья. На этот раз держит их вытянутыми несколько секунд. «У меня эта же проблема… и на работе, и с мужем». Теперь мягко кладет руки на бедра. «Мне так тяжело, я не знаю почему, но… Я не чувствую, что имею на это право… будто у меня нет права на собственное пространство».

Я спрашиваю ее, что это больше – чувство или мысль. Она думает, хихикает и отвечает: «Ха, думаю, это действительно мысль». И смеется громче.

Соприкасаясь со своими невербальными телесными проявлениями, Мириам теперь может проникнуть под покров своих размышлений о Генри и работе, свободно исследовать историю, которую начинает рассказывать тело. Благодаря кинестетическому и проприоцептивному восприятию она начала осознавать нейромышечные установки, отражающую внутренние конфликты.

Освоившись с телесным опытом, Мириам снова начинает заводиться. Я наблюдаю за пульсом на сонной артерии и замечаю учащение сердцебиения, а также затрудненное, учащенное, поверхностное дыхание. Прошу повременить с вопросами и вновь сосредоточиться на теле. Успокоенная этим предложением, она закрывает глаза.

«Теперь я чувствую себя более устойчиво… будто меня стало больше».

Когда прошу попытаться определить, где именно в теле она ощущает эту устойчивость, она отвечает: «Я не знаю, просто так чувствую».

«Не торопитесь, – советую я. – Не усердствуйте излишне. Просто погрузитесь в тело и посмотрите, что начнете замечать».

Мириам закрывает глаза. Она выглядит немного смущенной, минуту или две молчит. «В основном в руках и ногах… Кажется, они стали более плотными… Они кажутся более прочными… Я так это чувствую».

Мириам вновь закрывает глаза и приступает к дальнейшему исследованию – на этот раз самостоятельно, без моего участия. Через минуту или две ее челюсть начинает едва заметно дрожать. Я жду, заметит ли она это сама.

«Я чувствую себя странно, – говорит Мириам, – какая-то дрожь внутри… Мне это не нравится… Чувствую себя странно… будто теряю контроль над собой, будто я сама не своя, будто это не я».

Я успокаиваю ее, объясняя, что поначалу новые ощущения часто кажутся некомфортными и чуждыми, и призываю «просто позволить этому быть… постараться на время отказаться от присваивания ярлыков и оценивать свои ощущения». Мириам говорит, что чувствует себя еще хуже, еще более некомфортно. Я даю подтверждение этого, но мягко и твердо призываю «потерпеть немного», переключить внимание на руки и ноги – на те части тела, где она совсем недавно чувствовала устойчивость.

«Ха, а вот в них нет дрожи… на самом деле, они кажутся сильными… Я чувствую, что трясется челюсть… Вот почему я чувствую дрожь… А ноги устойчивые».

Ощущение силы в руках и ногах поддерживает ее способность испытывать «дрожь», связанную со слабостью, не поддаваясь ей. Теперь дыхание глубокое, непрерывное и естественное. Кожа приобретает теплый розоватый оттенок, свидетельствующий, что начинает функционировать система социальной вовлеченности.

Я предлагаю медленно открыть глаза и оглядеться по сторонам.

«Забавно, – говорит она. – Все видится немного яснее, цвета ярче и… думаю, теплее. На самом деле, и мне стало немного теплее, дрожь уменьшилась… или воспринимается не такой страшной… У меня чувство, что теперь я могла бы вернуться внутрь себя… Вы хотите, чтобы я это сделала?»

«На ваше усмотрение, – отвечаю я, зная, насколько важен элемент выбора при работе с клиентом. – Однако могу сказать, что теперь, когда вы погружаетесь в себя, вы кажетесь менее испуганной и беспомощной».

Она мгновение смотрит на меня, а затем опускает взгляд в пол. Потом медленно поднимает и встречается взглядом со мной. Одинокая слезинка скатывается по щеке. «Да, это так, я не чувствую себя такой напуганной… Я чувствую себя словно бы немного взволнованной… Да, я хочу продолжать… Это страшно, но думаю, что смогу… Мне просто нужна помощь… ваша помощь. – Из глаз снова льются слезы. Слегка задыхаясь и запинаясь, она произносит: – Мне трудно просить… Поднимает очень много эмоций… У меня не такой большой опыт в обращении за помощью».

Это признание подтверждает мою догадку, что система социальной вовлеченности работает, и это открывает возможность более глубоких исследований. «Да, я рад оказать вам поддержку», – отвечаю я. Когда спрашиваю, есть ли у нее идеи, какая именно поддержка могла бы быть для нее полезной, она отвечает: просто делать то, что я делаю, и это все, что ей нужно. Я прошу ее быть более конкретной.

«Я не уверена, – говорит она. – На самом деле, я думаю, это связано с ощущением, что вы здесь, рядом со мной. Когда вы даете обратную связь, это помогает понимать, что я чувствую… в некотором смысле, оставаться на связи с тем, кто я есть».

«Когда вы говорите это, – и я вижу, как расслабляется ее лицо, – вы, кажется, отпускаете что-то на более глубоком уровне». Мириам улыбается, и я продолжаю: «Это отличается от того, что было несколько минут назад, когда вы говорили, что у вас нет большого опыта обращения за помощью».

«Да, – отвечает она, – это ощущается совсем иначе – просить вас о поддержке, чтобы вы помогли мне научиться быть самой собой… Так я не чувствую себя хуже вас, я чувствую себя как бы равной… Мне это нравится… Я чувствую, что если бы не хотела делать то, что вы предлагаете, могла бы тут же сказать об этом». Без подсказок с моей стороны, Мириам снова разводит руки в стороны и описывает ими полукруг. «Да, это мои границы. Я могу устанавливать свои границы – это приятно… и могу сказать вам, что мне нужно».

Мы оба улыбаемся. Мириам закрывает глаза и несколько минут сидит молча. Хотя это может показаться упрощенным выводом, фактический, кинестетический и проприоцептивный опыт формирования и удержания границ дает Мириам значительный физический опыт, который противоречит всепроникающему чувству бессилия, определяющему ее восприятие мира. Вместо того чтобы быть оборонительно скрещенными на груди, ее руки теперь покоятся на ногах, что представляет собой более открытую позу и свидетельствует о готовности смотреть внутрь себя.

Мириам продолжает: «Сначала я снова почувствовала дрожь… Она стала нарастать, а затем начала успокаиваться сама по себе». Это восстанавливался процесс саморегуляции, женщина проходила через циклы активации/дезактивации. «Я почувствовала, как у меня в животе зародилось какое-то тепло и затем стало распространяться волнами… Это действительно приятно… Я почувствовала, как тепло разливается по моим рукам и ногам… а затем желудок скрутило. Я ощутила легкую тошноту. И поняла, что думаю об Эване, первом муже. На самом деле, я увидела картинку, как он идет мне навстречу. Его убили всего через месяц после свадьбы… Думаю, я так и не смогла прийти в себя… Не могла поверить, что это произошло… В каком-то смысле до сих пор не могу… Мне часто снится Эван. Всегда один и тот же сон. Он приходит ко мне, я в отчаянии. Я спрашиваю, почему он меня бросил. Он не отвечает, поворачивается спиной и уходит. Я просыпаюсь, хочется плакать, в горле все сжимается, но не хочу, чтобы Генри знал. Я чувствую себя так ужасно, будто со мной что-то не так… Я не хочу причинять ему боль».

«Мириам, я попрошу вас кое-что сказать и обратить внимание на происходящее в вашем теле, когда вы произносите эти слова. Только помните, это мои слова. Возможно, они ничего для вас не значат. Я просто прошу вас попробовать их произнести, а затем просто обратить внимание на реакцию тела. Постарайтесь не думать об этом слишком много, просто сделайте. Хорошо?» Я говорю это не потому, что это правда (или ложь), а чтобы человек мог понаблюдать, как сказанное влияет на его телесные ощущения и переживания.

Она кивает. «Да, все в порядке. Я хочу что-то сделать с этими чувствами, с этими снами, если смогу».

«Хорошо. Итак, предложение: «Я не верю, что это произошло; я не верю, что ты действительно мертв»». Цель – донести до сознания клиента непосредственный телесный опыт отрицания, чтобы скорректировать его.

Мириам задерживает дыхание и бледнеет; пульс резко падает, примерно с 80 до 60 ударов в минуту, что указывает на то, что, возможно, сработала вагальная система неподвижности/отключения. «Вы в порядке, Мириам?» – спрашиваю я.

«Да… но меня подташнивает, все внутри сжалось… словно холодный твердый кулак сжал… Меня снова тошнит… На этот раз хуже… но думаю, что справлюсь. Я скажу вам, если будет совсем невмоготу».

Желая укрепить ее едва народившуюся способность оценивать собственные силы в переживании трудных ощущений, я спрашиваю: «Где в теле вы чувствуете, что сможете справиться?»

«Ну, в основном снова в руках и ногах. Они по-прежнему кажутся сильными, хотя и дрожат». Мириам, все еще не открывая глаз, начинает заметно дрожать.

«Все нормально, – подбадриваю я. – Просто постарайтесь быть с этим. Знайте, если понадобится, можете открыть глаза. Ничего, если я поставлю свою стопу рядом с вашей?»[73]

«Да, хорошо… Да, так лучше». Дрожь становится сильнее, затем утихает, усиливается и снова стихает, и так несколько раз. Мириам непроизвольно делает глубокий вдох и затем сидит неподвижно. Она выглядит умиротворенной; цвет рук и лица указывает на значительное повышение температуры. На лбу выступает пот.

«Как вы, Мириам?»

«Мне реально жарко… меня словно обжигают волны жара… Очень сильные ощущения, ничего подобного я никогда раньше не испытывала; может, однажды, когда я… была с… Боже мой!»

«Хорошо, просто посидите тихо, пусть все уляжется», – предлагаю я.

У Мириам текут слезы, она тихо всхлипывает. «Это так глубоко внутри меня. Я не могла чувствовать этого раньше. Когда он умер, это было слишком, слишком тяжело. Сейчас ощущается иначе… Я чувствую боль в теле, но не сдамся… На самом деле боль в животе полностью прошла… и я чувствую там тепло… мягкое ощущение тепла». Это пример создания островков безопасности (см. Шаг 2 в главе 5). Объединение ресурсов начинается с ощущения силы и устойчивости в руках и ногах Мириам, когда она поняла, что способна устанавливать границы. Затем, испытывая висцеральные ощущения тепла и расширения, она обретает растущее чувство силы и благости. Такая «цепочка» ресурсов позволяет постепенно испытывать ощущения паралича и беспомощности, составляющие основу травматического опыта. Когда удается делать это, не испытывая потрясений и перегрузки, можно сказать, что время наконец сдвигается вперед от отрицания и застывшего прошлого к настоящему. На следующем этапе сессии Мириам обращается к «незаконченным делам», связанным с гневом, потерей и виной. Переходя от неподвижности к плавному течению, она пробуждает свою чувственную жизнь.

На этом этапе предлагаю просто спокойно посидеть и почувствовать свое тело, что-то вроде медитации, и подождать появления каких-либо ощущений, чувств, образов или слов. Она сидит практически недвижимо, но не застывает, как в начале сеанса. Однако через некоторое время снова напрягается:

«На самом деле у меня нет как таковой картинки… Ну, вроде как есть, но я больше думаю о нем, о первом муже. И чувствую напряжение во всем теле».

«Послушайте, посидите еще какое-то время с вашим напряжением и посмотрите, что будет происходить с ощущением, возникающим в теле», – предлагаю я.

Она, кажется, вновь погружается в тело. «У меня так сжимается живот, словно вот-вот взорвется».

«И что произойдет, если он взорвется?» – спрашиваю я.

Она молчит, а затем вновь заливается слезами. «На самом деле у меня нет его образа, но снова все сжимается внутри… Что мне делать?»

Я предлагаю сосредоточиться на сжатии и издать звук «вуу» (см. главу 6), чтобы помочь «разжать» внутренности.

«Ты всегда внутри меня. Мне невозможно избавиться от тебя… Почему ты здесь? Я не понимаю… Хм», – произносит она, нарастает любопытство. Через несколько минут ноги снова начинают дрожать. Дрожь усиливается и распространяется по всему телу – на этот раз она слегка подергивает плечами. У нее вырывается глубокий непроизвольный вздох, и из глаз текут слезы.

Мириам неуверенно протягивает вперед руки и быстро отдергивает их. Сделав еще один вдох, она говорит так, словно обращается к первому мужу: «Эван, я держусь за тебя. Ты в каждой клеточке моего тела. Поэтому я не могу открыться Генри… Потому что продолжаю держаться за тебя». Начинает плакать, но затем продолжает: «Я думаю, что злюсь на тебя. Не могу поверить, что говорю это, но я злюсь на тебя за то, что ты ушел. Ты оставил меня одну. Я ненавижу, что ты умер». Она сжимает кулаки и кричит: «Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!… Не оставляй меня, черт возьми!… Я ненавижу тебя!» Снова начинает плакать, на этот раз навзрыд.

Мириам хочет еще что-то сказать, но я предлагаю «просто побыть с этим, дать этому успокоиться».

«Да, я думаю, вы правы… Есть кое-что, от чего я пытаюсь убежать». Проходит некоторое время, Мириам тихо плачет, ноги слегка дрожат. «Я не открылась Генри. Я отталкивала его. Неудивительно, что мы постоянно конфликтуем. И когда он пытается стать физически ближе, мне просто хочется оттолкнуть его… Я чувствую себя виноватой из-за этого».

Ее руки снова совершают отталкивающее движение. Постепенно движения становятся мягче: она осторожно подносит руки к груди, словно заключая себя в робкие объятия.

Я ничего не говорю, Мириам продолжает: «Мне нужно было защитить себя… Я чувствовала себя такой обиженной и виноватой».

«Что вы сейчас чувствуете внутри?» – спрашиваю я, не давая ей уйти в сторону.

«Ну, на самом деле я чувствую себя очень хорошо».

«Откуда вы это знаете?»

«Ну, в основном потому, что чувствую внутри много свободного пространства».

«Где именно вы это ощущаете?» – спросил я.

«В животе и груди… У меня чувство, словно в голове тоже стало больше места, но в основном живот и грудь кажутся по-настоящему открытыми… Ощущение, будто по телу гуляет прохладный ветерок. Ноги ощущаются по-настоящему сильными, и у меня… Я стесняюсь сказать это… Я чувствую тепло и покалывание в моем, в моем… влагалище… Чувство, что я действительно хочу Генри». Она ненадолго замолкает.

«Тогда я сделала то, что должна была сделать, – продолжила она, – но пришло время отпустить. Я так боялась своей боли… но еще больше боялась гнева. Ощущение, что если бы я чувствовала то, что чувствовала, я могла бы как-то навредить Генри… Логически это не имеет смысла, все перекручено, как я и чувствовала у себя внутри. – И добавляет: – Но мне больше этого не нужно».

Мириам делает глубокий вдох и говорит с широкой радостной улыбкой: «Этот вздох вошел в меня, защекотал и рассмешил». Непринужденно смеется, оглядывает комнату, затем смотрит мне в лицо.

Сначала закрывает лицо руками, чтобы скрыть смущение, а затем осторожно и застенчиво начинает его гладить. По щекам катятся слезы.

«Я чувствую, что все… на данный момент, я имею в виду, – говорит она. – Я знаю, наверняка есть еще что-то, но я просто хочу посидеть несколько минут в вашем дворике у реки, а потом прогуляться… Спасибо… Увидимся на следующей неделе».

Бонни: забытый момент

То, что забыл ум, к счастью, не забыло тело.

Зигмунд Фрейд

Бонни человек не агрессивный, но и слабой ее не назовешь. Большинство сверстников и друзей считают ее уравновешенной и напористой. Поэтому для коллег и для нее самой было неожиданностью, когда безо всякой видимой причины она начала вдруг становиться все более безропотной и покорной и при этом непредсказуемо взрывоопасной. Когда поведение стало вредить отношениям с коллегами, она всерьез забеспокоилась.

В 1974 году я проводил тренинг в Беркли, и Бонни подняла руку, когда я попросил вызваться волонтера для демонстрационного занятия. Предполагалось, что это будет демонстрация, которая начиналась бы исключительно с симптомов или проблем в поведении, а не с воспоминаний о каком-либо важном событии. Я часто работаю без привязки к прошлому, чтобы клиент не мог обойти процесс снизу вверх и преждевременно перейти на абстрактный уровень интерпретации. Ни я, ни одногруппники Бонни не знали ее истории, когда она решила поработать со мной над симптомами перед аудиторией. Сама Бонни не видела связи между изменениями в поведении и событием, которое произошло полтора года назад и которое, как она думала, не имело никакого отношения к делу.

Я попросил Бонни вспомнить недавнюю встречу с коллегой, которая выявила внезапную перемену в ее поведении, и затем мы оба обратили внимание на телесные реакции. Бонни описала ощущение тяжести в животе. Я заметил, что у нее ссутулились плечи, и обратил на это и ее внимание. Когда я попросил ее описать, что она чувствовала в таком положении, она ответила: «Это заставляет меня ненавидеть себя». Бонни была ошеломлена внезапной вспышкой отвращения к себе. Вместо того чтобы анализировать, почему она так себя чувствовала, я вернул Бонни к ощущениям в теле[74]. После паузы она сообщила: «Сердце колотится, мысли несутся со скоростью миллион километров в час».

Затем ее начало беспокоить то, что она описала как «потное, вонючее, горячее ощущение» на спине, которое вызвало тошноту. Бонни теперь казалась более взволнованной – лицо побледнело, она почувствовала желание встать и выйти из комнаты. Получив уверения в поддержке и помощи, Бонни решила остаться и продолжила отслеживать свой дискомфорт. Он усилился, а затем постепенно уменьшился. После этого прилива и отлива Бонни почувствовала еще кое-что – напряжение в тыльной стороне правой руки и плече. Когда она сосредоточила на этом внимание, то почувствовала непреодолимое желание толкнуть локтем назад. Я предложил свою руку в качестве точки опоры и сопротивления, чтобы Бонни могла спокойно ощутить силу собственной руки, медленно отводя ее назад. После нескольких толчков локтем тело начало трястись, выступил обильный пот. Ноги начали подниматься и опускаться, словно располагались на педали швейной машинки.

По мере того, как рука Бонни продолжала медленно толкать локоть назад, дрожь в теле уменьшилась, и Бонни почувствовала, что ноги становятся сильнее. Она сказала, что в них было ощущение, «будто они хотели и могли двигаться». Она сообщила, что почувствовала сильное побуждение рвануть вперед. Внезапно перед ней вспыхнула картина – уличный фонарь и пара, которая «помогла ей». «Я сбежала… Я сбежала…» – тихо вскрикнула она. Именно тогда она вспомнила, как ее тело вжалось в тело мужчины, когда тот приставил нож к ее горлу. Она продолжала: «Я сделала это, чтобы заставить его думать, что я в его власти… Тогда тело знало, что делать, и оно сделало… Именно это позволило мне сбежать».

Затем история, которую рассказывало тело, облеклась в слова: восемнадцать месяцев назад Бонни стала жертвой попытки изнасилования. Когда она возвращалась домой после визита к подруге, живущей в другом районе, незнакомец затащил ее в переулок и пригрозил убить, если она не подчинится. Каким-то образом ей удалось вырваться и добежать до освещенного угла улицы, где двое прохожих стали звать полицию. Полиция вежливо допросила Бонни, а затем подруга отвезла ее домой. Удивительно, но она не могла вспомнить, как удалось спастись, хотя была до слез благодарна тому, что с ней ничего не сделали. После этого жизнь, казалось, вернулась в нормальное русло, однако когда она испытывала стресс или с кем-то назревал конфликт, тело все еще реагировало так же, как и тогда, когда к ее горлу приставили нож.

Бонни чувствовала себя беспомощной и пассивной, а иногда, в моменты вполне обычного повседневного стресса, легко впадала в ярость, не понимая, что ее поведение – повторение того кратковременного притворства в покорности, которое, вероятно, спасло ей жизнь. «Покорность» успешно одурачила нападавшего, предоставив в подходящее мгновение возможность инстинктивной энергии дикого животного взять верх, мобилизовав руки и ноги на успешное бегство. Однако все произошло так быстро, что у нее не осталось возможности осмыслить произошедшее. На примитивном уровне она все еще «не знала», что ей удалось спастись, и продолжала отождествлять себя с «покорностью», а не с успешным применением полной двухэтапной стратегии, фактически спасшей ей жизнь. В двигательном и эмоциональном плане это походило на то, что часть ее оставалась в тисках нападавшего.

После обработки и завершения действий, связанных с попыткой изнасилования, Бонни сообщила, что теперь у нее появилось общее ощущение расширения собственных сил и возможностей. Она «практически вернулась к ощущению себя прежней», заместившему чувства покорности и ненависти к себе. Это новое «Я» появилось благодаря тому, что она смогла физически ощутить двигательную реакцию, когда толкнула нападавшего локтем, а затем огромную силу в ногах, которые, по сути, доставили ее в безопасное место.

Это тот случай, когда симптомы не проявлялись в полной мере в течение двенадцати-восемнадцати месяцев после травмирующего события. Следовательно, не сразу было очевидно, что они – следствие произошедшего события. По неизвестным причинам симптомы нередко запаздывают на шесть месяцев, а то и на полтора-два года. Кроме того, симптоматика может проявиться лишь после очередной травмирующей ситуации – иногда спустя годы.

Сколько наших привычных форм поведения и чувств находятся за пределами сознания или давно приняты нами как неотъемлемая часть нас самих, хотя на самом деле это не так? Подобное поведение – реакция на события, давно забытые (или рационализированные) разумом, но которые точно помнит наше тело. Мы можем поблагодарить Фрейда за то, что он правильно предположил: в наших телах существуют как отпечатки ужасных переживаний, так и противоядие, скрытый катализатор трансформации.

Шэрон: 11 сентября 2001 года

У тела есть свои причины, которые разум не в состоянии объяснить.

Паскаль

Работа с каналом Образов

Шэрон, как всегда по утрам в офисе, просматривала электронную почту. Стоял свежий, ясный нью-йоркский осенний день – такой, когда хочется радоваться жизни. Вздрогнув от громового, оглушительного треска, она обернулась и увидела, как стены кабинета на полметра сдвинулись в ее направлении. Хотя Шэрон среагировала мгновенно, вскочив на ноги и приготовившись спасаться бегством, восемьдесят этажей медленно и методично вели вниз по лестничной клетке, заполненной удушающим, едким запахом горящего авиационного топлива и обломков. После того как час и двадцать минут спустя они наконец добрались до мезонина северной башни Всемирного торгового центра, южная внезапно обрушилась. Ударная волна подняла Шэрон в воздух, с силой швырнув на раздавленное, окровавленное тело. Детектив полиции позже обнаружил ее, ошеломленную и дезориентированную, на мертвом мужчине. Он помог ей выбраться из-под обломков и покинуть место происшествия в полной темноте. Она присоединилась к другим выжившим, сидевшим перед церковью, и они вместе возблагодарили Бога за то, что остались живы.

В течение нескольких недель, последовавших за чудесным спасением, ее словно окутывал густой желтый туман, погружая в мертвящее оцепенение. Днем Шэрон чувствовала себя безразличной ко всему, просто жила обычной жизнью, не проявляя особого энтузиазма или целеустремленности, не чувствуя удовольствия. Всего неделю назад она любила классическую музыку, а теперь «не могла ее слушать». Бо́льшую часть времени она находилась в оцепенении, периодически на нее нападали приступы паники. Сон стал врагом; по ночам она просыпалась от собственных криков и рыданий. Впервые в жизни этот некогда высоко мотивированный руководитель не мог представить себе будущего; жизнь стал определять пережитый ужас[75].

Он не был связан с чем-то конкретным; он был всеобъемлющим, проецируясь «вовне» – на мир, который казался угрожающим, даже когда все было объективно безопасно и предсказуемо. Это мешало летать самолетами, ездить в метро или находиться в общественных местах. Она постоянно была настороже, независимо от того, бодрствовала или спала. Шэрон увидела мое телевизионное интервью, разыскала адрес института, где я преподавал, а затем четверо суток добиралась на поезде до Лос-Анджелеса. 1 декабря 2001 года мы провели сессию, которую я кратко привожу ниже.

Она входит в комнату, элегантно одетая в оранжевый деловой костюм, направляется прямиком к стулу и садится, казалось, даже не замечая меня. Мне становится не по себе, когда еще до того, как я представился, она начинает рассказывать об ужасах того события, отстраненно, словно это случилось с кем-то другим[76]. Если бы я не слышал ее слов, то мог бы подумать, что она говорит о скучной корпоративной вечеринке, а не о личном столкновении со смертью и раздавленным трупом. Слушая эмоционально отстраненный рассказ, я поежился, захотелось встать и выйти из комнаты. Я пока не понимаю, что скрывается за ее спокойствием.

Моя интроспекция прерывается, когда я замечаю легкий, широкий жест, который делают руки Шэрон во время рассказа; будто она тянется к чему-то, за что можно ухватиться. Неужели тело Шэрон рассказывает другую историю, историю, скрытую от ее сознания? Я прошу ее на время отложить словесный рассказ и вместо этого сосредоточить внимание на зарождающемся послании, которое руки передают нам обоим. Я советую медленно повторять движение и концентрировать внимание на его физическом ощущении[77]. Двигаясь медленно и концентрируя внимание на движении, можно ощутить его особым образом. Когда клиенты делают так, чаще всего они ощущают, что их руки (или другие части тела) двигаются как бы сами по себе («как будто моя рука двигает мной!»). Люди часто улыбаются или смеются, потому что ощущение руки, движущейся самостоятельно, кажется им необычным[78].

Поначалу сбитая с толку, Шэрон описывает этот жест, будто она «что-то держит в руках». В теле происходит заметная перемена: выражение лица и плечи становятся менее напряженными. Неожиданно перед ее мысленным взором возникает мимолетный образ реки Гудзон, привычный вид, открывающийся из гостиной ее квартиры на другом берегу реки в Манхэттене.

Шэрон возвращается к повествованию и взволнованно начинает рассказывать, что ее преследует дым от тлеющих развалин – картина, которую она теперь видит каждый день из этого же окна. Это вызывает в памяти тошнотворно едкие запахи того дня; она чувствует жжение в ноздрях. Вместо того чтобы позволить ей и дальше «переживать» травматическую интрузию, я решительно сдерживаю ее и уговариваю продолжать сосредотачиваться на ощущениях от движений рук. Внезапно возникает образ одной из лодок, плывущих по реке. Она передает ей приятное ощущение вневременности, движения и текучести. «Вы можете разрушить здания, но не можете осушить Гудзон», – тихо произносит она. Затем, вместо того чтобы продолжать рассказывать ужасающие подробности события того дня, удивляет саму себя, описывая (и ощущая), как прекрасно было, когда она отправилась на работу тем «восхитительным осенним утром».

Этот процесс является примером «расширения апертуры» образа до его предтравматического состояния (см. описание в главе 7). До момента столкновения самолета со зданием день был прекрасным, наполненным яркими красками и нежными ароматами. Чувственные впечатления все еще существуют где-то в катакомбах сознания, но они были вытеснены травматической фиксацией. Постепенное восстановление полного спектра разрозненных частей образа – неотъемлемая составляющая исцеления травмы[79].

Тело Шэрон и приходящие образы начинают рассказывать историю, которая заметно контрастирует с тем, что передают слова, будто о событии рассказывают два совершенно разных человека. Удерживая образы реки Гудзон и связанные с ними телесные ощущения, она начинает испытывать робкое чувство облегчения. Теперь она невинно вспоминает, как радовалась приходу на работу в тот день. Ее жестикуляция становится более определенной и уверенной. Постоянное внимание к физическому ощущению жеста углубляет чувство расслабления, стимулируя почти игривое любопытство. Когда она озадаченно смотрит на свои руки, сначала на одну, потом на другую, я вздыхаю с облегчением. Такое, казалось бы, незначительное изменение имеет глубокие последствия – игривое любопытство является одним из основных «антидотов» от травмы. Заинтересованное исследование, удовольствие и травма не могут сосуществовать одновременно в нервной системе; неврологически они противоречат друг другу[80].

Эта способность испытывать положительные телесные ощущения (интерес и любопытство), оставаясь при этом в контакте со своими чувствами ужаса и беспомощности, позволяет Шэрон делать то, что она не смогла бы сделать несколькими минутами ранее. Теперь она способна отстраниться и «просто» наблюдать за этими сложными, дискомфортными физическими ощущениями и образами, не поддаваясь их влиянию[81]. Другими словами, она их держит на расстоянии. Такое двойственное осознание вызывает сдвиг, позволяющий ощущать ощущения такими, какие они есть: врожденно энергичными, жизненными, существующими в настоящем времени, а не как фрагменты, триггеры и предвестники страха и беспомощности из прошлого. Это ощутимое отличие позволяет Шэрон пересмотреть и усвоить многие детали ужасного события, не переживая его заново. Эта новая способность возвращаться к травмирующему опыту, не переживая его заново, необходима в процессе исцеления и восстановления вовлеченности, и это, что я называю, пересмотр травмы.

Человеку необходимо отделить эмоциональные и ментальные ассоциации от непосредственно физических ощущений, которые они привыкли испытывать как предвестников катастрофы, но которые в конечном счете являются ощущениями, содержащими в себе жизненную силу. Восстановление таких живительных аффектов – центральный элемент эффективного лечения травм. Интересно, что подобное встречается и в древних целительских практиках, таких как медитация, шаманизм и йога.

Сделать решительный шаг

Когда первый самолет врезался в здание, это произошло всего в десяти этажах над офисом Шэрон. Взрыв вызвал у нее шоковую волну ужаса. Первая реакция человека на такие ужасные происшествия – кратковременное замирание, ориентация и последующее бегство. Обычно при этом ощущается сильное желание убежать. Однако, оказавшись в ловушке на высоте восьмидесяти этажей над землей вместе с тысячами других людей, Шэрон пришлось подавить эту первичную реакцию. Несмотря на сильное желание бежать, она заставила себя сохранять «спокойствие» и спускаться по лестнице стройной шеренгой вместе с десятками таких же перепуганных людей, несмотря на то что тело было «заряжено адреналином», чтобы бежать изо всех сил. Несомненно, Шэрон также чувствовала, что любой из оказавшихся в ловушке офисных работников может внезапно запаниковать и тогда начнется паническое бегство, что еще больше поставит всех под угрозу. Им, как и ей, приходилось сдерживать свое мощное первобытное желание бежать. По мере того как Шэрон медленно рассказывает подробности побега из здания, момент за моментом ощущая реакцию своего тела, она вспоминает, что пережила еще одну ситуацию абсолютного ужаса, когда обнаружила, что дверь на семидесятом этаже заперта и через нее невозможно убежать.

Благодаря физическому комфорту, который она почувствовала в себе, соприкасаясь с образами реки Гудзон и своими спонтанными, открытыми жестами, я верю, что для Шэрон теперь не столь опасно обращаться к этому чрезвычайно заряженному материалу, и она теперь может сделать это, не испытывая потрясения и, следовательно, не получив ретравматизацию[82]. Следуя «истории собственного тела», в бушующем море травмы Шэрон начинают формироваться островки безопасности (см. Шаги 1–3 в главе 5). Ощущение безопасности, возникающее благодаря внутренним островкам, позволяет ей справляться с растущим уровнем возбуждения и преодолевать его без чрезмерных переживаний.

Исходя из этой оценки, я возвращаю ее к моменту взрыва, а затем прошу определить, где и как ощущается этот импринт насилия в теле. Прислушиваясь к «чувственно переживаемому смыслу», она начинает чувствовать общее возбуждение в ногах и руках, а также тугие «комки» в животе и горле. Говорит, что есть ощущение, будто она застряла. Здесь я знакомлю ее с использованием звука «вуу» как способом избавиться от этого (см. главу 6). По мере того как она сосредотачивается на неприятных физических ощущениях (с помощью звуковых вибраций), желание попытаться понять или объяснить их уменьшается. Организму нужно сначала сообщить, что «на его собственном уме», чтобы в настоящем времени возникло новое восприятие. (Это предупреждение о «преждевременном осознании» я однажды встретил на наклейке на бампере одного автомобиля: «Реальность – это вовсе не то, что вы думаете!»)

Шэрон на несколько мгновений погружается в саморефлексию. Преодолевая тягу к тому, чтобы «понять», она внезапно ощущает «прилив энергии, исходящий из глубины живота». Я спрашиваю, есть ли у этого ощущения цвет? «Да, красный, ярко-красный, как огонь». Хотя она и была явно поражена силой этого ощущения, она не отшатнулась от его мощи. Переживания переросли (как она поняла) в сильное желание бежать, сконцентрированные в ногах и руках. Однако при одной мысли о беге снова «замирает». Я чувствую, что она разрывается между реальным и необходимым желанием сбежать и «бессознательным» разумом, который ассоциирует бегство с попаданием в ловушку. Как и на лестничной клетке, ей пришлось сдержать мощный порыв к бегству и идти медленно, хотя она и была в смертельной опасности. Эта дилемма усугубилась шоком от обнаружения запертой двери на семидесятом этаже. Затем, когда она в конце концов добралась до мезонина, южная башня обрушилась, и ее с силой подбросило в воздух. Наконец, она испытала настоящий ужас, обнаружив себя лежащей в полубессознательном состоянии на мертвом теле.

Два мозга

Шэрон оказалась пойманной в конфликт между двумя совершенно разными центрами мозга: грубые, примитивные сигналы самосохранения, поступающие от ствола мозга и лимбической системы, требовали спасаться бегством, в то время как лобная кора посылала сигналы торможения и сдерживания. Она говорила, что нужно быть «разумной» и идти спокойно, соблюдая порядок. На нашем сеансе было важно отделить пугающие ожидания оказаться в ловушке от ее соматических биологических импульсов действовать и «реализовывать» эту энергию выживания. Чтобы отделить одно от другого, я спрашиваю, может ли она сосредоточиться на сильном «электричестве», которое, по ее словам, ощущает в теле, и мысленно «перевести» его в то место, где ей раньше нравилось бегать. В ответ на это предложение Шэрон застывает и говорит: «Это бы заставило меня чувствовать себя слишком тревожно». Затем я удивляю ее, спрашивая, где она испытывает беспокойство и на что это похоже (смотрите эпилог к этому кейсу). Обезоруженная, Шэрон выпаливает: «Я не знаю. О, у меня болят шея, плечи и грудь, такое чувство, что я не могу дышать… Ноги так сведены, что… Я не знаю, мне кажется, они чувствуют себя, словно…»

«Словно что?» – спрашиваю я.

«Словно хотят бежать», – отвечает она. Затем, немного успокоившись, начинает ощущать, что бежит по дорожке в любимом парке. Через несколько минут я замечаю легкую дрожь в ногах. Я спрашиваю, что она чувствует, и Шерон говорит: «Я действительно чувствовала бег, это было на пределе возможностей… и я больше не испытываю тревоги».

«Хорошо, Шэрон, – вмешиваюсь я, – но что вы чувствуете?»

«Ну, на самом деле я чувствую себя хорошо, мне стало легче… Я чувствую покалывание и облегчение; дыхание ощущается глубоким и легким; ногам тепло, они расслаблены». Слеза мягко скатывается по ее щеке. Лицо и руки приобретают ровный розовый оттенок.

Это было началом разделения мощного биологического стремления к бегству от ментального и эмоционального ожидания, что Шэрон снова окажется в ловушке и переживет ужас. Представив себе, с полным погружением в телесные ощущения, что она бежит в безопасном месте, ничем не скованная и не ограниченная, она смогла завершить заблокированное в теле действие[83]. Если бы Шэрон просто представила бег, это не возымело бы особого эффекта. Однако первое приближение к месту, где она оказалась в ловушке, далее повторное переживание (прикосновение к тому моменту ужаса) и, наконец, переживание (новой) возможности завершить данный двигательный акт, привело к терапевтической развязке.

То, что она ощутила свои сильно заряженные физические ощущения такими, какими они были на самом деле, а не такими, какими она их представляла и боялась, стало основой, чтобы отделить катастрофическое мышление, а также эмоции ужаса и паники от реального физического опыта. В процессе, который длился почти два часа и перемежался периодами легкой дрожи и потоотделения, она постепенно научилась переносить ощущения, пока те не достигли естественного завершения. Я полагаю, существуют доказательства, подтверждающие идею, что это осознанное и успешное действие «переключило» определенные важные мозговые контуры, позволив ей ощутить возможность осмысленных, эффективных действий, а не беспомощность и тревогу. Таким образом, парализующая тревога превратилась в «волну теплой энергии». Огромная энергия выживания в ситуации «жизнь или смерть» трансформировалась через циклы разрядки в виде дрожи в ощущения бодрости и благости.

После непосредственного переживания облегчения как телесного ощущения (которое прямо противоречило ее парализующему ужасу) Шэрон вновь обрела ощущение жизни и осознала реальность того, что она действительно выжила и у нее есть будущее, дарующее самые широкие возможности. Она больше не чувствовала себя в ловушке ужаса, вызванного шокирующим событием; оно начало уходить в прошлое, которому и принадлежало. Теперь можно ездить на метро в Линкольн-центр, чтобы послушать там любимую музыку. Новый и непохожий смысл жизни возник из нового и непохожего опыта на инстинктивном телесном уровне.

Это была история, рассказанная телом Шэрон. И она перекликается с прозой Антонио Дамасио, писавшего: «Мы используем разум не чтобы обнаружить факты, а чтобы скрыть их. Одна из вещей, которую эта ширма скрывает наиболее успешно, – это тело, наше собственное тело, под которым я подразумеваю все его особенности, все внутренности. Подобно вуали, наброшенной на обнаженную кожу, дабы оградить ее скромность, ширма частично скрывает от сознания внутренние состояния тела, которые и есть тот самый поток жизни, составляющий течение наших дней».

Эпилог

Наши чувства и наши тела подобны водам, перетекающим друг в друга. Мы учимся плавать в энергиях [телесных] ощущений.

Тартанг Тулку

Напомним, что на протяжении тысячелетий, посредством естественного отбора и социальной эволюции, человек формировался так, чтобы в процессе жизнедеятельности уметь справляться с экстремальными событиями и потерями, а также с чувствами беспомощности и ужаса, чтобы не застревать в них и не образовывать травму. Однако когда мы испытываем трудные и особенно ужасающие ощущения и чувства, мы склонны отшатываться и избегать их. Мысленно мы отделяемся или «диссоциируемся» от них. Физически тела напрягаются и готовятся к ним. Мы изнуряем умы, пытаясь объяснить и осмыслить эти чуждые нам, «плохие» ощущения. Таким образом, мы испытываем постоянную необходимость обнаружить их зловещий источник во внешнем мире. Мы верим, что, если испытаем эти ощущения, они навсегда останутся с нами. Страх быть поглощенными этими «ужасными» чувствами заставляет нас убеждать себя, что, избегая их, мы будем чувствовать себя лучше и в большей безопасности. В жизни есть много примеров: можно не ходить в кафе или избегать прослушивания определенных песен, если это напоминает о бывшем возлюбленном, или объезжать перекресток, где год назад в нас сзади въехала машина.

К сожалению, верно обратное. Когда мы боремся с неприятными или болезненными ощущениями и чувствами и/или прячемся от них, мы, как правило, усугубляем ситуацию. Чем больше их избегаем, тем больше они влияют на наше поведение и ощущение благополучия. То, что мы стараемся не ощущать, остается неизменным или усиливается, порождая каскад опасных эмоций. Это заставляет нас совершенствовать методы защиты, избегания и контроля. Так мы получаем порочный круг, создаваемый травмой. Отвергнутые чувства в форме заблокированных физических ощущений создают и усиливают наше призрачное существование. Как мы видели на примере Шэрон, когда особым образом сосредотачиваемся на физических ощущениях, за короткий промежуток времени они изменяются, при этом меняя и нас самих.

Преждевременное осознание

Ошибочные убеждения Шэрон (хотя и в значительной степени подсознательные), на самом деле, попытки понять и осмыслить свой опыт, помочь оправдать то, почему она так плохо себя чувствует.

Эти «объяснения» не помогут справиться с реакцией страха и завершить подавленные действия, которые и составляют основу ее хронической реакции на травму («как»). На данном этапе мышление лишь мешает разрешению проблемы. По этой причине я учу ее не поддаваться соблазну найти объяснение и, вместо этого, полностью сосредоточиться на том, что она в данный момент физически ощущает в теле.

Следствием «преждевременного осознания» становится отрыв от чувственного опыта до того, как он завершится и возникнет возможность генерировать новые восприятия и новые смыслы.

Восприятие тревоги не универсально

Если спросите нескольких встревоженных людей, что они чувствуют, все скажут, что испытывают «тревогу». Однако вы, скорее всего, получите несколько разных ответов, если зададите следующий эпистемологический вопрос: «Откуда вы знаете, что испытываете тревогу?» Кто-то может заявить: «Я знаю, потому что со мной точно случится что-то плохое». Один скажет, что у него перехватывает горло; второй – что сердце выпрыгивает из груди; третий – что все внутренности сжались в комок. Кто-то может жаловаться на напряжение в шее, плечах, руках или ногах; кто-то может чувствовать готовность к действию; а кто-то может ощущать слабость в ногах или сдавленность в груди. Все ответы, кроме первого, – специфические и разнообразные физические ощущения. И если бы человеку, который боится, что с ним «случится что-то плохое», предложить мысленно просканировать тело, он непременно обнаружит какое-то соматическое/физическое ощущение, управляющее этой мыслью. Немного попрактиковавшись, можно научиться отделять эмоции, мысли и убеждения от лежащих в их основе телесных ощущений. И тогда мы поразимся своей способности переносить сложные эмоциональные состояния, такие как ужас, ярость и беспомощность, и проходить через них, не будучи захваченными или подавленными ими. Если посмотрим глубже переполняющих нас эмоций и прикоснемся к физическим ощущениям, в организме произойдут глубокое изменения – возникнет ощущение потока, «возвращения домой». Это истина, лежащая в основе многих древних духовных традиций, особенно ряда традиций тибетского буддизма.

Преобразующая сила ощущений

Чтобы понять преобразующую силу непосредственного переживания чувственного опыта, необходимо «препарировать» определенные эмоции, такие как ужас, ярость и беспомощность (см. главу 13). Когда мы чувствуем (сознательно или бессознательно), что находимся в опасности, тело мобилизуется, принимая защитные позы, необходимые для самозащиты. Инстинктивно мы пригибаемся, уворачиваемся, сжимаемся или напрягаемся, готовимся к борьбе или бегству; а когда бегство кажется невозможным, цепенеем или беспомощно падаем в обморок. Все это специфические врожденные реакции, которые организм задействует при столкновении с экстремальными ситуациями. Они позволяют женщине весом в шестьдесят килограммов поднять машину, придавившую ее ребенка. Это та же первобытная сила, что заставляет газель бежать со скоростью более ста километров в час, спасаясь от преследующего ее гепарда.

Эти энергии выживания заложены и особым образом организованы в мозге, выражаясь конкретно, в виде типичных состояний мышечного напряжения, символизирующих готовность к действию. Однако когда мы активизируемся подобным образом, но, подобно Шэрон, не можем выполнить этот план действий – например, бороться или бежать, – система самозащиты переходит в режим оцепенения или коллапса, и мобилизованное напряжение фактически «застревает» в мышцах. В свою очередь, это неиспользованное или частично использованное мышечное напряжение запускает поток нервных импульсов, которые поднимаются по спинному мозгу к таламусу (центральному ретранслятору ощущений), а затем к другим частям мозга (особенно к миндалевидному телу), сигнализируя о продолжающемся присутствии опасности. Проще говоря, если наши мышцы и внутренности находятся в готовности, чтобы реагировать на опасность, разум подтвердит, что нам действительно есть чего бояться. И если не можем определить причину испытываемого дистресса, будем продолжать ее искать; хорошим примером была попытка Шэрон понять свой опыт.

Мы можем видеть это на примере вьетнамских ветеранов, которых пугают звуки фейерверков 4 июля, хотя на рациональном уровне они «знают», что им ничего не угрожает. Другим примером могут служить люди, которые боятся садиться за руль автомобиля после того, как попали в аварию, или люди, которые боятся выходить из дома, поскольку не знают, почему чувствуют эти сигналы опасности. На самом деле, если не получается найти объяснение своим чувствам, мы обязательно одно или несколько придумаем. Нередко виним супругов, детей, начальников, соседей (человека, живущего по соседству, или другую страну) или просто невезение. Ум будет постоянно находиться в напряжении, одержимо ища причины в прошлом и страшась будущего. Мы будем оставаться в напряжении и настороже, испытывая страх, ужас и беспомощность, потому что тело продолжает посылать мозгу сигналы об опасности. Ум может «соглашаться» с этим, а может и не соглашаться, но тревожные сигналы (исходящие из бессознательных частей мозга) не исчезнут, пока тело не завершит намеченные действия. Так мы устроены – это наша биологическая природа, заложенная в мозг и тело.

Телесные реакции отнюдь не метафоры; это реальные постуры, передающие наши эмоциональные переживания. Так, напряжение в шее, плечах и груди, а также спазмы в животе или горле являются основными признаками состояния страха. О беспомощности сигнализируют буквально впавшие грудная клетка и диафрагма, обвисшие плечи, слабость в коленях и голенях. Все эти «позы» – выражение потенциального действия. Если тело сможет завершить намеченный, целенаправленный ход действий, тогда все хорошо; если нет, активированные телесные реакции продолжают существование на подмостках тела.

Если пугающим ощущениям, подобным тем, что испытывала Шэрон, не уделить времени и внимания, необходимых, чтобы они прошли через тело и нашли разрешение/растворились (например, через дрожь), человек продолжит испытывать страх и другие негативные эмоции. Декорации для развития различных симптомов готовы. Напряжение в шее, плечах и спине со временем, вполне возможно, перерастет в фибромиалгию. Мигрень также распространенное соматическое проявление неразрешенного стресса. «Тугой узел» в животе может мутировать в такие заболевания, как синдром раздраженного кишечника, тяжелое течение предменструального синдрома или иные проблемы ЖКТ – например, спастический колит. Все эти состояния истощают энергетические ресурсы больного и могут обусловить синдром хронической усталости. Чаще всего такие больные – это пациенты с «каскадными симптомами», которые посещают одного врача за другим в поисках облегчения, но получаемая помощь, как правило, не избавляет от того, что их беспокоит. Травма – это гений маскарада, она – соучастник многих недугов и «немощей», от которых страдает человек. Думаю, можно смело предположить, что неразрешенная травма ответственна за большинство болезней современного человечества.

Пересмотр травмы

Концепция пересмотра травмы полностью отлична от катарсического «повторного переживания травмы», или «наводнения» – распространенной формы терапии травмы, все еще используемой после «критических событий», таких как изнасилование, стихийные бедствия и ужасные события сродни атаке на Всемирный торговый центр, которое Шарон пережила 11 сентября. Недавние исследования показывают: эти методы лечения часто мало помогают и в реальности могут привести к ретравматизации.

Один из недостатков различных методов работы с травмой – их сосредоточенность на повторном переживании травматических воспоминаний и интенсивном преодолении эмоций. В ходе этих, по сути, экспозиционных процедур пациентов заставляют пережить болезненные травматические воспоминания и высвободить эмоции, связанные с этими воспоминаниями, в частности страх, ужас, гнев и горе. Подобные катарсические методы неэффективны, поскольку нередко лишь усиливают ощущение катастрофы и чувство беспомощности.

Адам: переживший Холокост

Когда я начал работать с Адамом, ему было за шестьдесят и он был финансово успешным бизнесменом. У него были жена и семья и международная компания по производству электроники. Это спокойный, добродушный мужчина, он нравился сотрудникам и знакомым, однако у Адама не было по-настоящему близких друзей. Недавно родился его первый внук. Судя по всему, жизнь удалась. Однако самоубийство сына в возрасте двадцати семи лет сломило этого человека, обладавшего мощной, хотя и сдержанной решимостью. В результате он страдал от навязчивого самообвинения и ненависти к себе.

«Пауло всегда был особенным, – ровным голосом, словно просто констатируя факт, заговорил Адам. – Он был чувствительным ребенком, которого легко напугать. Когда ему было около четырех лет, он, по неизвестным причинам, стал просыпаться посреди ночи с криком и плачем».

В подростковые годы Пауло часто заговаривал о самоубийстве. «Жизнь слишком тяжела», – неоднократно повторял он. Адам заботился о том, чтобы сын никогда не оставался один в эти непростые моменты жизни. Он был измотан испытанием, длившимся более десяти лет, но не терял бдительности. Несмотря на все усилия, Пауло, будучи не в силах больше выносить гложущую изнутри боль, повесился в ванной. Именно там Адам нашел его безжизненное тело. После шока, вызванного самоубийством Пауло, Адам обнаружил, что впервые в жизни не может ничего делать. Вместо того чтобы чувствовать себя разбитым горем, Адам не чувствовал ничего… состояние, знакомое ему еще до потери сына. Но на этот раз оцепенение сделало его настолько замкнутым, что это начало влиять на жизнь. Она просто остановилась.

После нескольких месяцев парализующего бездействия Адам записался на прием к психиатру. К этому его подтолкнул друг семьи, посоветовавший принимать какие-нибудь лекарства, чтобы справиться с подавленным состоянием. Изучив личную историю, психиатр предположил, что прошлое Адама мешало ему скорбеть о смерти сына, и поставил диагноз «осложненная утрата». Хотя мысль, что ранний период жизни был «травмирующим», а тем более как-то связан с нынешним состоянием, озадачила Адама, он согласился поговорить со мной.

Адам рос без матери. Из-за обширного сердечного приступа во время родов потребовалось срочное кесарево сечение, чтобы спасти единственного ребенка. Она умерла в родах, случившихся на два месяца раньше срока. Поскольку отца призвали в армию, Адама отдали на воспитание дяде, брату отца, и его жене. Тетя, которая должна была заботиться о нем, оказалась женщиной жестокой, возможно даже психически ненормальной: часто била мальчика.

Помимо мучений, выпавших на его долю в раннем детстве, жестокого обращения и всепоглощающего чувства ненужности, жизнь Адама и далее стала сплошной чередой испытаний и горестей. В возрасте четырех лет дядю и двух старших сводных сестер депортировали и убили нацисты. Затем он попеременно жил в нескольких христианских семьях, где пытались скрыть его еврейское происхождение. В течение всего этого времени, по словам членов этих семей, он кричал посреди ночи – точно так же, как Пауло, когда ему исполнилось столько же лет.

Адама отдали группе беглецов, живших в лесу, в возрасте девяти лет. Ему «нравилось там», поскольку он нравился тем людям; впервые в жизни он чувствовал себя желанным. «Тот год был лучшим в моей жизни», – сказал он. Несмотря на то что он был любим «лесной семьей» и чувствовал себя защищенным, ночные припадки не только продолжались, но и усиливались. Плач и вопли не прекращались, несмотря на все попытки успокоить его. Поскольку он даже не просыпался, когда его пытались будить, шум, поднимаемый им, подвергал лесную семью серьезной опасности. К несчастью, незадолго до десятого дня рождения Адама отправили обратно в деревню, где он бесцельно бродил потерянным сиротой.

Однажды ночью Адама доставили в полицейский участок и допросили. Как его научили, он назвал нацистам христианское имя. Полицейские пригрозили, что накажут, если он соврет. Затем заставили его снять штаны на виду у всех. Чтобы скрыть стыд, девятилетний Адам уставился на стену и увидел там распятие. Это привело его в ужас, заставив поверить, что, если его поймают на лжи, он окажется на кресте. Затем мальчика отправили в концентрационный лагерь. «То, что меня живым доставили в концентрационный лагерь, – сказал он, – я воспринял как огромное облегчение; по крайней мере, я был с другими евреями».

Когда их привезли в лагерь, один из заключенных, из той же деревни, спросил Адама, как его зовут. Оказавшись среди своего народа, он назвал имя, с которым вырос, а также имена тех, кого считал родителями. Тогда мужчина воскликнул: «Нет, нет, это не настоящая твоя семья». Он раскрыл Адаму имена биологических родителей и поведал, как те погибли. Адам вспомнил, что испытал невыразимое облегчение, узнав, что жестокая женщина, которую он считал матерью, на самом деле ею не была.

В концентрационном лагере Адам был свидетелем, как людей жестоко избивали, пытали и расстреливали. Многие покончили с собой, повесившись. Во время интернирования Адам был лишен какого-либо утешения или поддержки, которые помогли бы ему справиться с этим ужасом. Для большинства из нас то, что пережил Адам, невообразимо. Если бы мы честно задумались, какое влияние это оказало бы на нас, мы были бы глубоко потрясены открытиями. И все же, если понаблюдать за Адамом и его жизнью, он, по крайней мере на первый взгляд, мало чем отличался от нас с вами, только был более успешным по современным меркам.

Будучи с рождения сиротой и пережив самые невообразимые зверства и человеческие страдания, Адам поднялся над мучениями. В возрасте девятнадцати лет он иммигрировал в Южную Америку, надеясь «убежать от прошлого». Там обосновался и построил бизнес, став влиятельным, финансово успешным предпринимателем международного уровня. И все же, обратившись ко мне за помощью, этот необыкновенный человек превратился из успешного в сломленного. Входя в кабинет, он сутулился и шаркал ногами. Его поза и движения напомнили пациентов, которых я видел в дальних палатах психиатрических больниц. Безучастный взгляд устремлен в пол, и он, казалось, даже не замечал моего присутствия. Я понятия не имел, с чего начинать. С одной стороны, он был настолько погружен в себя, что, казалось, ничто из сказанного или сделанного мной не будет им воспринято. С другой стороны, я боялся, что, если все же удастся пробудить в нем какие-то чувства, они захлестнут его настолько, что он погрузится в бездонное кататоническое отчаяние. Как достучаться до этого человека, не разрушив его? Я чувствовал себя растерянным и напуганным масштабом и сложностью задачи, стоявшей передо мной.

Словно заученный стих, Адам все твердил и твердил то, что рассказывал до меня психиатру. В его рассказе не было и следа чувства: «Все это случилось так давно», – добавил он с легким усталым вздохом. Я слушал, ощущая себя довольно неуютно от того, что весь этот ужас описывается без тени эмоций. Однако, как ни странно, испытывал и облегчение от отсутствия у него каких-либо чувств. Таким образом, мне не пришлось сопереживать. Интеллектуально я дистанцировался от чувств и от Адама. Я смог сделать это, обратившись к клиническому анализу, задаваясь вопросом, какой механизм он использовал, чтобы отгородиться от ужасных переживаний, и как ему удалось в итоге не остаться на улице или не оказаться в палате какой-нибудь психиатрической лечебницы.

Чтобы попытаться наладить хоть какой-то контакт, я расспрашивал Адама о его работе, семье и друзьях – обо всем, что, по моему мнению, могло вызвать хотя бы малейшие положительные эмоции. Из этого ничего не вышло. Я поймал себя на том, что, как ни странно, прошу его описать последние несколько часов его рабочего дня. Озадаченный, он рассказал, что пропустил рейс и в спешке арендовал машину, чтобы проехать 320 км от Куритибы до Сан-Паулу для встречи со мной. Он вспомнил, как на стоянке для проката автомобилей рядом с аэропортом видел детей, запускавших воздушных змеев, которых они смастерили из разной ерунды, найденной на мусорной свалке[84]. И тут я заметил, как что-то дрогнуло на его бесстрастном лице. Но затем, так же быстро, оно снова стало бесстрастным, а тело безвольно подалось вперед. Не желая, чтобы он совсем упал, я попросил его встать, слегка согнув колени. Данное состояние требует активации и координации проприоцептивной и кинестетической систем. Это позволяло Адаму продолжать осознавать происходящее здесь и сейчас за счет задействования отделов нервной системы, отвечающих за возбуждение. Подобное вмешательство противоположно процессам, активизирующим реакцию отключения, в результате которой клиент может упасть в обморок, закрепляя унизительное чувство стыда и поражения. Пока Адам стоял прямо, расслабив колени, я посоветовал ему «посмотреть внутрь себя» и найти какое-нибудь место в теле, где он мог бы «обнаружить образ детей, играющих со своим импровизированным воздушным змеем»[85]. Сначала Адам жаловался на повышенную тревожность (вследствие симпатического гипервозбуждения), однако, после соответствующего ободрения, он смог обнаружить небольшой теплый круг в животе. Я попросил его «просто немного познакомиться с этим ощущением».

Он резко открыл глаза, сам удивившись своим словам: «Это может быть опасно».

«Да, – соглашаюсь я. – Возможно, так и есть; вот почему важно узнавать о чувствах понемногу. Ваше тело долгое время было заморожено; потребуется время, чтобы оно оттаяло», – добавляю я. Было важно подтвердить обоснованность его страха и предложить образ (оттаивание после заморозки), который помог бы смягчить страх, пригласив тем не менее исследовать внутренний опыт.

Затем Адам сел и оглядел комнату. Я попросил его описать, что он видит[86]. Это дало мне возможность связать ощущение тепла в животе с тем, как он воспринимает внешний мир здесь и сейчас. Он выглядел озадаченным: «О, я раньше не замечал этих цветов и стола, на котором они стоят». На лице появилось выражение, похожее на любопытство человека, выходящего из комы. Адам огляделся, заметил восточный ковер и картину. «У них есть цвета, насыщенные цвета», – бесхитростно сказал он.

«Итак, пока вы смотрите на эти цвета, я хочу, чтобы вы нашли то место внутри тела, которое может ощутить, хотя бы самую малость, эти цвета»[87].

Он озадаченно посмотрел на меня, вероятно, ожидая дальнейших указаний. А затем закрыл глаза и погрузился в себя. «У меня в животе становится теплее, круг увеличивается».

Через несколько мгновений я попросил его снова встать: «Адам, хочу попросить вас сделать кое-что, что может показаться странным… Я попрошу вас представить себе детей с их воздушными змеями… Почувствуйте, как ноги стоят на земле и как они вас поддерживают. Теперь почувствуйте, как ваши руки сжимают веревку воздушного змея… и представьте, что находитесь на этом поле с детьми».

Адам ответил почти радостно: «Я чувствую это в руках и животе… Круг стал еще теплее и больше… Я вижу цвета, они яркие и теплые… Вижу воздушных змеев, танцующих в облаках».

Помолчав несколько минут, Адам сел и оглядел комнату. «Побудьте с этим столько времени, сколько вам нужно, Адам… Просто почувствуйте ритм… внутренний и внешний»[88].

Его взгляд блуждал между столом с цветами и картиной. Остановив взгляд на столе, Адам начал описывать цвет и фактуру дерева как теплые… пауза… «похожие на ощущение тепла внутри меня». Он снова закрыл глаза, на этот раз без моих указаний, немного отдохнул, а затем медленно открыл их и повернулся ко мне, без тени смущения глядя в глаза. Это первый раз, когда пробудилась и заработала система социальной вовлеченности Адама (см. главу 6).

Его тело проявило некоторую робкую живость; на поникшее лицо вернулись почти вибрирующие, живые краски, сутулая поза распрямилась. Адам был похож на туго свернутый новорожденный банановый лист, который поворачивается и тянется к солнцу, а затем, доверяя теплу, начинает медленно разворачиваться. Он был в восторге от кабинета, будто видел его впервые. Затем посмотрел на руки и нежно вложил пальцы одной руки в другую. После обхватил ладонями плечи, скрестив руки на груди. Это было так, словно он держал и лелеял самого себя. Адам удивил нас обоих, произнеся: «Я жив».

Осознав, что может чувствовать, он в тот момент стал подобен ребенку, гордящемуся чудесным парением своего воздушного змея.

Это стало началом постепенного, последовательного просвещения Адама. Теперь он мог ощущать физическое «Я», не открывая слишком широко в душе мрачную дверь насилия и ужаса. Он мог открыться ровно настолько, чтобы чувствовать – чувствовать, не будучи уничтоженным, поглощенным черной дырой ужасного прошлого и не теряясь в глубокой тени огромного горя и вины перед Пауло. Каким-то образом в этом телесном осознавании он обнаружил золотую середину. Адам нашел грань между полным подавлением и переполненностью чувствами, с одной стороны, и замкнутостью в мертвящей депрессии – с другой.

Позже он написал мне, что опыт нахождения восприимчивой, но прочной золотой середины позволил ему по-новому ощутить надежду.

В этом месте Адам смог почувствовать сострадание к себе, осиротевшему ребенку, пережившему Холокост. «Это также раскрыло во мне возможность оплакивать любимого сына, – сказал он, – и тем не менее получать удовольствие от общения с семьей».

Вопросы для размышления

Я размышлял о нашем сеансе и о том, что могло вывести Адама из его парализующей депрессии и вернуть в поток жизни. Ему удалось отождествить себя с жизнерадостностью ребенка из трущоб – жизнерадостностью, которая превышала обездоленность его судьбы. Адам смог ощутить в собственном теле невинность, волнение и радость ребенка, запускающего воздушного змея, сделанного из мусора. Подобным же образом Адам собирал обрывки разрушительного и бесчеловечного прошлого. Но на этот раз, вместо того чтобы рухнуть под его тяжестью, он нашел творческое решение. Стоя (то есть кинестетически противореча привычному состоянию упадка) и физически заземляя боль, он мобилизовал жизненные силы и присоединился к трансцендентному полету воздушного змея. Он чувствовал, как парящий образ тянет его ввысь, к возможности подлинной свободы и спонтанной игры. Образно говоря, он заново открыл для себя аллегорию, связанную с его тезкой. Библейский Адам ассоциируется с невинностью – до того момента, как горький плод ужасного знания обжег его язык горьким привкусом порочной жестокости человека. Этот некогда сломленный мужчина теперь обрел достаточно твердости духа и стойкого сострадания к себе, чтобы начать горевать и, таким образом, вернуться к жизни. Я не хотел подвергать его шоку (и, безусловно, «наводнять»[89]), переживая то, как он увидел сына, висящим в ванной. На данный момент главной задачей было вывести его нервную систему из состояния шока и начать формировать основу для жизнестойкости и саморегуляции.

Я хотел бы предложить вам, читатель, поразмыслить над следующими соображениями. Были ли безутешные крики Пауло, начавшиеся в возрасте четырех лет, и его решение повеситься простым совпадением? (Помните, жена Адама рассказывала, что муж тоже кричал и плакал по ночам, как это делал его сын?) Или же эти инциденты были некой глубокой реконструкцией переживаний и непроработанных эмоций отца, передавшихся из поколения в поколение? Все эти вероятности составляют одну из тайн травмы и человеческого духа.

У некоторых авторов, пишущих на тему Холокоста, таких как Яэль Даниэли и Роберт Лифтон, есть новаторские аналитические работы о жертвах, переживших этот ужасающий опыт. Работая с Адамом и некоторыми другими людьми, прошедшими через подобный ужас, мне пришлось лично столкнуться не только с шокирующим осознанием жестокости, на которую способны человеческие существа, но и с замечательным процессом, посредством которого организм каким-то образом способен компартментализировать[90] последствия этой жестокости и продолжать жить. И тлеющее пламя глубинного «Я» все же может чудесным образом разгореться вновь, при наличии подходящей возможности и тщательно выверенной поддержки.

Эпилог

После нашего сеанса Адам отправился в польский город, где родился, в поисках сведений о настоящей матери, умершей при его рождении. Нацисты не разрушили надгробие, однако Адам заменил его новым памятным камнем, поскольку сердце «было несказанно взволновано свидетельством ее существования».

Винс: неподвижное плечо

Сшибка[91] между собой двух противоположных процессов, одним из которых является возбуждение, а другим – торможение, одновременное протекание которых практически невозможно или является слишком необычным по продолжительности или интенсивности, или и то и другое вместе, приводит к нарушению равновесия.

Иван Павлов

Нередко среди людей, особенно среди пожарных, встречается нежелание обращаться к «мозгоправу», т. е. к психотерапевту. Это особенно верно в случае, если проблема «явно» носит физический характер. Винс посещал физиотерапевта по поводу неподвижного правого плеча. Из-за травмы он не мог выполнять работу пожарного. Лечение шло не очень успешно: после нескольких сеансов он по-прежнему едва мог оторвать руку от туловища всего на несколько сантиметров. Ортопед посоветовал хирургическое вмешательство: операцию, при которой рукой «манипулируют» (на самом деле сильно дергают) под общим наркозом в попытке высвободить ее. Подобная операция требует длительной и болезненной реабилитации и часто не сильно улучшает ситуацию.

Поскольку видимых физических повреждений не было, терапевт, в надежде избежать сложной процедуры, направил его ко мне. Симптомы появились за пару месяцев до нашей встречи. Работая в гараже, он взял стартер, чтобы установить его на машину. Подняв его, он вдруг почувствовал в руке «какую-то боль». На следующий день плечо заныло, им стало трудно двигать. Со временем боль стала острее, подвижность руки в плечевом суставе постепенно ухудшалась, проблема приобретала хронический характер. Неудивительно, что Винс объяснил «напряжение» ремонтом машины. Это похоже на ситуацию, когда человек наклоняется, чтобы поднять лист бумаги, и спину вдруг сводит судорога. Здравый смысл, а также клинические наблюдения большинства мануальных терапевтов и массажистов говорят, что спина заранее «имела предрасположенность к несчастному случаю, и это было лишь делом времени».

Очевидно, Винс смущен посещением «мозгоправа» и неохотно идет на контакт со мной. Чувствуя это, я заверяю, что не буду задавать личных вопросов, просто сосредоточусь на том, чтобы помочь ему избавиться от симптомов. «Да, – говорит он, – мое тело точно сломалось». Я прошу его показать, как он может двигать рукой в плечевом суставе, прежде чем появится боль. Он приподымает руку на несколько сантиметров, а затем взглядывает на меня: «Примерно так».

«Хорошо, теперь я прошу вас двигать ею так же, но гораздо медленнее, вот так», – демонстрирую на себе.

«Хм», – говорит он, глядя на руку. Он явно удивлен, что смог сдвинуть ее еще на несколько сантиметров, не испытывая боли.

«А теперь еще раз и еще медленнее, Винс… Давайте посмотрим, что получится на этот раз… Я хочу, чтобы вы уделили этому движению все внимание; полностью сосредоточьтесь сейчас на руке». Медленное движение позволяет это. Если поднять руку быстро, без осознанности, то, скорее всего, включится защитный паттерн удержания.

Рука начинает дрожать, и он смотрит на меня, ища поддержки. «Да, Винс, просто позвольте этому быть. Все хорошо. Просто мышцы начинают расслабляться. Постарайтесь сосредоточить внимание на руке и на том, как она дрожит. Просто позвольте ей двигаться так, как она хочет». Некоторое время дрожь продолжается, а затем прекращается; лоб Винса покрывается испариной.

По мере того как Винс приближается к границе защитного паттерна, часть «энергии», содержащейся в защитном мышечном паттерне, начинает высвобождаться. Это включает непроизвольные реакции вегетативной нервной системы, такие как дрожь, повышенное потоотделение и изменение температуры[92].

Поскольку данные действия подсознательны, у человека нет ощущения контроля над реакциями. Как следствие, это может тревожить. Моя функция здесь – роль коуча и акушерки, помогающей Винсу справиться с «чуждыми Эго» (эго-дистонными) ощущениями, тем более он совершенно не привык к непроизвольным реакциям, которые не может контролировать.

«Что это, почему это происходит?» – спрашивает Винс голосом испуганного ребенка.

«Винс, я хочу попросить вас просто на минутку закрыть глаза и мысленно погрузиться в тело. Я буду здесь, рядом, если понадоблюсь». После нескольких мгновений молчания его руки начинают вытягиваться вперед, все предплечье, плечи и кисти рук дрожат еще сильнее. «То, что происходит, это нормально, – подбадриваю я. – Просто позвольте телу делать то, что оно делает, а сами продолжайте чувствовать его».

«Чувствую холод, затем жар», – отвечает он, продолжая протягивать руку, подняв ее до сорока пяти градусов. Затем вдруг замирает. Он поражен тем, что может поднять руку так высоко, его глаза широко раскрываются. В то же время он кажется взволнованным, лицо внезапно бледнеет. Он жалуется на плохое самочувствие.

Вместо того чтобы отступить, я учу его внимательно следить за физическими ощущениями. Он начинает часто дышать. «Боже мой, я знаю, что это».

«Хорошо, – перебиваю я, – но давайте еще немного побудем с этими ощущениями, а потом поговорим, ладно?»[93] Винс кивает и начинает двигать рукой от плеча назад и вперед, будто в рапиде пилит кусок дерева. В этом медленном движении Винс начинает исследовать внутреннее движение, которое сдерживается и фиксируется в рамках защитного паттерна. Теперь он разделяет два конфликтующих импульса, один из которых – желание протянуть руку, а другой – желание с отвращением отстраниться. (Я наблюдаю это отвращение как специфическую реакцию, которая проявляется в том, что он поджимает губы и слегка отворачивает голову.)

Дрожь усиливается и снова ослабевает, затем прекращается. Из глаз обильно текут слезы. Он непроизвольно делает глубокий вдох, а затем полностью вытягивает руку вперед. «Мне совсем не больно!» Это согласуется с тем, что я обнаружил в связи с хронической болью. Как правило, в основе лежит паттерн фиксации, и, когда этот паттерн исчезает, боль проходит.

Винс открывает глаза и смотрит на меня. Очевидно, пройдя через восходящий процессинг, он способен формировать новые смыслы. Винс рассказывает мне о следующем событии. Примерно восемь месяцев назад[94] по просьбе жены он отправился за покупками.

Выходя из супермаркета, услышал громкий треск. На другой стороне улицы автомобиль врезался в фонарный столб. Он бросил сумку и побежал к месту аварии. Водитель, женщина, сидела неподвижно, очевидно, в состоянии шока. Двигатель автомобиля работал, поэтому он перегнулся через ее неподвижное тело, чтобы выключить зажигание – стандартная процедура для предотвращения пожара или взрыва.

Поворачивая ключ зажигания, он увидел на пассажирском сиденье маленького ребенка, голову которого оторвало подушкой безопасности. И тогда Винс рассказал мне, почему у него отнялось плечо: «Я был в порядке до того, как увидел этого парня… Я привык к таким вещам, к вещам, связанным с опасностью… но, когда увидел ребенка, часть меня захотела отдернуть руку и отвернуться… Меня чуть не стошнило… а другая часть просто осталась там и делала то, что должна была… Иногда действительно трудно делать то, что ты должен». – «Да, – согласился я, – это тяжело, но и вы, и ваши приятели продолжаете… Спасибо вам».

«Хм, – добавил он, уходя, – думаю, нужно научиться прислушиваться к тому, что говорит тело». Винс понял, что разум и тело – это не отдельные сущности, вместе они составляют целостную личность. Он сказал, что хочет больше узнать о себе в этой связи, и пришел еще на три сеанса. Винс научился лучше справляться со стрессовыми и конфликтными ситуациями, и, само собой разумеется, нужда в операции отпала.

При участии в спасательных операциях количество заряда и адреналина, переполняющих организм, огромно. Когда Винс пытался спасти пассажирку, попавшую в автокатастрофу, он выполнял два одновременных, но противоположных действия, связанных с выживанием: одно – сделать все возможное, чтобы спасти жизнь, а другое – убежать от этого ужаса.

В этом напряженном конфликте нервная система и мышцы Винса перенапряглись; плечо заклинило. Благодаря тому, что ему удалось «прочувствовать» произошедшее и разделить противоположные импульсы – желание тянуться вперед и одновременное с этим в ужасе отпрянуть, – огромная энергия выживания[95], вместо того чтобы действовать против самой себя, начала выплескиваться волнами дрожи, потоотделения и тошноты.

Знакомьтесь: доктор Павлов

Иван Павлов, удостоенный в 1904 году Нобелевской премии по физиологии и медицине за выдающуюся работу, посвященную условным рефлексам, изучал экспериментальное (травматическое) расстройство волею случая. Сильное наводнение 1924 года в Ленинграде привело к тому, что уровень воды в его подвальной лаборатории поднялся настолько, что оказался почти на уровне клеток с подопытными собаками. Это испугало их, однако физически они не пострадали. Когда Павлов возобновил эксперименты, то с удивлением обнаружил: собаки утратили ранее приобретенные условные рефлексы. Хотя это представляло очевидный интерес, совсем иной ряд наблюдений изменил направление его исследовательской работы. Значительная часть животных, несмотря на то, что физически не пострадали, эмоционально, поведенчески и физиологически была подавлена. Это проявлялось в том, что одни забивались в угол клетки и, съежившись, дрожали там, в то время как другие, ранее ручные, злобно нападали на хозяев. Кроме того, наблюдались физиологические изменения, такие как учащение или снижение частоты сердечных сокращений при умеренном стрессе, а также повышенный рефлекс четверохолмия[96] на незначительные раздражители (например, на звуки или приближение экспериментатора).

Затопление запустило две противоположные тенденции: как следует из определения Павлова, «сшибку между двумя [интенсивными] противоположными процессами, одним из которых является возбуждение, а другим – торможение». В другом примере одновременное желание поесть и сильный удар электрическим током (в случаях, когда удар сопровождается приемом пищи) приводят к нервному срыву у голодных животных. При наличии двух противоположных побуждений (импульсов), одно из которых – остаться и поесть, а другое – избежать крайне опасного события, скорее всего, произойдет нервный срыв.

Таким образом, моторное проявление двух интенсивных инстинктивных реакций создает конфликт и приводит к «заблокированным» состояниям, таким как потеря мобильности плеча у Винса. Обычно мышцы, которые разгибаются, работают во взаимодействии с мышцами, которые сгибаются. Однако в травматическом состоянии агонисты и антагонисты действуют друг против друга, создавая состояние оцепенения (неподвижности). Это может привести к неприятным симптомам практически в любой части тела. Энергия, связанная с подавленными (непроявленными) реакциями, настолько сильна, что способна вызвать экстремальное напряжение, часто приводящее к серьезным последствиям. Например, когда люди прыгают из горящего здания на сетку батута, находящуюся далеко внизу, кости их ног могут сломаться во время падения, а не при ударе. Это происходит потому, что мышцы-разгибатели и мышцы-сгибатели сокращаются одновременно с чрезмерной интенсивностью.

Во время войны или при стихийных бедствиях инстинктивное стремление к самосохранению часто вступает в противоречие с желанием защитить товарищей. Во время Первой мировой войны в окопах было чрезвычайно много пострадавших от контузии. Пехотинцы оказывались буквально запертыми в ловушке, их обстреливали в течение нескольких дней или недель подряд. На инстинктивном уровне хотелось бежать сломя голову, чтобы спастись, а с другой стороны, они оставались под огнем и сражались за сохранение группы. На самом деле многие солдаты погибли, неразумно попытавшись спастись бегством (или были застрелены за предполагаемую трусость). На нескольких сохранившихся пленках времен Первой мировой войны мы можем видеть контуженных солдат и мучительные последствия такого хронического пресечения инстинктивных побуждений. Интересно, у скольких солдат развилась психологическая травма и стойкие симптомы чувства вины из-за того, что они решили защитить себя, бросив раненых на произвол судьбы. В любом случае мужество – явление более сложное, чем принято считать.

Травма глазами ребенка

За всю мою карьеру работы со взрослыми пациентами меня время от времени просили поработать и с их детьми. Я часто удивлялся, как после самых непродолжительных вмешательств дети избавлялись от того, что в противном случае могло бы стать разрушительной травмой на всю жизнь. Эти дети, избавленные от гнета травмы, могли свободно развиваться, проявляя уверенность, жизнестойкость и радость. Я был соавтором двух книг по профилактике и соматическому лечению детской травмы. Одна из них предназначена для терапевтов, медицинского персонала и учителей, в то время как другая направлена в первую очередь на обучение родителей эффективным методам оказания первой эмоциональной помощи.

В этом разделе предлагаю вашему вниманию трогательные истории трех переживших потрясение детей: Анны, Алекса и Сэмми. Их истории иллюстрируют принцип «меньше значит больше» и говорят о врожденной стойкости человеческого духа.

Анна и Алекс: пикник, который не задался

У восьмилетней Анны огромные карие глаза. Она могла бы служить моделью для одной из популярных картин Маргарет Кин, на которых изображены дети с большими миндалевидными глазами. Ее только что привела ко мне школьная медсестра. Бледная, с опущенной головой и едва дышащая, девочка похожа на олененка, застывшего в свете фар приближающейся машины. Худенькое лицо ничего не выражает, правая рука безвольно свисает, будто вот-вот оторвется от плеча.

Двумя днями ранее Анна отправилась со школой на прогулку на пляж. Она и еще дюжина одноклассников резвились в воде, когда внезапно начавшийся прилив стремительно унес их в открытое море. Анну спасли, но Мэри (одна из матерей, добровольно вызвавшихся на экскурсию) утонула, успев спасти нескольких детей. Мэри была суррогатной матерью для многих соседских детей, включая Анну, и вся община была в шоке от ее трагической смерти. Я попросил школьную медсестру обратить внимание на детей, у которых вдруг проявились какие-либо симптомы (например, различные боли, в том числе головные и в животе, а также простуда). Анна в то утро трижды обращалась к медсестре с жалобами на сильную боль в правой руке и плече.

Одна из ошибок, которую часто совершают специалисты по оказанию помощи пострадавшим, заключается в том, что они пытаются заставить детей рассказать о своих чувствах сразу после события. Хотя нельзя сказать, что подавлять их полезно для здоровья, подобная практика тем не менее может оказаться травмирующей. В такие моменты дети (да и взрослые) могут быть уязвимы. После ошеломляющего события могут всплыть на поверхность предыдущие травмы, создавая сложный кейс, который может представлять собой переплетение сокрытых тайн, невыразимого стыда, чувства вины и гнева. По этой причине моя команда, прежде чем встретиться с ребенком, расспросила нескольких учителей начальной школы (и медсестру) и узнала кое-что из истории Анны. Таким образом, мы могли получить информацию, которая либо на сознательном уровне неизвестна ребенку, либо могла оказаться небезопасной при ее раскрытии во время сеанса, учитывая уязвимое состояние девочки.

Мы узнали, что в возрасте двух лет Анна присутствовала при том, как отец выстрелил в ее мать, попав той в плечо, а затем покончил с собой. Еще одна деталь, усугубившая симптоматику, была связана с событием, произошедшим с ней перед пикником. Она пришла в ярость, когда шестнадцатилетний сын Мэри – Роберт – задирал ее двенадцатилетнего брата. Существовала большая вероятность, что Анна питала неприязнь к Роберту еще до эпизода с утоплением и в то время искала, как с ним поквитаться. Это повышало шансы, что девочка могла испытывать глубокую вину за смерть Мэри – возможно, даже верить, что она несет за это ответственность (магическое мышление).

Я прошу медсестру осторожно подержать травмированную руку Анны. Это может помочь ей сдержать «энергию шока», заключенную в руке, а также повысить внутреннюю осознанность ребенка. Поддержка даст возможность медленно (то есть постепенно) оттаять и получить доступ к чувствам и реакциям, которые могли бы помочь ей вернуться к жизни.

«Как ты чувствуешь свою руку, Анна?» – мягко спрашиваю я.

«Это так больно», – еле слышно отвечает она.

Взгляд опущен, и я говорю: «Очень больно, да?»

«Да».

«Где болит? Можешь показать пальцем?» Она указывает на место в районе предплечья и произносит: «И везде тоже». Правое плечо слегка вздрагивает, потом следует легкий вздох. На мгновение осунувшееся лицо розовеет.

«Хорошо, милая. Чувствуешь себя немного лучше?» Она кивает, затем еще раз вздыхает. После легкого расслабления сразу напрягается, прижимая руку к телу, словно защищаясь. Я пользуюсь моментом.

«В каком месте было больно твоей маме?» Она указывает на то же место на руке и начинает дрожать. Я ничего не говорю. Дрожь усиливается, затем перемещается вниз по руке и вверх к шее. «Да, Анна, просто позволь телу встряхнуться, как тарелке с желе – красному, зеленому, а может, даже ярко-желтому? Ты можешь позволить ему встряхнуться? Ты чувствуешь, как оно дрожит?»

«Оно желтое, – говорит она, – как солнце в небе». Делает глубокий вдох, затем впервые смотрит на меня. Я улыбаюсь и киваю. На мгновение ее взгляд встречается с моим, затем Анна отворачивается.

«Как сейчас чувствует себя рука?»

«Боль распространяется на пальцы».

Ее пальцы слегка дрожат. Я говорю с ней тихо, нежно, ритмично.

«Знаешь, милая… Я не думаю, что во всем этом городе есть сейчас хоть один человек, который не чувствовал бы себя в какой-то мере виноватым в смерти Мэри». Она бросает на меня быстрый взгляд. Я продолжаю: «Конечно, это не так… но так чувствуют себя все… и это потому, что все ее очень любят». Теперь она поворачивается и смотрит на меня. В поведении девочки чувствуется, что к ней возвращается узнавание себя. Теперь она не сводит с меня взгляд, и я продолжаю: «Иногда чем больше мы любим кого-то, тем больше думаем, что это наша вина». Из внешних уголков глаз выкатываются по две слезинки; Анна медленно отворачивается.

«А иногда, если по-настоящему злы на кого-то, когда с ним случается что-то плохое, мы тоже думаем, что это произошло из-за того, что мы этого хотели». Анна смотрит мне прямо в глаза. Я продолжаю: «Но когда с кем-то, кого мы любим или ненавидим, случается плохое, это происходит не из-за наших чувств. Иногда плохие вещи просто случаются… а чувства, какими бы сильными ни были, это лишь чувства». Взгляд девочки проницательный и благодарный. Я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. Я спрашиваю ее, не хочет ли она сейчас вернуться к занятиям. Она кивает, еще раз оглядывает нас, а затем выходит за дверь, свободно размахивая руками в такт шагу.

У Алекса, как и у некоторых других детей, бывших свидетелями трагедии на пляже, начались проблемы со сном и приемом пищи. Отец привел его к нам, потому что за последние два дня мальчик почти ничего не ел.

Мы сидим с ним рядом, и я спрашиваю, может ли он почувствовать свой животик изнутри. Он осторожно кладет руку на живот и, шмыгнув носом, говорит: «Да».

«На что это похоже там, внутри?»

«Внутри все стянуто, будто узел».

«Есть ли что-нибудь внутри этого узла?»

«Да. Это черное… и красное… Мне это не нравится».

«Больно, да?»

«Да».

«Знаешь, Алекс, это болит, потому что ты любишь ее… но это не будет мучить тебя вечно».

Слезы градом катятся по щекам мальчика, на лицо возвращается румянец, пальцы розовеют. В тот вечер Алекс плотно поел. На похоронах Мэри он открыто плачет, при этом тепло улыбается и обнимает друзей.

Сэмми: детская игра

За час игры вы можете узнать о человеке больше, чем за год общения.

Платон

Как Винс и его лечащие врачи не связывали хроническую неподвижность плеча с ужасным событием прошлого, так же симптомы или изменения в поведении детей могут вызывать вопросы, ставящие в тупик и родителей и педиатров. Это особенно актуально, когда у ребенка «хорошие» родители, обеспечивающие стабильную заботу и безопасную домашнюю обстановку. Иногда новые поступки озадачивают. При этом сбитая с толку семья может не связывать поведение ребенка и появление той или иной симптоматики с источником его страха.

Вместо того чтобы выражать себя простыми и понятными способами, дети часто показывают, что внутри поселилось страдание, самым неприятным образом. Они делают это с помощью тела. Могут проявлять своеволие, цепляться за родителей или закатывать истерики. Или демонстрировать возбуждение и гиперактивность, страдать от ночных кошмаров или бессонницы. Что еще более тревожно, могут выплескивать тревоги и обиды, издеваясь над домашним животным или младшим, более слабым ребенком. Расстройство может проявляться в виде головных болей, болей в животе или ночного недержания мочи, или, чтобы справиться с невыносимой тревогой, могут избегать людей и вещей, которые раньше доставляли им удовольствие. А родители недоумевают: откуда взялись подобные симптомы у ребенка?

Самые «обычные» события, сопровождающие период детства, такие как падения, несчастные случаи и медицинские процедуры, когда не происходит разрядки, могут превратиться в скрытых виновников детских страхов. Так, безусловно, и было в случае Сэмми.

Поскольку дети по природе любят играть, терапевты и родители могут помочь им восстановиться, преодолеть страхи и научиться справляться с пугающими моментами с помощью управляемой игры. Когда дети выражают внутренний мир через игру, их тела напрямую общаются с нами.

Вот история Сэмми, мальчика двух с половиной лет, и игровой сессии с ним, приведшей к исцелению и победоносному исходу. После этой истории из практики вы найдете рекомендации для терапевтов, медицинских работников и родителей. Данная история – пример, что может произойти в результате обычного падения, требующего посещения отделения неотложной помощи для наложения швов. В ней показано, как несколько месяцев спустя ужасный опыт, пережитый Сэмми, был с помощью игры преобразован в новое чувство уверенности и радости.

Сэмми проводил выходные с бабушкой и дедушкой, которых я как раз навестил. Он ведет себя как невыносимый и агрессивный тиран, пытающийся постоянно контролировать свое новое окружение. Ничто не радует; ежеминутно он проявляет скверный характер. Спит беспокойно, ворочаясь с боку на бок, будто борется с одеялом. Такое поведение не является чем-то неожиданным для ребенка двух с половиной лет, родители которого уехали на выходные, – дети, переживающие страх разлуки, часто так себя ведут. Сэмми, однако, всегда с удовольствием навещал бабушку и дедушку, и подобное поведение настораживало их.

Они рассказали, что шестью месяцами ранее Сэмми упал с детского стульчика и разбил подбородок. У него началось сильное кровотечение, его доставили в местное отделение неотложной помощи. Когда медсестра пришла измерить температуру и кровяное давление, он был так напуган, что она не смогла зафиксировать жизненные показатели. Затем напуганного маленького мальчика привязали ремнями к «педиатрическому папузу» (доске с клапанами и липучками). Поскольку туловище и ноги были обездвижены, единственными частями тела, которыми он мог двигать, были голова и шея, что, естественно, он и делал со всей возможной энергией. В ответ врачи затянули ремни и обездвижили голову руками, чтобы наложить на подбородок швы.

После эмоционального события мама и папа повели Сэмми поесть гамбургеров, а затем на игровую площадку. Мама была очень внимательна, признавая и подтверждая его переживания о том, как ему было страшно и больно. Вскоре все, казалось, позабылось. Однако некоторое время спустя мальчик стал проявлять капризную властность. Могли ли истерики и контролирующее поведение Сэмми быть связаны с его ощущением беспомощности в результате того травмирующего эпизода?

Когда родители вернулись, мы решили проверить, не проявляется ли здесь остаточное травмирующее воздействие, связанное с недавним переживанием. Мы все собрались в домике, где я остановился. На глазах у родителей, бабушки, дедушки и Сэмми я положил плюшевого Винни Пуха на край стула так, чтобы он упал на пол.

Сэмми взвизгнул, бросился к двери, перебежал через пешеходный мостик в саду и спустился по узкой тропинке к ручью. Подозрения подтвердились: последний визит в больницу вовсе не был безобидным и забытым. Поведение Сэмми говорило, что игра превосходила его эмоциональные силы.

Родители привели сына обратно. Пока мы готовились к очередному этапу игры, он крепко прижимался к матери. Мы заверили его, что все будем рядом и поможем защитить медвежонка Пуха. Он снова убежал, но на этот раз только в соседнюю комнату.

Мы последовали за ним и стали ждать, что дальше. Сэмми подбежал к кровати, ударил ее обеими руками и выжидающе взглянул на меня.

«Злишься, да?» – спросил я. Он бросил на меня подтверждающий взгляд. Истолковав выражение его лица как знак продолжать, я укрыл медвежонка Пуха одеялом, а Сэмми посадил на кровать рядом с ним.

«Сэмми, давай все вместе поможем Винни Пуху».

Удерживая медвежонка под одеялом, я попросил всех помочь ему. Сэмми с интересом наблюдал за происходящим, но вскоре встал и побежал к маме. Крепко обхватив ее ноги руками, он сказал: «Мамочка, мне страшно»[97]. Не форсируя ситуацию, мы подождали, пока Сэмми будет готов и снова захочет поиграть. В следующий раз вместе с Винни Пухом под одеялом держали бабушку, а Сэмми активно участвовал в их спасении. Когда игрушку освободили, Сэмми подбежал к матери и прижался к ней еще крепче, чем раньше. Он начал дрожать от страха, затем плечи развернулись, грудь расширилась от растущего чувства возбуждения и гордости.

Здесь мы видим переход от травматической реконструкции к исцеляющей игре. В следующий раз, когда мальчик держался за маму, он уже меньше цеплялся и больше радостно прыгал. Мы подождали, пока Сэмми снова будет готов к игре. Все, кроме Сэмми, по очереди были спасены вместе с Винни Пухом. С каждым разом Сэмми становился все бодрее; он сбрасывал одеяло, под которым удерживался кто-то из членов семьи вместе с Винни Пухом, а затем мчался прятаться в безопасных объятиях матери.

Когда настала очередь Сэмми лежать под одеялом с Винни Пухом, он очень разволновался и испугался: несколько раз подбегал к матери, прежде чем смог окончательно решиться. Мальчик храбро забрался под одеяло к медвежонку Пуху, в это время я осторожно придерживал одеяло. Я увидел, как его глаза расширились от страха, но только на мгновение. Затем он схватил Винни Пуха, отбросил одеяло и бросился в объятия матери. Всхлипывая и дрожа, он закричал: «Мамочка, забери меня отсюда! Мамочка, сними это с меня!» Потрясенный отец сказал, что это были те же самые слова, которые выкрикивал Сэмми, когда его привязали к папузу в больнице. Он отчетливо помнил это, поскольку его тогда весьма удивила способность сына предъявлять такие прямые, четко сформулированные требования в возрасте двух с половиной лет.

Мы повторили сцену побега еще несколько раз. С каждым разом Сэмми проявлял все больше силы и радостного триумфа. Вместо того чтобы в страхе бежать к матери, теперь он возбужденно подпрыгивал на месте. После каждого успешного побега мы все хлопали и пританцовывали, выкрикивая: «Да, Сэмми, да! Ура, Сэмми спас медвежонка Пуха!» Мальчик, которому было два с половиной года, научился справляться с переживаниями, которые потрясли его несколькими месяцами ранее. Вызванное травмой агрессивное, дурное поведение, к которому он прибегал в попытке контролировать окружающих, исчезло, а «гиперактивность» и избегание (проявившиеся во время работы с травмой, возникшей в связи с посещением медицинского учреждения) превратились в торжественную игру.

Пять принципов, следуя которым детская игра поможет разрешить травму ребенка

Ниже приводим анализ игрового опыта Сэмми, чтобы объяснить, как применять пять принципов с использованием детской терапевтической игры.

1. Позвольте ребенку самому задавать темп игры.

Исцеление происходит постепенно, момент за моментом, время при этом замедляется. Чтобы помочь ребенку, с которым работаете, чувствовать себя в безопасности, следуйте его темпоритму. Если будете ставить себя на место ребенка (внимательно наблюдая за поведением), вы быстро научитесь находить с ним общий язык. Вернемся к нашей истории, чтобы увидеть, как именно мы это делали с Сэмми.

Выбежав из комнаты, когда Винни Пух упал со стула, Сэмми громко и ясно дал понять, что не готов участвовать в новой игре, активирующей прошлые страхи. Родителям пришлось спасать Сэмми, утешать его и возвращать на место, прежде чем мы смогли продолжить. Чтобы он чувствовал себя в безопасности, все заверили его, что будем рядом и защитим медвежонка. Предлагая поддержку, мы тем самым помогаем Сэмми приблизиться к игре – в его время и в его темпе.

После заверений Сэмми побежал в спальню, а не за дверь. Это четкий сигнал, что он чувствовал меньше угрозы и больше уверенности в нашей поддержке. Дети могут не выразить вслух, хотят ли они продолжать игру, поэтому следите за поведением и реакциями. Уважайте их желания, каким бы способом они их ни выражали. Никогда не следует торопить ребенка с прохождением какого-либо этапа игры или заставлять его делать больше, чем он хочет или способен на данный момент. Как и в случае с Сэмми, важно замедлить процесс, если заметили признаки страха, затрудненное дыхание, скованность или диссоциированное поведение. Эти реакции исчезнут, если просто подождете, тихо и терпеливо, уверяя ребенка, что вы по-прежнему с ним рядом. Обычно по глазам и дыханию малыша можно определить, когда пора продолжать.

2. Умейте различать страх, ужас и радостное возбуждение.

Переживание страха или ужаса, если оно длится дольше одного короткого мгновения во время терапевтической игры, не поможет ребенку справиться с травмой. Большинство детей предпримут те или иные действия, чтобы избежать этого. Позвольте им! В то же время постарайтесь понять, что это – избегание или бегство. Ниже приведен наглядный пример, который поможет вам развить навык понимания, когда необходим перерыв, а когда время двигаться вперед.

Когда Сэмми побежал к ручью, он продемонстрировал поведение избегания. Чтобы справиться с травматической реакцией, мальчик должен был почувствовать, что контролирует свои действия. Поведение избегания возникает, когда страх и ужас угрожают захлестнуть ребенка (то же верно и для взрослых). У детей подобное поведение обычно сопровождается какими-либо признаками эмоционального расстройства (плач, испуганные глаза, крики). Активное бегство, с другой стороны, будоражит и воодушевляет. Ребенок приходит в восторг от маленьких побед и часто демонстрирует удовольствие, расплываясь в улыбке, хлопая в ладоши или от души смеясь. В целом данная реакция сильно отличается от поведения избегания. Радостное возбуждение свидетельствует об успешной разрядке эмоций, сопровождавших первоначальное переживание. Это позитивно, желательно и необходимо.

Трансформация травмы происходит путем превращения непереносимых чувств и ощущений в желаемые. Это может произойти только на уровне активации, аналогичной той, что изначально приводила к травматической реакции.

Если ребенок выглядит радостно возбужденным, можно подбодрить его и продолжать игру, что мы и делали, хлопая в ладоши и танцуя с Сэмми.

Однако если ребенок выглядит испуганным или забитым, подбодрите его, при этом не поощряя к дальнейшим действиям. Вместо этого проявите полное внимание и поддержку, терпеливо ожидая, пока страх в основном пройдет. Если ребенок проявляет признаки усталости, сделайте перерыв.

3. Один небольшой шаг за раз.

При пересмотре травмы никогда не бывает «слишком медленно», особенно это верно в отношении маленького ребенка. Терапевтическая игра для исцеления травмы по определению носит повторительный характер. Используйте цикличность в свою пользу. Ключевое различие между пересмотром травмы и травматической игрой (реконструкцией) заключается в том, что при пересмотре происходят постепенные изменения в реакциях и поведении ребенка по мере продвижения к разрешению травмы. Ниже я расскажу, как заметил эти небольшие изменения в поведении Сэмми.

Когда он выбежал в спальню, вместо того чтобы выскочить за дверь, мальчик отреагировал другим поведением, свидетельствующим об имевшем место прогрессе. Неважно, сколько повторений потребуется: если ребенок, которому вы помогаете, реагирует иначе, – например, становится чуть более радостно возбужденным, больше говорит или совершает более спонтанные движения, – значит, он проходит через травму. Если реакции имеют тенденцию к скованности и компульсивному повторению, вместо расширения и разнообразия, возможно, вы пытаетесь выполнить пересмотр травмирующего события, используя сценарии, которые активируют слишком сильное возбуждение нервной системы, блокирующее возможность прогресса. Если заметили, что попытки осуществить пересмотр травмы в игровой форме приводят к обратным результатам, остановитесь и прежде всего отследите собственные ощущения, подождите, пока дыхание не успокоится и к вам не вернутся ощущения уверенности и свободы.

Затем замедлите темп игры, разбив ее на более мелкие этапы. Это может показаться противоречащим более раннему утверждению относительно того, что нужно следовать темпоритму ребенка. Однако сонастройка с потребностями ребенка иногда означает устанавливать ограничения, чтобы он не заводился и не терял самообладания под наплывом эмоций. Если ребенок выглядит напряженным или испуганным, можно предложить ему какие-то стабилизирующие действия. Например, при повторном пересмотре травмы, связанной с посещением медучреждения, вы могли бы сказать: «Давай посмотрим, интересно, что мы можем сделать, чтобы медвежонок Пух (Долли, Джи Джо и пр.) не испугался так сильно, когда ты (или играющий роль врача/медсестры) будешь делать ему укол?» Часто дети придумывают креативные решения, ясно показывающие, что именно им было нужно тогда, – недостающий ингредиент, который помог бы им лучше перенести неприятное событие.

Не беспокойтесь о том, сколько раз придется проходить через то, что кажется «одним и тем же». (Мы вовлекали Сэмми в игру с Винни Пухом не менее десяти раз.) Сэмми довольно быстро справился со своими травмирующими реакциями. Другому ребенку, находящемуся на вашем попечении, может потребоваться больше времени. Не обязательно делать все за один день! Отдых и время необходимы, чтобы помочь ребенку на тонком уровне перестроить внутренний опыт. Будьте уверены: если травматический эпизод не проработан до конца, ребенок, когда появится возможность вернуться к этой игре в следующий раз, вернется приблизительно к той фазе, на которой вы закончили.

4. Станьте для ребенка сосудом безопасности.

Помните: биология на вашей стороне. Возможно, самым сложным и важным аспектом при пересмотре травмирующего события с ребенком является сохранение вашей собственной веры в то, что все будет хорошо. Это чувство исходит изнутри и проецируется на ребенка, окружая его ощущением уверенности. Это может быть особенно сложно, если ребенок сопротивляется вашим усилиям по пересмотру травмы.

Столкнувшись с сопротивлением, будьте терпеливы, ободряйте его. Инстинктивная часть ребенка хочет переработать этот опыт. Все, что нужно сделать, – подождать, пока эта часть не ощутит себя достаточно уверенно и безопасно, чтобы заявить о себе. Если чрезмерно беспокоитесь, можно ли изменить травматическую реакцию ребенка, вы можете непреднамеренно выразить противоречивый посыл. Взрослые с собственными неразрешенными детскими травмами особенно часто попадают в эту ловушку.

5. Остановитесь, если почувствуете, что игра не приносит ребенку пользы.

В книге «Слишком страшно, чтобы плакать» (Too Scared to Cry) Ленор Терр, блестящий и уважаемый детский психолог, предупреждает врачей, что нельзя позволять детям участвовать в игровой «терапии» травмы, если игра воспроизводит первоначальный ужас пережитого события. Она описывает реакцию Лорен, девочки трех с половиной лет, когда та играет с игрушечными машинками. «Машинки наезжают на людей», – говорит Лорен, приближая две гоночные машинки к пальчиковым куклам. «Они тычут в людей своими острыми частями. Люди напуганы. Острые части будут попадать им в животики, в рот и на… (она указывает на свою юбку). У меня болит животик. Я больше не хочу играть». Лорен прекращает игру, когда внезапно проявляются телесные ощущения страха. Это типичная реакция. Она может снова и снова возвращаться к одной и той же игре и каждый раз останавливаться при появлении ощущения страха в животе. Некоторые психотерапевты сказали бы, что Лорен использует игру как попытку обрести некоторый контроль над ситуацией, которая ее когда-то травмировала. Эта игра действительно напоминает «экспозиционные» методы психотерапии, которые обычно используются, чтобы помочь взрослым преодолеть фобии. Но Терр предупреждает: игры в такой форме обычно не приносят большой пользы. Даже если они помогают в какой-то мере уменьшить стресс, результаты приносят довольно медленно. Чаще всего подобная игра представляет собой навязчивые повторения без разрешения самой травмы. Повторяющаяся игра ребенка, воспроизводящая травму без последующего разрешения, может усилить травмирующее воздействие, как реконструкция и катарсическое переживание травмирующего опыта могут усилить травму у взрослых.

Переработка или пересмотр травмирующего опыта, как мы видели на примере Сэмми, представляет собой процесс, в корне отличающийся от игры, воспроизводящей травму, или реконструкции. Предоставленные самим себе, большинство детей, в отличие от Лорен в приведенном выше примере, будут пытаться избежать травмирующих чувств, которые вызывает игра. Однако с помощью игры под руководством терапевта Сэмми смог «прожить чувства», постепенно и последовательно преодолевая страх. Благодаря этому поэтапному пересмотру травмирующего события и компании Винни Пуха мальчику удалось выйти из испытания победителем и героем. Чувство триумфа и героизма почти всегда сигнализирует об успешном завершении пересмотра травмирующего события. Следуя за Сэмми, мы подготовили место действия, потенциально способствующее активации его реакций, приняли участие в игре, одновременно придумывая дальнейшие эпизоды по ходу дела, и тем самым помогли Сэмми избавиться от страха. Потребовалась минимальная координация (на протяжении 30–45 минут) и поддержка, чтобы достичь негласной цели – помочь ему пережить правильный финал тревожного события.

9

Разбор несчастного случая с Питером

В качестве последнего примера я вернусь к тому, с чего мы начали, – к произошедшему со мной в тот солнечный, прекрасный день. Я решил подробно рассказать об ужасном происшествии из главы 1, сопроводив его кратким анализом (который будет выделен жирным шрифтом). Это не только обзор произошедшего, но и тщательное изучение факторов, которые помогли мне избежать посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Само происшествие, а именно удар автомобиля, столкновение с лобовым стеклом, полет в воздухе вследствие удара и физические травмы, безусловно, тянет на травмирующее событие. Однако почему травма в результате не развилась?

В тот роковой февральский день я шел в счастливом предвкушении, как мы с дорогим другом Бутчем отпразднуем его шестидесятилетие. Я ступил на пешеходный переход… В следующее мгновение, парализованный и оцепеневший, я лежу на дороге, не в силах пошевелиться или вздохнуть. Я не могу понять, что произошло. Как я сюда попал? Из клубящегося тумана замешательства и неверия ко мне устремляется толпа людей. (1. В моем случае в результате шока у меня буквальным образом перехватило дыхание. При любой травме так или иначе перехватывает дыхание. В момент шока люди на самом деле не понимают, что произошло; у них перехватывает дыхание вследствие потери внутренней и внешней ориентации.) Прохожие останавливаются в ужасе. Внезапно нависают надо мной, образуя плотное кольцо, взгляды вытаращенных глаз прикованы к моему обмякшему и скрюченному телу. С моей беспомощной точки зрения, они выглядят как стая плотоядных воронов, пикирующих на раненую добычу – меня. Медленно я ориентируюсь и опознаю реальную сторону нападения. Как на старомодной фотографии со вспышкой, вижу нависающий бежевый автомобиль, оскалившийся решеткой радиатора, с разбитым лобовым стеклом. (2. В состоянии шока картинка становится разрозненной и фрагментарной, фокус остается исключительно на наиболее заметных признаках угрозы.) Дверь машины внезапно распахивается. Из нее вываливается наружу подросток с широко раскрытыми глазами. Она смотрит на меня в ужасе. Странным образом я одновременно и знаю и не знаю, что случилось. (3. Один из парадоксов травмы заключается в том, что у травмированных людей раздваивается восприятие/рецепция. С одной стороны, они работают на автопилоте и действуют спокойно. С другой – также погружаются в состояние, сходное со сном/кошмаром, от которого никак не могут очнуться.) Когда фрагменты начинают складываться, они образуют ужасающую реальность: должно быть, меня сбила эта машина, когда я шел по пешеходному переходу. В растерянности, не веря произошедшему, снова погружаюсь в туманные сумерки. Я обнаруживаю, что не в состоянии ясно мыслить или заставить себя очнуться от кошмара.

Ко мне бросается мужчина, падает на колени. Говорит, что он – дежурный парамедик. Когда я пытаюсь понять, откуда доносится голос (4. Это автоматическая, врожденная биологическая реакция ориентации.), он строго приказывает: «Не двигайте головой». (5. Теперь я нахожусь в двойственном положении, вынужденный подчиняться двум противоречащим друг другу командам: одна из них – врожденное стремление сориентироваться; другая – прозвучавшее требование не следовать естественному инстинкту. В результате происходит столкновение противоположных импульсов. Это приводит к подавлению биологической ориентировочно-исследовательской реакции. Так же было и с Винсом, пожарным с неподвижным плечом в главе 8.) Противоречие между резким тоном и естественным желанием тела – повернуться на его голос – пугает и оглушает меня до состояния своего рода паралича. Сознание странным образом расщепляется, и я испытываю странное ощущение «дислокации». Я будто парю над собственным телом, глядя сверху на разворачивающуюся подо мной сцену. (6. Здесь описано классическое проявление диссоциации. Однако она может принимать различные формы, включая психологическую фрагментацию, а также физические симптомы, которые могут возникнуть через некоторое время после травмирующего инцидента.)

Я вновь резко оказываюсь в теле, когда он грубо хватает меня за запястье и щупает пульс. Затем меняет положение, оказываясь прямо надо мной. Он обхватывает мою голову обеими руками, удерживая ее и не давая двигаться. Резкие действия и режущий тон команд пугают меня; они еще больше обездвиживают. (7. Этот конфликт углубляет конфликт между реакциями и усиливает неподвижность, вызывая еще больший страх. Это приводит к неподвижности, потенцированной страхом.) Страх проникает в мое ошеломленное, затуманенное сознание. «Может, у меня сломана шея», – думаю я. (8. Страх и беспомощность увеличивают степень и продолжительность неподвижности.) У меня возникает непреодолимое желание найти кого-нибудь другого, на ком можно сосредоточиться. (9. Потребность в контакте с человеком в ситуации угрозы – инстинкт выживания млекопитающих – см. главу 6.) Мне нужен чей-то утешающий взгляд, спасательный круг, за который можно ухватиться. Но я слишком напуган, чтобы пошевелиться, и застываю в беспомощности. (10. Сила шока и реакция неподвижности снижают способность человека просить о помощи, то есть задействовать инстинкт социального выживания, развившийся у млекопитающих совсем недавно.)

Добрый самаритянин быстро задает вопросы: «Как вас зовут? Где вы находитесь? Куда направлялись? Какое сегодня число?» Но я не могу пошевелить губами, не могу произнести ни слова. У меня нет сил отвечать на вопросы. Его манера задавать их заставляет меня чувствовать себя еще более дезориентированным и совершенно сбитым с толку. Наконец, удается подобрать слова и заговорить. Мой голос звучит глухо и натужно. (11. Безмолвный ужас является частью реакции неподвижности и наблюдается у всех видов животных, способных к звукоизвлечению.) Я прошу его, жестом и словами: «Пожалуйста, отойдите». (12. Это первый раз, когда я могу мобилизовать эффективную защиту от вторжения в мои личные границы и начать их вновь устанавливать.) Он подчиняется. Словно нейтральный наблюдатель, говорящий о человеке, распростертом на асфальте, я заверяю, что понимаю, что нельзя двигать головой, и отвечу на его вопросы позже. (13. По мере того как шок уменьшается благодаря созданию эффективной границы, центры коммуникации в моем мозгу – центр Брока – начинают включаться, чтобы еще больше очертить и четко артикулировать мою границу.)

Силы доброты

Через несколько минут ко мне тихо подходит женщина и садится рядом. «Я врач, педиатр, – говорит она. – Могу я чем-нибудь вам помочь?»

«Пожалуйста, просто побудьте рядом», – отвечаю я. Ее простое, доброе лицо, кажется, лучится поддержкой и спокойной озабоченностью. Она берет мою руку в свою, и я сжимаю ее. Она нежно отвечает на пожатие. (14. Манера общения и физические прикосновения служат источником ориентации и помогают восстановить утраченную способность к социальному взаимодействию. Активация вентральной вагальной системы – см. главу 6 —помогает избежать затягивания в черную дыру травмы.) Когда мой взгляд встречается с ее, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. (15. Контакт «глаза в глаза», равно как и прикосновение, являются неотъемлемой частью системы социальной вовлеченности. Этот физиологический обмен, посредством которого мы становимся участниками нервной системы друг друга, приводит к стабилизации и облегчению.) Нежный и странно знакомый аромат духов говорит, что я не одинок. Я ощущаю эмоциональную поддержку от ее ободряющего присутствия. (16. Обоняние имеет прямой доступ к лимбической системе, которая именно по этой причине раньше называлась «обонятельный мозг».) По телу вдруг прокатывается волна трепета, высвобождающая меня из оцепенения, и я делаю первый глубокий вдох. (17. Этот значимый момент – первое проявление физиологической разрядки и саморегуляции.) Затем по телу резко пробегает дрожь ужаса. Теперь из глаз текут слезы. В голове слышу слова: «Я не могу поверить, что это случилось со мной; это невозможно; это вовсе не то, что я планировал сегодня на день рождения Бутча». (18. Признание моего собственного отрицания.) Накатывается прилив глубокого, невыразимого сожаления. (19. В данный момент я соприкасаюсь с глубокой эмоциональной истиной, признавая потерю. В терапии это, как правило, происходит постепенно, с течением времени.) Тело продолжает содрогаться. На меня наваливается реальность.

Через некоторое время резкие конвульсии начинают сменяться более мягкой дрожью. Я чувствую, как чередуются волны страха и печали. (20. Эта разрядка, происходящая волнами, позволяет случиться естественному процессу маятникообразного колебания – расширение/сжатие, как описано в Шаге 3 в главе 5, – и приводит к облегчению чувства печали и страха.) Мне приходит в голову, что я мог получить серьезную травму. (21. Сканирование тела и оценка характера и степени повреждения являются частью реакции млекопитающих на физическую травму.) Возможно, я окажусь в инвалидном кресле, калекой, полностью зависимым от других. И вновь меня захлестывают глубокие волны горя. Я боюсь, что они меня поглотят, и я опять ищу взгляд этой женщины. (22. Сейчас я активно привлекаю женщину-педиатра в качестве ресурса.) Медленный вдох доносит до меня аромат ее духов. Она здесь, ее присутствие поддерживает меня. По мере того как потрясение проходит, страх смягчается и начинает отступать. Я чувствую проблеск надежды, а затем накатывающую волну горячечной ярости. (23. Ярость – очень сильная защитная реакция, она связана с желанием убить! Поэтому люди приходят в ужас от этого порыва и стараются подавить его. Женщина-педиатр помогает мне сдерживать ее и не поддаваться.) Тело продолжает трясти. Меня попеременно бросает то в леденящий холод, то в жар. (24. Это свидетельствует о продолжении сильной разрядки.) Жгучая красная ярость вырывается из самого нутра: как мог этот глупый ребенок сбить меня на пешеходном переходе? Неужели она не обратила внимания? Черт бы ее побрал!! (25. Усиление гнева сопровождается обусловленной неокортексом склонностью человека обвинять.)

Пронзительный вой сирен и мигающие красные огни заполняют все вокруг. Живот сжимается, и взгляд вновь устремляется к доброму взгляду женщины. Я сжимаю ее руку, она отвечает, и узел в животе ослабевает.

Я слышу, как рвется рубашка. Я вздрагиваю и снова оказываюсь в позиции наблюдателя, парящего над собственным раскинувшимся телом. (26. Резкость, с которой с меня снимается рубашка, рестимулирует диссоциацию.) Я наблюдаю, как незнакомцы в спецодежде методично прикрепляют электроды к груди. Парамедик – добрый самаритянин – сообщает кому-то, что мой пульс 170. Я слышу, как рубашка рвется еще сильнее. (27. Когда замечаю, что диссоциирую, мне удается вернуть себя в тело.) Я вижу, как спасатели надевают на шею шину-воротник, а затем осторожно опускают меня на доску. Пока они застегивают ремни, слышу помехи радиосвязи. Парамедики запрашивают полную травматологическую бригаду. Меня охватывает тревога. Я прошу отвезти меня в ближайшую больницу всего в 1,5 км отсюда, но мне говорят, что характер травм требует направления в главный травматологический центр в Ла-Хойе, примерно в 50 км от места происшествия. Сердце замирает. Удивительно, но страх быстро проходит. (28. Нарастание и спад эмоционального возбуждения свидетельствует об углублении саморегуляции.) Когда меня поднимают в машину «Скорой помощи», я впервые закрываю глаза. До меня доносится слабый аромат женских духов, в памяти остается взгляд спокойных, добрых глаз женщины-педиатра. И снова возникает умиротворяющее чувство, что ее присутствие удерживает меня здесь.

Открыв глаза в машине «Скорой помощи», я чувствую повышенную бдительность и готовность к действию, словно меня накачали адреналином. (29. Сейчас у меня достаточно ресурсов – достаточно, чтобы закрыть глаза и спокойно ощущать гипервозбуждение в теле; оставшийся аромат женских духов помогает успокоить лимбическую систему и тело, обеспечивая дополнительную поддержку для изучения того, что происходит внутри.) Несмотря на интенсивность, это чувство не переполняет меня. Глазам хочется метаться по сторонам, осматривая незнакомую и вызывающую дурные предчувствия обстановку, однако я сознательно концентрируюсь внутри себя. (30. Ощущение опасности, что жизни что-то угрожает, отступает, возможность доступа к телу возрастает.) Начинаю анализировать телесные ощущения, и внимание приковывается к интенсивному и неприятному жужжанию во всем теле.

На фоне этого замечаю своеобразное напряжение в левой руке. Я позволяю ему выйти на передний план сознания и отслеживаю, как оно нарастает. Постепенно осознаю: рука хочет согнуться и двигаться вверх. (31. Теперь я могу отслеживать физические ощущения. Я способен различать в «шумах» и жужжании возбуждения целенаправленное напряжение. Это мое любопытство помогает восстановить ориентацию в настоящем времени; травма и любопытство – противоположные психофизиологические функции и не могут сосуществовать одновременно.) (32. По мере того как развивается внутренний импульс к движению, я замечаю, что тыльная сторона ладони тоже хочет вращаться. Я улавливаю ее едва заметное движение к левой стороне лица – словно для защиты от удара.) Внезапно перед глазами мелькает изображение окна бежевой машины, и снова – как на снимке со вспышкой – пустые глаза смотрят из-за паутины разбитого лобового стекла. (33. Этот образ, связанный с первоначальной угрозой, появляется снова.) Слышу секундный «звенящий» удар левого плеча, разбивающего лобовое стекло. (34. Чувственные впечатления или образы, о которых говорилось в главе 7 в связи с моделью SIBAM, теперь расширяются и включают слуховой компонент инцидента, а не только визуальный.)

Затем, неожиданно, меня обволакивает чувство облегчения. Я чувствую, что возвращаюсь в тело. Электрическое жужжание отступило. Образ пустых глаз и разбитого лобового стекла уходит и словно растворяется. На его месте появляется картинка, как я выхожу из дома, ощущая мягкое теплое солнце на лице, и меня переполняет радость от ожидания встречи с Бутчем. Даю глазам расслабиться, сосредотачиваясь на внешнем окружении. Когда осматриваю машину «Скорой помощи», она почему-то уже не кажется такой чужой и зловещей. Я вижу яснее и «мягче». У меня возникает глубоко умиротворяющее чувство, что я больше не заморожен, что время начало двигаться вперед, что я пробуждаюсь от кошмара. (35. Картинка продолжает расширяться, позволяя достичь более глубокого уровня осознания инцидента с детальной увязкой всех визуальных и слуховых элементов. Я прошел момент столкновения, t = 0. Я прошел путь от t –1 (момент перед ударом) до t = 0 (момент удара) и далее до t +1, момента времени сразу после t = 0, и вышел из эпицентра шока – см. рис. 9.1. Я прошел через «игольное ушко», вернувшись в настоящее время и ориентируясь в нем, а также получив доступ к воспоминаниям о том прекрасном зимнем утре.) Я смотрю на фельдшера, сидящего рядом. Ее спокойствие действует умиротворяюще. (36. Эта поддержка укрепляет ощущение, что я очнулся от кошмара и могу расширить ресурсную базу поддержки, включив в нее женщину в машине «Скорой помощи».)

Рис. 9.1. Здесь показано движение к основному моменту шока и прохождение через него. Это устраняет обездвиженность.

После нескольких ухабистых километров я чувствую еще один очаг сильного напряжения – область позвоночника в верхней части спины. Правая рука хочет вытянуться вперед; мгновенная вспышка: вижу, как черная асфальтовая дорога мчится навстречу. Я слышу, как рука ударяется об асфальт, чувствую острое жжение в ладони правой руки. Я ассоциирую это с тем, что она вытягивается вперед, чтобы защитить голову от удара о дорогу. Испытываю огромное облегчение, наряду с глубоким чувством благодарности телу за то, что оно не подвело, точно зная, что нужно сделать, чтобы уберечь хрупкий мозг от потенциально смертельной травмы. (37. Сейчас я начинаю последовательно анализировать произошедшее, от t –1 до t +1, и у меня растет уверенность в способности тела защитить меня.) Продолжая слегка дрожать, я ощущаю теплую, покалывающую волну одновременно с внутренней силой, поднимающейся откуда-то из глубины.

Под пронзительный вой сирены парамедик в «Скорой помощи» измеряет мне кровяное давление и снимает ЭКГ. Когда я прошу ее сообщить мне жизненные показатели, она мягко и профессионально сообщает, что не может предоставить эту информацию. Я чувствую едва уловимое желание расширить контакт, взаимодействовать с ней как с личностью. Спокойно говорю, что я врач (полуправда). (38. Такого рода игривое общение возможно только тогда, когда вентральная вагальная система, о которой говорилось в главе 6, функционирует.) Она возится с приборами, а затем замечает, что это могут быть не совсем корректные показания. Минуту или две спустя сообщает, что мой пульс 74, а кровяное давление – 125/70.

«Какие были показатели, когда вы впервые подключили меня?» – спрашиваю я.

«Ну, ЧСС была 150. Парень, который измерял ее до того, как мы приехали, сказал, что пульс был около 170».

Я глубоко и с облегчением вздыхаю. «Спасибо, – говорю я и затем добавляю: – Слава богу, у меня не будет ПТСР».

«Что вы имеете в виду?» – спрашивает она с неподдельным любопытством.

«Ну, я имею в виду, что у меня, скорее всего, не будет посттравматического стрессового расстройства». Она все еще выглядит озадаченной, и я объясняю, как моя дрожь и следование защитным реакциям помогли «перезагрузить» нервную систему и вернули меня в мое тело.

«Таким образом, – продолжаю я, – удалось выйти из защитного режима «бей или беги»».

«Хм, – комментирует она, – так вот почему жертвы несчастных случаев иногда борются с нами – все еще находятся в состоянии «бей или беги»?»

«Да, верно».

«Вы знаете, – добавляет она, – я заметила, что у людей часто намеренно стараются остановить дрожь, когда мы везем их в больницу. Иногда их крепко привязывают ремнями или делают укол валиума. Может, это не так уж хорошо?»

«Да, это нехорошо, – подтверждает учитель во мне. – Это может дать временное облегчение, но удерживает человека в замороженном состоянии, и он застревает в произошедшем».

Она рассказывает, что недавно прошла курс «оказания первой помощи при травмах» под названием «Разбор критических инцидентов». «Они опробовали, как это работает, на нас в больнице. Пришлось говорить о том, что мы чувствовали после несчастного случая. Но от разговоров мне и другим парамедикам стало лишь хуже. Я не могла заснуть после. Но вы же совсем не говорили о том, что произошло. Вас, как мне кажется, просто трясло. И это то, что снизило пульс и кровяное давление?»

«Да», – ответил я и добавил, что это также спонтанные защитные микродвижения, которые совершали мои руки.

«Держу пари, – размышляла она, – если бы дрожь, нередко возникающую после операции, не подавляли, а дали ей пройти естественным путем, выздоровление пациента произошло бы быстрее и, возможно, даже послеоперационная боль уменьшилась бы».

«Верно», – говорю я, улыбаясь в знак согласия. (39. Испытываю облегчение от восстановления интеллектуальных способностей и «резервного потенциала».)

И здесь, дорогой читатель, оставляю вас еще раз поразмышлять над мудрым советом из древней китайской «Книги перемен»:

Познавший в своем сердце страх и трепет

защищен против любого ужаса,

производимого влияниями извне.

И-Цзин, гексаграмма 51 (2500 г. до Р.Х.)[98]

Человек не познает себя, пока не увидит свое отражение в глазах другого человека.

Лорен Эйсли. Необъятное путешествие

ЧАСТЬ III

Инстинкты в эпоху разума

Мы можем быть особенными животными, мы можем быть исключительными животными с совершенно особыми характеристиками, но тем не менее мы – животные.

Массимо Пильюччи

10

Мы ведь всего-навсего кучка животных

Мой подход к исцелению травмы в целом основывается на предпосылке, что люди по природе инстинктивны – по сути, мы являемся человеческими животными. Именно эта связь с животной природой делает нас восприимчивыми к травме и в то же время обусловливает способность восстанавливаться после угрозы жизни, благополучно возвращая нас к состоянию равновесия. В более общем плане, я считаю, чтобы по-настоящему понять связку «тело/разум» человека, психотерапевт должен сначала как следует узнать о связке «тело/разум» у животных, поскольку наша нервная система эволюционировала в постоянно меняющихся и сложных условиях.

Кто мы? Откуда взялись? Как сюда попали? Вот основные вопросы, которые задают теологи и биологи, анархисты и зоологи, уфологи и психологи. Все эти специалисты выдвигают теории с различными умозрениями на тему, из чего мы сделаны и кто мы есть на самом деле. Все они смотрят на нашу человечность через совершенно разные призмы. Но они не обязательно откровенно антагонистичны по отношению друг к другу. Все религии базируются на мифах о Сотворении мира, однако между теорией Большого взрыва и библейской идеей Сотворения мира нет такого уж резкого расхождения. И конечно же, мы не слышим об активных протестах и настойчивых призывах к преподаванию религиозной доктрины вместо физики и космографии в школах и университетах. Однако в культурной традиции нашего времени имеется довольно острый раскол. Посмотрим правде в глаза: борьба против эволюции, которую ведут сторонники «креационизма» и «теории разумного начала», на самом деле связана вовсе не с пробелами в палеонтологических хронологиях; речь, скорее, о том, являемся ли мы в основе своей животными или нет.

Чарльз Дарвин в книге «Происхождение человека» помог определить наше анатомическое и физиологическое место в животном мире. Сделав это, сегодня он стал еще более устрашающим воплощением того, что Кинси[99] представил более полувека назад в своих отчетах для пуританской Америки. Процесс Скоупса[100], яростная борьба американских «религиозных правых» с дарвинизмом – следствие глубоко укоренившегося отрицания и страха перед нашей животной природой. Подобное отрицание – отражение фундаментального разрыва между «высшим человеком» (разумом и моралью) и «низшим (сексуальным) животным». Это отрицание инстинктивной жизни разделяют и многие современные ученые-бихевиористы.

Неприятие животной природы вполне объяснимо, поскольку мы стали (чрезмерно) социализированными. Вот как по поводу этого отрицания и его дегуманизирующих последствий выразился Макс Плаумен в своем «Введении в исследование Блейка»:

В любом культурном процессе природный инстинкт – это сила, о которой труднее всего помнить и которую труднее всего принимать во внимание. Вследствие того, что наша цивилизация весьма стара, мы отдалены от своих первобытных начал точно так же, как ветви дуба – от самых глубоких корней. Мы стали настолько культурными, что не замечаем, что у нас есть канализация, пока не почувствуем из нее запах. Мы настолько утвердились в механическом использовании интеллекта, что считаем само собой разумеющимся функционирование инстинктов, вплоть до того, что считаем несущественным, находят они свое истинное и естественное выражение или нет. Со временем инстинкты начинают бунтовать против нашего желания повелевать ими… и тогда наступает ад.

Такое ощущение, что по мере продолжающегося отдаления от инстинктивных корней мы превращаемся в биологический вид, одержимый стремлением становиться все лучше и лучше, делая жизнь хуже и хуже. Мы довольно «успешно» отдаляемся от жизненной сути. Роль инстинкта в нашем руководстве и информировании, в том, что делает нас одновременно и животными, и, в высшей степени, людьми, можно проиллюстрировать следующей сценкой.

Фотограф-натуралист в ужасе наблюдал, как дикая слониха снова и снова пинает безжизненное тело мертворожденного детеныша. Пока он на протяжении трех часов наблюдал и фотографировал эту кошмарную сцену, произошло нечто поистине неожиданное. Младенец зашевелился: мать реанимировала детеныша, стимулируя его сердцебиение. Только инстинкт и единственно инстинкт мог совершить это чудо; разум здесь был бы совершенно бесполезен.

Лебединое озеро

Даже у так называемых «низших» видов поражает очевидная разумность инстинктов, управляющих сложным поведением, которое мы, как правило, ассоциируем с млекопитающими. Сидя на берегу изумрудного Виервальдштеттерзее (прозрачного ледникового озера Люцерн в Швейцарии), я смотрел, как утки и лебеди горделиво демонстрируют птенцов, проплывая с выводком мимо стола, за которым я сижу и завтракаю. Мое небольшое, но резкое движение в сторону самки может вызвать шипящую, агрессивную реакцию, неожиданную для этих в остальном степенных и царственных птиц. Когда они мирно проплывают мимо, я осторожно бросаю им несколько маленьких кусочков хлеба. Любопытно наблюдать, как взрослые птицы, оставаясь в сторонке, позволяют птенцам клевать и лакомиться, при этом внимательно надзирая за ними. Лишь после того, как птенцы набьют пушистые животики, взрослые берут несколько кусочков и для себя. Таким образом, кажется, они не только яростно защищают детенышей от внешней угрозы, но и с терпеливой сдержанностью проявляют нехарактерное почтение, защищая их от собственного обжорства. В период, когда у них нет птенцов, эти грациозные, лилейно-белые птицы ведут себя как злобные агрессивные звери, сражающиеся друг с другом за любые брошенные им крошки.

В процессе эволюции млекопитающих инстинкты защиты и заботы были значительно расширены и усовершенствованы, что привело к расцвету широкого спектра родительских форм поведения. Затем, в ходе эволюции приматов и Homo sapiens, забота о детенышах совершила грандиозный скачок; это повлекло смену парадигмы – появление разнообразного социального поведения, основанного на альтруизме и взаимной поддержке. Далее установление связи посредством прямого физического прикосновения и зрительного контакта способствовало концентрации на одном потенциальном партнере по спариванию за раз. И для закрепления подобной репродуктивной связи между мужчиной и женщиной – единственной в своем роде и превосходящей все остальные – мы имеем мощный нейрохимический всплеск в виде оргазма[101]. Таким образом, мы начинаем с вечной истории о том, как набраться смелости полюбить то, что время затем заберет себе; любовь, сексуальность и утрата навсегда и неразрывно вплетены друг в друга, став предметом бесконечной рефлексии в мировой поэзии, искусстве, музыке и прозе.

Мы, люди, не стесняемся говорить о почти сверхчеловеческой силе безусловной родительской любви. Иначе как объяснить глубокие чувства и действия, совершаемые нами по отношению к новорожденным, с их скользкими, сморщенными, как чернослив, тельцами, которые не знают ничего другого, кроме как испражняться, мочиться и издавать пронзительные крики истеричного дискомфорта? Мы смотрим на них, слушаем, воркуем с ними, вдыхаем их запах; держим их на руках и укачиваем; становимся безнадежно и нелепо влюбленными. И это, как известно любому родителю, лишь начало испытания огнем и первые шаги бесконечного родительского терпения. Эволюция наделила нас самым мощным из всех известных чувств, которое помогает направлять и организовывать важнейшие действия по уходу и воспитанию. Дарвиновские эмоции и формы поведения, связанные с «любовью», развились, по всей видимости, для защиты и заботы о детенышах у видов, рождающих только одно потомство и у которых срок беременности сократился с восемнадцати месяцев (возможно, из-за большой головы) до девяти. Чтобы выжить, этим слаборазвитым существам требовалось особое, продолжительное и, следовательно, высоко мотивированное поведение по уходу за потомством. Столь ответственная задача требовала не чего иного, как любви, – возможно, того же чувства, что побуждает солдат в пылу битвы спасать павших товарищей, вытаскивая их в безопасное место с величайшим риском для собственной жизни. И любовь в конечном счете может стать нашим коллективным противоядием – спасением для вида, склонного к бессмысленным убийствам. Любовь – это клей, объединяющий семьи, племена и – как вероятность в трудные времена – даже целые общества. Это эликсир, связывающий человеческое животное с божественными энергиями посредством высочайшего религиозного и духовного чувства единства и взаимосвязи. Был ли я, стоя на берегу озера, свидетелем ранних предвестников этой высшей любви – примитивных инстинктивных программ, которые не давали взрослым птицам проявлять обычный ненасытный аппетит и соперничество, чтобы детеныши могли насытиться первыми?

Открытое окно

Наука – наша новая религия, а ее святая вода – антисептик.

Джордж Бернард Шоу

Несмотря на стойкое неприятие нашей животной природы, в двадцатом веке тем не менее был важный и насыщенный период, когда шесть Нобелевских премий в области физиологии и медицины присудили за исследования инстинктов[102]. Полтора столетия назад Дарвин подчеркнул, насколько инстинкты тонки и разумны. В «Записной книжке М» (Notebook M, 1838) он размышлял: «Происхождение человека теперь доказано. Тот, кто поймет бабуина, сделает для метафизики больше, чем Локк». В связи с этим недавно было продемонстрировано, что геномы человека и шимпанзе различаются на один или два процентных пункта (и не намного больше отличает людей от других млекопитающих). Действительно, шимпанзе могут превзойти второкурсника колледжа в довольно сложном математическом упражнении, и все же психология, которая считается естественной наукой, кажется, по-прежнему предпочитает не замечать тот факт, что в конечном счете мы животные.

Даже чувство благоговения не чуждо нашим ближайшим родственникам, обезьянам. Джейн Гудолл, ведущий приматолог, предположила, что у шимпанзе есть начальные духовные чувства, изучению которых она посвятила много лет. Здесь она описывает поведение группы шимпанзе, попавшей в особенно красивое место с водопадом и рекой:

Для меня это волшебное место, в нем есть даже нечто духовное. Иногда шимпанзе, двигаясь вдоль русла реки, демонстрируют медленные, ритмичные движения. Они поднимают и бросают большие камни и ветки. Они прыгают, чтобы ухватиться за свисающие лианы, и раскачиваются над ручьем на ветру, обдаваемые водными брызгами, пока кажется, что тонкие стебли вот-вот сломаются или оборвутся со своих высоких опор. В течение десяти минут или более они могут исполнять этот удивительный «танец». Почему? Разве мы не можем предположить, что шимпанзе реагируют на некое чувство, похожее на благоговейный трепет? Ощущение, порожденное тайной воды; воды, которая кажется живой, которая, проносясь мимо, никогда не исчезает, всегда одна и та же, но всегда разная. Возможно ли, что именно подобное чувство благоговения породило первые анимистические религии, поклонение стихиям и тайнам природы, не подвластным ничьему контролю?

По иронии судьбы, несмотря на отрицание креационистами животных корней, религиозное благоговение может быть еще одним подтверждением дарвиновской преемственности видов и нашего глубокого инстинктивного наследия.

Многим здравомыслящим ученым приписывание «религиозного благоговения» приматам, помимо человека, в лучшем случае показалось бы натяжкой. В худшем это можно рассматривать как крайний случай безумного антропоморфизма. Однако существует прочная, эмпирически обоснованная традиция изучения поведения и эмоций шимпанзе как эволюционных предшественников нравственной этики человека. Начиная с основополагающей работы Эйбл-Эйбесфельдта «Любовь и ненависть: естественная история поведенческих паттернов» (Love and Hate: The Natural History of Behavior Patterns) и заканчивая недавней, прекрасно написанной книгой Франса де Вааля «Наша внутренняя обезьяна», существуют убедительные доводы в пользу того, что определенное социальное поведение обезьян и человекообразных обезьян можно рассматривать в качестве прототипа различных этических норм поведения человека, в том числе и самых возвышенных – например, миротворчества. Эти прототипы включают взаимный груминг, поддержание социального статуса и снижение уровня насилия. Легко представить, как взрослый шимпанзе, помогающий детенышу забраться на дерево, или как шимпанзе, содержащиеся в зоопарке (которые, как известно, не умеют плавать), прыгают в ров в тщетной попытке спасти тонущего собрата. Альтруистическое поведение приводит на ум образы пожарных, входящих в охваченное пламенем здание, чтобы спасти семью, оказавшуюся в огненной ловушке, или солдат, бегущих на линию огня, чтобы спасти павшего товарища.

Взгляды де Вааля основаны на многолетнем наблюдении за проявлениями агрессии в сообществах приматов. Он заметил, что после драки между двумя шимпанзе другие, казалось, утешали проигравшего – поведение, требующее как способности к сопереживанию, так и значительного уровня самосознания. Де Вааль описывает и самок шимпанзе, с остервенением вырывающих камни из рук готовых к драке самцов, чтобы предотвратить ее или, по крайней мере, не дать им нанести смертельный вред друг другу.

Подобные усилия по «примирению» помогают сохранить групповую солидарность, тем самым уменьшая уязвимость от внешних атак.

Человеческая мораль строится вокруг вопросов добра, зла и справедливости. Согласно де Ваалю и другим, она основана на заботе о других, понимании и уважении социальных правил. Подобное можно наблюдать и у множества других групп млекопитающих. Организация такого пред-морального поведения требует сложного уровня эмоционального и социального функционирования. Марк Хаузер, биолог-эволюционист, работающий в Гарвардском университете, расширил эти представления: он полагает, что мозг обладает генетически обусловленными механизмами, функция которых заключается в усвоении моральных правил, основанных на сложных чувственно-эмоциональных состояниях.

Перед лицом столь убедительных наблюдений социальные науки тем не менее зачастую выказывают отвращение к представлению о человеке как о животном, в первую очередь путем выхолащивания терминологии вокруг понятий инстинктивного поведения. И в самом деле, вы редко встретите слово «инстинкт» в современной психологической литературе. Оно, как правило, подверглось санации и заменено такими терминами, как побуждения, мотивация и потребности. Хотя для объяснения поведения животных по-прежнему обычно используется слово «инстинкты», мы почему-то упускаем из виду, что многие паттерны человеческого поведения (хотя и поддающиеся модификации) – первичные, автоматические, универсальные и предсказуемые. Так, например, когда башни Всемирного торгового центра рухнули, люди, движимые инстинктом, бежали, пока у них не начали кровоточить ноги.

Они спасались бегством, как их предки, которых преследовали хищные кошки в древнем Серенгети. Затем перестроились и уже далее организованно прошли по мостам, ведущим в каждый из пяти районов, ища безопасности в домах и общинах.

Когда мы безутешно скорбим о смерти близкого человека, мы разделяем эту врожденную реакцию на утрату с другими высокоразвитыми млекопитающими. Одним из таких примеров является описанная Джейн Гудолл смерть матриарха Фло и последующая голодовка ее молодого отпрыска мужского пола, пока он сидел на дереве над трупом матери[103].

На ум приходит еще один аналогичный пример реакции горевания – грустные домашние питомцы, к которым мы возвращаемся после коротких, как нам казалось, выходных вдали от дома. Агрессивное поведение на дороге и сексуальная одержимость – тревожные проявления других инстинктов – в моменты горя эти инстинкты тоже идут наперекосяк. Горе, гнев, страх, отвращение, вожделение, спаривание, воспитание потомства и даже любовь (а также все сопутствующие им формы поведения) универсальны для людей. Все эти виды поведения имеют поразительное сходство с аналогичным поведением у млекопитающих.

Чарльз Дарвин лучше, чем кто-либо другой, выявил основные связи между человеком и иными видами животных. Помимо открытия эволюции форм и функций, он обнаружил сходство движений, поведенческих паттернов, эмоций и мимики у человека и животных. В своих потрясающих работах Дарвин рассматривал преемственность эмоциональных проявлений у различных видов млекопитающих. Он был поражен не только сходством физиологических и анатомических структур, но и врожденным, инстинктивным поведением и эмоциями у разных видов. В книге «Происхождение человека» Дарвин пишет:

Человек и высшие животные… имеют… общие инстинкты. Они проявляют одинаковые чувства, интуицию, ощущения, страсти, аффекты и эмоции, даже такие сложные, как ревность, подозрительность, соперничество, благодарность и великодушие; они могут обманывать и мстить; иногда способны воспринимать смешное и демонстрируют даже чувство юмора; испытывают удивление и любопытство; у них те же способности: умение подражать, внимание, умение сравнивать и выбирать, память, фантазия, ассоциативное мышление и разум… и это несмотря на то, что они располагаются на разных ступенях эволюции.

Вездесущность инстинктов поражает нас во время брачных ритуалов, таких, например, как потрясающая демонстрация перьев самцом павлина. Эта провокационная самопрезентация столь же успешно привлекает самок, сколь и красива.

Возможно, это неразрывно связано. Большинство брачных ритуалов начинаются с начальной фазы «флирта», за которой следует череда горделивых и кичливых движений. Такой напыщенный танец демонстрирует не только физическую силу самца, но и нечто менее осязаемое. Например, у некоторых видов птиц самка находит привлекательным уникальное и творческое использование самцом нот, ритма и музыкальных фраз[104]. С другой стороны, защита территорий может включать драки и даже убийства. На самом деле, 70 % самцов обезьян в обезьяньей группе никогда не спариваются и умирают в одиночестве. Эволюция – это о жизни и смерти; если любовь сюда как-то вписывается, тем лучше (для нас).

Сочетание первобытного инстинкта и искусного оформления встречается и в человеческих брачных ритуалах. Однако, очевидно, следует остерегаться так называемого «зооморфизма» – огульного распространения выводов, сделанных из поведения животных, на людей. С учетом вышесказанного, любой, кто видел хорошо выполненную постановку танца, танго или самбы, был, по сути, свидетелем утонченного ритуала спаривания, закрепленного в наших инстинктах. Если рассматривать движения отвлеченно, в отрыве от изначальной сексуальной подоплеки, они потеряют всякую жизненность и убедительность. В указанных танцах не менее важны неожиданные и творческие вариации, а также реакция партнера на них, что и делает танец одновременно инстинктивным и артистичным. Однажды я наблюдал за брачным танцем двух скорпионов, и мне пришлось посмеяться над тем, насколько он по структуре напоминал танго (включая дарение розы – в виде веточки). Представьте, что видите на разделенном пополам экране пару, страстно танцующую танго, а также двух скорпионов, соединившихся в пылком брачном танце. Вас поразит как неожиданное, невероятное сходство, так и разница в смысле нюансов и вариаций. Вспомним о миллионах влюбленных по всему миру, которые в этот самый момент смотрят друг другу в глаза. Их очарование, оригинальность, креативность и безупречность образа создают основу для совместной жизни. К сожалению, когда танец идет наперекосяк, в любовниках с разбитыми сердцами просыпаются инстинкты, рождающие гнев и ревность.

Для большинства из нас множественные первичные импульсы, как правило, скрыты от рационального восприятия. Однако настроив окуляр внимания, мы начинаем различать внутреннюю саванну, населенную древними инстинктами, которые проявляют себя в виде когерентного поведения, ощущений, чувств и мыслей. Эти первичные реакции организуются и дирижируются «встроенными» неврологическими механизмами. Совокупность физиологических процессов, известных как «фиксированные поведенческие паттерны» и «проблемно-зависимые программы» (и стимулы, которые их запускают, так называемые «врожденные пусковые механизмы», или IRMs), – наследие нашего долгого эволюционного прошлого. Стоит отметить: термин «фиксированный» рождает ощущение, будто подобное поведение является более ригидным, чем оно есть на самом деле. Вероятно, это связано с неправильным переводом изначального немецкого слова Erbkoordination, обозначающего данные реакции и которое переводится как «унаследованная (преемственная) координация». Этот термин подразумевает наличие сильного генетического компонента, который, однако, не жестко определен и подвержен изменениям.

Согласно Дарвину, 115 эмоций сопровождаются телесными изменениями и «зачаточными» телесными действиями. Он описывает, например, типичное телодвижение, сопровождающее ярость:

Тело, как правило, выпрямляется в готовности к немедленному действию… Зубы стиснуты или скрежещут друг о друга… Немногие в состоянии сильного аффекта… способны сопротивляться желанию ударить или оттолкнуть другого человека, [на которого направлена ярость]. И в самом деле, желание ударить подчас становится настолько непреодолимо сильным, что человек ударяет или разбивает озимь различные неодушевленные предметы.

Лоренц, однако, меняет этот взгляд на инстинктивные действия, указав, что «даже очень вспыльчивые люди воздерживаются от того, чтобы бить действительно ценные предметы, предпочитая более дешевую посуду». Таким образом, эмоция связана со склонностью к определенному действию или готовностью к этому действию, однако его можно удержать, выполнить вполсилы или модифицировать.

Мы можем сказать, что инстинкты, по сути, выражаются в действиях, то есть в физических побуждениях и движениях. На ранних этапах эволюции инстинктивные программы были «написаны» в первую очередь для системы, отвечающей за действия. Таким образом, инстинкты прежде всего связаны с движением – поиском пищи, укрытия и партнера, а также с самозащитой. Этим реакциям не нужно учиться. Они запрограммированы в нас, чтобы обеспечивать выживание. Один из самых основных инстинктов – реакция на большие надвигающиеся тени. Другая особенность, которая присуща даже самым маленьким существам, включая млекопитающих, птиц и, возможно, даже мотыльков, – это наш врожденный страх перед устремленными на нас сверху глазами (предположительно, глазами хищных птиц)[105]. Возможно, именно в этом причина нашего страха перед «дурным глазом», который во многих культурах находит выражение в талисманах, ритуалах и искусстве. Пример такой врожденной реакции мне как-то прислал друг в связи с эпизодом, произошедшим с их маленьким сыном:

Александру, обычно спокойному, радостному и мирному малышу, было шестнадцать месяцев; он тогда еще не ходил, только ползал и стоял. (Он начал ходить в восемнадцать месяцев.) Как-то они пошли в гости к отцовскому другу. Тот взял Александра к себе на колени и стал показывать мешочек с резиновыми глазными яблоками (если мешочек сжать, одно из них выпучится). Александру, похоже, игрушка не понравилась; он показал это, резко отвернувшись и скорчив гримасу. Позже, когда Александр сидел на полу, друг отца снова показал ему эту игрушку, на этот раз стоя и сжимая глаз сверху. Расстояние между ребенком и глазом, вылезающим из мешочка, составляло приблизительно 120–150 см. Александр за долю секунды развернулся на 180 градусов и отскочил назад, к противоположной стене, крича и размахивая руками и ногами, а затем забился в угол. Оба взрослых были поражены такой реакцией и немедленно направились к ребенку. Отец взял его на руки, и через некоторое время Александр успокоился.

Инстинктивные движения могут отличаться внушительной амплитудой и силой, как реакция Александра на «хищный» птичий глаз, или другие реакции, связанные с инстинктом «бей или беги». Или могут быть более тонкими, например когда человек тихо вздыхает или плачет про себя. Инстинктивные движения также бывают мягкими, как, например, едва заметные движения горлом, рождающие у нас самые нежные звуки, обращенные к детям и возлюбленным.

В начале, прежде Слова, было Сознание

Первичное сознание человека до-рационально и не имеет ничего общего с когнитивностью. То же мы наблюдаем у животных. И это до-рациональное, до-разумное сознание остается в нас на всю жизнь, являясь могучим корнем и одновременно стержнем сознания. Ум – это лишь последний расцветший цветок, cul-de-sac.

Д. Г. Лоуренс. Психоанализ и бессознательное

Почему вообще возникло сознание? Почему мы, как и все другие животные, просто не занимаемся своими делами, не заморачиваясь внутренним опытом? В конце концов, кому нужны эти чувства и страдания – побочный плод сознания? Без удовлетворительного ответа мы вынуждены будем признать наличие бреши во всей аргументации Дарвина. Разве все формы поведения или функции, что так широко распространены в царстве людей и царстве животных, не присутствуют в нас благодаря простой необходимости выживания? Чтобы приступить к ответу на этот вопрос, нужно сначала понять, в чем состоит предполагаемая функция сознания.

Дарвиновская борьба за выживание представляет собой непрерывную гонку вооружений между хищником и жертвой. Способность к успешному нападению и умному уклонению – это процесс, находящийся в постоянном развитии.

Участники боевых действий пробуют и совершенствуют (посредством генетического отбора, а также обучения) различные стратегии, повышающие способности нападения, маскировки и бегства. Все это – во имя того, чтобы обеспечить себе право на питание и избежать участи быть съеденными. Все, что поможет сохранить преимущество в борьбе за источники пищи, как правило, включается в эволюционирующую схему работы мозга и тела.

Даже в кембрийском периоде (около 500 с лишним млн лет назад) сохранившиеся окаменелости дают нам картину смертоносных челюстей, с помощью которых хищники могли расчленять добычу, а также экзоскелетов, служивших защитой от нападения врагов[106]. Кроме того, существа этого периода обладали цепкими конечностями и отростками, с помощью которых могли преследовать добычу или убегать от хищников. Таким образом, типичным modus operandi той эпохи была борьба хищника и жертвы за выживание.

Затем, примерно через 280 млн лет, животные начали перемещаться относительно физического пространства и силы тяжести. Адаптация к земным условиям потребовала более сложного поведенческого репертуара. Ориентация в новых и непредсказуемых условиях требовала от живых существ использования и интеграции внешнего чувственного восприятия (зрения, слуха, осязания, вкуса и обоняния), чтобы иметь возможность исследовать окружающую среду на предмет наличия препятствий и угроз, а также с целью добычи всего жизненно необходимого для собственного существования. В то же время инстинктивные программы требовали интероцептивной (внутренней) обратной связи от мышц и суставов относительно их напряжения и положения, что позволяло бы животному точнее определять, где оно находится в пространстве в любой данный момент времени.

Борьба хищника с жертвой требовала умения планировать заранее как нападение, так и уклонение. Обитатели этого периода должны были уметь решать сложную ньютоновскую физическую задачу о двух движущихся телах – жертве (или крадущемся хищнике) и себе самом. Иными словами, они должны были предвидеть будущее в условиях неопределенности и сложности прогнозирования. Единственным способом достичь этого было осознание пяти измерений: трех пространственных, одного гравитационного и одного временнóго. Точное определение времени требовало сопоставления событий недавнего прошлого с событиями настоящего момента. Экстраполяция в будущее стала наиболее востребованной pièce de résistance[107] в борьбе за выживание.

В отсутствие ясновидения или телепатии будущее можно предсказать только путем перестановки и рекомбинации «припоминаемого» (имплицитного) прошлого опыта. Природа, похоже, пришла к грандиозному решению сложной задачи предвидения. Имя ему – сознание. Такое «устройство» (то есть механизм) облегчает игру take-and-put[108]. То есть если я возьму текущую ситуацию и, основываясь на прошлом опыте, помещу ее (перед телесным/мысленным взором) туда, в будущем, вероятно, произойдет то-то и то-то. Способность предвидеть и прогнозировать движение – основа того, что собой представляет сознание. А оно, на самом базовом уровне, – стратегия, просто-напросто эволюционное изобретение, позволяющее животному лучше предсказывать собственную траекторию (в пространстве, а также относительно силы тяжести и времени). Оно пользуется им в отношении потенциальных источников пищи, укрытий и угроз. Именно эту роль «играет» сознание – или же то, что проявляет себя через сознание. «Игра» в вождение автомобиля, плавание на лодке, катание на лыжах, в теннис или танцы не могла бы возникнуть без участия сознания. И затем, уже в абстрактном выражении, сознание обнаруживает себя в символической логике шашек, шахмат, букв, слов и математических соотношений. В этом смысле современного шимпанзе можно считать неофитом в процессе развития сознания, в то время как собака, кошка, свинья и крыса, в порядке убывания, демонстрируют путь, который сознание прошло. Однако следует сказать: любое животное, способное к изменению поведения (в ответ на изменения ситуации), наделено той или иной формой сознания.

Таким образом, осознанность напрямую зависит от улучшения организации и выполнения движений тела в пространстве и времени. Без прогнозирующего сознания мы не смогли бы достать пакет молока из холодильника или сделать бутерброд и съесть его. Мы не могли бы решить квадратное уравнение или написать книгу. Однако все эти замечательные таланты развились благодаря тому, что архаичное сознание помогало нам не быть съеденными крадущимся хищником и проявлять хитрость в погоне за добычей. Отец современной нейрофизиологии сэр Чарльз Шеррингтон в присущей ему немногословной манере сформулировал это так: «Двигательный акт есть колыбель разума».

Наши базовые инстинкты выживания – это эволюционный двигатель, на основе которого выстроен корабль сознания. Хотя оно не является уникальным свойством человека, качественные и количественные проявления осознанности варьируются в зависимости от сложности нервной системы того или иного организма, но отнюдь не в зависимости от особенностей самого явления. Мне вспоминается «трюк», выполненный моей собакой Паунсером (исключительно смышленая помесь динго и австралийской овчарки), предполагающий довольно сложную форму осознанного поведения. Я приведу его в качестве примера.

Паунсер любил бежать рядом со мной, когда я катался на беговых лыжах; радостно прыгая по снежно-белым сугробам, он был похож на снежного дельфина. Однако когда я переключился на горные лыжи, ему пришлось большую часть времени оставаться в моем грузовичке, лишь изредка совершая пробежки по парковке. Однажды утром, собираясь покататься на горных лыжах по свежевыпавшему снежку, я принес из подвала горные ботинки и лыжи. Явно разочарованный, Паунсер растянулся на полу. Однако через некоторое время он встал, вышел из комнаты и через несколько мгновений вернулся из подвала, крепко держа в зубах мой ботинок от беговых лыж. Он потряс им у меня перед носом, как бы говоря, что у него другие планы на день. Его точка зрения была так четко сформулирована, и я был так тронут, что не мог не изменить планы соответствующим образом. Если бы даже Паунсер обладал выдающимися лингвистическими способностями, слова вряд ли могли бы донести его мысль выразительнее, чем эта бессловесная демонстрация. Как продемонстрировал Паунсер, игра в компромиссы, основанная на прогнозирующем сознании, не включает символы или абстракции, а, скорее, коренится в элементарных ценностях по принципу «плюс-минус» и целенаправленных действиях; или, проще говоря: как мне добраться отсюда туда таким образом, чтобы это дало общий положительный результат?

Как успешному нападению, так и бегству способствует базовая стратегия, при которой прошлый опыт используется для представления будущего результата. Доступный промежуток времени позволяет выбирать из воображаемых вариантов. Однако данная стратегия эффективна только тогда, когда организм полностью присутствует в настоящем. Если, с другой стороны, мы рассматриваем будущее исключительно с точки зрения прошлого – без прочной привязки к настоящему, – то, говоря словами певца в стиле кантри Винса Гилла, «в прошлом будущего нет». То есть будущее, полностью определяемое прошлым, обречено. Фиксация в прошлом, без ощущения того, что будущее может измениться, – это именно то, что происходит при травме. Если бы Паунсер не понимал, что происходит в настоящем, он, скорее всего, остался бы безучастным, а следовательно, немного подавленным. К сожалению, в отличие от наших друзей-животных, люди в состоянии стресса склонны «залипать» в прошлом. Лишь человек может с головой погрузиться в сожаления о прошлом и бояться того, что произойдет в будущем, из-за чего теряет связь с настоящим и плывет по течению. Можно даже назвать это нежелание жить настоящим современной болезнью. Думаю, можно сказать, это следствие потери связи с инстинктивной животной природой.

Поиск своего пути в этом мире: инстинкт цели

[109]

«Задача» каждого вида состоит в адаптации и сохранении своего места в сложной экосистеме. Эволюционный процесс отсева породил для каждого вида способы выживания, включающие сложные наборы действий даже в самых экстремальных ситуациях. Застываем ли мы в ужасе, подавлены и падаем духом или остаемся мобилизованными и готовыми к действию – все это во многом определяется нашей способностью ориентироваться в сложных инстинктивных поведенческих паттернах, описанных Дарвином и далее развитых его последователями. Эти сложные реакции организма в контексте социального сотрудничества зависят от гармоничной командной работы химических веществ, гормонов, нейронов и мышц. Именно эта сложная координация позволяет животным ориентироваться и предпринимать правильные действия для восстановления контроля и безопасности. Когда эти сложные системы работают слаженно, мы, люди, ощущаем, что «принадлежим» этому миру, что наше сознание достаточно широко, чтобы справиться с любыми вызовами, которые ставит перед нами жизнь. Когда системы работают нестабильно, мы чувствуем себя неуверенно, «не в своей тарелке». Таким образом, хотя наше буквальное выживание в постмодернистской среде (где практически нет хищников) не так уж сильно зависит от расширенного сознания, само выживание здравомыслия и самости зависит от него.

Давайте вернемся к истокам жизни, чтобы получить более глубокое представление о концепциях, которые мы изучали. Одноклеточный организм, такой как амеба, если ткнуть его острым предметом, сжимается, а при обнаружении токсичных веществ в окружающей среде стремится удалиться из этой области. С другой стороны, он движется к источнику пищи, следуя за химическими градиентами содержания питательных веществ в воде. Совокупность его поведения представляет собой приближение и избегание. Он движется к источникам пищи и удаляется от вредных раздражителей. Позже, когда клетки стали формироваться в колонии, а нейронные сети приобрели способность к электрическому взаимодействию, движения стали более организованными и «целенаправленными». Пример такого согласованного функционирования – высоко скоординированный пульсирующий ритм медуз, плавающих в бурном море. По мере того как организмы становились все более дифференцированными и сложными, – появились сначала рыбы, а затем рептилии и млекопитающие, – двигательные системы подверглись фундаментальному усовершенствованию, а организация вида, в процессе развития млекопитающих, постепенно становилась все более социальной.

Наши ранние предки-гоминиды были социальными существами, которым необходимо было уметь быстро предупреждать друг друга о чем-то новом, об опасности и других чрезвычайных ситуациях. Кроме того, они должны были уметь предсказывать поведение друг друга, устанавливать иерархию и развивать способность к обманным действиям и маскировке. Лучший способ отточить эти навыки – наблюдать за собственными внутренними процессами и доверять им. В книге «Клетки, которые читают мысли» (Sandra Blakeslee, Cells That Read Minds) Сандра Блейксли цитирует нейрофизиолога Джакомо Риццолатти:

Мы в высшей степени социальные существа. Наше выживание зависит от понимания действий, намерений и эмоций других людей. Зеркальные нейроны помогают нам постичь чужой разум не с помощью концептуальных рассуждений, а с помощью прямого моделирования. Чувствуя, а не думая.

Чтобы облегчить выживание во все более сложном и социально опосредованном мире, у млекопитающих развилась новая адаптация: эмоциональные состояния. Чувства никогда не бывают нейтральными; они существуют в так называемом «гедонистическом континууме», обозначающем эмоциональный спектр от неприятного до приятного. У нас никогда не бывает нейтральных эмоций. В то время как амеба либо рефлекторно сжимается, если ее уколоть (избегание), либо движется к пище (приближение), высшие животные еще могут «воспринимать» подобные движения как приятные или болезненные. Внешние органы чувств воспринимают физические стимулы и преобразуют их в нервные импульсы, регистрируя зрительные, слуховые, осязательные, вкусовые и обонятельные ощущения. Вездесущие внутренние датчики контролируют множество физиологических и висцеральных процессов и разделяют их на комфортные и некомфортные. Именно такова была мудрость, изреченная Уильямом Джеймсом: сканирование внутренних ощущений становится плавильным тиглем наших чувств.

Детенышу млекопитающего не нужно учить, что вкус сахара «приятный» и, если его сильно ущипнуть или у него заболит животик, это «плохо». Употребление сахара в пищу необходимо для выработки энергии, а значит, и для получения удовольствия; в то время как щипок может привести к повреждению тканей и вызывает болезненные ощущения, а поэтому его следует избегать. Аналогичным образом даже самое легкое прикосновение может вызвать неприятное ощущение просто потому, что в эволюционном прошлом ползучие существа, как правило, были ядовиты. Самые очевидные ощущения плохого (избегание) и хорошего (приближение) обусловлены такими внутренними ощущениями, как тошнота или тепло в животе.

Гедонистические чувства важны для сплоченности группы и, следовательно, для выживания. Например, проявляя поведение, полезное для группы, такое как забота и сотрудничество, мы вознаграждаемся хорошим самочувствием. Мы можем спасти кого-то (или отдать ему одну из своих почек), даже если это поставит под угрозу нашу собственную жизнь. С другой стороны, когда мы совершаем что-то, что может представлять опасность для группы, например вожделея партнера или имущества другого человека или подвергая опасности детей, нас стыдят и избегают. Эти чувства могут быть настолько непереносимыми, что следствием будут иметь заболевание или даже смерть. На самом деле, как показали исследования, в любой стране мира и на всех социально-экономических уровнях наиболее здоровые люди, обладающие при этом позитивной самооценкой, – это люди, имеющие сильную групповую принадлежность.

Чувства и эмоции эволюционировали, по крайней мере частично, чтобы усилить гедонистические ощущения приближения и избегания. Когда, например, мы пробуем что-то слегка горькое, сознание фиксирует «неприятное» ощущение. Однако пробуя что-то очень горькое на вкус (и, следовательно, вероятно, токсичное), мы склонны испытывать непреодолимое чувство отвращения с сопутствующим ощущением тошноты. Имея этот эмоциональный сигнал тревоги (отвращение), мы, скорее всего, будем избегать таких веществ (или тех, которые имеют подобный вкус, запах или вид). Кроме того, другие члены группы, увидев нашу реакцию, с меньшей вероятностью употребят подобную субстанцию. Поскольку второго шанса предотвратить попадание яда в организм (например, от протухшего мяса) может не представиться, эмоциональные сигнальные реакции должны быть убедительными для нас и других, надолго формируя выживательный импринт. Вот почему, если сильно заболеете, съев стейк с беарнским соусом в любимом ресторане, вы, скорее всего, начнете избегать этого блюда и даже самого ресторана в течение многих лет, а то и вовсе впадете в крайность и станете вегетарианцем.

Данная способность чувствовать и проявлять эти чувства дает нам универсальную адаптивность, ставящую нас на вершину мировой пирамиды. Однако у этого решения есть существенный недостаток, а именно то, что чувства наделены столь важной исполнительной функцией. Если системы эмоционального восприятия выйдут из строя или придут в беспорядок, как происходит при стрессе и травме, это отразится на множестве физиологических, поведенческих и перцептивных подсистем. И это делает нас заложниками фундаментальных ошибок восприятия. Тревожным примером подобного недостатка является ситуация, когда мы видим опасность там, где ее нет, или, наоборот, не видим, когда она у нас прямо перед носом. Еще один яркий пример, что наша «система чувствования» имеет обыкновение выходить из строя, – наличие всевозможных стрессов, аутоиммунных заболеваний и «психосоматических недугов», ставших проклятием современной медицины. Так, подсчитано, что от 75 до 90 % и более посещений врача так или иначе связаны со стрессом. К счастью, эволюция осознания собственных эмоциональных состояний сама по себе замечательное решение, если научиться замечать внутренние побуждения тела и адекватно на них реагировать.

Заложенные в нас программы «инстинктивных чувств» – основа того, что позволяет планировать и двигаться вперед с определенной целью и в нужном направлении. Это материя, связывающая нас друг с другом. Когда организация этой важнейшей структуры нарушается или становится дезадаптивной вследствие травмы или длительного стресса, мы просто-напросто сбиваемся с курса.

Потеря пути: обретаем серендипность

Иван Павлов родился в небольшой деревеньке Центральной России. Семья, желая, чтобы он стал священником, записала его в духовную семинарию. Однако, прочитав революционную книгу Чарльза Дарвина, он бросил учебу в семинарии, поступил в Санкт-Петербургский университет и выбрал научную карьеру, особое внимание уделяя химии и физиологии. В 1879 году получил докторскую степень. В 1904 году Павлов был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине за выдающиеся исследования в области условных рефлексов. Павлов наиболее известен скрупулезно контролируемыми исследованиями процессов их формирования. Однако ключевой вклад в понимание травмы был сделан практически спонтанно, вследствие неожиданного и неконтролируемого эксперимента – стихийного бедствия, нарушившего четко структурированные лабораторные протоколы. Он почивал на нобелевских лаврах почти два десятилетия, когда его величество случай явил перед ним новую перспективу – открытие, которое до сих пор остается недооцененным, но по сути первым и, возможно, самым важным экспериментальным шагом в понимании физиологии и поведения при травме.

Сильное наводнение 1924 года в Ленинграде привело к тому, что вода затопила подвальную лабораторию Павлова, резко поднявшись до уровня, на котором находились в клетках его подопытные собаки. К счастью, ассистент вытащил собак из клеток и перенес в безопасное место. Несмотря на то что животные не пострадали физически и внешне выглядели совершенно нормальными, с ними произошли весьма странные изменения. Прежде всего, напуганные животные «забыли» или полностью изменили привычки, которые усвоили до этого события. Во-вторых, некоторые, ранее послушные по натуре, стали набрасываться на любого, кто приближался к ним, в то время как те, у кого ранее были агрессивные наклонности, дрожали и забивались в угол клетки. Кроме того, Павлов наблюдал физиологические изменения, такие как учащенное или замедленное сердцебиение при умеренном стрессе и полную реакцию испуга на незначительные раздражители, такие как различные звуки или движение приближающегося экспериментатора. В начале нового витка карьеры Павлов начал систематически изучать эти явления, происходящие с собаками. Он, должно быть, знал о психических расстройствах солдат и острой необходимости в их лечении, учитывая, что военные потери России в октябре 1916 года составили от 1,6 до 1,8 млн убитыми, помимо этого 2 млн солдат находились в плену.

Павлов в то время был сосредоточен на экспериментальном изучении проявления нервных срывов у животных в условиях стресса. Он сформулировал последовательность, согласно которой его собаки (и, предположительно, люди) «ломались» в условиях сильного или длительного стресса, теряя при этом чувство направления и цели.

На первом этапе (фаза эквивалентности) животное одинаково реагирует как на слабые, так и на сильные раздражители. Подобное можно наблюдать у людей, не спавших хотя бы пару дней. При таком типе стресса люди способны реагировать на безобидный вопрос с той же степенью раздражительности и растерянности, что и при серьезной провокации. Интересно, сколько семейных ссор по банальным пустякам возникает из-за простого недосыпа.

В парадоксальной фазе, или второй реакции Павлова на длительный стресс, у животных наблюдалась реакция, обратная условным рефлексам. Что-то происходило в их мозге, что заставляло активнее реагировать на слабые раздражители, а не на сильные. У людей обычно подобного не происходит, если только они не получили травму. Ветеран Вьетнама, пытающийся спрятаться в укрытии при выхлопе машины вдалеке, при этом спокойно проводящий вторую половину дня на стрельбище, демонстрирует как раз эту стадию. Другим примером может служить жертва изнасилования, которая вздрагивает от каждой проходящей тени, при этом околачиваясь в самых захудалых барах.

Третью и заключительную главу в истории нервного срыва, следующего за сильнейшим стрессом, Павлов назвал ультрапарадоксальной фазой, а также трансмаргинальным торможением. На этой заключительной фазе достигается критическая точка «супрамаксимальной» стимуляции. Выход за пределы приводил к тому, что многие собаки просто отключались: становились невосприимчивыми к любым внешним раздражителям в течение длительного периода времени. Павлов считал, что это биологическая защита от перегрузки нервной системы. (Таким образом, ученый заложил основу для изучения процесса «консервация энергии – замыкание в себе», который исследовал Энгл, а затем Порджес в период разработки поливагальной теории.) Кроме того, по мере того как животные «приходили в себя» после потрясения, они демонстрировали чрезвычайно странное и необъяснимое поведение. Агрессивные собаки становились послушными, в то время как робкие становились гиперагрессивными, как упоминалось ранее. Аналогичным образом дрессировщики, к кому собаки демонстрировали привязанность до наводнения, теперь сталкивались с агрессивным рычанием и нападениями. Другие, ранее недолюбливавшие дрессировщиков, приветствовали их восторженным вилянием хвоста.

Данное поведение, противоречащее здравому смыслу, аналогично поведению людей, переживших тяжелую травму. Любящий муж, проявляющий агрессию в отношении жены по возвращении с войны в Ираке, – один из возможных примеров. Другим примером могут служить заложники, у кого наблюдается стокгольмский синдром. Они не только демонстрируют сверхуступчивость, но и могут вести себя так, будто влюблены в похитителей, и даже отказываться уходить, когда прибывают спасители. Есть множество примеров, когда жертвы похищений регулярно и в течение многих лет навещали обидчиков в тюрьме и даже выходили за них замуж. Джилл Кэрролл, репортер Christian Science Monitor, почти весело описала свое похищение в Ираке, а затем, день или два спустя, призналась, что ушла в самоизоляцию из-за травмы. А еще некоторое время спустя, уже придя в себя (как мы надеемся), заявила: «Наконец-то я снова чувствую себя живой».

К тому же травмированные люди, как правило, обнаруживают, что, как и в случае с трансмаргинальным торможением Павлова, мечутся между оцепенением и закрытостью, с одной стороны, и переполненностью эмоциями, включая ужас и ярость, – с другой. Эти биполярные колебания часто непредсказуемы и неустойчивы. При посттравматическом стрессовом расстройстве у тех, кто страдает хроническим стрессом, со временем наблюдается тенденция к отключению. Это проявляется в виде симптомов алекситимии (неспособности описать или сформулировать чувства из-за недостатка эмоционального осознания), депрессии и соматизации.

Павлов, наблюдая за собаками, страдающими от изнурительных и трудноизлечимых симптомов, пришел к выводу, что они утратили способность к адаптивным реакциям приближения/избегания; по сути, «потеряли цель». Подводя итог тяжелому положению бедных созданий, он заметил, что те утратили «рефлекс» или инстинкт цели; сбились с пути. Подобный пример нервного срыва можно обнаружить и в природе. Гид по Галапагосским островам рассказал одному студенту следующую историю: «Когда происходит извержение вулкана, животные часто теряют инстинкты выживания, приходят в замешательство, а некоторые попадают прямо в поток лавы, в том числе морские львы и игуаны, способные переплыть на другой остров». Похоже, при такой форме экстремального стресса и хаоса даже дикие животные теряют ориентацию. Обладая редким даром предвидения, Павлов выявил естественные, инстинктивные механизмы, с помощью которых травмированные организмы способны вновь обрести цель и волю к жизни. В частности, он понял, что приближение и избегание связаны с тем, что он назвал защитным и ориентировочным рефлексами. В дальнейшем исследовании ориентировочного (приближения) и защитного (избегания) рефлексов Павлов дал нам ключ к установлению здорового взаимодействия между организмом и окружающей средой: оптимальный баланс между любопытством и потребностью защищаться.

Ученый обнаружил следующее: когда животные сталкиваются с чем-то новым в окружающей среде, они сначала прекращают движение. Затем направляют взгляд, голову и шею в направлении мимолетной тени, звука или нового запаха (или следуют примеру других членов группы, когда те останавливаются и реагируют на сигнал тревоги). Во время остановки происходит кратковременное замедление сердечного ритма, что, по-видимому, «настраивает» и открывает чувственное восприятие.

Павлов выявил, что эти ориентировочные реакции служат как для определения местоположения источника новизны, так и для понимания его значения (например, это источник угрозы, спаривания, пищи или убежища). По всей видимости, Павлов осознавал эту двоякую функцию. Он назвал характерную особенность, присущую ориентировочной реакции, рефлексом «что это такое» (вместо более простого «что это»). В итоге, рефлекс назвали рефлексом «Что это?». Более точный по смыслу перевод, однако, предполагает что-то ближе к «Что там такое?», «Что здесь происходит?» или «Эй, парень, что происходит?!?»[110] Это подчеркивает удивление и любопытство, присущие ему. Двоякая реакция (реагирование плюс любопытство) – доминирующая черта ориентировочного поведения. У людей, как и у других животных, она включает ожидание, удивление, настороженность и любопытство.

Закончим главу, проанализировав то, чему научил нас Павлов, на примере терапевтического применения его выводов к нашим клиентам: практически на каждом сеансе, когда (формально) травмированные люди выходят из состояния неподвижности и выключенности, они биологически запрограммированы на проявление в этот момент нарождающегося импульса сориентироваться: оценить комнату, терапевта и других людей (в групповой сессии), то, что происходит здесь и сейчас. Итак, Павлов не только показал, как мы сбиваемся с пути, но и указал, как снова обрести этот путь. Вспомним на мгновение пример из сеанса с Адамом (человеком, пережившим Холокост, из главы 8). Персонифицируя образ детей из трущоб, радостно запускающих воздушных змеев, ему удалось выйти из состояния глубокой замкнутости и начать ориентироваться в комнате, а затем по-новому и живо взаимодействовать со мной. В этот момент он вернулся к жизни на достаточный период, чтобы начать воплощать в жизнь новые возможности.

Итак, вы видите, что мы в конечном счете лишь «кучка животных» – обладающих инстинктами и при этом способных чувствовать и рассуждать. В заключение хотел бы повторить цитату Массимо Пильюччи, с которой началась глава, поскольку она как нельзя лучше подводит итог всему сказанному: «Мы можем быть особенными животными, мы можем быть исключительными животными с совершенно особыми характеристиками, но тем не менее мы – животные».

Понимание законов всемирного тяготения не освобождает нас от него… а значит, мы можем использовать его для других целей. Пока не расскажем человечеству о том, как функционирует мозг, о том, как используем его… пока не признаем, что все было, чтобы доминировать над другими, мало шансов, что что-то изменится.

Анри Лабори. Мой американский дядюшка

Дайте мне точку опоры, и я переверну мир.

Архимед

11

Наверх!

Три мозга, один разум

Никто, безусловно, не станет всерьез оспаривать то, что мы – продукт работы нашего мозга и тела. Хотя, возможно, это не вся история, однако она вполне может служить разумным рабочим утверждением. В то же время было бы самонадеянностью утверждать, что весь субъективный опыт в точности объясняется анатомией и физиологией мозга, как было бы абсурдно полагать, будто все, что мы чувствуем и знаем, можно объяснить тем, как функционирует мозг. В конечном счете к лучшему это или к худшему, мы не можем избежать того, что ограничены влиянием мозга на наше тело и его действием. Познать себя – значит познать собственный мозг, а познать его – значит познать самих себя, более или менее так.

После концептуальной работы Уильяма Джеймса в начале двадцатого века произошел сдвиг в изучении функций мозга. В то время как Джеймс сосредоточился в основном на субъективном переживании эмоций, последовавшие за этим исследования включали стимуляцию и иссечение мозговой ткани животных, а затем соотнесение этих участков с наблюдаемым эмоциональным поведением (таким как ярость и страх). Отметим, прежде всего, Уолтера Б. Кэннона, выдающегося физиолога своего времени (1920–1940-е годы), который наряду с Уильямом Бардом подчеркивал: эмоции контролируются мозгом, а не (переживаются) телом[111]. Их центральную теорию развил Джеймс Папез, малоизвестный врач и нейроанатом, работавший независимо в своем офисе в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк. В знаменитой статье 1937 года, озаглавленной «Предполагаемый механизм проявления эмоций» (A Proposed Mechanism of Emotion), Папез описал «эмоциональный контур», сосредоточенный в верхней части ствола мозга, таламусе. Эта система представляет собой замкнутую цепь, включающую: гипоталамус, передневентральное ядро таламуса, поясную извилину, гиппокамп и мамиллярные ядра гипоталамуса. Поясная извилина, как мы увидим, – важный посредник между эмоциями и разумом. Примечательно, что в свои статьи об эмоциональных структурах Папез не включил миндалевидное тело (ныне признанное важным посредником эмоций, особенно тех, что связаны с новизной и угрозой).

Папез дал своему контуру броское название «поток чувств». Сегодня данная область известна как лимбическая система, или эмоциональный мозг. Последнее описательное название было придумано известным исследователем мозга Джозефом Леду. Следует отметить: этих исследователей мозга двадцатого века интересовало исключительно то, как выражают себя эмоции, и при этом они полностью игнорировали субъективный эмоциональный опыт. Метафорическая структура Фрейда и интроспективный фокус Джеймса на ощущениях были вытеснены исследовательскими технологиями, а также увлечением конкретными нейронными механизмами и поведенческими компонентами эмоционального выражения. И все же здесь можно взять на себя смелость предположить, что Фрейд (будучи изначально неврологом) был бы в восторге, по крайней мере, от локуса эмоций. В конце концов, все это было в самом центре мозга, где, по его мнению, располагались и инстинкты (или то, что он называл «ид»), находящиеся далеко за пределами досягаемости «Эго» и осознанного сознания. Однако, как мы увидим, хотя прямой связи между инстинктами (Ид) и рациональным сознанием (Эго) может и не быть, между Ид (инстинктами) и самосознанием существуют жизненно важные двусторонние каналы.

Наши наиболее примитивные инстинкты располагаются в глубине лимбической системы, в самой древней части мозга «базовой комплектации». Там, вдоль всей оси ствола мозга, тянутся колючие нейроны. Именно эта архаичная система выполняет функции поддержания постоянства внутренней среды и регуляции состояний возбуждения. Один маленький изъян в этой тестообразной паутине из скрученной колючей проволоки – и мы оказываемся в необратимой коме. Когда объявили, что в президента Кеннеди стреляли и он получил травму ствола мозга, моя группа коллег ассистентов-исследователей из лаборатории нейрофизиологии Джеймса Олда плакала, сидя у телевизора в Мичиганском университете, понимая: нашему принцу из Камелота пришел конец.

Нейроанатом Уолле Наута метко назвал первичную регуляцию возбуждения стволом головного мозга «состоянием внутренней среды». Этим он признал, подтвердил и обновил пророческую работу отца современной физиологии Клода Бернара. Тот показал, что основное условие жизни – поддержание постоянства внутренней среды. Независимо от того, идет речь о клетке, амебе, рок-звезде, стороже, короле, астронавте или президенте, без динамичной внутренней стабильности перед лицом постоянно меняющейся внешней среды мы бы все погибли. Например, уровень кислорода и рН (кислотность) крови должны находиться в очень узких пределах, чтобы организм оставался жизнеспособным. Именно ствол мозга, посредством множества сложных рефлексов, является «центром управления», ответственным за мельчайшие постоянные изменения, необходимые для поддержания жизни. Это включает и регуляцию основных состояний возбуждения, бодрствования и активности. И какой бы запутанной и примитивной ни была наша ретикулярная активирующая система ствола мозга, она великолепно выполняет возложенную на нее работу по сохранению жизни.

По сравнению с маниакально аккуратной шестислойной структурой коры больших полушарий, ствол мозга выглядит как заурядный беспорядок и хаос. Однако именно такая примитивная организация позволяет ему выполнять возложенную на него функцию. Он быстро и эффективно собирает разнообразные сенсорные данные как изнутри, так и снаружи тела и сохраняет внутреннюю стабильность в условиях беспокойной и капризной внешней среды. В то же время собирает и обобщает эти данные, поступающие от многочисленных сенсорных каналов, для корректировки общего состояния возбуждения. Вот почему шум проезжающего грузовика может внезапно пробудить нас ото сна или стимулирование коматозного пациента музыкой, запахами и прикосновениями может помочь вернуть его в мир живых. Природа обнаружила, что модуляция возбуждения лучше всего достигается с помощью неспецифической синестезии образов, звуков, запахов и вкусов в дополнение к специфической функции различных сенсорных каналов.

Как вверху, так и внизу

И это до-рациональное, до-разумное сознание остается в нас на всю жизнь, являясь могучим корнем и одновременно стержнем нашего сознания. Ум – это лишь последний расцветший цветок, cul-de-sac.

Д. Г. Лоуренс. Психоанализ и бессознательное

Очевидное противостояние и доминирование военного ордена сложной шестислойной коры головного мозга над беспорядочными анархическими сетями «бесхитростного» ствола головного мозга опроверг великий невропатолог русского происхождения Пол Иван Яковлев. В знаковой статье 1948 года этот протеже Ивана Павлова бросил вызов иерархическому (нисходящему) картезианскому мировоззрению и предположил, что точно так же, как филогенез есть причина онтогенеза, так и структуры центральной нервной системы и, как следствие, все наше «сложное» поведение эволюционировали изнутри наружу и снизу вверх.

Самые глубоко расположенные и эволюционно наиболее примитивные структуры мозга – ствол и гипоталамус (аллокортекс) – регулируют внутреннее состояние посредством автономного контроля внутренних органов и кровеносных сосудов. Яковлев утверждал: самая примитивная система формирует матрицу, на основе которой развивается остальная часть мозга, а также поведение.

Следующий уровень – лимбическая система (палеопаллий или палеомаммалий с точки зрения эволюции и расположения) – представляет собой систему, связанную с постурой, двигательной активностью и внешним (то есть мимическим) выражением внутренних висцеральных состояний. Данный слой проявляет себя в форме эмоциональных стимулов и аффектов. Наконец, самый внешний слой (неопаллий, или неокортекс), являющийся следствием разрастания средней системы в схеме Яковлева, обеспечивает контроль за внешней средой, ее восприятие, символизацию, манипулирование ею и общение посредством языка.

Хотя мы в первую очередь соотносим себя с более поздними и сложными структурами, Яковлев подчеркнул: все эти слои мозга (расположенные один внутри другого наподобие русской матрешки) не являются функционально независимыми. Скорее, это перекрывающиеся и взаимосвязанные части, сообща влияющие на поведение организма как целого. Лимбическая система и неокортекс имеют свои корни в примитивном (висцеральном) стволе мозга, будучи продолжением и развитием его функций. Яковлев говорил, что появление более сложной и высокоупорядоченной коры головного мозга – это эволюционное усовершенствование, в конечном счете обусловленное эмоциональными и висцеральными функциями, включая прием пищи, переваривание и выведение токсинов. Можно сказать, что мозг – это устройство, созданное желудком для обеспечения его жизнедеятельности. Разумеется, можно утверждать и обратное: желудок – это устройство, изобретенное мозгом для обеспечения себя энергией и сырьем, необходимыми для функционирования и поддержания жизни. Так чья же это игра, тела или мозга? Оба аргумента можно в равной степени признать справедливыми, и именно так функционируют организмы. Мозг предполагает желудок, а желудок предполагает мозг; они взаимно переплетены в этой демократичной сети взаимовыручки. Подобный «организмический» взгляд переворачивает с ног на голову декартову модель «сверху вниз», в которой «высший» мозг управляет «низшими» функциями организма, такими, например, как пищеварительная система. Эта разница перспективы – не просто игра слов; скорее, совершенно иное мировоззрение, иной взгляд на работу организма. Именно здесь Яковлев представил схему, которую современным нейробиологам не мешало бы включить в свое мышление, – схему более глубокого понимания органического взаимодействия тела и мозга.

Подводя итог, можно сказать, что тенденция к энцефализации (согласно Яковлеву) – усовершенствование эволюционно примитивных висцеральных функций. Мысли и чувства не являются новыми и независимыми процессами, оторванными от висцеральной активности; мы чувствуем и мыслим посредством внутренних органов. Например, процесс пищеварения первоначально воспринимается как физические ощущения (чистый голод), затем как эмоциональные переживания (например, голод как агрессия) и, наконец, в результате усовершенствованной кортикальной обработки, может относиться к усвоению новых восприятий и концепций (например, «голод» или «жажда» новых знаний и их усвоение). Менее лестный для нашего эгоцентризма, эволюционный подход «снизу вверх» делает архаичную, гомеостатическую функцию выживания шаблоном для нейронной организации и сознания. Наши так называемые высшие мыслительные процессы, которыми мы так восхищаемся, – скорее слуги, чем хозяева.

Матрица функций и сознания, согласно Яковлеву, располагается в примитивной ретикулярной формации. В результате методичного анализа тысяч срезов мозговой ткани (гистология) у него родилось поэтическое видение в великих традициях его соотечественников, Толстого и Достоевского. Яковлев деликатно подвел итог дотошным исследованиям, длившимся всю жизнь, одним всеобъемлющим утверждением: «Из болота ретикулярной системы выросла кора головного мозга, похожая на греховную орхидею, прекрасную и виноватую». Вау… ух ты… ух ты!

Личное паломничество

Впервые столкнувшись с идеями Яковлева, я интуитивно осознал истинность его гипотезы. Внутри у меня все заурчало от узнавания, а эмоции от волнения рванули в вышину. В интеллектуальном плане я также жаждал переварить и насладиться изысканной сутью гения этого человека[112]. Хотелось «поглотить» его живьем, если, конечно, он все еще был жив. Потребовалось несколько дней настойчивых телефонных звонков, чтобы найти его. Он действительно был жив и здоров. Эта одиссея моего взросления превратилась в поиск и встречу и с некоторыми другими ключевыми интеллектуальными героями. После того как в 1977 году я наконец получил докторскую степень в Калифорнийском университете в Беркли, я послал копии диссертации о стрессе нескольким ученым, бывшими в интеллектуальном плане моими наставниками. В этот список входили Николаас Тинберген, Раймонд Дарт, Карл Рихтер, Ганс Селье, Эрнст Геллхорн, Пол Маклин и сам Яковлев. Я отправлялся в путь…

Лаборатория Яковлева находилась в подвале темного, похожего на пещеру здания, принадлежащего, как я полагаю, Национальному институту здравоохранения. Я направился к двери, на которую указала секретарша в приемной. Она была слегка приоткрыта. Когда я просунул голову внутрь, то был поражен открывшейся передо мной панорамой: бесконечные полки заставлены бутылками с заспиртованными мозгами. Чудаковатая фигура озорно окликнула меня и жестом пригласила к столу. Это был восьмидесятилетний старик небольшого роста; он создавал впечатление тихого и вежливого человека, что противоречило по-настоящему экспансивному характеру. С сияющими голубыми глазами и неподдельным энтузиазмом Яковлев тепло пригласил меня присесть. Он расспрашивал о моих интересах и любопытствовал, почему я решил забраться в такую даль, чтобы навестить его.

Когда я рассказал о своем интересе к инстинктам, а также об идеях по исцелению разума и тела, борьбе со стрессом и саморегуляции, он вскочил, взволнованно схватил меня за руку и повел от банки к банке, знакомя с огромным разнообразием образцов и демонстрируя основные анатомические строительные блоки мозга. Оттуда привел обратно к столу и микроскопу; мы вместе посмотрели слайды с тончайшими срезами мозговой ткани. Все это время он объяснял и разъяснял, сдабривая лирикой сложные рассуждения, как мог бы, на мой взгляд, делать это Дарвин в своей лаборатории всего каких-то сто или около того лет назад. Что касается меня, волнение было настолько сильным, что я с трудом сдерживал непреодолимое желание вскочить и закричать: «Да!» Я знал, что нахожусь на правильном пути: мы действительно, до последнего нейрона, лишь «кучка животных», и на самом деле это не так уж плохо.

В час дня, поделившись со мной сэндвичем с яичным салатом, Яковлев нарисовал замысловатую карту, следуя которой я должен был добраться до места следующей встречи, примерно в шестидесяти километрах от лаборатории Яковлева, в сельской местности штата Мэриленд. Он выполнил ее со всем тщанием и анатомическими подробностями, используя набор ярких цветных карандашей, с предельной точностью вычерчивая наилучший маршрут и отличительные ориентиры. Он сказал, что, если останется время в конце дня, могу вернуться тем же маршрутом.

Я прибыл в пункт назначения точно в срок. Пол Маклин поприветствовал меня вежливо, но без той чрезмерной теплоты, которую проявили ко мне на предыдущей встрече. Однако он спросил то же: почему я проделал столь долгий путь, чтобы встретиться с ним. Я повторил ответ. Маклин посмотрел на меня с озадаченным выражением лица, в котором сочетались любопытство и, казалось, отеческая забота. «Все это очень интересно, молодой человек, – сказал он, – но как вы собираетесь себя обеспечивать?» Чувствуя себя несколько удрученным, я задал множество вопросов о его двадцатилетнем скрупулезном экспериментальном изучении того, что сейчас называется «теорией триединого мозга». Маклин связал многие специфические формы поведения с нейроанатомическими проводящими путями, расширив труды Яковлева, Науты и Папеза. Хотя выделенные им ключевые составляющие части мозга сильно различаются по структуре и химическому составу, все три взаимосвязаны и призваны функционировать вместе как единый («триединый») мозг. Маклин методично продемонстрировал, что эволюционировала не только наша нейроанатомия, от самой примитивной до самой утонченной, но и (как и предсказывал Дарвин) поведение. Последствия чрезвычайно глубоки. Они говорят, что, как бы ни хотелось этого не признавать, большинство примитивных форм из прошлого наших предков скрыто живут глубоко внутри нас и сегодня (см. рис. 11.1).

Рис. 11.1. На этом рисунке показаны основные функции рептильного уровня (ствол головного мозга), уровня млекопитающих (лимбическая система) и уровня приматов (неокортекса).

Выдающийся психиатр Карл Г. Юнг прозорливо говорил о необходимости интеграции наших инстинктивных наслоений в процессе психологической индивидуации. Он верил: при усвоении того, что он называл «коллективным бессознательным», человек движется к собственной целостности. Юнг считал, что это вовсе не абстрактное и символическое понятие, а скорее конкретная физическая/биологическая реальность:

Весь этот психический организм в точности соответствует телу, которое, несмотря на индивидуальные различия, во всех своих существенных чертах является специфически человеческим телом [и разумом], присущим всем людям. В своем развитии и структуре оно все еще сохраняет элементы, которые связывают его с беспозвоночными и в конечном счете с простейшими. Теоретически представляется возможным «счищать» коллективное бессознательное слой за слоем, пока не достигнем психологии червя и даже амебы.

Наставник Юнга, Зигмунд Фрейд, также пытался разобраться в наших филогенетических корнях в фундаментальном труде «Эго и Ид». С обезоруживающей честностью и безжалостным самоанализом он подвергает испытанию основные положения работы всей своей жизни. Он утверждает, что «с упоминанием филогенеза возникают новые проблемы, от разрешения которых хотелось бы осторожно уклониться… Но ничего не поделаешь, – сетует он. – Следует отважиться на попытку ответа, даже если опасаешься, что она разоблачит тщетность всех усилий». Очевидно, Фрейд ставил под сомнение обоснованность и предпосылки всего своего психоаналитического фундамента в свете нашего филогенетического наследия. Здесь он признает необходимость включения понимания животных корней в психотерапевтический процесс, только как это сделать? Яковлев и Маклин дают нам необходимую базу.

Как и Яковлев до него, Маклин разделяет мозг млекопитающих на три четко организованных слоя, примерно соответствующие эпохам эволюционного развития: аллокортекс рептилий, мозг палеомаммалий и мозг неомаммалий. Маклин разработал карту мозга, чтобы включить гипоталамус в качестве центрального узла во взаимоотношениях между тремя областями – водителя «за рулем» ствола мозга, регулирующего исходящий поток от вегетативной нервной системы. Опираясь на более раннюю работу У. Р. Хесса (разделившего в 1949 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине с португальским неврологом и послом в Испании Эгашом Монишом), Маклин и Эрнст Геллхорн утверждали: этот примитивный орган размером с горошину, – гипоталамус, – формирует альтернативные варианты поведения, а также отвечает за функционирование организма как единого целого, хотя эту работу обычно приписывают неокортексу. Как мы увидим, контроль за поведением осуществляется различными системами мозга – единого центра контроля нет. У нас не трехчастный мозг (состоящий из трех отдельных частей), а триединый, как назвал его Маклин, подчеркивая целостную интеграцию частей. Обладая тремя мозгами (на самом деле четырьмя, если учесть компонент водного гомеостаза, который мы разделяем с рыбами), мы сталкиваемся с титанической задачей быть «едино-мышленниками» – вызовом, который одновременно и ограничивающий, и освобождающий.

Три мозга, один разум

Стремление рептилий защитить свою территорию, воспитание и ориентация на семью у ранних млекопитающих, символические и лингвистические способности неокортекса могут умножить наше проклятие или благоволить нашему спасению.

Джин Хьюстон. Человек возможный

Триединый мозг Маклина – это система тонкого баланса, позволяющая ему выполнять свою триединую, а не трехчастную роль. Если бы вы посмотрели на голову сбоку и с этой точки взглянули на мозг в разрезе (так называемый «срединно-сагиттальный срез»), вы бы увидели «ошеломляющий» факт. Самая передняя часть мозга, префронтальная кора, ответственная за самые сложные функции человеческого поведения и сознания, огибая всю черепную коробку, делает U-разворот и примыкает к самым архаичным частям ствола мозга – гипоталамусу и лимбической системе. Нейробиология учит, что, как правило, если две части мозга находятся в тесной анатомической близости, это происходит потому, что они предназначены для совместной работы. Подобное расположение повышает вероятность надежной передачи электрохимических сигналов.

Декарт, по всей вероятности, был бы совершенно ошеломлен столь тесной взаимосвязью между самыми примитивными и совершенными частями мозга. Здесь мы видим апогей понимания, что человек находится «в одной упряжке» (практически щека к щеке) с самыми примитивными и архаичными рудиментами животных предков. Декарт не нашел бы ни одного очевидного разумного объяснения такого физического расположения. Если бы он когда-нибудь занимался спекуляциями на рынке недвижимости, где ценность определяется «местоположением, местоположением и еще раз местоположением», он, наверное, был бы еще более озадачен. Кроме того, как ближайшие соседи, ствол мозга, эмоциональный мозг и неокортекс должны находить общий язык для общения. Поддержание тесных отношений аналогично задаче сопряжения суперкомпьютера Craig или IBM в Массачусетском технологическом институте со старинными счетами в китайском продуктовом магазине, чтобы они работали вместе как единое целое. Это аналогично тому, что рудиментарный мозг ящерицы и гениальный мозг Эйнштейна (неокортекс) должны сосуществовать и взаимодействовать в согласованной гармонии. Но что происходит, если это сосуществование инстинктов, чувств и разума нарушается?

Случай с Финеасом Гейджем, бригадиром строителей железных дорог, был первым хорошо задокументированным свидетельством подобного насильственного разделения (1848 год). Когда он взрывал туннель близ Берлингтона, штат Вермонт, почти метровый металлический стержень, называемый «набойником», вонзился ему в череп, словно пуля. Стержень вошел в череп Гейджа ниже левой глазницы, проник в мозг и вышел через темя на противоположной стороне головы. Ко всеобщему изумлению, мистер Гейдж, лишившийся одного глаза, «полностью выздоровел». Ну, не совсем… В то время как его интеллект функционировал нормально, травма целиком изменила личность. До несчастного случая он пользовался большой симпатией как у работодателей, так и у рабочих (идеальный посредник). Однако «новый» мистер Гейдж «был деспотичным, капризным, неуравновешенным, знакомые считали его грубияном». Из-за отсутствия мотивации он не смог удержаться на работе и в итоге скитался то тут, то там, участвуя даже в карнавальном представлении[113]. Один давний коллега заметил, что «Гейдж больше не был Гейджем». Кроме того, доктор Джон Харлоу, его лечащий врач, с горечью писал следующее: «Гейдж утерял баланс между интеллектуальными способностями и животными наклонностями».

Перенесемся на сто сорок лет вперед, к Эллиоту, пациенту выдающегося невролога Антонио Дамасио. Этот бедный человек был на пределе, сжигая мост за мостом в личной и профессиональной жизни. Не в состоянии удержаться на работе, обанкротившись из-за различных деловых начинаний с партнерами сомнительной репутации, пройдя сквозь череду разводов, Эллиот обратился за помощью к психиатру. Дамасио провел тщательное неврологическое обследование. Эллиот проходил один когнитивный/интеллектуальный тест за другим и даже набрал нормальное количество баллов по стандартному личностному опроснику. Даже в тесте на уровень нравственного развития набрал высокие баллы и был способен рассуждать на различные сложные этические темы. Однако в этом человеке явно было что-то не «нормальное». Эллиот сам сказал о себе следующее: «И после всего этого я по-прежнему не знаю, что делать». Будучи в состоянии «продумывать» всевозможные сложные интеллектуальные и моральные дилеммы, в собственной жизни он был неспособен делать выбор и действовать соответственно. Его моральный компьютер работал, однако моральный компас – нет.

В конце концов, Дамасио разработал несколько хитроумных тестов, которые смогли точно определить психологический дефицит Эллиота и дать ключ к пониманию, почему его жизнь стала такой катастрофой. Один из этих тестов представлял собой разновидность карточной игры, в которой стратегии риска и выигрыша были обратны друг другу. Когда Эллиоту потребовалось изменить стратегию с высокого риска – высокой прибыли (с вероятным тотальным убытком) на умеренный риск – умеренную прибыль (с конечным выигрышем), он не смог усвоить и выдержать переход. Как и в целом в жизни, Эллиот был жалким неудачником; он не в состоянии учиться, когда это имело для него важное значение. Дамасио предположил, что пациент не мог эмоционально переживать последствия собственных решений или поступков. Он мог рассуждать совершенно здраво, но не тогда, когда на карту было поставлено что-то важное лично для него. По сути, Дамасио пришел к выводу, что Эллиот потерял способность чувствовать и заботиться. Таким образом, он был не способен произвести оценку, интегрировать ее в значимые последствия и затем действовать в соответствии с этим. В эмоциональном плане он был «без руля и без ветрил».

Дамасио был озадачен, предположив, что Эллиот, по всей вероятности, оказался современным Финеасом Гейджем. Оба врача, Харлоу и Дамасио, хотя их разделяло более ста лет, предположили, что пациенты утратили способность уравновешивать инстинкты и интеллект. Однако, вместо того чтобы праздно размышлять над возможностью, Дамасио с женой Ханной отправились в «медицинскую» археологическую экспедицию. Они обнаружили сохранившийся череп Гейджа, бесславно пылившийся на полке малоизвестного музея Гарвардской медицинской школы. В ходе исследования, больше похожего на захватывающий телевизионный репортаж с места преступления, изобилующий драматическим судебно-медицинским анализом, чем на скучный академический эксперимент, супруги Дамасио смогли позаимствовать пробитый череп и подвергнуть его сложному компьютерному анализу. Используя мощные, современные технологии визуализации, удалось точно определить, где летящий лом пробил мозг Гейджа, отбросив того на землю и навсегда искалечив личность. Воскрешенный «виртуальный мозг» Гейджа продемонстрировал катастрофическое разрушение тех же нервных клеток, что были повреждены и в мозгу Эллиота. Тайна раскрыта! Разрыв мозговых связей между эмоциональными контурами и рациональным умом, бывший экстремальным в одном случае и, по-видимому, более тонким в другом, наносил серьезный вред функциональности человека, равно как и его духу, превращая того в патологического прожигателя жизни. Их мозг стал не триединым, а скорее трехчастным, отрезанным от жизненно важных коммуникационных сетей, связывающих мозг в единое целое.

Между лобными долями и прилегающими к ним лимбическими областями (местом как насильственной лоботомии Гейджа, так и дисфункции нейронов Эллиота) расположена складчатая структура, называемая «поясной извилиной». Эта область играет ключевую роль в интеграции мышления и чувств. Иными словами, это структура, соединяющая примитивную, грубую и инстинктивную часть мозга с наиболее сложными, утонченными и вычислительными долями неокортекса. Поясная извилина и связанные с ней структуры, такие как островок, – вполне вероятно, ключ к тому, чтобы быть полноценным человеческим животным, обладающим хотя и тремя отделами мозга, но единым разумом.

И у Гейджа, и у Эллиота отсутствовала функциональная связь между инстинктивным и рациональным мозгом. Как следствие, оба потерялись. Без инстинкта и разума (основы и утка), сплетенных воедино на волшебном ткацком станке мозга, они не могли функционировать как полноценное человеческое существо.

Портрет Гейджа со слов Харлоу представляет нам человека, порабощенного инстинктивными прихотями, «одновременно животного и ребенка». Позже, в 1879 году, невролог по имени Дэвид Ферье экспериментально изучил это состояние, удалив лобные доли у обезьян. Он обнаружил, что «вместо того, чтобы проявлять интерес и активно исследовать окружающее, с любопытством изучая все, что попадало в поле их зрения [как раньше], они оставались апатичными, скучающими или погружались в сон».

К сожалению, исследованиями на приматах руководил не португальский невролог Эгаш Мониш, который позже разработал аналогичную операцию на людях, назвав ее «префронтальной лейкотомией». С появлением данной процедуры зародилась скандальная область «психохирургии». Эти «методы лечения» обычно оказывались хуже, гораздо хуже, чем сама «болезнь». Процедура создавала множество необратимых зомби. Мониш, как я упоминал ранее, разделил Нобелевскую премию за ужасающую и откровенно псевдонаучную работу, породив десятки тысяч «послушных» пациентов по всему миру. Эта процедура была наиболее популярна в Соединенных Штатах, где Уолтер Фримен (по иронии судьбы, отец одного из моих аспирантов-консультантов, Уолтера Б. Фримена-младшего) изобрел процедуру, называемую «префронтальной лоботомией». Звучит совершенно дико, однако это лечение, по словам старшего Фримена, являлось «достаточно простым, чтобы его можно было проводить в кабинете любого врача общей практики». По сути, по его собственным словам, метод состоял в том, чтобы «вырубить их электрическим током», а затем (в ходе «медицинской процедуры», напоминающей случайную лоботомию Финеаса Гейджа в результате удара набойника) «вонзить нож для колки льда в складку века и в лобную долю мозга и сделать боковой разрез, раскачивая эту штуку из стороны в сторону… простая процедура, хотя наблюдать за ней, безусловно, неприятно». (Обратите внимание на странное и бессердечное употребление Фрименом слов «они» и «эта штука», а также на выбор «хирургического инструмента» – ножа для колки льда!)

К сожалению, последовавшая за этим тенденция в области психиатрии привела к появлению франкенштейновской группы из десятков тысяч пациентов, подвергшихся лоботомии (и еще сотен тысяч одурманенных торазином и хадолом, прописанных врачами). Без симбиоза человеческого и животного начал в человеке мы вряд ли сможем признать его активной и живой личностью. Интересно, что многие люди, страдающие синдромом дефицита внимания/гиперактивности (СДВГ), а также те, кто совершают насильственные преступления, демонстрируют повышенное возбуждение инстинктивного мозга с одновременным отключением префронтальной коры. В этом отношении дезадаптивное поведение в обоих указанных случаях может быть попыткой стимулировать себя, чтобы почувствовать более «человечным». К сожалению, последствия импульсивных расстройств личности могут быть катастрофическими как для отдельного человека, так и для общества.

С другой стороны, жизнь людей, переживающих хронические эмоциональные всплески, может быть столь же ограничена. Хотя они менее бесчеловечны (навроде зомбиподобных «похитителей тел»), эмоциональные вспышки могут быть столь же разрушительны для личных и профессиональных отношений и, само собой разумеется, для целостного самоощущения. Травмированные люди оказываются в плену пресловутого «все наихудшее из всех миров». В какой-то момент их захлестывают навязчивые эмоции, такие как ужас, ярость и стыд, а затем они вдруг замыкаются в себе, что отчуждает их от осознания собственных инстинктивных побуждений и понимания цели, что ведет к неумению находить верное направление своих действий. Это могут быть наши клиенты, родственники, друзья или знакомые, впадающие в любую из крайностей, бесконечно колеблющиеся между эмоциональными конвульсиями и комой (безразличием/отключкой). В подобном состоянии они не могут использовать эмоциональный интеллект. По сути, в той или иной степени отражая Финеаса Гейджа в каждом из нас в те периоды, когда мы находимся под воздействием хронического стресса или травмы.

Целостность как баланс

Как вверху, так и внизу. Как внизу, так и вверху.

Кибалион

Мы больше, чем говорящие животные; мы – существа, использующие язык. Однако вопрос, ограничены мы тиранией языка или свободны от нее, остается открытым. То, как мы используем язык или злоупотребляем им, во многом определяет нашу жизнь. Слова сами по себе не имеют большого значения для ребенка, когда он расстроен. Речь должна сопровождаться физическим успокоением в виде объятий, покачивания и нежных звуков: «воркования» и «ахов». Именно невербальные нюансы и интонации наделяют нашу речь способностью успокаивать и смягчать эмоции ребенка. По мере развития, когда дети начинают понимать сами слова, успокоительным являются и сами слова, и то, как они произносятся.

Однако слова, чтобы быть целительными и нести благотворный эффект, все равно должны иметь физический контекст. Возможно, вы помните маленького мальчика по имени Элиан Гонсалес, ставшего пешкой в жестокой политической борьбе в штате Флорида. Дальние родственники Элиана (кубинские эмигранты, живущие в Майами), предположительно обеспокоенные благополучием мальчика, яростно боролись против родного отца Элиана (жившего на Кубе) за право опеки над маленьким ребенком. Словно следуя сюжету пьесы Бертольта Брехта «Кавказский меловой круг», они буквально растаскивали сбитого с толку шестилетнего ребенка на части. В конце концов Верховный суд вмешался и заблокировал попытки губернатора Джеба Буша оставить Элиана в Соединенных Штатах как «образцового гражданина, настроенного против Кастро», и вернул под опеку отца.

Солдатам Национальной гвардии приказали увести Элиана и охранять его от враждебно настроенной толпы с плакатами, как вдруг женщина – федеральный агент выхватила его у родственников и понесла прочь от разгневанных зевак, крепко прижимая к телу. Очевидно, это неожиданное и нежелательное объятие незнакомого человека привело в ужас и без того напуганного, дезориентированного ребенка с промытыми мозгами. А затем произошло нечто совершенно удивительное. Агент держала мальчика достаточно крепко, чтобы разъяренная толпа не вырвала его, и в то же время достаточно нежно, чтобы объятия соответствовали словам, которые она спокойно произносила по-испански: «Элиан, сейчас все это может казаться пугающим, но скоро все наладится. Мы везем тебя повидаться с папой… Тебя не отправят обратно на Кубу [что до поры до времени было правдой]… Тебя больше не посадят на лодку [его привезли в Майами на лодке, и плавание было опасным]. Ты находишься с людьми, которые заботятся и будут заботиться о тебе».

Эти слова, как вы могли догадаться, были тщательным образом написаны детским психиатром, который знал об истории Элиана и его тяжелой ситуации. Целью было облегчить неуверенность и ужас мальчика. Это сработало. Однако лишь слов было бы недостаточно, если бы не присутствие, соответствующий язык тела и тон голоса женщины – агента ФБР. Она либо инстинктивно знала и/или, возможно, была обучена, как держать Элиана: настолько крепко, чтобы он чувствовал себя защищенным, и при этом достаточно свободно, чтобы не ощущал себя пойманным в ловушку. Очень мягко покачивая мальчика, ненадолго вглядываясь в глаза и сохраняя мягкую спокойную уравновешенность, она говорила с рептильным, эмоциональным и фронтальным мозгом Элиана одновременно. Такое единство голоса и физической поддержки, скорее всего, помогло предотвратить чрезмерную травматизацию ребенка и уберегло нежную и ранимую психику. Как мы видели в главе 8, именно это и делает хорошая терапия травмы – разными способами и в разных формах.

Несколько лет назад я стал свидетелем другого примера инстинктивного использования человеческого прикосновения и успокаивающих слов для облегчения страданий. Я был в копенгагенской квартире моей подруги Ингер Аггер. Она была руководителем психосоциальной службы Европейского союза во время кровавой бойни в бывшей Югославии и многое знала о травме и гуманитарной катастрофе. Когда «Би-би-си Уорлд Ньюс», работавшая фоном, объявила о пожаре в Восточном Тиморе, мы повернулись и увидели на экране беженцев, явно ошеломленных и дезориентированных, бесцельно бродивших по временному лагерю. У входа в лагерь стояла группа пухленьких португальских монахинь, одетых в белые одежды.

И Ингер, и мне было ясно: бдительные монахини инстинктивно просматривали и «сортировали» беженцев, особенно детей, выбирая наиболее дезориентированных и находившихся в состоянии шока. Та, что была ближе всего к такому человеку, быстро, но спокойно подходила к нему и заключала в объятия. Мы со слезами на глазах наблюдали, как монахини нежно обнимали и укачивали каждого, нашептывая что-то им на ухо. И представили себе, что они могли бы говорить – по всей вероятности, что-то очень похожее на то, что агент ФБР говорила Элиану. Однако в резком контрасте с тем, что изображали кадры, комментатор Би-би-си заявил: «Эти несчастные души останутся в шрамах на всю жизнь», подразумевая, что они обречены вечно жить с травматическим опытом. Он упустил из виду, что продемонстрировал язык тела монахинь и беженцев, которым посчастливилось ощутить на себе доброту сострадательных женщин.

Эта впечатляющая сцена иллюстрирует, что именно нужно, чтобы помочь людям оттаять, оправиться от шока и вернуться к жизни и далее направить их на путь выздоровления и преодоления свалившегося несчастья. Работа моей некоммерческой организации «Фонд совершенствования человека», волонтеры которой помогали ликвидировать последствия разрушительного цунами в Юго-Восточной Азии, а также ураганов «Катрина» и «Рита» в Соединенных Штатах, является более непосредственным и личным подобным примером. И вновь, во всех этих случаях, самый непосредственный физический контакт вместе с самыми простыми словами, сказанными в нужный момент и нужным тоном, помогали людям преодолеть шок и ужас, сохранить самоощущение и тем самым начать процесс преодоления пережитых ужасных потерь.

Во всех этих примерах были удовлетворены рептильные и ритмические потребности ствола головного мозга, потребность лимбической системы в эмоциональной связи, а также потребность неокортекса слышать соответствующие, уместные, успокаивающие слова, внушающие уверенность: что бы мы ни чувствовали сейчас, это пройдет.

Контрпример был показан, когда мир увидел кадры десятков убитых и изувеченных женщин и детей, вынесенных из разбомбленных зданий Бейрута во время ужасной войны Израиля и «Хезболлы» в 2006 году. После показанных по телевидению кадров госсекретарь США Кондолиза Райс, вместо слов сочувствия и скорби, механически произнесла что-то на сухом, юридическом языке, усугубив впечатление от и без того ужасного репортажа. Эти визуальные и слуховые образы запускают в нас метафорический металлический шип, который пронзает поясную извилину, раскалывая (некогда) триединый мозг на противоречивые осколки, наподобие истории с Финеасом Гейджем. Какая жалость, когда вместо этого можно было произнести нежные, добросердечные слова, вселяющие надежду на скорую помощь.

На протяжении предыдущих глав мы обходили феномен инстинкта. Однако в этой не стали пренебрегать такой путеводной звездой и наконец воздали инстинкту должное.

Я верю в то, что кровь и плоть мудрее интеллекта. В телесном бессознательном внутри нас бурлит жизнь. Именно благодаря ему мы узнаем, что живы, живы до глубины души и соприкасаемся где-то там с яркими просторами космоса.

Д. Г. Лоуренс

ЧАСТЬ IV

Телесная проявленность, эмоции и духовность: восстановление благости

Тело – это берег в океане Бытия.

Суфийская мудрость

12

Воплощенное «Я»

[114]

Давайте вернемся на минутку к моей истории о том, как меня сбил на машине подросток. Последствия аварии могли быть ужасающими, совершенно разрушительными. Вместо этого они оказались трансформирующими. Несмотря на то что я был сильно напуган, дезориентирован и диссоциирован, я избавился от ужасных последствий ПТСР. Что спасло меня от затяжных симптомов травмы? Наряду с методом, который я описывал на протяжении этой книги, мне помогли еще и сестры-близнецы – телесная проявленность (или воплощенность) и осознанность. Данный актив, помимо важнейшей роли в регуляции стресса и исцелении травмы, – незаменимый инструмент для личного развития и самопознания. Моя задача побудить вас относиться к телу достаточно серьезно, узнать больше о его свойствах. Но также хочу призвать вас относиться к нему достаточно легко, используя как мощного союзника в преобразовании сильных «негативных» или неприятных эмоций, и таким образом испытать, каково это – по-настоящему воплощать через него доброту и радость.

Поскольку эти милосердные сестры-близнецы так важны для предотвращения и исцеления травмы, рассмотрим, как выглядит и ощущается воплощенная осознанность. Хотя мы, как правило, не осознаем множество возникающих у нас внутренних телесных ощущений, мы нередко обозначаем их в обиходе. Мы «вгрызаемся» в сложную тему. Есть вещи, которые мы не можем «проглотить» или от которых нас «тошнит». И разумеется, у большинства когда-нибудь возникало ощущение «бабочек в животе». Несомненно, мы обращаем внимание, когда «раздулись», «все сжалось» или «трясутся поджилки», наделяя испытываемое состояние эмоциональным смыслом. Мы можем «поджать губы» в одном случае и «развязать язык» в другом. Или просто чувствуем, как сжимается живот или грудь и «перехватывает дыхание от волнения». Таковы выразительные сигналы, поступающие от мышц и внутренних органов.

Можно сказать, весь наш человеческий опыт воплощен в теле («плоти»). Наши мысли управляются ощущениями и эмоциями. Как вы узнаете, что злитесь? Или как знаете, что счастливы? Как правило, люди склонны приписывать эмоциям ментальную обусловленность; например, я ощущаю (злость, грусть и т. д.), поскольку он/она сделал(а) это (сказал это, забыл сделать это и т. д.). Однако когда люди учатся концентрироваться на том, что происходит в теле здесь и сейчас, они обычно говорят так: «У меня сжимается живот» или «Грудная клетка расширилась, а сердце стало спокойнее и словно открылось». Эти физические сигналы дают нам знать не только о том, что мы чувствуем, но и о том, что нужно делать, чтобы избавиться от сложных ощущений и эмоций. Они также сообщают нам, что мы живы и реально существуем.

Все переживания (начиная с ранних дней в утробе матери), все стрессы, травмы и увечья, а также чувства безопасности, радости, благодарности и доброты, оказавшие влияние на нашу жизнь, – все это меняет форму тела. Иногда изменения очевидны: например, плотно сжатые руки, напряженный позвоночник, опущенные плечи или впалая грудная клетка. Другие неуловимы: например, небольшая асимметрия плеч, вроде бы незначительный разворот в одну сторону, руки или ноги, которые кажутся маленькими по отношению к туловищу, втягивание таза или неравномерный цвет кожи, как реакция на холод и тепло. Все это отражает то, кем мы стали. Все является отправной точкой того, кем мы становимся.

Мы воспринимаем информацию из окружающего мира через внешние органы чувств: зрение, слух, осязание, обоняние и вкус. Большинство из нас в основном полагаются на первые два. Однако важную информацию мы получаем от всех. Не менее, если не более важными, чем информация, получаемая от внешних органов чувств, являются огромные потоки информации от внутренних органов чувств, от мышц, суставов, гравиторецепторов и внутренних органов (см. модель SIBAM в главе 7).

На самом деле, без этой интероцептивной сенсорной информации мы бы чувствовали себя потерянными – даже в большей степени, чем слепой и глухой человек[115]. Без внутренней информации мы не смогли бы ходить по земле или осознавать свои эмоции и желания. Наши взаимоотношения с другими людьми полностью зависят от взаимного обмена сенсорными данными, как внешними, так и внутренними. Мы смотрим, прикасаемся и говорим и благодаря резонансу ощущений познаем самих себя и друг друга. Когда процесс происходит синхронно, возникает общее ощущение сопричастности и доброты. Без доступа к чувственному восприятию, через телесные ощущения, наша жизнь была бы одномерной и черно-белой. Физическая жизнь, равно как и чувственная, от самых примитивных желаний до самых возвышенных художественных творений, зависят от воплощенности, т. е. проявленности в теле. И хотя бóльшая часть книги носит теоретический и дидактический характер, я приглашаю вас, читатель, принять участие в кратких моментах соприкосновения с осознанностью, которые предлагаю в этой главе. Цель – побудить вас активно поучаствовать в изучении данного материала путем установления прямого и личного контакта с самой сутью врожденной способности организма чувствовать, исцелять и познавать.

Первая встреча с осознанностью

Посмотрите на ладонь правой руки. Осмотрите внимательно. Теперь сожмите руку в кулак. Наблюдайте за движением, визуально отметьте окончание движения. Раскройте руку и вновь посмотрите на ладонь. Теперь закройте глаза и почувствуйте физическое ощущение раскрытой ладони. Не открывая глаз, медленно сожмите руку в кулак, затем снова разожмите. Не открывая глаз, сосредоточьте все внимание на разжимании и сжимании, повторяя движение. Обратите внимание, как меняется осознанность по мере того, как продолжаете воспринимать ощущения от этого, казалось бы, простого телесного действия.

Это небольшое упражнение может показаться банальным. Тем не менее реально научиться осознавать тело, не отвлекаясь на происходящее вокруг нас или на мысли и образы (связанные с действием), может оказаться поистине титанической задачей. Однако в результате усилия окупятся сторицей. Мы склонны отождествлять себя со своими мыслями до такой степени, что путаем их с реальностью; верим, что мы и есть наши мысли. С помощью этого упражнения вы сможете обнаружить фундаментальную разницу между визуальным образом тела и реальным интероцептивным опытом. Осознание собственного тела помогает нам отстраниться от негативных эмоций и системы убеждений и соприкоснуться с системой благости. Осознав, что мы – это не только наши мысли и образы, мы начинаем путешествие к собственной целостности и наполненности как живых, чувствующих, сопричастных миру, проявленных в теле существ.

Начало

Далее следует краткий обзор опыта человечества в области воплощенности и осознанности. Это умозрительное исследование предлагается в надежде, что оно лучше проиллюстрирует, как две важные концепции – воплощенность (или проявленность в теле) и осознанность – понимались и развивались на протяжении веков.

На биологическом уровне мы выработали мощные двигательные системы, предназначенные для защиты, охоты и ухода от преследования. Эти автоматические (инстинктивные) системы действий – т. е. вся совокупность того, что предпринимается организмом для защиты, – выработаны для быстрого реагирования при встрече со змеей или тигром. Не задумываясь, мы немедленно реагируем: убегаем, сражаемся или цепенеем. Для самых ранних предков физическая готовность была основным требованием выживания. Каждое мгновение каждого дня они должны были находиться «здесь и сейчас». Они были готовы мгновенно и адекватно отреагировать на несколько молекул нового запаха или на звук треснувшей вдалеке ветки. Проще говоря, они должны были реагировать интуитивно. Без этих убедительных сенсорных подсказок наши предки – охотники и собиратели – не дожили бы до того времени, когда смогли бы рассказать эту историю. Однако вопрос, в какой степени они «осознавали» инстинктивные реакции, остается без ответа.

Инстинкты, в своей древней, архаической основе, являются вынужденными действиями. Это движения, совершаемые телом, или изменения позы, подготавливающие нас к действиям. По этой причине физические ощущения, управляющие ими, – средства непосредственного познания инстинктивного «Я». Появление инструментов, символических изображений, а затем и рудиментарного языка позволило предкам общаться, сообщая друг другу, какие модели действий работают, а какие нет, тем самым совершенствуя коллективное поведение группы. Исходя из этого, можно предположить, что они занимались искусством, танцами и рассказыванием историй и в процессе со временем развили и культивировали рефлексивное самосознание. Наскальные рисунки и другие археологические находки повествуют об эволюции воплощенного человеческого сознания по мере того, как оно расцветало в самопознании, абстрактных символах и, наконец, в письменности.

В процессе объединения людей в густонаселенные сообщества их потребность в постоянном наблюдении за окружающей средой ослабевала. Осознание ими телесных ощущений стало выполнять больше социальную функцию – то, что сейчас называется «социальным и эмоциональным интеллектом». Выживание больше не зависело исключительно от необходимости сражаться, убегать или замирать. Скорее, по мере того как общество все более и более усложнялось, возрастала потребность в более высоких умственных способностях для установления статуса в группе. Вместо тонкого языка тела – считывания мимических сигналов и поз (бессловесный язык тела) – востребованным стал контроль над импульсами, что подталкивало предков ко все более рациональному мышлению.

В середине XVII века, в так называемую эпоху рационализма, важность рациональности вознеслась до новых высот. Развоплощенность, то есть уход от телесной воплощенности и связи с телом якобы во имя этой рациональности, стала нормой. Инстинкты и непосредственность физических влечений (таких как секс) стали считаться неуместными, а то и хуже. Порабощающая власть церкви усилила усугубившийся раскол между разумом и телом. Наконец, верховенство рациональности провозгласил в знаковом для современности высказывании Декарт «Я мыслю, следовательно, я существую». Остальное – история, к лучшему это или к худшему.

Однако, несмотря на кажущееся отстранение с ведущих ролей, наши непреодолимые инстинкты тем не менее пребывают в готовности, ожидая момента, когда они воспламенят и объединят тело и разум для эффективных скоординированных действий. Если, например, мы окажемся в дикой местности, инстинкты хищничества, защиты и убежища обострятся до предела. Если этого не произойдет, мы наверняка встретим там свою смерть. Кроме того, для удовлетворения телесных инстинктов задействуется вся мощь нашего интеллекта. Хрустнувшая ветка, незнакомый запах или мелькнувшая тень приведут нас в состояние повышенной боевой готовности. Ветки, листья и грязь станут ценным строительным материалом и защитой от непогоды. Когда надвигается смерть, размышления бесполезны, в то время как участие тела в происходящем здесь и сейчас бесценно.

В большинстве случаев инстинкты самосохранения кажутся бесполезными; в повседневной жизни они, на самом деле, часто даже вредны. Мы тратим огромное количество энергии, подавляя инстинктивные порывы. Например, когда босс в обход нас назначает менее опытного сотрудника, мы (ощущая реальную угрозу) на мгновение взрываемся, а затем запихиваем убийственную ярость обратно в тело, откуда она и пришла, – почти до того, как успеваем почувствовать. Совокупные последствия подавления столь мощных импульсов проявляются в виде болей в спине и головных, высокого кровяного давления, болезней сердца и желудочно-кишечных расстройств, и это лишь несколько примеров.

Сегодня наше выживание довольно мало зависит от реализации основных инстинктов. Скорее, физическое и психологическое здоровье зависят от осознанного и не-реактивного обращения к ним. Поскольку древняя проектная матрица остается по-прежнему неизменной, мы чувствуем себя по-настоящему живыми тогда, когда инстинкты самосохранения задействованы в полной мере. В этом вся загвоздка – современная жизнь редко предоставляет возможность для откровенного и мощного самовыражения. И когда жизнь призывает к действию, реакция «бей или беги» редко соответствует тому социальному контексту, в котором мы на тот момент находимся. Получается, мы прокляты, если сделаем это, и равным образом прокляты, если не сделаем.

Когда мы не в состоянии ощутить инстинктивную витальность, нам остаются определенные внутренние стремления. Эти импульсы обычно вращаются вокруг двух наших основных инстинктов: стремления к самосохранению (угроза) и стремления к выживанию вида (секс). Более того, если не можем найти «реальную» ситуацию, способную пробудить эти инстинкты, мы создаем ее. Например, можем вступать в неподобающие и опасные сексуальные связи или прыгать со скалы, привязав к лодыжкам трос тарзанки. Но эти временные меры не удовлетворяют наших желаний.

Бóльшую часть времени мысли служат лишь скудной заменой инстинктивным побуждениям. Мы не только вкладываем значительную долю энергии в свои мысли, но зачастую и путаем их с реальностью; начинаем ошибочно полагать, как это делал Декарт, что мы – это наши мысли. К сожалению, мысли – не лучший суррогат для ощущения своей витальности, а будучи оторванными от чувств, они приводят к разрушительным домыслам, фантазиям, заблуждениям и чрезмерной тревожности. Подобная персеверация на самом деле не удивительна, поскольку параноидальная склонность к тревоге относительно потенциальной угрозы перед лицом неопределенности в прежние времена, вероятно, имела значительное адаптивное преимущество. Однако сейчас это превратилось в черту нашего склонного к оценочным суждениям, негативистского «Супер-эго». С другой стороны, получая информацию от четких телесных ощущений и переживаний, тревога уменьшается, в то время как креативность и целеустремленность усиливаются.

Поэт Дэвид Бадбилл, работающий в своем саду в Вермонте, говорит об этом столь свойственном человеку состоянии в стихотворении «Этот сияющий момент в настоящем»:

Когда я каждый день и весь день лишь тело, а не ум, когда я физически, целиком и полностью нахожусь в этом мире, с птицами, оленями, небом, ветром, деревьями… в этом сияющем моменте в настоящем я свободен от ментальных домыслов и фантазий.

А в другом саду молодая женщина на семинаре, посвященном сексуальности, выражает следующее мнение: «Я чувствую, что самое важное – это быть здесь, в своем теле, с моим мужем, а не в своей голове». Поэт Бадбилл находит облегчение от тирании разума в методичном физическом труде. Многие городские жители бегают трусцой, чтобы обуздать разум. Однако эта передышка обычно носит лишь временный характер и может затем превратиться просто в способ избежать неприятных ощущений и переживаний.

Мы все периодически поддаемся домыслам и фантазиям, пережевывая жвачку непереваренных проблем, хотя это вряд ли помогает решить их. «Ненужные страдания», возникающие из-за зацикленного негативного мышления, хорошо известны практикующим медитацию, буддизм, даосизм и другие духовные традиции. Это предмет пристального внимания и в когнитивно-поведенческой терапии. Все практики, традиции и лечебные методики указывают на общее решение: необходимость победить тиранию навязчивого мышления до того, как оно извергнет свои токсичные выбросы в организм. Однако методы, которыми пытаются укротить беспокойный ум, могут и близко не оказаться столь же доступными или эффективными, как те, что помогают нам вернуться в тело, поддерживая его в нормальном состоянии. Поэт Бадбилл обнаружил, что, когда полностью вовлекал тело в целенаправленную деятельность, его разум, наконец, отдыхал. Погружение в свое тело – это то, что позволило ему непосредственно ощутить, что значит быть живым, момент за моментом. Вместо навязчивой тревожности или сожаления, он открылся для переживания благодарности в «сияющем моменте настоящего».

Для далеких предков выживание было единственной игрой, и это держало их в режиме постоянного реагирования – они жили от угрозы к угрозе, активируя один защитный инстинкт за другим. Мы же, оставаясь под властью этих самых инстинктов, обремененные рефлекторными реакциями на воспринимаемую угрозу, имеем возможность распознать их, взять паузу, понаблюдать за ними и далее просто сосуществовать с этими мощными ощущениями и стимулами, не обязательно действуя в соответствии с ними. Сознательное сдерживание и осмысление наших диких и первобытных побуждений оживляет и помогает сосредоточиться на активном удовлетворении потребностей и желаний. Это основа рефлексивного самосознания. Вместо того чтобы автоматически реагировать на инстинкты (или подавлять их), можно вдумчиво исследовать их, используя механизм чувственного осознания. Воплощенность, как проявленность в теле (буду использовать этот термин применительно к современному опыту), означает, что мы руководствуемся инстинктами, одновременно имея возможность осознавать это. Подобное самосознание требует отслеживания ощущений и чувств наряду с их осознанием. Мы раскрываем наши инстинкты такими, какие они есть, а не отчуждаемся от них и не подчиняемся их силе.

Знание этого превращает жизнь «в здесь и сейчас», свободную от домыслов и фантазий, в колоссальную задачу. Благодаря осознанию своей телесной проявленности нам удается дольше пребывать среди роскошных пейзажей настоящего момента. Несмотря на то что мы живем в мире, где могут происходить и действительно происходят плохие вещи, где невидимые опасности преследуют нас по пятам, мы все равно можем жить настоящим моментом. Когда мы способны полностью присутствовать в настоящем, мы процветаем, испытывая больше удовольствия, восхищения и мудрости, чем могли представить.

«Воплощенность», или телесная проявленность, – это личностно-эволюционное решение проблемы тирании тявкающего «обезьяньего разума». Это то, что парадоксальным образом позволяет инстинкту и разуму держаться вместе, сливаясь в радостном соучастии и едином потоке[116]. Воплощенность, или телесная проявленность, – это обретение с помощью механизма осознания способности физически ощущать, как окружающая неограниченная энергия и жизненность пульсируют в наших телах. Именно здесь разум и тело, мысль и чувство, психика и дух удерживаются вместе, сливаясь в нераздельном единстве опыта. Благодаря телесной проявленности мы получаем уникальный способ прикоснуться к самым темным примитивным инстинктам и ощутить их игру в дневном танце сознания; и при этом словно впервые познать самих себя способом, который придает жизни силу, плавность, краски и креативность.

Поэт-лауреат Т. С. Элиот, похоже, уловил парадокс такого эволюционирующего сознания в «Легком головокружении», четвертом квартете из эпической поэмы «Четыре квартета»:

Своих исканий мы не бросим,

Окончив их в том самом месте,

Где и начинали,

Чтобы начать знакомство словно в первый раз.

Воплощенность и творчество

Хорошо известно, что Альберт Эйнштейн мыслил образами. Его теории отражают это, изобилуя метафорами. Так, например, изображения лифтов и поездов, движущихся мимо друг друга, неотделимы от нашего понимания теории относительности. Гораздо менее известен тот факт, что он мыслил, используя и тело. В своей биографии он рассказывает, что некоторые из величайших открытий связаны с его телесными ощущениями в виде покалывания, вибрации и других животворящих физических проявлений. В результате некоего процесса, который даже ему самому казался загадочным, телесные ощущения формировали образы и озарения, приводившие в результате к великим открытиям.

Десятилетия спустя, когда мозг Эйнштейна препарировали и изучили в целях медицинских исследований, единственной выдающейся особенностью оказались размер и структура теменных долей – области мозга, где информация, поступающая от тела, интегрируется для ориентации в пространстве и времени[117]. Есть еще одна показательная история об этом великом человеке. Когда репортер спросил Эйнштейна, что, по его мнению, будет следующим великим прорывом в науке, он на мгновение задумался, а затем ответил: «Доказательство дружелюбности Вселенной». Я полагаю, он не имел в виду, что в жизни никогда не будет боли и страданий, но что вселенная была, ну, в общем… игривой, чудесной и завораживающей. Таким было его восхищение внутренней вселенной тела. Тибетский лама доктор Цамп Нгаванг учил: «Тело – это мандала, и, заглянув внутрь себя, вы увидите бесконечный источник откровений».

Я вовсе не хочу создать впечатление, будто Эйнштейн был образцом человека, всецело работавшего рука об руку с телесной проявленностью. Разумеется, я не могу этого утверждать. Однако, в определенном смысле, считаю, что он был таким. И именно эта сонастроенность (вероятно) позволила мыслить нестандартно – за пределами привычных рамок. Несомненно, это признак гениальности. Великие интеллектуальные открытия и взаимодействие с ощущениями тела не являются чем-то взаимоисключающим. На самом деле, для человека-животного это, возможно, и есть то, что называется «целостностью». По словам философа Ницше, «я – тело насквозь, и ничего больше; а душа – лишь слово, обозначающее нечто в теле». Великий американский бард Ральф Уолдо Эмерсон резюмирует это так: «То, что лежит позади нас, равно как и то, что простирается перед нами, – мелочи по сравнению с тем, что находится внутри нас».

В более психологическом ключе Юджин Джендлин отмечает: «…дверь в телесное проживание наших ситуаций находится прямо в центре такого обычного тела». Однако это «обычное» одновременно необычно. Как учит тибетская буддийская практика Кум Нье, «пространство вне тела, хотя и обширно, конечно, в то время как пространство внутри тела бесконечно». Подобный подход рождает в человеке удивление и восторг, он используется для достижения просветления в тантрическом буддизме. Однако подобное понимание нельзя назвать исключительно «восточным». Доктор Дэниел Браун, заведующий кафедрой психиатрии Гарвардской медицинской школы, добавляет: «…концентрация помогает развить своего рода внутреннюю телесную осознанность, которая во многом является основой духовной практики». Р. Д. Лэйнг добавляет: «…без внутреннего мира внешний теряет смысл, а без внешнего внутренний теряет сущность».

У каждого из нас был момент в жизни, когда мы просто «чуяли что-то нутром». Хотя это и не имело «логического» смысла, а зачастую даже противоречило «логике», мы просто знали: «ощущаемое – правильно». И когда отказывались следовать внутреннему инстинкту, последствия нередко бывали тяжелыми или весьма неприятными. Мы называем данный вид предвидения «интуицией». Я считаю, она возникает в результате соединения инстинктивных телесных реакций с мыслями, внутренними образами и восприятием. Как работает это холистическое «мышление», остается в некотором роде загадкой (хотя существует множество предположений), о чем свидетельствуют труды врача-гомеопата доктора Раджана Шанкарана: «Ощущения есть связующая точка между разумом и телом, точка, в которой физические и ментальные явления говорят на одном языке, где границы между двумя мирами исчезают, и человек действительно может воспринимать то, что является истинным для всего его существа». Такова суть глубокой интуиции.

Интуиция – пример восходящей обработки информации, что контрастирует с нисходящей обработкой, отраженной в высказывании Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую». Восходящая эффективнее в изменении наших базовых представлений о мире, чем нисходящая. Эта эффективность обусловлена тем, что мы, прежде всего, двигающиеся существа. Во-вторых, мы используем наблюдающий/воспринимающий/думающий разум. Мы думаем, поскольку существуем, а не «существуем, потому что думаем». Когда в пабе Декарта спросили, не хочет ли он еще пива, он ответил: «Думаю, нет». Но исчез ли он? Теорему Декарта, с учетом восходящей обработки информации, можно было бы дополнить следующим образом: «Я ощущаю, я действую, я чувствую, я воспринимаю, я рефлексирую, я думаю и я рассуждаю; следовательно, я знаю, что я существую».

Неявно предполагалось, что психологические изменения происходят в первую очередь за счет инсайта и понимания или же в результате модификации поведения. Однако оказалось, что изучение психических процессов имеет ограниченную ценность, когда дело касается помощи человеку, пережившему травму. Люди часто годами страдают от неприятных симптомов. Долговременные изменения происходят главным образом в результате не нисходящего психологического процесса (т. е. того, который начинается с рациональных мыслей, восприятия и рационального выбора определенного поведения), а восходящей обработки информации (когда учимся сосредотачиваться на физических/физиологических ощущениях и отслеживаем, как они трансформируются в восприятие, когниции и решения). Трансформация травмы случается в зоне взаимодействия между нисходящей и восходящей обработкой. Как разумные существа, мы обладаем скрытой способностью поддерживать жизненно важный баланс между инстинктом и разумом. Из их слияния рождается жизненность, поток, связь и самоопределение.

Травма и «развоплощенность»

Травмированные люди теряют телесную проявленность, становятся «выключенными». Они либо подавлены телесными ощущениями, либо полностью закрываются от них. В любом случае они не способны различать ощущения, а также определять соответствующие действия. Ощущения становятся ограниченными и хаотичными. Когда на человека слишком много всего наваливается, он перестает различать нюансы собственных ощущений и, как правило, слишком остро на все реагирует. Когда человек закрывается и отключается от мира, он становится заторможенным и инертным. Из-за этой привычной «мертвенности» травмированные люди хронически инертно реагируют даже на реальную угрозу и, таким образом, могут пострадать, причем многократно. Кроме того, чтобы хоть что-то почувствовать, они сами могут причинить себе вред, даже если это больно. В пронзительном фильме 1965 года «Ростовщик» Род Стайгер играет Сола Назермана, эмоционально опустошенного еврея, пережившего Холокост, который, несмотря на предрассудки, начинает испытывать привязанность к молодому чернокожему пареньку, работающему на него. Когда в финальной сцене юношу убивают, Сол насаживает свою руку на острый штырь для банкнот, чтобы хоть что-то почувствовать, что угодно![118]

Притупленность ощущений стирает оттенки и фактурность чувств. Это бессловесный ад травматизации. Для установления близких отношений с другими людьми и ощущения, что мы живые существа, необходимо чувствовать нюансы. И к сожалению, теряют телесную проявленность не только сильно травмированные; большинство жителей Запада испытывают пусть не столь драматичную, но все же пагубную разобщенность с внутренними чувственными ориентирами. Различные восточные духовные традиции в то же время не считают так называемые низменные инстинкты подлежащими искоренению, а рассматривают их как силу, с помощью которой возможна личностная трансформация. В одной книге, посвященной медитации випассана, есть отрывок, который гласит, что цель в «очищении ума от его низменных инстинктов, чтобы человек начал проявлять истинно человеческие духовные качества – всеобщее благорасположение, доброту, смирение, любовь, бесстрастие и так далее». Полагаю, автор имеет в виду, что духовное преображение происходит скорее не за счет отказа от тела, но за счет «очищения» инстинктов. Суть телесной проявленности не в отречении от инстинктов, а в том, чтобы осознанно следовать им, используя их первозданную энергию для достижения все более тонких видов ощущений. В книге Иова сказано: «И я во плоти моей узрю Бога».

Чем сильнее «закрыты» наши ощущения и чем хуже чувствуем тело, тем более сильную внешнюю стимуляцию мы жаждем. Поэтому так стремимся к удовольствиям, перенапряжению, наркотикам и сенсорной перегрузке. В наши дни трудно найти фильм, в котором не было бы потрясающих спецэффектов и многочисленных автокатастроф. Как культура, мы настолько утратили способность чувствовать тонкости жизни тела, что требуется бесконечный шквал насилия, ужаса и оглушительного шума, от которого вибрируют тела. Уже почти не встретишь фильмов с захватывающим диалогом и эмоциональными нюансами. Вместо этого нас постоянно бомбардируют разрозненными, бессвязными и бессмысленными образами или сентиментальной кашей. У нас все меньше времени, чтобы спокойно поразмыслить. Те немногие драгоценные свободные минуты, что остаются, мы проводим онлайн, в чатах, заменяющих реальный человеческий контакт, или смотрим телепередачи на мобильных телефонах. Я не против хорошего времяпрепровождения и ценю технологические достижения. Просто дело в том, что, хотя СМИ отражают наше прискорбное состояние нечувствительности, они в значительной степени способствуют нашей зависимости от чрезмерной стимуляции.

В той же степени, в какой мы утеряли свою телесную проявленность, искажаются и основные инстинкты – выживание и сексуальность. Искажение представлений о самосохранении вызывает в нас страх, гнев и тревогу. Развоплощенная сексуальность и отсутствие способности к саморегуляции порождают совершенно бесплодный ландшафт порнографии и такие расстройства, как анорексия и булимия. Вне зависимости от сложных психодинамических, социальных и медийных факторов (с их обилием моделей с «идеальными» телами), утерянная телесная проявленность способствует развитию многих расстройств пищевого поведения. Так же как и порнография, они имеют свои экзистенциальные истоки в отчуждении от живого-ощущающего-чувствующего тела.

«Развоплощенных» мужчин образы женского тела скорее возбуждают, чем доставляют радость. Они вызывают робкое влечение, а не призывают к игривому флирту, наслаждению, капитуляции и глубокой признательности. Таким образом, «развоплощенные» мужчины (склонные по природе в основном к визуальному восприятию) способствуют развитию анорексии у женщин из-за развоплощенной псевдопотребности в «идеализированном» женском теле. Следовательно, женские тела становятся объективированными как в глазах других, так и в глазах собственно женщин. Молодые женщины, сменив телесное восприятие на образ тела, склонны к установке грудных имплантатов или к борьбе за «суперстройность», как при анорексии, что опять же лишает их собственной воспринимаемой чувственности. Их тянет отождествлять себя с гротескными, подкрепленными культурой образами тела в стиле Биафры, что делает их едва способными поддерживать в теле жизнь или производить потомство, не говоря об осознанном отслеживании телесных ощущений. Стремление к перееданию с последующим очищением желудка (как при булимии) – это тщетная попытка контролировать телесные ощущения, которые либо хаотичны и чрезмерны, либо отключаются и подавляются. Некоторые больные сообщают, что секс вызывает рвоту, а рвота для них подобна оргазму. Кроме того, булимия – это неэффективная попытка избавить организм от чего-то, что является не-телом; что-то, что навязано человеку или внедрено в его тело. Для мужчин именно порнография заполняет отсутствие телесной проявленности, отчуждая мужчин от их настоящей сексуальности.

Есть множество других методов развоплощения, других компульсий. К ним относятся пристрастие к переутомлению, сексу, наркотикам, выпивке или перееданию. Все это способы подавления, отключения или контроля над телом – или, по иронии судьбы, дезадаптивные попытки почувствовать его. Однако не принимая телесный опыт, мы остаемся пустой оболочкой, нарциссическим образом того, кем себя считаем. Мы не способны по-настоящему ощутить полноту самих себя, полноту, формирующуюся из непрерывного потока воспринимаемого опыта. Порнография и расстройства пищевого поведения – это две стороны одной медали: развоплощение и объективация. Чем меньше тело воспринимается как живое существо, тем больше оно становится объектом. Чем меньше человек владеет им, тем больше он отдаляется от всего, что имеет отношение к глубинному самоощущению.

Посещение тренажерного зала даст похожую картину. Ряды людей, механически качающих железо в попытке улучшить тело, при этом практически не ощущающие и не осознающие собственных действий. Можно многое сказать о несомненных преимуществах тренировки сердечно-сосудистой системы и силовых функций мышц. Однако, помимо выносливости и механики тела, есть еще кое-что: кинестетическое чувство, которое можно пробудить и развить с помощью любых движений, а также путем отслеживания тех самых ощущений, которые предшествуют любому движению. Именно в этом разница между желать начать движение и быть движением.

Вернувшись в местную молодежную организацию из поездки за границу, я был поражен, увидев, что практически перед каждым тренажером установлен новехонький телевизор с плоским экраном! Это походило на то, как если бы люди временно оставили тела на стоянке, чтобы забрать их, как в химчистке после того, как машины поработают с ними. В этой связи хочется упомянуть, что в немецком языке существует различие между словом Körper, означающим физическое тело, и словом Leib, которое можно перевести как «живое тело». Термин Leib имеет гораздо более глубокое генеративное значение по сравнению с чисто физическим/анатомическим Körper (по звучанию похожим на английское слово corpse – «труп»).

Как общество, мы в значительной степени отказались от своих живых, чувствующих, познающих тел в поисках рациональности и придуманных историй о самих себе. Многое из того, что мы делаем в жизни, основано на этой озабоченности. У нас, конечно, не было бы компьютеров или самолетов, сотовых телефонов или видеоигр – не говоря о велосипедах или часах – без грандиозной силы рационального мышления. Однако, подобно Нарциссу, который влюбился в свое отражение в пруду, мы оказались очарованы собственными мыслями, чувством собственной важности и идеализированными представлениями о себе. Влюбились ли мы в бледное отражение самих себя? С обожанием глядя на отражение, Нарцисс потерял свое место в природе. Без доступа к чувствующему телу природа становится лишь чем-то, что можно контролировать и подчинять себе. Лишенные телесной проявленности, мы перестаем быть частицей природы, теряя место в ее любящих объятиях. После Дарвина Фрейд был одним из первых мыслителей в наше (психологическое) время, настаивавший, что мы часть природы, что природа – в форме инстинктов и побуждений – внутри нас. «Разум, возможно, забыл, – говорит Фрейд, – но тело, к счастью, помнит». Огромное количество людей, посещающих занятия йогой, танцы или занимающихся бодибилдингом, есть свидетельство попыток возродить глубокую неудовлетворенную внутреннюю тоску. Может, это мы наконец пытаемся «вспомнить» и прислушаться к бессловесному голосу тела?

Вырванные из живительного лона внутреннего опыта, мы начинаем воспринимать тело как вещь, как объектную биохимическую совокупность. Однако в своем замечательном эссе «Что такое жизнь?» выдающийся физик Эрвин Шредингер пришел к выводу: жизнь нельзя объяснить, сводя ее к химическим элементам. Человеческий организм не похож на часы, которые можно заставить работать, собрав воедино все детальки, пружинки, шестеренки, штифтики и прочее. Парадоксально, однако жизнь, по его словам, не нарушая законов физики, при этом выходит за их пределы. Шредингер размышлял, как такое могло произойти, и предвосхитил то, что позже назовут «самоорганизующимися» системами. Однако не нужно быть лауреатом Нобелевской премии по физике, чтобы понимать: когда мы видим невинных детей, радостно играющих вместе, или когда смотрим на каплю утренней росы, украшающую травинку, жизнь – это не просто совокупность химии и физики. Но откуда мы это знаем? Мы знаем это, поскольку чувствуем. Мы чувствуем, каково это – быть живыми и реальными в живом, чувствующем, динамичном, знающем теле. Мы знаем себя как живых существ.

Большинство людей, если им задать вопрос: «Откуда вы знаете, что вы живы?», выдали бы что-то вроде: «Ну, потому что». Но это не ответ, не может им быть. Наше знание того, что мы живы, коренится в способности чувствовать, до самых глубин души, физическую реальность жизни, заложенную в телесных ощущениях, – посредством их непосредственного переживания. Это, вкратце, и есть телесная проявленность, или воплощенность.

Осознанность

Прекурсор и сестру-близнеца телесной проявленности – осознанность – можно представить в виде 280-килограммовой гориллы, спокойно восседающей на одинокой скале, которую трудно не заметить, но которую при этом невольно игнорируешь. Как и многие другие меркуриальные архетипы[119], присутствие этой первобытной дивы сбивает с толку – она огромна и при этом неуловима. Леди осознанность сидит в ожидании, но ускользает, едва мы пытаемся ее ухватить.

Никто не смог продемонстрировать независимое, фиксированное или целостное «Я». Философ Дэвид Хьюм писал: «Когда я наиболее глубоко погружаюсь в то, что называю «самим собой», я всегда натыкаюсь на то или иное конкретное восприятие: тепло или холод, свет или тень, любовь или ненависть, боль или удовольствие. Я никогда не могу поймать «себя» без восприятия, и все, что могу наблюдать, оказывается восприятием». Философ-экзистенциалист Сартр, похоже, тоже развел руками, высказав сентенцию, что «мы обречены на веру в себя», даже если это плод ошибочного (неверного) восприятия. Парадоксально, но единственный способ, которым мы можем познать себя, – научиться осознанно воспринимать то, что происходит с телом и разумом от момента к моменту, по мере того как они проявляют себя в различных ситуациях, случающихся во времени. У нас нет опыта чего-либо постоянного и независимого от этого. Таким образом, нет Эго или самости, есть лишь контрафактная структура. Хотя это и противоречит здравому смыслу большинства из нас, однако это общеизвестно для тех, кто давно занимается медитацией.

Осознанность (как и сознание) – понятие относительное. Животное может, например, частично осознавать, подсознательно осознавать или ясно осознавать какое-либо событие. Однако многие ученые-биологи и психологи испытывают дискомфорт, приписывая осознанность животным, и предпочитают проводить различие между осознанностью и самосознанием, причем последнее объявляется присущим исключительно человеку. Самосознание – это эксплицитное понимание человеком того, что он существует и существует как личность (т. е. отдельно от других людей) с собственными чувствами и мыслями. Однако недавние исследования показали: у шимпанзе и даже у слонов есть нечто похожее на самосознание. Я, как и другие, придерживаюсь мнения, что осознанность – это континуум, в начале которого располагается так называемое самосознание.

Осознанность, будь то у людей или животных, может происходить из внутреннего состояния, например в результате висцеральных ощущений, или являться результатом чувственного восприятия внешних событий. Осознанность предоставляет исходный материал, на основе которого животные (включая человека) развивают «квалиа»[120], или субъективные смыслы своего опыта.

Осознание внутреннего состояния позволяет нам понять, когда мы голодны или возбуждены, хотим пить или устали, счастливы или печальны, расстроены или пребываем в покое; и это облегчает наши действия по преодолению внутренних состояний. Осознавая дискомфорт или дисбаланс, а также проявляя решимость и волю, можно приступить к удовлетворению потребностей. Например, испытывая приступы голода, мы отправляемся на поиски пищи. Когда на нас проливается дождь, мы ищем укрытия; а когда сексуально возбуждены, ищем себе пару, ухаживаем и производим потомство. Проще говоря, осознанность проистекает из помоментного восприятия внутренней и внешней среды для удовлетворения потребностей организма и восстановления «саморегуляции».

К сожалению, большинство по множеству причин утратили способность к осознанности. Отключение от сонастроенности с телом начинается на самых ранних этапах жизни. В младенчестве все основные потребности должны удовлетворяться заботами воспитателя: нас должны кормить, держать на руках, укачивать и успокаивать, менять неудобные подгузники, регулировать температуру тела, когда нам слишком жарко или холодно. Все эти примитивные потребности должны удовлетворяться «другим». Когда этого не происходит, мы протестуем какофонией криков и завываний, машем руками и ногами. Более того, когда потребности постоянно не удовлетворяются своевременно, ощущение дистресса становится настолько сильным и невыносимым, что для ребенка остается последний вариант – замкнуться в себе. Это единственное подобие свободы воли, которое остается. По мере того как мы растем и взрослеем, мы учимся активно подавлять инстинктивные импульсы, потребности и эмоции, опасаясь возмездия со стороны родителей. Подспудно можем ощущать их едва уловимое неодобрение и дискомфорт и тогда отворачиваемся от обесценивания, еще больше подавляя в себе зачатки осознания переживаемого нами опыта. Предлагая немедленно купить нового щенка-«заменителя», чтобы погасить шок, горе, ужас и ярость ребенка, ставшего свидетелем того, как сбили его любимого питомца, родители учат его не только тому, что эмоции не имеют значения, но и тому, что их, по сути, даже не существует. Стоит ли удивляться, что по мере взросления способность к осознанию настолько притупляется?

Осознание и интроспекция

Осознание и интроспекция часто используются как синонимы, однако это две совершенно разные вещи. Говоря кратко, осознание – это спонтанное и креативно нейтральное переживание всего, что возникает в настоящий момент, будь то ощущение, чувство, перцепция, мысль или действие. В противоположность этому, интроспекция есть нарочитое направление внимания, включающее оценку, контроль и, нередко, оценочное суждение. Интроспекция, хотя зачастую и ценна (и лежит в основе многих разговорных терапий), может стать помехой, уводя нас далеко от того, что происходит здесь и сейчас. По мнению Торо, неизученная жизнь, возможно, и не стоит того, чтобы жить. Однако интроспекция может превратиться в патологию, способствуя усилению домыслов и фантазий, закомплексованности, чувства неловкости и чрезмерной самокритики.

Осознание можно сравнить с созерцанием тлеющих углей, излучающих свет собственного внутреннего сгорания. Интроспекция, с другой стороны, подобна созерцанию объекта, освещенного внешним источником света – например фонариком. Осознавая, человек непосредственно ощущает жизненную энергию, ее пульсацию и сияние. При интроспекции человек видит лишь отраженное содержание жизни. Смешение мыслительного процесса и осознания, отождествление их – вот причина стольких ненужных человеческих страданий. Инсайт, хотя и важен, редко помогает излечить невроз или травму и, напротив, частенько усугубляет ситуацию. В конце концов, знание того, почему человек так или иначе реагирует на человека, место или вещь, само по себе не приносит пользы и даже, на самом деле, потенциально вредно. Например, ощущать, что покрываешься холодным потом, когда к тебе прикасается возлюбленный, уже само по себе достаточно неприятно. Однако вновь и вновь испытывать одну и ту же реакцию, даже после того, как поймешь, почему это происходит, может еще больше разочаровать. Иметь понимание, что происходящее лишь провоцируется неким более ранним событием, и при этом постоянно терпеть непрошеное вторжение – значит усугубить разрушительное чувство неудачи, стыда и беспомощности.

С другой стороны, «простое» осознание, наряду с укрепленной терпимостью к сбивающим с толку и пугающим ощущениям в физическом теле, может, как по волшебству, предотвратить проявление или устранить укоренившиеся эмоциональные и физические симптомы. Предельно сфокусированное осознание – это то, что позволило мне пережить аварию, не получив эмоциональных травм. Это и то, что позволяет юному самураю обрести покой посреди своего эмоционального ада. Однако следует отметить: в реальности может быть не так-то просто ощутить мощную простоту осознания – особенно вначале.

Это испытание описано молодым человеком, который учится постигать суть осознанности.

Углубление осознанности – это вызов. Это вызов не потому, что родители недостаточно любили меня. Это вызов, потому что это вызов. Мне не нужно принимать это на свой счет. Я потратил годы, копаясь в прошлом, сортируя и каталогизируя обломки. Но то, кто я есть на самом деле, сущностная истина моего существа, не может быть постигнута разумом, независимо от того, насколько точны мои прозрения. Я спутал интроспекцию с осознанностью, однако это не одно и то же. Стать ведущим экспертом по самому себе – это нечто совершенно иное по сравнению с тем, чтобы полностью присутствовать здесь и сейчас.

Новички, осваивающие медитацию, часто неприятно удивлены бурной деятельностью ума. Мысли, ощущения, переживания, страхи и желания хаотично гоняются друг за другом, словно собаки, одержимые погоней за собственными хвостами. Однако по мере обретения некоторой уверенности в практике осознания практикующие медитацию начинают постепенно справляться с беспокойством ума. Они начинают переживать все более продолжительные периоды, когда их не захватывает бесконечный вихрь лихорадочных мыслей и эмоций. На смену беспокойному состоянию приходит возвышенное любопытство к происходящему от мгновения к мгновению. Они начинают исследовать то, «как» возникает каждый момент, а также свою реакцию на различные мысли, ощущения, чувства и ситуации. Они погружаются в mysterium tremendum[121] «не-я». Как сказал один из практикующих медитацию, «человек должен присутствовать в настоящем, и не всегда полезно просматривать с самого начала свое прошлое, чтобы жить здесь и сейчас».

Одно из величайших препятствий на пути к полному присутствию – привычка принимать то, что человек делает сознательно (то есть «нарочно»), за «последнее слово», а не за один из режимов действия и не принимать в расчет того, что происходит спонтанно. Для роста и развития любой живой организм и поддерживающая его среда должны находиться в тесном контакте. Однако из-за культурной обусловленности, а также из-за пугающих и неприятных событий прошлого мы научились блокировать это естественное взаимодействие.

Возможно, самая веская причина обратить внимание на собственное тело заключается в том, что оно – готовый инструмент для устранения различных физических, эмоциональных и психологических симптомов. Однако такое «лечение» не является им в традиционном смысле слова. Это не просто облегчение симптомов. Скорее, погружение в те части нашего существа, которые нам чужды, с которыми мы, возможно, предпочли бы не иметь дела, – в те части самих себя, от которых мы отделились и в какой-то момент «предпочли» убрать с глаз долой. Они скрыты в мире «не-переживания».

Тело отсутствует, тело присутствует

Вы заходите на кухню. На столе в миске лежит «идеальное» яблоко. Его цвет, форма и размер вызывают желание протянуть руку и взять фрукт. Вы так и делаете, затем замечаете ощутимый вес, ароматный запах и гладкую текстуру. Во рту начинает скапливаться слюна, в животе мягко заурчало. Вы подносите яблоко ко рту, разжимаете челюсти и откусываете большой кусок. Когда начинаете жевать, из желез обильно выделяется слюна. Сладкий и терпкий вкус вызывает почти оргазм. Вы продолжаете жевать. Яблоко превращается в жидкую кашицу, и вы рефлекторно сглатываете. Когда фрукт проходит через горло и начинает скользить вниз по пищеводу, возможно, возникает физическое ощущение свободного падения пищи, за которым следует ощущение мягкого приземления в желудок. Потом ничего – то есть ничего, пока гораздо позже вы не почувствуете позывы к опорожнению кишечника.

Вернемся к началу этого небольшого упражнения и проследим за процессом телесного восприятия: от глаз ко рту и прямой кишке. Визуальное впечатление от яблока, прежде чем его зафиксируют сознательные области мозга, уже стимулирует подсознательные участки и вызывает небольшие мягкие движения во внутренних органах. Рука начинает двигаться, повинуясь физическим ощущениям в кишечнике и слюнных железах – ощущениям, которые, скорее всего, остаются незамеченными для вашего внимания. Когда делаете движение, протягивая руку, взгляд следует за действием, одновременно контролируя его. Движение выполняется и управляется двигательной (мышечной) системой. Импульс протянуть руку регулируется информацией, поступающей в мозг от рецепторов напряжения в мышцах и позиционных рецепторов в суставах (кинестетические и проприоцептивные ощущения соответственно). Они направляют руку, когда та берет яблоко и подносит его ко рту. С таким же успехом можно было бы закрыть глаза, и проприоцептивные и кинестетические ощущения точно направили бы руку к кончику носа, если бы мы захотели к нему прикоснуться. Как правило, мы не осознаем этой регуляции и не обращаем особого внимания на напряжение мышц или положение суставов. Тем не менее они направляют лакомый кусочек точно к намеченной цели.

Если во время пережевывания, смакования и проглатывания кусочка вдруг взять воскресную газету и начать ее читать, мы можем легко потерять осознанное восприятие последовательности ощущений. А позже, в течение дня, когда толстый кишечник наполнится и потребует опорожнения, можем проигнорировать это, будучи поглощенными выполнением текущей задачи. Когда мы, заняв внимание делами, убираем его от процесса осознания, внутренние ощущения отступают в тень «небытия». Однако настанет время, когда мы больше не сможем сдерживать насущную безотлагательность и должны будем позволить природе последовать естественному курсу.

Вернемся к яблоку: можно в той или иной степени не обращать внимания на всю последовательность действий: яблоко – глаза, глаза – мозг, мозг – к внутренностям, внутренности – к руке, ладонь – ко рту, рот – к желудку, желудок – к тонкому кишечнику, тонкий кишечник – к толстой кишке и толстая кишка – к заднему проходу. Функционально мы способны выполнять такие операции практически неосознанно. В этом смысле мы похожи на машину, сложный сервомеханизм со множеством контуров обратной связи. Однако, уделяя время осознанию, мы открываем совершенно новый мир ощущений… тот, о существовании которого мы, возможно, даже не подозревали!

Сходным образом, во время глубокого сна мы полностью отдаемся интероцептивному миру. Автоматическая висцеральная деятельность регулирует и поддерживает жизнь за пределами осознания. Дыхание, сердцебиение, температура и химический состав крови – все это находится в пределах, необходимых для поддержания жизни. Этот внутренний мир обычно вне пределов осознанного восприятия. В бодрствующем состоянии мы можем не осознавать внутренний мир, однако есть возможность переместить его с дальнего фона на ближний, а затем мягко, хотя бы мимолетно, вывести на передний план сознания. Давайте продолжим.

Погружаясь вглубь: приключения с интероцепцией

Введение

Достаточно одного, чтобы остаться в темноте.

Нужны двое, чтобы внутрь проник свет.

Из сборника Motown songs

Следующие несколько упражнений можно выполнять в одиночку, хотя устойчивость нервной системы, как млекопитающих, обеспечивается поддержкой со стороны надежного партнера. Примером может служить случай с женщиной-педиатром, оказавшей мне поддержку сразу после моего серьезного несчастного случая, описанного в главе 1. В одиночку я, возможно, смог бы сделать что-то из того, что сделал для восстановления равновесия после аварии, но то, что она тихо сидела рядом, имело огромное значение. Спокойное присутствие помогало мне оставаться сосредоточенным, не поддаваться страху, не впадать в уныние и не чувствовать себя совершенно одиноким. Вы можете выполнять приведенные ниже упражнения в одиночестве, но они будут наиболее эффективны при выполнении в присутствии другого человека.

Упражнение 1. Путешествие внутрь себя

Цель – осознание тела в целом. Позвольте вниманию неторопливо блуждать по каждой части тела. Не вынося суждений, – хорошее/плохое или правильное/неправильное, – просто отметьте, какие части способны ощущать. В какой степени тело существует для вас? Поначалу может удивить, что в реальности вы не ощущаете ни одной из частей тела, даже такой существенной по размеру, как таз или ноги. В тех, которые ощущаете, поначалу, скорее всего, будете в основном ощущать дискомфорт, стесненность и болезненные ощущения. Вы также можете ощущать покалывания и подергивания; неприятные ощущения могут свидетельствовать о возможности более глубокого восприятия тела.

Затем обратите внимание на мышечное напряжение. Просто отмечайте его, не пытаясь что-то сделать. Возможно, захочется попытаться расслабить, но это преждевременно. На данном этапе важно просто позволить напряжению быть и следить за тем, как оно спонтанно меняется. Теперь обратите внимание на кожные ощущения: чувствуете ли тело целиком? Чувствуете ли, где находится голова по отношению к шее и плечам? Чувствуете ли грудную клетку – вдох-выдох; как ощущается дыхание? Можете ли почувствовать, насколько оно полное и легкое? Или же оно «застревает» в груди, горле или животе? Чувствуете ли, как при дыхании ребра расширяются и сжимаются? Чувствуете ли ноги или хотя бы какую-то их часть? Затем попытайтесь определить местонахождение гениталий. Обратите внимание на то, что происходит, когда сосредотачиваетесь на них.

Комментарий

Если у вас сложилось впечатление, что это упражнение выполнить проще простого, или полагаете, что в процессе уже заметили и пронаблюдали все, что находится в границах вашего тела, вы почти наверняка ошибаетесь. Вы, вероятно, заметили, как трудно «просто» наблюдать за происходящим, не оценивая и не вынося суждений. Осознание тела – это навык, который нужно развивать постепенно. Если воспринимать происходящее слишком быстро и глубоко, это может перегрузить нас и, как следствие, приведет к дальнейшему подавлению ощущений или диссоциации. В большинстве случаев мы подменяем реальное переживание опыта идеей или картинкой. Пока мы не осознаем, что это подделки под реальные чувственные ощущения, будет трудно настроиться на тот мир чудес, что находится у нас прямо под кожей.

Как же узнать, чего нам не хватает, если мы вообще никогда не подозревали о существовании этого? С данной целью мы и начинаем постепенно практиковать непосредственное ощущение собственного тела. Хотя можно «знать», где находятся те или иные части тела, требуется время, чтобы по-настоящему ощутить их. Даже у многих танцоров и спортсменов возникают проблемы. Для свободного и непринужденного функционирования ваших ног – равно как и других частей – вы должны непосредственно ощущать их напряжение и положение по отношению к остальным частям тела. Я работал с несколькими профессиональными танцорами, кому поначалу было трудно выполнять это упражнение, поэтому, пожалуйста, не расстраивайтесь. Если практиковаться ежедневно в умеренных количествах, со временем научитесь осознавать ощущения.

Вам полезно понять, что существует фундаментальная разница между ментальным представлением о себе и реальным физическим ощущением себя. Конечно, некоторые расхождения характерны для всех. Но «невротическая» личность создает и закрепляет симптомы посредством бессознательного сжатия (гипертонуса мышц) или коллапса (мышечной гипотонии)[122]. Только развивая чуткое осознание и позволяя мышцам и внутренним органам свободно действовать согласно своему предназначению, мы сможем начать растворять «невротические» и травмированные (расщепленные) части самих себя и претендовать на проявление своего глубинного, подлинного «Я».

Поскольку развить осознание тела с первого раза невозможно, полезно для начала понять, насколько сложно ощущать свое тело, а также проявить решительность и терпение. На эти упражнения стоит потратить время. Но, пожалуйста, не затягивайте; пятнадцати-двадцати минут за раз более чем достаточно, когда только начинаете. Кроме того, краткие упражнения на осознание по ходу дня могут быть исключительно полезны. Они помогут понять, как повседневная деятельность и распорядок дня влияют на ваши мышцы, осанку и дыхание. Можете начать замечать, насколько по-разному действует и реагирует тело, например, при ходьбе, разговоре, вождении автомобиля, работе за компьютером и стоянии в очереди в продуктовом магазине. В этих коротких дневных практиках на телесное осознание нет выигрыша или проигрыша, успеха или неудачи. Единственная цель – продолжение пути, где каждый раз вы заходите немного дальше и удивляетесь все больше.

Старайтесь не забывать, что именно вы переживаете момент, независимо от того, как себя при этом чувствуете. Старайтесь воспринимать препятствия и сопротивление как часть опыта, не фиксируясь на них, не подвергая цензуре, не пытаясь пересилить или оттолкнуть их. Начинайте каждое наблюдение словами: «Теперь я осознаю, что…» или «Теперь я испытываю…» Это может показаться глупым и однообразным, зато полезно для формирования настроя на исследование и самопринятие. Здесь не нужны борьба или перемены. Просто наблюдение за тем, вы чувствуете, – вот верный путь.

Упражнение 2. Учимся дифференцировать ощущения, образы и мысли

Найдите удобное место. Сядьте, можете даже лечь, однако поверхность при этом не должна быть слишком мягкой, а голова не должна быть слишком высоко. Сначала обратите внимание на то, что видите, слышите и обоняете во внешней среде. Произнесите слова: «Теперь я осознаю (то или иное)…» Затем мягко направьте внимание внутрь. Отмечайте любые образы (картинки), мышечное напряжение, внутренние ощущения или эмоциональные переживания. Мягко и без напряжения осознавайте, когда переключаетесь с ощущений на мышление, после чего мягко возвращайтесь к внутреннему восприятию. Вы можете при этом говорить себе что-то вроде: «И когда у меня возникает мысль, что… то я замечаю в своем теле…» Поначалу может быть трудно различать ощущения, эмоции и мысли. Дайте себе время, чтобы принять сложность испытания. С практикой возрастет искусство в распутывании различных аспектов взаимодействия тела и разума. Поверьте, со временем упорство принесет вам богатые возможности для расширения границ вашего опыта.

Упражнение 3. Сосредотачиваем внимание на одном элементе опыта

На этот раз, исследуя переживание собственного опыта, отмечайте и обозначайте ощущения, образы и мысли по мере того, как они появляются в сознании. Когда заглянете внутрь себя, обратите внимание, какой из этих трех элементов, по-вашему, превалирует. Затем последовательно переключайте внимание, сосредотачиваясь сначала исключительно на образах, затем на физических ощущениях, затем на чувствах и, наконец, на мыслях. Возможно, при этом определенные переживания просто всплывут в сознании, казалось бы, из ниоткуда. Это может удивить или даже напугать, заставив включиться в работу «мыслящий разум», чтобы попытаться понять происходящее. Удержите себя от того, чтобы следовать привычному действию. Оно уведет вас от цели – выработки фокального переживания. Подобного соблазна со стороны разума следует ожидать. Каждый раз, когда это случается, просто мягко напомните себе: «Это то, что я испытываю сейчас», а затем возвращайтесь к картинке, ощущению или чувству, которые переживали до того, как вас увлек ваш ум. По мере продолжения фокусирования образы, ощущения или чувствования могут расширяться, углубляться или изменяться. Мягко скажите себе: «Теперь я осознаю, что…»

Нередко будете пытаться понять, что происходит, или припомнить то, что, по вашему мнению, может являться воспоминанием из прошлого. Идея не в том, чтобы «вспомнить» что-либо (подавленное или иное), хотя, вполне возможно, своего рода спонтанная «реактивация» может иметь место. Главное – вернуть себя в настоящее с помощью мягко произнесенных слов: «Теперь я осознаю, что…» и продолжить следование внутреннему опыту здесь и сейчас. Тенденция к реактивации существует, особенно если речь о травмирующем материале. Однако опыт показывает: ключ к его успешной обработке (а также к тому, чтобы избежать ловушек так называемых ложных воспоминаний) заключается в развитии способности сохранять двойственное сознание с акцентом на ощущениях, чувствах, образах и мыслях, которые разворачиваются здесь и сейчас. Тогда разрозненные элементы, относящиеся к ощущениям и чувствам и составляющие ядро травмы, постепенно интегрируются в целостный опыт. Именно в этой трансформации суть исцеления травмы; речь не о «вспоминании» как таковом, а о постепенном переходе от неподвижности и фрагментарности к потоку и целостности.

Комментарий

Скорее всего, вам (если только не страдаете чрезмерной обсессивностью) невыносимо трудно сосредоточиться на ощущении (или образе), не погружаясь в размышления. Чтобы упражнения начали получаться, стоит уделять им определенное время (обычно от пяти-десяти минут до часа) регулярно. Вы столкнетесь со множеством возможных препятствий, начиная от ухода в размышления и заканчивая полной «отключкой» или желанием подойти к холодильнику и перекусить. Другой вид избегания возникает, когда ощущение или образ чем-то напоминают о прошлом событии, как при дежавю. Преждевременно «хватаясь» за поиск смысла или понимания, вы почти наверняка прервете развивающийся внутренний процесс. Вспомните сеанс Мириам (в главе 8), во время которого она научилась доверять спонтанным процессам, происходящим в теле, отказавшись от склонности интерпретировать, осуждать или понимать. С практикой она стала углублять опыт, замечать свои границы, исцелять непроработанное горе в связи с первым браком и открываться подавленной сексуальности.

Способность оставаться сосредоточенным, углубляясь в телесные ощущения, – это чудесный навык, приносящий большие выгоды, однако он требует много времени, равно как и готовности преодолеть разочарования. Как правило, когда люди только начинают находить контакт с телом, их в первую очередь влечет к болезненной области. Это нормально; на самом деле, боль (не вызванная медицинскими причинами), как правило, заблокированное ощущение, указывающее на область конфликта[123]. Постепенно вы научитесь выявлять эти места и постепенно разрешать конфликт. Но прежде всего вы должны научиться сохранять концентрацию и различать спонтанные телесные (мышечные и висцеральные) ощущения.

Термин «спонтанный» здесь ключевой. Наше знакомство с собственным телом ограничено в основном действиями, а точнее – тем, как мы используем тело, чтобы делать то, что хотим. Если понаблюдаете за происходящим в любом тренажерном зале или оздоровительном клубе, то заметите, что у большинства людей близкие отношения со своим телом отсутствуют. Скорее, они сжигают калории или выстраивают то, что, по их мнению, является привлекательной фигурой. Даже спортсмены (за исключением некоторых гимнасток, танцоров и грациозных личностей), как правило, плохо осознают собственное тело. Чтобы погрузиться в мир спонтанных ощущений и чувств, требуется радикально иной подход, чем просто ощущение формы и функций нашего тела.

Обзор: интероцепция, контакт с внутренним «Я»

Наиболее точное представление о себе мы получаем благодаря проприоцепции, кинестезии и висцеральным ощущениям. Проприоцепция обеспечивается специальными сенсорными рецепторами в суставах, которые сигнализируют о положении всех частей тела относительно силы тяжести. Кинестезия – это ощущение степени напряжения мышц. А висцеральные ощущения возникают благодаря рецепторам в области ЖКТ, интегрированным в энтеральную нервную систему (как вы помните из главы 6, в нервной системе нашего ЖКТ содержится больше нервных клеток, чем во всем мозге кошки, при этом она отличается гораздо большей сложностью). Без внутренних ощущений и без расширенного, «не трансового» восприятия внешнего мира мы просто не в состоянии познать самих себя и осознать, что это именно мы фокусируемся на этих событиях, независимо от того, интересны ли они, приятны, красивы, уродливы, опасны, скучны и так далее. Без свободного, беспрепятственного восприятия этих ощущений невозможно понять, кто вы, чего хотите и в чем нуждаетесь в жизни. Это, конечно, сильное утверждение, но, надеюсь, вы убедитесь в его правдивости, выполнив предложенные упражнения.

Внутренние телесные ощущения – это то, что позволяет вам с закрытыми глазами помахать руками, а затем с поразительной точностью прикоснуться указательным пальцем к кончику носа (по крайней мере, если не находитесь в состоянии алкогольного опьянения; при возникновении подозрений полицейский может попросить вас выполнить именно это задание, чтобы установить степень вашей трезвости). Висцеральное чувство – это наша способность непосредственно воспринимать ощущения нашего ЖКХ и других органов, включая сердце и кровеносные сосуды. В большинстве медицинских текстов утверждается: тонкое внутреннее восприятие невозможно, «чувствовать нутром» – это лишь метафора, и мы способны чувствовать боль только тогда, когда она «передается» от внутренних органов к более поверхностным областям тела. Это абсолютно неверно; на самом деле, без висцерального чувства мы в буквальном смысле лишены жизненно важных витальных ощущений, которые дают нам знать, что мы живы. Именно «нутро» позволяет нам осознавать глубочайшие потребности и стремления.

Паттерны ощущений

Следующая задача – научиться распознавать типичные реакции, возникающие при определенных ощущениях, и работать с ними. В частности, вы начнете замечать, что некоторые ощущения (напряжение, сокращение мышц, ломота, боли и т. д.) имеют тенденцию возникать последовательно или группами. Например, можете заметить, что «узел» в животе или сжатие ануса связаны с подавлением или задержкой дыхания. Поначалу упражнение может усилить фрустрацию и даже вызвать страх. Может показаться чрезмерно трудным следить за таким количеством ощущений (задача, изначально трудная при концентрации), и по мере того, как они соединяются друг с другом, возникает вероятность, что это ошеломит вас или вы «застрянете в них навсегда».

Опасения обоснованны. Однако, по мере того как с практикой вы начнете обретать мастерство, могут проявиться довольно необычные вещи. Вы приблизитесь к некоторым коренным причинам этих паттернов напряжения. Застарелые сочетания привычного дискомфорта формируют дезадаптивную структуру, лежащую в основе всех конфликтов и неразрешенных травмирующих последствий. Благодаря следующим практическим упражнениям у вас есть возможность своими глазами «увидеть» постулат, о котором говорится в этом тексте, а не просто поверить мне на слово. Хотя это может потребовать настойчивости и борьбы с возросшим сопротивлением, связанным с работой данных структур, потенциальные преимущества варьируются от релаксации, здорового сна и большей активности до повышения витальности и наслаждения жизнью. Также возможно устранить, иногда практически мгновенно, психосоматические, эмоциональные и психологические симптомы, которые, возможно, мучили вас десятилетиями.

Один из ключевых моментов в этом процессе – отказ от идеи, что эти ощущения незначительны и ими можно пренебречь. Хотя они могут казаться таковыми, навешивание ярлыков мешает раскрытию всей их значимости. Далее, когда начнете замечать увеличение количества и интенсивности болей и других некомфортных ощущений, можете забеспокоиться, что они помешают повседневной деятельности, и у вас усилится симптоматика. Это может быть вашим страхом, только подобное маловероятно. Если же в результате упражнений почувствуете себя действительно подавленным или «застрявшим», пожалуйста, обратитесь за помощью к компетентному терапевту, прошедшему обучение телесно-ориентированной терапии[124].

В мои намерения отнюдь не входит просто открыть вам глаза на сбои в работе вашего организма и оставить вас с этим без эффективного плана действий или хотя бы пути к отступлению. В частности, цель данного этапа – помочь вам изучить хронические проявления кажущегося беспричинным напряжения, а также ощущения, ставшие для вас привычными. Поймите, они были задолго до того, как вы осознанно обратили на них внимание. Более того, вы обнаружите, что постоянная практика направленного осознания – это именно то, что позволит проводить «корректирующие процедуры», не столько делая что-либо, сколько просто не вставая на пути врожденной способности организма к саморегуляции.

Непрерывность переживания опыта

Предыдущие исследования собственного тела включали проприоцепцию и кинестезию как основу для осознания побуждения к действию. В приведенных ниже упражнениях мы начинаем изучать слияние внутреннего и внешнего опыта. Именно тема обработки информации от организма / окружающей среды будет определять наш дальнейший курс.

Чувствование – процесс непрерывный, включающий приятное и неприятное различной степени. Звуковые сигналы (основанные на физических ощущениях) – уникальные регистраторы опыта. Именно с их помощью мы осознаем свои беспокойства и озабоченности, а также способы разрешения. Однако эти контуры чувств, как правило, остаются незамеченными. В значительной степени это происходит из-за нашей нечувствительности к внутренним переживаниям или из-за того, что ощущения часто скрыты в тени более сильных эмоций. Большинство людей не осознают нюансов, поскольку их перекрывают периодические всплески сильных эмоций, возникающих как бы из ниоткуда. Эти всплески могут казаться совершенно иррациональными и даже «опасными», а потому мы стараемся их подавить. Это еще больше ослабляет тонкость восприятия нюансов ощущений, непрерывно поступающих в организм… что, в свою очередь, приводит к возникновению еще более интенсивных эмоциональных состояний в попытке преодолеть собственную мертвенность… и так далее. Вот так различные оттенки чувств заглушаются до того, как проявятся в сознании. Они прерываются в фазе «вынашивания», не достигая того, для чего они были созданы, а именно направления действий. Следствие этой невозможности – возникновение так называемых «вторичных эмоций». Эти ложные эмоции преобладают над спонтанно возникающими (и, к сожалению, часто принимаются за них).

Упражнение 4. Осознанное жевание

Челюсть – одно из мест в теле, где концентрируется значительное напряжение. На то есть причины. Следующее упражнение поможет прояснить и причины этого типичного паттерна «удержания», и то, что может скрываться за ним.

Во время следующего приема пищи или взяв хрустящее яблоко, как следует, «агрессивно» откусите внушительный кусок от желанного блюда. В самом деле, откусите по-настоящему большой кусок, а затем начните тщательно его пережевывать. Жуйте медленно, осознанно, пока пища не превратится в жидкую кашицу. В процессе обратите внимание на иные ощущения и реакции тела. Если чувствуете позыв к глотанию, постарайтесь сдержать его – «играйте на грани» позыва к глотанию и продолжайте сосредотачиваться на тщательном пережевывании. Это может быть трудно и неудобно, поэтому наберитесь терпения. Отмечайте любые импульсы, такие как позывы к глотанию или рвоте, а также ассоциации с событиями вашей жизни – настоящими или прошлыми. Если такие реакции, как тошнота или тревожность, становятся слишком сильными, пожалуйста, не заставляйте себя продолжать. Запишите реакции.

Упражнение 5. Челюсть золотой рыбки

Обратите внимание на напряжение в челюсти и во рту. Соприкасаются ли ваши губы и зубы? Начните медленно приоткрывать губы и слегка опускать подбородок и нижнюю челюсть. Замечайте любые импульсы или позывы. Затем, очень медленно, открывайте и закрывайте рот, будто вы золотая рыбка. Постепенно, почти незаметно, увеличивайте амплитуду открывания и закрывания. Когда достигнете точки сопротивления, мягко отступите, а далее медленно вернитесь к ощущению сопротивления. Проделайте это несколько раз, входя в ритм. Вероятно, возникнет сильное желание зевнуть. Попытайтесь мягко сопротивляться этому: можете поддаться ощущению зевоты, но не делать полноценный зевок. Данный процесс почти наверняка будет сводить вас с ума, однако постарайтесь выдержать и выполнить упражнение как можно лучше. Отмечайте моменты, когда появляется желание встряхнуться или задрожать или появляются эмоциональные переживания или образы. Также обратите внимание, не возникает ли ощущение, словно боретесь с этим или поддаетесь. Снова запишите опыт и сравните с вашим опытом при последующих повторениях этого упражнения.

Упражнение 6. Плечи

Значительная концентрация напряжения у большинства часто наблюдается в плечах. Предлагаю простое упражнение, позволяющее изучить природу этого напряжения.

Некоторое время (закрыв глаза) наблюдайте за ощущением напряжения в плечах. Отметьте, какое напряжено сильнее. Сосредоточьтесь на нем. Затем представьте, что оно усиливается. По мере усиления обратите внимание на то, как это напряжение «хотело бы двигать плечом». Позвольте ему двигаться… очень медленно, чтобы казалось, будто оно движется само по себе. Это может занять минут десять. Не кажется ли вам, что оно движется вверх, к уху? Хотят ли ухо и плечо двигаться навстречу друг другу? Есть ли ощущение, что плечо каким-то образом защищает вас? Если да, от чего оно может вас защищать? Замечаете ли вы, что голова, шея и глаза хотят повернуться (и сориентироваться) в определенном направлении? Что вы при этом чувствуете? Когда откроете глаза, пусть они посмотрят в окно на дерево или изучат комнату, сосредотачиваясь на разных предметах.

Приятной практики!

Если повседневная практика будет состоять в том, чтобы открываться своим эмоциям, всем людям на вашем пути, всем ситуациям, с которыми вы сталкиваетесь, – не замыкаясь и веря, что вы можете это сделать, – тогда это будет вести вас вперед, пока можете идти. И тогда вам откроются все учения, которым когда-либо кто-либо учил.

Пема Чодрон (буддийский учитель)

13

Эмоции, тело и перемены

Как меняются люди?

Нейробиологи могут сказать нам, какой отдел мозга отвечает за те или иные эмоции. Однако они мало говорят о том, как изменить «нежелательные» эмоции, такие как печаль, гнев и страх. Они проливают мало света на то, как именно меняется человек в целом.

Признаемся мы в этом или нет, каждый хотел бы изменить что-то существенное в себе. Хотя, скорее всего, чисто по-человечески, мы в первую очередь стремимся изменить того, кто рядом. Мы ищем способы заставить других измениться – будь это наш супруг, работодатель, дети или родители – и ищем способы уговорить их или принудить «следовать линии партии». Однако, обладая некоторой проницательностью, мы, вероятно, осознаем: для начала глубокие перемены должны произойти внутри нас самих. Тем не менее остается неясным, как именно происходит этот долгосрочный процесс изменений.

В попытке улучшить жизнь мы можем подбадривать себя привычными фразами: «Просто приложи старания… Начни заниматься спортом завтра… Откажись от сладостей, выпивки, шопинга… Возьми себя в руки… Давай, приводи себя в форму, тренируйся… Ты можешь это сделать, если действительно захочешь». И затем вновь и вновь то же самое, по кругу. Все эти увещевания и благие намерения – не что иное, как наши достойные восхищения усилия, направленные на достижение того, что мы называем «самоконтролем». Хотя данная способность – важный жизненный навык, ее возможности зачастую довольно скромны и чреваты очевидными недостатками. Эта стратегия, как правило, срабатывает лишь в краткосрочной перспективе, нередко заводя нас при этом в пучину вины и самообвинений. Как ни странно, бывают дни, когда записаться на прием к стоматологу или организовать ежегодное медицинское обследование ощущается как непосильная задача.

Рассмотрим следующий пример постановки целей. В понедельник Джон и его жена пришли к выводу, что не помешал бы дополнительный доход на оплату брекетов для зубов дочери. Джон, чтобы добиться повышения зарплаты, призывает на помощь свою способность к самоконтролю. Помня о ценности для фирмы, он выжидает стратегически выгодного момента. Когда получает щедрый комплимент от босса во время традиционной пятничной летучки, это дает ему возможность деликатно затронуть тему повышения зарплаты. Чтобы удержать информацию под контролем до нужного момента, его мозг должен задействовать произвольную память, которая сохранит тайные намерения в целости и сохранности в течение четырех дней. Это не так сложно, но и не просто. Любой, кто когда-либо говорил себе в середине недели: «В эти выходные я пойду в спортзал и позанимаюсь спортом», знает, как трудно сохранить намерение действенным к выходным. Встать в субботу, достать из шкафа кроссовки для бега и отправиться в спортзал до того, как семейные обязанности подомнут под себя драгоценное личное время, – немалое достижение.

Достижение более масштабных и долгосрочных целей, таких как похудение, «сделать себя более привлекательной» или обретение большей свободы в жизни, может показаться настолько грандиозной задачей, что мы можем рано сдаться или вообще никогда не пытаться ее выполнить – даже ценой серьезных потерь для здоровья и благополучия. Именно в этом случае самоконтроль сам по себе оказывается недостаточным. Решимость ослабевает, как только испытываем стресс или отвлекаемся на множество повседневных задач. Для достижения более устойчивых и значимых целей недостаточно волевой памяти. Самоконтроль не способен в долгосрочной перспективе поддерживать достаточно устойчивую (то есть стабильно удерживаемую в памяти) мотивацию для достижения больших планов. Для реализации грандиозных проектов и устремлений нам необходим доступ к более надежному ресурсу – внутренней системе памяти, которая задействует эмоциональный компас и направляет наши реакции без явных сознательных директив.

Для достижения долгосрочных целей (например, похудеть, сменить профессию, привести себя в форму или завязать прочные отношения) нужно задействовать эмоциональную опытно-обусловленную память. Этот тип непроизвольной памяти с помощью эмоциональных сигналов захватывает внимание и постоянно мотивирует нас даже после того, как воспоминания, хранящиеся в декларативной памяти («список дел»), полностью забыты. Когда цели в области здоровья, которые мы ставили перед собой несколько месяцев назад, давно и не вспоминаются, эмоциональная память вдруг приходит на помощь, когда мы меньше всего этого ожидаем. Напоминание иногда возникает в виде особенно яркого сна или неожиданного импульса. Например, когда случайно забредаем на фермерский рынок и наше внимание привлекает витрина с яркими фруктами и овощами. По мере того как органы чувств воспринимают этот вкусный ассортимент полезных продуктов, мы начинаем выбирать некоторые из них. Это вызвано не сознательным стремлением похудеть, а скорее тем, что сигналы из примитивных инстинктивных областей мозга (запрограммированных на поиск питательных веществ) больше не подавляются и не игнорируются. Мозговые механизмы сигнализируют о позитивности нашего выбора продуктов питания, вызывая определенные субъективные ощущения, определяющие то, что мы выбираем (привлечение или избегание). Аналогичным образом выбор сексуального партнера, ранее, вероятно, компульсивный и рискованный, в этом случае основывается на склонности к нежным, заботливым чувствам, эротической нежности, доброте и безопасности.

В отличие от произвольной памяти, основанной на воле, память, основанная на ощущениях, хранит весь переживаемый опыт имплицитно (пример: обучение езде на велосипеде) и оценивает их по эмоциональной тональности, который этот опыт вызывает. Именно эта, захватывающая внимание реакция побуждает нас сохранять или активизировать мотивацию и поддерживает решимость пройти путь, необходимый для осуществления изменений. Один из примеров – женщина, желающая похудеть по состоянию здоровья (мыслительный замысел – неспособность достичь цели), прибегает к (эмоциональной) стратегии, представляя себя в сексуальном платье, идущей на вечеринку и привлекающей всеобщее внимание. Оставляя в стороне возможность, что одной из причин избыточного веса могло быть желание не привлекать повышенного внимания к телу, стратегия визуализации разумна. Дело в том, что осознанное рассуждение легко забывается и оказывается похороненным среди обломков и хлама повседневной жизни. Однако когда речь заходит об ощущениях и чувствованиях, мы обходим данную уязвимость. Возможно, причина, что «слоны никогда ничего не забывают», заключается в том, что их воспоминания носят эмоциональный характер.

В отличие от волевой памяти, эмоциональная часто работает за пределами осознания. Вместо того чтобы удерживать в сознании словесную идею («Я должен дождаться встречи в пятницу» или «Не забыть съесть салат на обед, чтобы похудеть»), эмпирическая память использует так называемые соматические маркеры. Это эмоции или физические ощущения, сообщающие о том или ином событии на основании прошлого опыта или чувства. Ими могут быть трепещущие «бабочки» в животе, когда мы встревожены, румянец на щеках, когда смущены, широко открытые глаза, когда слышим об интересующей нас идее, расслабление мышц тела как реакция на испытанное облегчение по выполнении важной задачи или появившаяся легкость и непринужденность дыхания, когда наконец высказали то, что лежало на сердце.

Телесные ощущения обладают способностью творчески влиять на поведение именно потому, что они непроизвольны; чувства не вызываются волевыми актами. Они дают нам информацию, которая не поступает из сознательного разума. «Эмоциональный интеллект» и «эмоциональная грамотность» передаются через чувственные ощущения / соматические маркеры и чрезвычайно важны для нашей жизни. Писатель Дэниел Гоулман утверждает: на долю эмоционального интеллекта приходится 80 % нашего успеха в жизни. Однако эмоции могут сбить нас с пути истинного.

«Карусель» психотерапии

Когда психологи говорят об изменении, они часто отождествляют это с озарением. Подобное допущение, хотя часто и подсознательное, оказало глубокое влияние на теории и методы лечения, призванные помочь людям справиться с «психическими» и «эмоциональными» расстройствами. Однако при более детальном исследовании мы видим, что понимание, разговор и изменение часто имеют мало общего друг с другом. Вуди Аллен, которого спросили, ушли ли у него симптомы, язвительно заметил, что он лишь на «пятнадцатом году» психоанализа. Если бы он знал, что процесс перемен связан в первую очередь со способностью изменять внутренние эмоциональные состояния и «психологические» проблемы возникают, когда эти состояния становятся привычными или «застревают». Хронические эмоциональные состояния, в свою очередь, доминируют в мышлении, воображении и поведении. Понимание, как можно изменить эти глубоко укоренившиеся чувства, лежит в основе любой эффективной терапии. Это особенно важно, чтобы травмированные люди начали освобождаться от многочисленных поведенческих реконструкций и периодически повторяющихся состояний страха, оцепенения, ярости, ужаса, беспомощности и отчаяния.

Роль ощущений, чувств и осознания в разное время оценивалась в терапии по-разному. Иногда эмоциями пренебрегали, в то время как осознание высоко ценилось. В других случаях осознание игнорировалось, в то время как эмоциям чуть ли не поклонялись. И в большинстве случаев, за очень редкими исключениями, терапевтическая роль ощущений оставалась в тени. Сбалансированное внимание к ощущениям, чувствам, осознанию и élan vital (жизненной энергии) остается наиболее перспективным терапевтическим направлением для целостной трансформации личности.

Фрейд, следом за талантливым учителем Шарко, первоначально полагал, что для излечения от невроза пациент должен «вновь пережить» болезненные (травмирующие) воспоминания, которые «подавлял». Кроме того, повторное переживание должно было включать сильный эмоциональный компонент, драматический катарсис, связанный с провоцирующим событием. Используя данный метод, Фрейд пришел к выводу, что провоцирующим событием часто являлось растление, пережитое в детстве, обычно совершаемое отцом по отношению к дочери. (Подавляющее большинство пациенток Фрейда были так называемыми «истеричными» женщинами.)

Излишне говорить, что теорию Фрейда профессиональное сообщество восприняло неблагосклонно, многие его члены были врачами, банкирами и юристами. Большинство также были отцами. Из того, что сейчас известно о статистике сексуального насилия, некоторые почти наверняка сами были виновны в инцесте. По этой и иным причинам Фрейд отказался как от «теории соблазнения» (как ее иронически называли), так и от своего терапевтического метода раскрытия подавленных воспоминаний, при котором пациент должен вновь пережить их через сильный эмоциональный катарсис. Фрейд начал интерпретировать симптомы не как результат сексуального насилия, а как результат коренящихся в них детских «эдиповых» желаний, фантазий о сексе с родителем противоположного пола, что можно считать значительным предательством по отношению ко многим его пациентам. Фрейда, возможно, нервировало, что во время интенсивного катарсического переживания пациенты нередко переносили эти (предполагаемые) эдиповы влечения на него. Он, сам испытывая дискомфорт в отношении собственной сексуальности, по-видимому, не мог сохранять присутствие «здесь и сейчас» при проявлениях запутанной, изменчивой сексуальности пациентов и, таким образом, предавал их и другим способом. Можно предположить, что по этим и целому ряду других причин Фрейд отказался от техник гипноза в пользу свободных ассоциаций, чтобы «помочь» пациенту осознать свои эдиповы желания, а затем (тем или иным образом) сублимировать инфантильные влечения. Таким образом, Фрейд верил, что при осознании пациентами своих фантазий их неврозы могут трансформироваться в «обычные страдания». Однако его современник (Пьер Жане) и ученик (Вильгельм Райх) смотрели на вещи иначе.

Психиатр австрийского происхождения Вильгельм Райх был убежден, что учитель совершил ужасную ошибку по двум причинам. Во-первых, неврозы возникают как в результате реальных событий, так и в результате глубоких внутренних конфликтов. Во-вторых, он был непреклонен в том, что излечение возможно лишь тогда, когда при воспоминании пациентом травмирующего события одновременно происходит мощная эмоциональная разрядка. При этом Райх пошел дальше Фрейда в своем лечении. Он ясно осознавал, что болезненные эмоции, вызванные повторным переживанием травмы, нужно заменить (в ходе лечения) интенсивными приятными ощущениями, чтобы восстановить и поддержать здоровье пациента. Райх также верил, что подавление эмоций – как негативных, так и приносящих удовольствие – физическая реальность, которая проявляется в хроническом напряжении и спазмах мышц. Эти телесные спазмы вызывали затрудненность дыхания, а также неуклюжие, нескоординированные или роботизированные движения. Он назвал мышечную ригидность «телесной броней», или броней характера, и рассматривал ее как механизм, выполняющий две неразрывные функции. Подавляя эмоционально некомфортную составляющую воспоминаний, она еще и подавляла способность испытывать приятные ощущения.

Райх совершил другой концептуальный прорыв, осознав, что не обязательно копаться в травматических воспоминаниях, как полагал Фрейд. (Подобная экскавация была центральной частью фрейдовского метода лечения с помощью свободных ассоциаций.) Терапия Райха касалась, скорее, «брони тела/характера», которая замораживала эмоции при сохранении невротических проявлявшихся симптомов. Его терапия активно работала на двух фронтах. Он обращал внимание пациента на характерные защитные механизмы, ставя того лицом к лицу с собственным поведением, таким как подобострастная вежливость или пассивно-агрессивная враждебность. Кроме того, «атаковал» мышечную броню напрямую, посредством энергичных манипуляций и массажа напряженных мышц. Райх также считал, что подавление (блокирование) взрослой сексуальности само по себе одна из основных причин невроза. Это не противоречит раннему убеждению Фрейда, что «актуальный невроз» – результат определенных сексуальных отклонений, таких как мастурбация или «прерванный половой акт».

Конец жизни Райха можно считать поистине национальным позором. В эпоху маккартизма его книги сожгло ФБР. Из-за радикальных взглядов на сексуальность Райх был заключен в тюрьму по сфабрикованному обвинению в нарушении законов о торговле между штатами. Он умер в 1957 году в федеральной тюрьме Пенсильвании озлобленным фантазером. С его смертью и отказом Фрейда признавать как «реальность» травмы, так и пользу эмоционального катарсиса терапевтический интерес к эмоциональности в целом угас. Тем временем набирало силу движение в сторону бихевиоризма и рациональности. К 1950-м годам методы лечения, такие как скиннеровское обусловливание и рационально-эмоциональная терапия Альберта Эллиса (РЭТ), доминировали в психотерапии. (Кстати, эта терапия имела мало общего с эмоциями.) Синергизм подходов в настоящее время широко известен как когнитивно-поведенческая терапия (КПТ). Однако к 1960-м годам маятник качнулся в противоположном направлении. Эмоции вновь возвращались в сферу интересов терапевтического сообщества.

Двумя пациентами Райха (позже ставшими его студентами) были Александр Лоуэн и Фриц Перлз. Первого он называл «заносчивым портным с окраины», а второго – «грязным старикашкой из Бауэри». Оба параллельно развивали идеи Райха, включив в свои разработки различные аспекты его идей и методов. В то время как Лоуэн продолжал подчеркивать важность эмоционального самовыражения и выделял функцию ног для «заземления» эмоций, Перлз придерживался более сложного взгляда на организм. Его терапевтический подход вобрал в себя многие идеи, заимствованные из гештальт-психологии 1930, 1940 и 1950-х годов, в том числе Вольфганга Келера и Курта Гольдштейна. Однако в 1960-е с их анархией и революционным пренебрежением к рациональности и статус-кво эмоциональный катарсис возродился как верный путь к «освобождению».

Однако этот процесс эмоциональной разрядки может стать самовозобновляющимся механизмом, заставляющим пациента постоянно стремиться ко все большему «эмоциональному освобождению». К сожалению, он закручивается во все более тугую спираль, часто приводя к терапевтическому тупику. Так было, например, в 1970-х годах, когда Артур Янов продвигал свою первичную терапию. (Райх предостерегал современников от бездумного использования эмоционального катарсиса, уничижительно называя его сторонников «торговцами свободой».) «Нео-райхианские пульсации», «группы общения» (группы-встреч), «первичная терапия», «ребефинг» и другие драматические методы лечения сочетают в практиках неизменное превосходство «лечения разговором» пополам с буйной экспрессией. В настоящее время, в начале третьего тысячелетия, мы наблюдаем зарождающийся синтез, движение в сторону более сбалансированного акцента на эмоциях и разуме. В частности, появляются эмпирические методы терапии, подобные тем, которые описаны Дианой Фоша и другими. К ним относятся в том числе диалектическая поведенческая терапия и терапия принятия и ответственности (ACT).

Способность эффективно удерживать и перерабатывать экстремальные эмоциональные состояния – один из ключевых элементов как эффективной, по-настоящему динамичной терапии травмы, так и полноценной жизни. В то время как любовь может сбить нас с ног, такие сильные эмоции, как ярость, страх и горе, могут выбить из-под ног почву. Ярость может свести с ума, страх – парализовать, а горе – утопить в печали. Однажды вызванные, эти сильные эмоции могут подчинить себе все наше существование. Вместо того чтобы испытывать свои эмоции, мы становимся ими; они поглощают нас. Это может превратиться в серьезный вызов, поскольку эмоции должны информировать нас о нашей жизни, но не доминировать в ней. Они могут переполнять или вовсе отсутствовать; могут обрушиться на нас, как проливной дождь, или выжечь, оставив безжизненными, словно пустыня. Они могут вдохновлять идти в позитивном направлении или причинять невыразимые страдания. Могут вызывать творческое воодушевление или провоцировать на пагубные поступки и неверные решения. Они могут поднять нас на недосягаемые высоты и низвергнуть в бездну. Как бы то ни было, большинство из нас понимают: эмоции (какими бы ни были) играют центральную роль в нашей жизни.

Ключ к тому, чтобы не поддаться чрезмерным эмоциональным состояниям, – уловить их до того, как они разожгут пожар. У буддистов есть для этого выражение: «остудить и погасить тлеющие угли, прежде чем они разгорятся во всепожирающее пламя». Сдержанность позволяет нам укротить эмоции и сделать их друзьями, чтобы они могли подсказывать верные решения. Это способ, с помощью которого мы можем осознать, какие скрытые эмоции пришли в движение до того, как они выйдут из-под контроля. Инструменты, позволяющие это делать, – сестры-близнецы: осознание и телесная проявленность.

По мере того как человек учится управлять эмоциями, он начинает обуздывать лежащие в их основе импульсы, побуждающие к действию. Так, например, в основании эмоций ярости и гнева лежат импульсы агрессии. Здоровая агрессия направлена на то, чтобы защитить себя и тех, кто нам близок. А также на установление четких границ и получение всего необходимого, включая еду, кров и партнера для спаривания. Это то, что усиливает жажду жизни. И страсть к жизни должна подкрепляться способностью к осознанному и целенаправленному воплощению целого ряда эмоций. А пока задержимся здесь и зададим следующий вопрос: что же такое эмоция, в конце концов?

Что такое эмоции?

Бине предложил этот весьма провокационный вопрос на заре двадцатого века. Прозвучавший подобно орудийному залпу, он открыл дискуссию, которая не утихает и по сей день, а вопрос не находит ответа, несмотря на самые серьезные аргументы. Простой в постановке и сложный в ответе, вопрос остается открытым: что такое эмоция, черт возьми?

Теории эмоций, многочисленные и разнообразные, имеют долгую, запутанную и зачастую противоречивую историю. С этим вопросом пытались разобраться философия, психология и эволюционная биология. Каждая дисциплина старалась определить, облагородить или, попросту, понять эмоции.

«Эмоции как научная концепция, – писала Элизабет Даффи, матриарх современной психофизиологии, – более чем бесполезны». Основываясь на обширных физиологических данных, она пришла к выводу, что не существует способа отличить одно эмоциональное состояние от другого. Иными словами, распознать эмоцию исключительно на основе физиологических показателей (например, частоты сердечных сокращений, кровяного давления, дыхания, температуры, электропроводности кожи и т. д.) оказалось невозможным. Таким образом, эмоции, с ее точки зрения в 1936 году, недостойны научного изучения. В последнее же время, внутри развивающейся области под названием «аффективная нейробиология», появилось множество исследований, отчетливо демонстрирующих различные системы мозга, участвующие в выражении различных эмоций (например, страха, гнева и печали). Однако вопрос о чувствуемом эмоциональном опыте (в противоположность выраженному) практически не рассматривался. Психология, озадаченная вопросами респектабельной «объективности», попыталась вычистить субъективизм из своей среды. В процессе она невольно выплеснула вместе с водой пресловутого младенца (субъективное чувственное переживание), сосредоточившись перво-наперво на изучении выражения эмоций.

Большая часть философии и ранней психологии придерживалась логического, основанного на «здравом смысле» убеждения относительно последовательности возникновения эмоций. Сегодня, подобно ранним философам, мы прибегаем к аналогичным рассуждениям. Например, если бы с Рене Декартом случилось что-то провокационное (кто-то, возможно, занес кулак и назвал его придурком или, наоборот, похлопал по плечу и сказал: «Ты отличный парень»), он, возможно, мог предположить, что его мозг распознал провокацию как заслуживающую эмоциональной реакции – гнева, страха, печали или восторга. Если бы физиология в его время была более развитой, он бы предположил, что следующим шагом было указание, данное мозгом телу о том, что нужно делать: увеличить частоту сердечных сокращений, кровяное давление и частоту дыхания; напрячь мышцы, выделить пот и/или покрыться гусиной кожей. Это реакции, которые контролируются вегетативной (бессознательной) нервной системой и подготавливают организм к различным действиям, связанным с рефлексом «бей или беги». Для Декарта, как и для большинства из нас, данная последовательность имеет совершенно логичный смысл и, по-видимому, может являться адекватным описанием того, как мы испытываем эмоции.

Однако на рубеже девятнадцатого века Уильям Джеймс, учившийся у психологов-экспериментаторов своего времени, применил эмпирический, а не философский и спекулятивный подход к изучению эмоций. Джеймс создавал воображаемые ситуации (например, что за ним гонится медведь), а затем с помощью эмпирической интроспекции пытался выявить цепочку событий, в результате которых возникла такая эмоция, как страх. В ходе экспериментов он старался почувствовать внутренние ощущения тела, а также отмечал мысли и образы. В конце концов он пришел к довольно неожиданному выводу. Здравый смысл подсказывает, что, когда мы видим медведя, мы пугаемся, а затем, движимые страхом, убегаем. Однако в результате скрупулезных и вдумчивых наблюдений Джеймс пришел к выводу: мы бежим не потому, что боимся, а боимся, потому что убегаем (от медведя). Как пишет Джеймс,

Моя теория… заключается в том, что телесные изменения следуют непосредственно за восприятием возбуждающего факта, и наше ощущение этих самых изменений при их возникновении и является эмоцией. «Здравый смысл» говорит, что, теряя нажитое состояние, мы сокрушаемся и плачем; при встрече с медведем мы пугаемся и убегаем; нас оскорбляет соперник, мы в гневе наносим удар. Гипотеза, которую мы здесь отстаиваем, гласит: такой порядок следования неверен, одно психическое состояние не сразу вызывается другим, сначала между ними могут возникать телесные проявления, и более рациональным (точным) утверждением является то, что мы чувствуем сожаление, потому что плачем; гнев, потому что бьем; страх, потому что дрожим.

Эта парадоксальная (восходящая) точка зрения бросила вызов картезианской/когнитивной (нисходящей) парадигме, согласно которой сознание сначала распознает источник угрозы, а затем приказывает телу реагировать: бежать, сражаться или сдаваться. Предположение Джеймса, что мы испытываем страх, потому что убегаем от угрозы, хотя и верно лишь отчасти, все же делает важный вывод об иллюзорной природе восприятия. Например, мы, как правило, верим, что, прикасаясь к горячему предмету, отдергиваем руку, поскольку нам больно. Однако реальность такова: если бы мы ждали, пока почувствуем боль, чтобы убрать руку, мы могли бы повредить ее безвозвратно. Каждый изучающий элементарную физиологию знает: сначала происходит рефлекторное отдергивание руки, и лишь затем следует ощущение боли. Она вполне может служить напоминанием, что не следует во второй раз доставать из очага потенциально горячий камень, но не имеет ничего общего с тем, что мы отдергиваем руку, впервые обжегшись. Точно так же каждый студент, изучающий основы химии, выясняет, – надеюсь, ограничившись первым подобным опытом, – что горячие пробирки выглядят точно так же, как холодные. Однако то, что мы ложно воспринимаем и принимаем за факт, – это то, что боль заставляет нас отдернуть руку. Джеймс смог осознать: страх не является первичным когнитивным процессом, сначала в теле происходит мышечная и висцеральная реакция, и именно восприятие этой телесной реакции порождает эмоцию страха. Он заметил, что когда мозг вычисляет наличие опасности, то делает оценку так быстро, что у человека не хватает времени осознать все на уровне сознания. Вместо этого, по словам Джеймса, происходит то, что мозг анализирует тело, чтобы понять, как оно реагирует в данный момент. В ходе ревизии, ставшей откровением, Джеймс перенес осознание ощущений из разума в тело. При этом продемонстрировал редкое предвидение того, что неврология начала открывать только сто лет спустя.

Бен Либет, нейрохирург и нейрофизиолог из медицинской школы Калифорнийского университета в Сан-Франциско, более тридцати лет назад провел ряд показательных, но малоизвестных исследований. Он, по сути, подтвердил цепочку наблюдений Джеймса. Вот небольшой эксперимент, который можете провести прямо сейчас. Вытяните одну руку перед собой ладонью вверх. Затем, когда захочется (по собственной «свободной воле»), согните ее в запястье. Проделайте это несколько раз и понаблюдайте за происходящим в сознании. Вам, вероятно, казалось, что сначала вы сознательно решили совершить движение, а затем, следуя намерению, совершили его. Вам кажется, что сознательное решение вызвало действие.

Либет просил испытуемых сделать именно это, в то время как сам систематически измерял время выполнения трех действий: (1) «Сознательное» решение испытуемых о совершении движения отмечалось на специальных часах. (2) Начало (так называемого) потенциала готовности в моторной коре головного мозга измерялось с помощью ЭЭГ-электродов, закрепленных на голове. (3) Начало фактического действия измерялось с помощью электродов на запястье. Итак, что, по вашему мнению (основываясь на вашем опыте в предыдущем эксперименте), появлялось первым? Было ли это решение о движении, активность в моторной коре или само движение? Ответ, бросающий вызов принятому убеждению, резко противоречил здравому смыслу. Активность мозга начиналась примерно за 500 миллисекунд (полсекунды!) до того, как человек осознал, что решил действовать. Осознанное решение приходило слишком поздно, чтобы быть инициатором действия. Казалось, будто сознание было чем-то вроде запоздалой мысли – способом «объяснения себе», т. е. само действие вызвано не сознанием. Каким бы странным это ни выглядело, все согласуется с предыдущими экспериментами, которые Либет проводил на открытом мозге в рамках нейрохирургической процедуры. Он продемонстрировал, что человеку требуется около половины секунды непрерывной стимуляции сенсорной коры головного мозга, чтобы осознать сенсорный стимул. У меня была возможность наблюдать за одной из процедур, и я был потрясен, увидев ее на осциллографе.

Вкратце: Либет обнаружил, что «сознательное» решение выполнить простое действие (например, нажать кнопку) предшествовало самому действию. Однако это сознательное решение принималось после того, как «премоторная» область головного мозга впервые запускала электрическую активность. Иначе говоря, люди решают действовать после того, как мозг подсознательно подготовил их к этому.

Дэниел Вегнер из Гарвардского университета недавно развил и усовершенствовал это предположение. В одном из исследований с помощью ряда зеркал создали иллюзию: испытуемые думали, что смотрят на собственные руки, но на самом деле видели (в зеркале) движения рук экспериментатора. Когда они двигались (в соответствии с инструкциями другого исследователя), испытуемые сообщали, что это они совершали движения и, следовательно, хотели этого (а на самом деле даже не двигали руками)!

Вильгельм Вундт (считающийся одним из основателей экспериментальной психологии) следующим образом говорит о нашей привязанности к понятию свободы воли: «Нам кажется, будто ничто столь значимо не определяет нашу личность и настолько неотъемлемо не принадлежит нам, как наша воля». Тем не менее результаты Либета и Вегнера, взятые в совокупности, бросают серьезный вызов (если не опровергают) общепринятому пониманию сознания и нашей зацикленности на свободе воли. Упразднение свободы воли, предложенное Вегнером в своей книге, противоречит тому, что мы считаем основой нашего существования как самостоятельных и автономных человеческих существ. Это бросает вызов таким убеждениям, как способность к планированию, предвидению и ответственным действиям. Кем или чем мы являемся без определяющей силы свободной воли? Этот спор, занимавший почетное место в западной мысли на протяжении трех тысяч лет, теперь не просто спор мнений философов, а скорее результат множества беспристрастных лабораторных исследований. Эйнштейн, перефразируя философа Шопенгауэра, переформулировал дилемму свободы воли со свойственной ему сдержанной мудростью: «Человек вполне может делать то, что хочет, но не может своею волей желать то, чего он хочет».

Уильям Джеймс сто лет назад утверждал: изменчивые состояния сознания человека создают ложное ощущение, что «Я», или Эго, правит бал. Нейробиолог Вегнер развил мысль, добавив, что вера обычных людей в то, что у них есть «Я», сознательно контролирующее действия, – это просто иллюзия. Является ли это прощанием с «Эго» Фрейда и «cogito ergo sum» Декарта? Хотя в свое время появление кредо: «Я мыслю, следовательно, я существую» стало важным началом в освобождении людей от жестких рамок церковной доктрины, надо признать: в наше время оно остро нуждается в пересмотре. Сегодняшнее кредо должно звучать примерно так: «Я готовлюсь к движению, я действую, я ощущаю, я сознаю, я рефлексирую, я мыслю, и, следовательно, я существую». Итак, что же на самом деле происходит в сознании? И можно ли как-то переформулировать идею свободы воли?

В совокупности исследования Джеймса, Либета и Вегнера показывают: перед совершением «произвольного» движения имеет место бессознательное пред-движение. Поскольку мы, как правило, не осознаем данный импульс, предшествующий движению (аналогично тому, как отдергиваем руку от горячего предмета до того, как почувствуем боль), то ошибочно полагаем, будто мы (наше Эго) непосредственно желаем этого движения. Так откуда берется движение?

Давайте рассмотрим следующий эксперимент, проведенный капризной матерью-природой, который позволит нам исследовать размытую границу между сознательными и бессознательными стимулом и реакцией. В настоящее время известно, что существует множество зрительных (и других сенсорных) систем, регистрирующих нервные импульсы в областях мозга, ответственных за бессознательное восприятие. Эти области в стволе головного мозга – дополнение к осознающей области, расположенной в задней части (затылочной области) коры головного мозга, известной как поле Бродмана 17.

Есть показательное заболевание, как слепозрение. Странный феномен связан с повреждением части зрительной коры с одной стороны мозга. Это приводит к появлению слепой области на противоположной стороне поля зрения. Если там появляется какой-либо объект, пациенты его не замечают. Может мигать свет, могут двигаться предметы и даже появляться надписи, а такие пациенты будут настаивать, что абсолютно ничего не видят. При этом развернутые эксперименты показывают: несмотря на отрицание визуального восприятия, они тем не менее могут указывать на местоположение вспышки света или различать движение вверх или вниз, вертикальные или горизонтальные полосы и различные объекты. Оливер Сакс в многочисленных трогательных и мудрых эссе о трагических и в то же время убедительных последствиях неврологических расстройств описывает случай с Вирджилом. Вся зрительная кора его головного мозга не функционировала вследствие перенесенной кислородной недостаточности, что сделало его полностью слепым. Однако Сакс описывает необъяснимые наблюдения жены Вирджила: «Вирджил говорил, что он совершенно слепой, однако она замечала, как он тянется к предметам, обходит препятствия и ведет себя так, будто зрячий». Такова загадка данного вида «имплицитной» обработки информации.

Общепринятое объяснение этого феномена заключается в том, что при разрушении зрительной коры несколько других (примитивных, подкорковых) зрительных проводящих путей остаются нетронутыми. Сенсорные данные, поступающие к ним, каким-то образом регистрируются в виде основной информации, обычно выполняющей функцию управления движениями глаз для получения большего количества данных. Однако они также дают лишь поверхностный набросок, о котором мы в значительной степени не подозреваем. Именно эта бессознательная информация вызывает готовность к движению (т. е. пред-движение). Эта примитивная схема и делает возможными достаточно точные «догадки», которые можно наблюдать у людей с нарушением зрения. Поэтому еще раз с признательностью оценим наше побуждение реагировать на события до того, как начнем их осознавать. Подумайте о своей реакции на мимолетную тень, легкий жест другого человека или на отдаленный звук. Каждое событие может вызвать в нас реакции выживания, даже если мы не осознаем, что что-то в нашем окружении вызвало их. Примечательно, что, пережив травму, мы особенно чувствительны к подобным мимолетным раздражителям (активируется гипервозбуждение). Наши органы зрения, слуха и обоняния – проводники бесчисленного множества стимулов, заставляющих нас остро реагировать даже в том случае, если мы не осознаем присутствия самих стимулов, воздействующих на уровне подсознания, и наших премоторных реакций на них. В результате можно приписывать (и мы приписываем) свои действия нерелевантным или искусственным причинам. Эта атрибуция причинно-следственной связи сродни объяснениям испытуемых в экспериментах Вегнера, ошибочно полагавшим, что они волевым образом двигают руками экспериментатора.

Именно из-за того, что мы не осознаем, что наше пред-движение вызвано окружающей средой, мы ошибочно полагаем, будто сознательно инициируем и конструируем движение. Более того, когда (неосознаваемое) побуждение к пред-движению сильно, мы можем ощущать необходимость полностью выполнить последовательность движений. У людей, получивших травму, возникают две проблемы с причинно-следственной связью. Первая заключается в неосознавании причины, спровоцировавшей движение. Вторая – в степени реакции. Представьте ужас человека, попавшего в ловушку полномасштабной, жестокой реконструкции выживательной реакции. Возьмем, к примеру, ветерана войны во Вьетнаме, который, проснувшись, обнаружил, что душит перепуганную жену, не подозревая, что его странное поведение и крайне преувеличенную реакцию спровоцировал выхлоп проехавшей под окном машины или легкие шаги маленького ребенка в коридоре. Много лет назад, когда он спал в бамбуковых зарослях под огнем вьетконговцев, его немедленная реакция на попытку убийства была необходимым действием, спасающим жизнь. Теперь достаточно слабого стимула, чтобы резко запустить туго сжатую пружину (реакцию выживания «убей – или будешь убит») и спровоцировать интенсивный, неконтролируемый эмоциональный взрыв.

Я знаю один способ разорвать подобные компульсивные циклы и в процессе расширить сознание в направлении большей свободы – осознать пред-движение, прежде чем оно перерастет в полноценную последовательность движений. Это делается, чтобы погасить искру до того, как она разожжет трут, как говорится в буддийских учениях.

В прошлом я много раз гулял со своей собакой в горах Колорадо.

Паунсер, помесь динго, был наделен сильным инстинктивным стремлением преследовать оленей и других быстроногих обитателей горных лесов. Как я ни старался, не удалось нейтрализовать эту «привычку», постоянно делая ему выговор. Я пытался звать его обратно или по глупости ругал, когда он возвращался, запыхавшись после погони, и все было бесполезно. Однако если, видя впереди оленя, в тот самый момент, когда его стойка менялась (намекая на готовность рвануть вперед), я твердо, но спокойно говорил: «Нет, Паунсер. К ноге», он спокойно продолжал прогулку, с энтузиазмом шествуя рядом. Далее следует история о дерзком молодом самурае, мастере меча, и почитаемом мастере дзен.

Две стороны дилеммы

Жизненно важное умение балансировать между самовыражением и сдержанностью требует, чтобы мы, испытывая сильное эмоциональное чувство, не обязательно действовали в соответствии с ним, о чем нам рассказывает следующая поучительная история.

Молодой, дерзкий самурай, в совершенстве владевший мечом, обратился к почитаемому мастеру дзен с требованием: «Я хочу знать правду о существовании рая и ада».

Мастер в ответ мягко поинтересовался: «Как так получилось, что такой уродливый и бесталанный человек, как ты, смог стать самураем?»

Разгневавшись, молодой самурай немедленно выхватил меч и занес его, готовый ударить старика и разрубить пополам. Без тени страха, не теряя спокойствия, мастер дзен взглянул на него и тихо произнес: «Это ад». Самурай замер с занесенным мечом. Затем руки опустились, словно плети, а сердитый взгляд смягчился. Он погрузился в размышления. Вложил меч обратно в ножны и почтительно поклонился учителю. «А это, – снова так же спокойно заговорил учитель, – рай».

Здесь самурай, занесший меч на пике чувства ярости (в момент перед исполнением заранее подготовленного действия), учится сдерживать ярость вместо того, чтобы бездумно выражать ее. Воздерживаясь (под чутким руководством мастера) от обычного эмоционального самовыражения – нападения, он превратил «ад» гнева в «рай» умиротворения.

Здесь можно порассуждать, какие подсознательные мысли (и образы) возникали у самурая в ответ на провокацию мастера. Возможно, самурай был поражен и поначалу даже согласился с характеристикой, что он уродлив и бесталанен. Сильная реакция на оскорбление (как можно предположить) могла быть обусловлена пережитыми в детстве унижениями со стороны родителей, учителей и других людей. Возможно, он вспомнил, как его стыдили перед всем классом. И тут же появляется «встречная мысль» – никто больше не посмеет так его называть и заставлять чувствовать себя маленьким и никчемным. Эта мысль и связанная с ней (внутренняя) картинка вкупе с мгновенным физическим ощущением ошеломления вызвали ярость, которая повела его по компульсивному, накатанному пути к погибели. Так было, по крайней мере, пока «дзен-терапевт», на самом пике ярости, не удержал его от привычного выражения «защитной» эмоции (на самом деле это защита от снедавшего его чувства никчемности и беспомощности), заставив осознать реальную силу и сложить оружие.

В примерах с Паунсером и мастером дзен выбор был сделан в критический момент непосредственно перед атакой. Благодаря мудрому вмешательству мастера дзен самурай сдержался и почувствовал, что готовится нанести удар мечом. В этом напряженном состоянии он сделал паузу и смог обуздать и преобразовать неистовую ярость в интенсивную энергию и состояние ясности, благодарности, присутствия и благодати. Именно способность сдерживать сильные эмоции позволяет человеку творчески направить заключенную в них энергию в нужное русло. Сдерживание (соматическое воплощение фрейдовской «сублимации») выигрывает нам время и, благодаря самосознанию, позволяет отделить то, что мы воображаем и о чем думаем, от физических ощущений. И эта секундная сдержанность, как мы только что видели, и есть разница между раем и адом. Если сохраняем «творческий нейтралитет», мы начинаем избавляться от эмоционального принуждения реагировать так, словно жизнь зависит от реакций, которые по большей части неуместны. Отделение ощущения от образа и мысли – это то, что позволяет рассеять сильно заряженные эмоции и плавно трансформировать их в шкалу чувств, основанных на ощущениях. Это совсем не то же самое, что подавлять их. Для всех нас, и особенно для человека травмированного, способность трансформировать «негативные» эмоции страха и гнева и составляет разницу между раем и адом.

Силу и устойчивость эмоциональных компульсий (отыгрывание гнева, страхов, стыда и горя) не следует недооценивать. К счастью, существуют практические средства против этого каскада страданий. Осознавая тело, можно «деконструировать» эмоциональные фиксации. В качестве отступления взглянем на внутреннюю работу мозга по мере того, как освобождаемся от тирании обусловленных эмоций, таких как страх и ярость. Тонкая полоска мозговой ткани, отвечающая за сознание, находится в префронтальной коре, передней части лобных долей. В частности, здесь два участка. Тот, который расположен сбоку, называется «дорсолатеральной префронтальной корой». Эта часть определяет сознательное отношение к внешнему миру. Вторая часть, расположенная ближе к середине, называется «медиальной префронтальной корой». Это единственная часть коры головного мозга, способная, по-видимому, изменять реакцию лимбического, или эмоционального, мозга – особенно миндалевидного тела, отвечающего за интенсивные эмоции выживания. Медиальная префронтальная кора (в частности, островковая доля и поясная извилина) получает прямые сигналы от мышц, суставов и внутренних органов и регистрирует их в сознании. Осознавая эти интероцептивные ощущения (то есть отслеживая телесные ощущения), можно получать доступ к эмоциональным реакциям и изменять их, тем самым соединяясь с истинным «Я».

Первый шаг в процессе – отказ поддаваться соблазну (содержанию) наших негативных мыслей или сильному побуждающему воздействию эмоций и возврат к основным физическим ощущениям. Поначалу это может тревожить и даже пугать. В основном так происходит потому, что для нас это ново – мы привыкли к вторичным, привычным эмоциям страдания и к (негативным) повторяющимся мыслям. Мы также привыкли искать источник дискомфорта вне нас самих. Мы просто не привыкли воспринимать что-либо таким, какое оно есть, не включая при этом анализ или оценочные суждения. По мере того как связка «ощущение-мысль-эмоция» распадается, переживание собственного опыта движется вперед, к более тонким и свободным контурам чувств. Юджин Джендлин, создатель термина «телесно-ощущаемый смысл», очень просто передает это, когда говорит: «Никогда и ничто из того, что ощущается нами как неприятное, не бывает последним ощущением». Данный эмпирический процесс включает способность сдерживать эмоцию, не позволяя ей проявляться в привычном виде. Это сдерживание ни в коей мере не является актом подавления. Скорее способом формирования вместилища большего размера – сосуда для нашего опыта, который позволял бы удерживать и дифференцировать ощущения и чувства. Эмоциональное самовыражение часто становится способом «снять» испытываемое напряжение, при этом не трогая более глубокие чувства. Это похоже на то, как чайник со свистком выпускает пар, что на самом деле не оказывает существенного влияния на его способность содержать возбужденный заряд (в виде пара). С другой стороны, если представить прочный резиновый шар, наполняемый паром, вы увидите, что размер пузыря увеличивается по мере увеличения «заряда», чтобы его вместить. При сдерживании эмоции на уровне ощущений приобретают другой «контур», при котором чувства становятся мягче и трансформируются в более глубокое, чувственное осознание того, что «все в порядке». В этом суть эмоциональной саморегуляции, самопринятия и перемен.

Возьмем для примера гнев. Чувство гнева проистекает из (постурального) намерения наброситься и ударить. Однако если начать нападать – бить, пинать, рвать, кусать, – чувство гнева быстро трансформируется в чувство удара, пинания и пр. Другими словами, вопреки распространенному мнению, в процессе исполнения действия, к которому вы готовились, лежащие в основе чувства ослабевают, если не пропадают вовсе. Так, например, когда мы плачем, печаль часто «волшебным образом исчезает». Однако это может быть больше похоже на то, как если бы чайник просто выпускал пар, не меняя лежащую в основе этого печаль. Некоторые виды «экспрессивной» терапии могут попасть в эту ловушку, пытаясь осушить эмоциональное болото, чрезмерно увлекшись привычным методом дренажа. При этом, если прикоснуться к самым глубоким источникам печали, можно увидеть затаившуюся одинокую слезинку.

Что касается гнева, вспомните случай, когда погрозили кулаком другому человеку или сами оказались реципиентом подобного поведения. Был ли это момент, когда вам действительно требовалось защитить себя, или, скорее, это способ выпустить пар или запугать другого? Такого рода запугивание часто встречается при домашнем насилии. Как повлияли ваши действия на поведение другого человека, а его поведение – на ваше? В любом случае, когда мы позволяем себе поддаться безудержному эмоциональному самовыражению, в нас может произойти фактическое отделение от того, что мы чувствуем. Мы становимся заложниками привычных эмоций, не осознавая, что их трансформация возможна, если мы сознательно сдерживаем их и сопротивляемся тому, чтобы они были компульсивно запущены в фазу экспрессии. Самурай утратил ложное «Я» и обрел спасение благодаря кратковременной паузе.

Сдерживание дает возможность выбора между несколькими возможными реакциями, в то время как раньше это были лишь реакции страха, ярости, стремление защититься и беспомощность. В первобытной жизни нам требовалось быстро оценить, является ли человек, встреченный нами в лесу, другом или врагом, безопасен он для нас или опасен. Будет ли нападать? Должны ли мы нападать первыми, чтобы защититься, или лучше тихо отойти в сторону? Однако в наше время все чаще приходится прибегать к социальным навыкам, чтобы определить: нравится нам этот человек или нет и что он для нас значит? Вместо того чтобы вступать в кулачную схватку, мы, как правило, сначала пытаемся пообщаться с человеком; можно постараться «обезоружить» его искренней улыбкой. Мы действуем не под влиянием эмоций, а скорее руководствуемся ощущаемыми чувствами – нравится или не нравится? И самое главное, мы делаем это до того, как начнем непосредственно действовать, – до того, как, например, разразимся гневными словами. Таким образом, мы повышаем способность определять приоритетность возможных двигательных действий; мы можем выбирать, какие действия при данных условиях наиболее подходящие.

Что чувства делают для нас

С биологической точки зрения выражение эмоций служит, прежде всего, жизненно важной сигнальной функцией. Так, например, когда мы напуганы, лицо и поза дают окружающим понять, что мы чувствуем опасность, таящуюся где-то в лесу или кустах. Когда на Олимпийских играх в Атланте в 1996 году взорвалась бомба, выражение лица пловчихи Джанет Эванс – «олень в свете фар», «заберите меня отсюда» – стало сигналом для всех (и на стадионе, и смотревших по телевизору) об опасности. Если бы она побежала с места происшествия, вполне вероятно, многие последовали бы ее невербальному указанию. Выражение страха на ее лице ни с чем не спутаешь. Глаза широко раскрыты, брови приподняты. Рот полуоткрыт, уголки губ сильно опущены, уши словно подались назад.

Стадо пасущихся маралов, за которым, медленно приближаясь, наблюдает волчья стая, использует собственный метод. Даже зная о присутствии хищников, маралы продолжают пастись – пока один из их членов не почувствует, что волк проник за периметр условной линии «готовность к нападению». Всхрапнув и замерев, он тем самым подает остальным сигнал последовать его примеру и затем вместе броситься в безопасное место.

Однако страх нередко может вызвать панику. Люди часто получают травмы или умирают из-за того, что остаются в оцепеневшем состоянии «оленя в свете фар». Эмоции в этом случае, безусловно, нельзя назвать адаптивными. Если мы оцепенеем, переходя улицу или ведя машину, катастрофа практически неминуема. Аналогичным образом тошнота и сопровождающее ее чувство отвращения сигнализируют и нам самим, и окружающим о том, что проглоченное вещество употреблять в пищу не следует. Однако такая реакция контрпродуктивна (даже пагубна), когда речь идет о чьем-то постоянном поведенческом паттерне по отношению к еде, которая испорченной не является. Подобного рода неадекватные реакции способны проявляться и по отношению к другим людям. Отвращение, как привычная реакция на соответствующее сексуальное прикосновение или теплые объятия, может разрушить отношения и даже жизнь человека.

Еще один пример эмоционального оповещения – плач ребенка. Это призыв к вниманию матери и вопль о жизни или смерти, поскольку, если ребенку не удастся заставить ее помочь ему, может случиться непоправимое. Младенец подает отчетливый сигнал о потребности, необходимой для сохранения его жизни, и звук этот таков, что мать не может его проигнорировать. Однако когда, став взрослыми, мы плачем из-за того, что нас бросили, жалобный плач мало помогает вернуть любимого человека, полюбившего другого. На самом деле, укоренившееся в нас горе может лишить нас энергии и помешать двигаться дальше по жизни, а также налаживать связи с новыми людьми. Во всех трех приведенных случаях жизнь поддерживается сигнальной функцией эмоций, однако польза может сводиться на нет вследствие неослабной и неуместной перманентности.

Похоже, мы сталкиваемся с неразрешимым противоречием. В случае утраты может случиться, что, только преодолев (прочувствовав) горе, удастся обрести терпимость и мужество, которые позволят снова полюбить, при этом в нас сохранится неотступное осознание, что время может присвоить себе и новую любовь. Точно так же определенное количество гнева способно помогать устранять препятствия в жизни, в то время как компульсивный, взрывной гнев почти всегда разрушает отношения, влияя на наше стремление к тому, чего мы действительно хотим и в чем нуждаемся в жизни. Это часто ставит даже боксера или солдата в неловкое положение. Для разрешения очевидного парадокса нужно прежде всего понять: эмоции (которые являются реактивными) и чувства (которые основаны на динамических внутренних ощущениях) – это совершенно разные вещи. Они различаются по функциям и по тому, как окрашивают нашу жизнь.

С функциональной точки зрения телесно ощущаемые чувства – это компас, который мы используем, чтобы ориентироваться в жизни. Они позволяют определить ценность тех вещей, к которым мы должны приспособиться или которые должны включить в жизнь. Наше влечение к тому, что поддерживает нас, и наше избегание того, что вредно, – вот суть функции наших чувств. Все чувства восходят к древним предшественникам – приближению и избеганию; они в различной степени позитивны или негативны.

Чувства, основанные на ощущениях, определяют адаптивную реакцию и ее (оцененную) ценность. Эмоции, с другой стороны, возникают именно тогда, когда поведенческая адаптация (основанная на этих оценках) не удалась! Вопреки тому, что думали Дарвин и Джеймс, страх – это не то, что побуждает к бегству; и точно так же страх не рождается оттого, что мы убегаем от источника угрозы. Человек, свободно убегающий от угрозы, не испытывает страха. Он чувствует опасность (избегание), а затем испытывает действие бегства. Страх есть тогда, когда побегу что-то воспрепятствовало. Точно так же мы испытываем гнев, когда не можем нанести удар врагу или иным образом успешно разрешить конфликт. Я не жду, что вы примете это утверждение как истину, прошу лишь сохранять непредвзятый пытливый ум. Вы можете спросить: а что произошло с нашими инстинктивными эмоциями, описанными Дарвином? Ответ заключается в том, что они все еще существуют. Однако важнейшие промежуточные этапы, которые Дарвин не смог распознать, обнаружили позже носители его наследия – этологи.

Следующая сцена на горном лугу помогает проиллюстрировать дифференциацию чувств и эмоций. Вы неторопливо прогуливаетесь по открытому лугу, и вдруг на периферии вашего зрения появляется тень. Инстинктивно все движения замедляются (возникает ощущение испуга); вы рефлекторно приседаете, несколько согнувшись. После мгновенной «реакции остановки» голова автоматически поворачивается в направлении тени или звука. Вы пытаетесь локализовать и идентифицировать источник. Мышцы шеи, спины, ног и ступней координируются так, что все тело поворачивается, а затем вытягивается. Глаза сужаются, таз и голова смещаются горизонтально, что обеспечивает оптимальное наблюдение за окружающей обстановкой и возможность панорамного обзора. Этот первоначальный двухфазный паттерн действий – инстинктивная ориентация, которая готовит вас к гибкому реагированию на многие возможные непредвиденные обстоятельства; он создает ощущение «выжидательного любопытства». Первоначальная реакция, когда вы пригнулись и чуть присели, замерев, сводит к минимуму возможность вашего обнаружения «хищниками» и, возможно, обеспечивает некоторую защиту от падающих предметов. Однако в первую очередь это вызывает судорожный рывок, прерывающий любые задействованные на тот момент двигательные паттерны. Затем, с помощью сканирования, данный паттерн подготавливает вас к точно выверенному поведению на исследование (источников пищи, укрытия и партнера для спаривания) или защиту от хищников (воспринимается как опасность, а не как страх).

Если бы это была тень взлетающего орла, скорее всего, произошла бы дальнейшая ориентация отслеживания-исследования. Регулировка осанки и лицевых мышц координируется неосознанно. Новое чувство «заинтересованности» вкупе с контуром картинки поднимающегося орла воспринимается как чувство возбуждения. Это эстетически приятное чувство, известное как чувство радости, зависит от прошлого опыта. И оно же может определяться одной из многих мощных архетипических предрасположенностей или латентных представлений, развившихся у каждого вида за тысячелетия эволюции. Большинство коренных американцев, например, имеют совершенно особые, духовные, мистические отношения с орлом. Простое ли это совпадение, или же в структурах мозга, тела и души человеческого вида глубоко запечатлено нечто такое, что внутренне реагирует на образ орла с соответствующим волнением и благоговением? Большинство организмов обладают предрасположенностью, если не специфическими реакциями приближения/избегания, к большим движущимся контурам[125].

Если бы первоначальная тень исходила от разъяренного медведя гризли (а не от взлетающего орла), реакция была бы совершенно иной: мы бы приготовились к бегству. Джеймс обнаружил: это не потому, что мы думаем «медведь», оцениваем это как опасное и затем убегаем. Это происходит потому, что контуры и смутные очертания крупного, надвигающегося на нас животного создают особый световой рисунок на сетчатке глаза. Это стимулирует нейронную активность, которая регистрируется в филогенетически примитивных областях мозга. «Распознавание образов», в свою очередь, запускает подготовку к защитной реакции до того, как она фиксируется в сознании[126]. Эти бессознательные реакции проистекают из генетической предрасположенности (а также из результатов предыдущего личного опыта общения с подобными крупными животными). Активируются примитивные, бессознательные схемы, запускающие заранее заданные установки или тенденции к принятию защитной позы. Мышцы, внутренние органы и вегетативная нервная система совместно готовятся к бегству. Эта подготовка ощущается кинестетически и внутренне связана, в виде гештальта, с образом медведя. Подготовка к защитному движению и образ сливаются воедино и регистрируются как ощущение опасности. Движимые этим чувством, а не страхом, мы продолжаем искать дополнительную информацию (роща деревьев, скалы), одновременно обращаясь к банкам нашей наследственной и личной памяти. Вероятности просчитываются неосознанно и основываются как на опыте подобных встреч за миллионы эволюции вида, так и на том, что, по личному опыту, работает или не работает в таких случаях. Мы готовимся к следующему этапу разворачивающейся драмы. Не задумываясь, мы ориентируемся на большое дерево с низкими ветвями. Возникает желание убежать и взобраться на дерево. Если бежим, свободно ориентируясь, по направлению к дереву, возникает чувство целенаправленного бега. За стремлением бежать (ощущаемым как чувство опасности) следует успешный бег (ощущаемый скорее как спасительное бегство, чем как страх или тревога).

С другой стороны, рассмотрим ситуацию, когда побег невозможен – вы в ловушке. На этот раз вы случайно сталкиваетесь с голодным или раненым медведем, он стоит на пути и преграждает вам путь к отступлению (например, при выходе из крутого каньона). В этом случае защитная готовность к бегству, сопровождаемая чувством опасности, нарушается. Оно резко сменяется эмоциональным состоянием страха. Реакция теперь ограничивается не целенаправленным отчаянным бегством, гневом-контратакой или оцепенением-коллапсом. Последний вариант позволяет уменьшить желание медведя нападать. Если медведь не загнан в угол и не ранен, а способен четко определить, что человек беспомощен и не представляет угрозы, он обычно не нападает и продолжает идти своей дорогой.

Греческий корень немецкого слова angst (страх) несет в себе весьма содержательное значение. Он означает «крепко сжимать» или «душить». Как мы видим на культовой картине Эдварда Мунка «Крик», вся наша физиология и психика внезапно сжимаются в тревожном ужасе. Хотя страх может стать последней выживательной стратегией, он убивает жизнь. Вот что рассказывает нам Пи (в книге «Жизнь Пи») об этой «ахиллесовой пяте»:

Он – единственный настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь. Он – хитроумный, коварный противник, уж я-то знаю. Ему неведомы приличия, законы, традиции, он беспощаден. Страх выискивает у вас самое слабое место – и находит его легко и точно… На вашу сторону встает разум. И вы снова обретаете уверенность в себе. Разум сполна вооружен самыми современными технологиями борьбы. Но, к вашему удивлению, невзирая на тактическое превосходство и число былых безоговорочных побед, разум терпит поражение. Вы чувствуете, как теряете силы и твердость духа. Тогда-то тревога и перерастает в страх. Вслед за тем страх овладевает всем вашим телом – а это уже сигнал, что с вами далеко не все в порядке. Дыхание превращается в птицу, взмахнувшую крыльями и улетевшую прочь, живот – в змеиное гнездо. Язык падает замертво, как опоссум, а зубы начинают отбивать дробь, словно ретивые скакуны. Уши глохнут. Мышцы дрожат, точно в лихорадке, колени ходят ходуном, словно в пляске. Сердце разрывается, сфинктер расслабляется. То же и с остальными частями тела. Каждая клеточка так или иначе распадается. Только глаза не сдают. Они всегда внимательно выслеживают страх. [Они постоянно находятся в поиске новых объектов страха.]

Вспомните историю Шэрон (в главе 8). Это женщина, пережившая ужасный опыт 11 сентября 2001 года, работая на восьмидесятом этаже Всемирного торгового центра. Во время сеанса я постепенно вел клиентку через переживание того, как сотрудник администрации вел ее вниз по лестнице, и на семидесятом этаже она наткнулась на запертую дверь. Когда она внезапно оказалась в ловушке и не имела возможности совершить побег, ее сковал страх. Работая над этим опытом, восстановившим беговые рефлексы, она открыла глаза (ближе к концу сеанса), посмотрела на меня и сказала: «Я думала, именно страх помогает преодолевать трудности… но это не так… Это нечто более мощное, нечто гораздо большее, чем страх… Это нечто, что превосходит страх». Какую глубокую биологическую истину она раскрыла этими словами!

Итак, чувство опасности – это осознание оборонительной позиции. Оно подготавливает нас к самозащите с помощью бегства или маскировки. Важно, что, когда агрессия не пресекается, а четко направлена на объект угрозы, мы не чувствуем гнева, вместо этого испытывая чувство активной, наступательной защиты, воинственности и самоутверждения, принимая соответствующую позу. Гнев – это пресеченная агрессия, в то время как (ничем не сдерживаемая) агрессия – воплощение самозащиты. Здоровая агрессия направлена на то, чтобы получить необходимое и защитить то, что у вас есть. Это хорошо видно на примере поведения соседских собак. Собака 1 находится дома, в своем дворе, а затем появляется собака 2. Обе поднимают заднюю лапу и помечают мочой границу территории. Если каждая останется на своей стороне, проблем не возникнет. Однако если собака 2 нарушит помеченную границу, собака 1, вероятно, начнет задними лапами рыть грязь в качестве предупредительного залпа. Если собака 2 примет во внимание сигнал, ситуация снова успокоится. Однако если собака 2 сигнал проигнорирует, то собака 1, скорее всего, начнет рычать. Наконец, если собака 2 продолжит упорствовать в своем поведении, последует жестокая кусачая атака.

Подводя итог, можно сказать: только когда обычная ориентация и методы защиты не помогают разрешить ситуацию, в дело вступают беспорядочное бегство, паралич или коллапс. Ярость и ужас-паника вторичные эмоциональные состояния тревоги, возникающие в том случае, когда процессы ориентации и готовности к бегству или нападению (которые первоначально воспринимались как опасность) не увенчались успехом. Это происходит лишь тогда, когда первичная агрессия не разрешает ситуацию, блокируется или подавляется.

Изменить то, как мы чувствуем

Одним унылым дождливым январским днем на теплых, кое-где покрытых плесенью стеллажах библиотеки для выпускников в Беркли я перебирал бесчисленные книги по теории эмоций. Это было задолго до появления компьютеров и Google, и моя стратегия поиска заключалась в том, чтобы найти в этих литературных катакомбах нужный стеллаж, а затем провести день, просматривая соответствующие материалы. Казалось, что количество теорий эмоций приблизительно равно количеству их авторов. С помощью эвристической «поисковой системы» я наткнулся на настоящее сокровище – провидческую работу женщины по имени Нина Булл. Эта книга под названием «Теория эмоций» (Attitude Theory of Emotion) прояснила то, что я наблюдал у первых клиентов. Она дала мне четкое концептуальное представление о процессе эмоционального изменения.

Работая в Колумбийском университете в 1940-х и 1950-х годах, Булл провела выдающиеся исследования в эмпирических традициях Уильяма Джеймса. В ходе исследований испытуемых вводили в легкий гипнотический транс и в этом состоянии внушали различные эмоции. К ним относились отвращение, страх, гнев, депрессия, радость и триумф. Были учтены самоотчеты испытуемых. Кроме того, разработали стандартную процедуру, согласно которой за субъектами исследования наблюдали другие экспериментаторы. Этим наблюдателям вменялось замечать и фиксировать изменения в постурах испытуемых. Постуры, о которых сообщали сами испытуемые и которые наблюдали экспериментаторы, удивительным образом совпадали. Паттерн отвращения, например, сопровождался внутренними ощущениями тошноты – позывами к рвоте, при этом человек отворачивался. Паттерн в целом был обозначен как «отвращение» и мог варьироваться по интенсивности от более легкой формы неприязни до почти неудержимого желания отвернуться и извергнуть содержимое желудка. Последняя реакция может быть расценена как попытка избавиться от чего-то токсичного или как средство против того, чтобы человека «кормили» чем-то, что ему не нравится. Подобное наблюдается, например, когда над детьми издеваются или заставляют делать что-то против их воли – что-то, чего они не могут «переварить». Это может быть что угодно – от принудительного кормления из бутылочки до принудительной фелляции или зачастую чего-то такого, что они не могут переварить в переносном смысле[127].

Булл проанализировала реакцию страха и обнаружила, что та состояла из аналогичного стремления избегать или убегать и проявлялась как напряжение всего тела или замирание. Также было отмечено, что испытуемые часто сообщали о желании убежать при одновременно ощущаемой неспособности двигаться. Такая противонаправленность побуждений к действию приводила к параличу всего тела (в меньшей степени выраженному в области головы и шеи). Однако отворачивание, наблюдаемое при реакции страха, отличалось от отворачивания при отвращении. При страхе появлялся дополнительный компонент – человек, как правило, поворачивался к потенциальным ресурсам безопасности и защиты.

Булл выяснила, что эмоция гнева включает фундаментальный внутренний раскол. С одной стороны, присутствовало первичное побуждение к нападению, что проявлялось в напряжении спины, рук и сжатии кулаков (как при подготовке к нанесению удара). С другой, наблюдался сильный вторичный компонент – напряжение челюсти, предплечья и кисти. Испытуемые сами сообщали об этом, а экспериментаторы наблюдали, трактуя данные проявления как способ контроля и подавления первичного импульса к удару.

Кроме того, в этих экспериментах изучались телесные аспекты грусти и депрессии. В сознании испытуемых депрессия характеризовалась как хронически подавляемое побуждение – как что-то, чего они хотят, но не могут выполнить или достичь. Эти состояния часто сопровождались чувством «усталости и тяжести», головокружением, головной болью и неспособностью ясно мыслить. Исследователи наблюдали ослабление позывов к слезам (будто их подавляли), а также сгорбленную позу, свидетельствующую о поражении и очевидной инертности и апатичности.

Мы все признаем, что существует фундаментальная разница между негативными и позитивными эмоциями. Когда Булл изучала паттерны восторга, триумфа и радости, она заметила: эти позитивные аффекты (в отличие от негативных – депрессии, гнева и отвращения) не имели сдерживающего компонента; они переживались как чистое действие. Испытуемые, чувствовавшие радость, сообщали о «расширении в груди», которое ощущали как подъем и которое сопровождалось свободным глубоким дыханием. В наблюдениях за постуральными изменениями отмечались высоко поднятая голова и выпрямление позвоночника. Эти тесно взаимосвязанные действия и ощущения способствовали более свободному дыханию. Большинство испытуемых, испытывавших радость, сообщали, что чувствуют себя «готовыми к действию». Эта готовность сопровождалась энергией, целеустремленностью и оптимизмом в отношении достижения целей.

Понимание противоречивой основы негативных эмоций и их структурного контраста с эмоциями позитивными важно для понимания обретения целостности. Все изученные негативные эмоции состояли из двух противоречивых импульсов: один побуждал к действию, другой препятствовал этому действию. Кроме того, когда испытуемый «погружен» в состояние радости с помощью гипнотического внушения, контрастное настроение (например, депрессия, гнев или печаль) не могло быть вызвано, пока не изменена поза (радости). Верно и обратное: когда испытуемого вводили в состояние печали или депрессии, он не мог почувствовать радость, пока предварительно не изменяли позу.

Реакции лицевых мышц, дыхания и осанки, сопровождающие положительные аффекты, противоположны тем, что наблюдаются при депрессии. В этой истине есть своя трогательность и горечь, раскрытые много лет назад в простом диалоге между Чарли Брауном и Люси (из комикса Чарльза М. Шульца Peanuts). Во время совместной прогулки Чарли, ссутулившись и шаркая ногами, жалуется на депрессию. Люси предлагает ему попробовать выпрямиться, на что Чарли отвечает: «Но тогда у меня пропадет повод жаловаться на депрессию», – и продолжает путь, сутулясь, обреченный и повергнутый в прах. А что же делать нам, если нет вечно бдительной Люси, способной прямо указать на очевидное? Как бы ни была права Люси в метафорическом смысле, изменение настроения нельзя свести к простому добровольному изменению позы (например, принятие гордой позы военного генерала). Изменение психологического настроя человека – гораздо более сложный и тонкий процесс, в основе своей включающий спонтанное и подсознательное изменение позы посредством осознания своего тела.

Масштабная работа психолога Пола Экмана подтверждает роль выражения лица в формировании эмоциональных состояний. Он обучил ряд испытуемых сокращать лишь те мышцы, сокращение которых наблюдал во время выражения определенной эмоции. Примечательно, что, когда испытуемым удавалось выполнить задание (без указания, какие эмоции они имитировали), они часто испытывали эти чувства, в том числе соответствующие состояния вегетативного возбуждения.

В ходе необычного эксперимента Фриц Страк из Вюрцбургского университета, Германия, предложил двум группам людей оценить, насколько забавными им показались те или иные карикатуры. В первой просили при этом держать карандаш между зубами, не касаясь его губами. Эта процедура заставила их улыбнуться (попробуйте сами). Вторую группу попросили держать карандаш губами, на этот раз не используя зубы. Это заставило их нахмуриться.

Результаты подтвердили выводы Экмана, показав, что эмоции, которые испытывают люди, связаны с выражением лиц. В экспериментах Страка даже те, у кого улыбка была вызвана искусственно, чувствовали себя счастливее и находили карикатуры более смешными, чем те, кто был вынужден хмуриться.

Есть еще более причудливые эксперименты. Ричард Вайзман на одном юмористическом веб-сайте опубликовал серию шуток. Основной шаблон состоял в том, что в поле пасутся две коровы. Одна говорит: «Му», а другая отвечает: «Я как раз собиралась это сказать». Когда эту шутку переделывали с участием разных животных, самой смешной была история о двух утках в пруду. Одна из уток говорит: «Кряк», а другая отвечает: «Я как раз собиралась это сказать». Особенно забавным людям казался звук «к», который слышался в словах «кряк» (quack) и «утка» (duck). И снова, возможно, именно положение лицевых мышц (как в эксперименте с карандашом) вызвало особенную радость.

Николаас Тинберген в своей речи по случаю получения Нобелевской премии, озаглавленной «Этология и болезни, вызванные стрессом», описал и превознес благотворное воздействие метода коррекции осанки, называемого методом Александера. И он, и его семья, проходившие курс лечения у Александера, почувствовали, что сон значительно улучшился, кровяное давление стабилизировалось, появилась бодрость, возросла устойчивость к общему стрессу. Другие известные ученые и просветители также писали о пользе методики. Среди них были Джон Дьюи, Олдос Хаксли, такие ученые, как Дж. Когхилл, Рэймонд Дарт и даже великий физиолог, лауреат Нобелевской премии сэр Чарльз Шеррингтон. Хотя восхищение со стороны столь выдающихся личностей соблазнительный фактор, оно вряд ли может сойти за строгое научное доказательство. С другой стороны, маловероятно, что все люди с таким высоким уровнем интеллекта могли быть одурачены.

Ф. М. Александер и Нина Булл осознали, какую важную роль играет телесное напряжение в поведении человека. Александер, актер шекспировского репертуара австралийского происхождения, сделал открытие совершенно случайно. Однажды, исполняя роль Гамлета, он потерял голос. Пришлось обратиться за помощью к лучшим врачам Австралии. Когда те не помогли, он в отчаянии отправился к самым влиятельным врачам Англии. Не имея возможности вылечиться и учитывая, что актерское мастерство – его единственная профессия, Александер вернулся домой в полном отчаянии.

Как гласит история, голос вернулся спонтанно, но затем снова пропал. Александер начал рассматривать себя в зеркале в надежде, что сможет заметить что-то, что соотносилось бы с состоянием голоса. И заметил: возвращение голоса было каким-то образом связано с осанкой. После многочисленных наблюдений он сделал поразительное открытие: существуют совершенно разные позы – одни связаны с голосом, другие – с его отсутствием. К своему удивлению, он обнаружил, что поза, связанная с сильным голосом и отчетливой артикуляцией, казалась ему неправильной, в то время как поза, соответствующая слабому голосу или его отсутствию, ощущалась как правильная. Александер придерживался этого метода наблюдения в течение почти девяти лет и пришел к выводу: поза, соответствующая немоте, комфортна лишь потому, что ощущается знакомой, в то время как поза, соответствующая наличию сильного голоса, некомфортна потому, что ощущается незнакомой. Александер выяснил, что напряжение определенных мышц может вызывать передавливание оси голова-шея-позвоночник, что приводит к проблемам с дыханием и, как следствие, к потере голоса. Уменьшение напряжения этих мышц уменьшит и давление, что позволит позвоночнику вернуться к естественному, полностью выпрямленному положению. Осознание этого несоответствия позволило Александеру излечиться от недуга. Таким образом, благодаря улучшению взаимодействия разума и тела он смог в значительной степени вернуть естественную легкость движений, что привело к экономии усилий, а также к повышению тонуса. Поняв, что у него есть все предпосылки для новой карьеры, Александер оставил актерскую деятельность и начал работать с коллегами-актерами и вокалистами, у которых были похожие проблемы. А еще с музыкантами, чьи тела были скрючены и испытывали боль от напряженных поз, которые, по их мнению, требовались для игры на их инструментах. Великий скрипач Иегуди Менухин был одним из его учеников. Многие известные поп-звезды и актеры, в том числе Пол Маккартни, Стинг и Пол Ньюман, проходили курс лечения по методу Александера и не скупились на хвалебные слова. Однако даже сегодня этот метод остается довольно малоизвестным, отчасти потому, что требует тщательного изучения[128].

Терапевтический метод Александера (описанный в его книге «Как использовать себя» (The Use of the Self)) состоит из очень деликатных манипуляций, направленных сначала на исследование себя, а затем на коррекцию. По сути, это перевоспитание всей мышечной системы человека. Лечение начинается с головы и шеи, а затем распространяется на другие области тела. Он обнаружил, что не существует такого понятия, как правильное положение, но есть правильный вектор.

Теперь объединим наблюдения Александера (о влиянии положения тела на функции организма) с мудрым замечанием Люси о причинах ненужных страданий Чарли Брауна. И здесь мы приходим к глубокому пониманию роли самоосознания тела в процессе трансформации. Прямой и эффективный способ изменения функциональности и настроения человека – изменение постурального положения и, следовательно, изменение проприоцептивной и кинестетической обратной связи с мозгом. Напомним: медиальная префронтальная кора (получающая большую часть информации от организма) является единственной областью неокортекса, которая способна изменять лимбическую систему и, соответственно, эмоциональное состояние. Следовательно, осознание телесных ощущений имеет решающее значение для изменения функциональных и эмоциональных состояний. Нам еще раз напоминают: именно благодаря осознанному восприятию внутренних ощущений можно укротить гложущих нас драконов негативных эмоциональных состояний. Вспомните, как, вместо привычного выражения ярости, личный ад самурая был остановлен, разоблачен и доведен до сознания благодаря безупречному расчету мастера дзен. И только когда дерзкий самурай научился всего на мгновение сдерживаться и «вникать» в себя, он смог превратить гнев в блаженство. Такова алхимия эмоциональной трансформации.

Постура: примиряя эмоции и чувства

Как же постура, или положение тела в пространстве, влияет на настроение человека и приводит к долговременным изменениям? Вспомните, как Нина Булл продемонстрировала, что сильные эмоции возникают тогда, когда эмоциональное действие сдерживается. Или, говоря иначе, именно сдерживание позволяет положению тела стать осознанным и в дальнейшем превратиться в чувство-осознание. Это частично согласуется с утверждением известного невролога Антонио Дамасио, что эмоции «порождают телесную осознанность». Эта точка зрения согласуется и с периферийной теорией эмоций Уильяма Джеймса, согласно которой «мы испытываем страх, поскольку убегаем от медведя». Однако, как мне кажется, оба упустили из виду то, что глубоко осознала Нина Булл, – между выражением эмоций и их чувственным восприятием существует взаимосвязь. Когда мы «бездумно» выражаем эмоции, это именно то, что мы на самом деле и делаем. Эмоциональная реактивность почти всегда препятствует осознанному восприятию. С другой стороны, сдерживание эмоционального импульса позволяет осознать лежащую в его основе постуральность. Следовательно, сдерживание превращает чувство в осознанность. Изменения происходят только там, где есть осознанность, а осознанность возникает лишь там, где есть телесные ощущения (то есть осознание положения тела).

Глубоко чувствующий человек вовсе не тот, кто привычным образом дает выход гневу, страху или печали. Мудрые и удачливые люди переживают эмоции в тишине внутреннего мира, учатся на своих чувствах и руководствуются ими, действуя интуитивно и разумно. Кроме того, они делятся чувствами, когда это уместно, а также чутко реагируют на чувства и потребности других. И, разумеется, поскольку все же являются людьми, они время от времени выходят из себя; однако ищут причину данных взрывов в первую очередь не в других, а в дисбалансе или беспокойстве внутри них самих.

Хотя физические чувства и количественно и качественно отличаются от эмоций, в конечном счете и те и другие имеют свое происхождение в инстинктах. Пять категориальных эмоциональных инстинктов, описанных Дарвином, – страх, гнев, печаль, отвращение и радость. Однако чувства, как результат осознания телесной постуральности, практически безграничны и к тому же способны смешиваться друг с другом. Здесь мы можем упомянуть горько-сладкую тоску по отсутствующему другу или тихую радость по поводу непосредственности ребенка. Дарвиновские эмоции соответствуют определенным инстинктам, в то время как чувства выражают смешение (чувственно-обоснованных) нюансов и комбинаций. Кроме того, телесные ощущения отражают взаимосвязь между объектом или ситуацией и нашим благополучием. В этом смысле они представляют собой разработку базовых аффективных схем приближения и избегания. Чувства – основной способ, которым мы прокладываем дорогу в этом мире. Напротив, эмоциональные состояния (фиксированные) возникают из-за неудовлетворенных побуждений или из-за крайней необходимости мобилизоваться в чрезвычайных ситуациях (бить/бежать/замереть). Учитывая малочисленность саблезубых тигров, эта критическая реакция в качестве последнего средства выживания редко имеет смысл в современной жизни. Однако мы вынуждены сталкиваться со множеством самых различных угроз: автомобили, мчащиеся на повышенной скорости, чрезмерно ретивые хирурги, для борьбы с которыми нам не хватает современных, эволюционно обоснованных протоколов.

Эмоции – наши постоянные спутники, они как обогащают нашу жизнь, так и отвлекают от нее. То, как мы ориентируемся в лабиринте эмоций, – определяющий фактор нашей жизни, к лучшему это или к худшему. Вопрос, при каких условиях эмоции становятся адаптивными и, наоборот, когда превращаются в дезадаптивные? В целом чем больше эмоция имеет характер шока или взрыва или чем больше подавляется, тем более дезадаптавной становится. Действительно, часто эмоция зарождается как полезная, а затем, поскольку мы подавляем ее, оборачивается против нас в виде физических симптомов или запоздалого и гипертрофированного взрыва. Гнев и обида, когда их отрицают или подавляют, могут вырасти до взрывоопасного уровня. Здесь уместно вспомнить популярное выражение: «То, чему мы сопротивляемся, продолжает существовать». Какими бы разрушительными ни были эмоции, их подавление лишь усугубляет проблему. Однако следует отметить разницу между пресечением/подавлением и воздержанием/сдерживанием, весьма существенную, хотя и трудноуловимую. Вспомните, как воин-самурай деликатно, но решительно сдержал желание нанести удар, что позволило ему ощутить (прежнюю) убийственную ярость просто как чистую энергию – и в конечном счете как блаженство от ощущения себя живым.

Как известно всякому успешному родителю, эта стратегия хорошо работает с детьми. Вместо того чтобы подавлять гнев ребенка, вырабатывая тем самым привычку к подавлению, эти родители помогают ему, обеспечивая своевременное прерывание, и при этом дают ему возможность почувствовать свой гнев и осознать свои потребности и желания. Вот что такое здоровая агрессия. С другой стороны, у нас есть снисходительный родитель, позволяющий ребенку терять контроль и впадать в истерику, как это собирался сделать самурай с возможными летальными последствиями. Однако правильные родители направят агрессию ребенка в полезное русло. Они делают это, позволяя ему почувствовать свой гнев, а затем помогая понять, из-за чего он злится.

Если эмоции не бьют через край, они, при определенном подходе, могут направлять поведение к позитивным целям. Вот пример, с которым большинство может себя отождествить. Боб приходит домой с работы и обнаруживает бардак. Он в ярости, хочет накричать на Джейн и детей, но сдерживает гнев. Перед сном он не может расслабиться, у него начинается острый приступ рефлюкс-эзофагита. Его жена, у которой тоже был тяжелый день, хочет поговорить с мужем. Она хочет, чтобы он рассказал что-нибудь о своем дне или о том, как себя чувствует, и спрашивает, все ли в порядке. Он произносит: «Я просто устал», – и чувствует резкий, кислый, обжигающий вкус желудочного сока в горле. Джейн возмущается, обвиняя супруга в том, что он холодный и отстраненный. Затем жалуется, что не может понять, где он витает; «не чувствует его». Боб замыкается еще больше.

Как вариант, между ними может возникнуть перепалка, во время которой она припомнит то, что он сделал, расстроив ее, два года назад… На это обвинение он ответит, что даже не помнит, о чем она; и, как ему кажется, этого вообще никогда не было. «Что с тобой не так?» – бормочет он себе под нос. Он не знает, что, (1) когда женщина эмоционально заводится, она остается в состоянии стресса гораздо дольше, чем мужчина. У женщины дольше сохраняется учащенное сердцебиение, лихорадочные мысли постоянно вертятся вокруг одного и того же. И (2) среди лихорадочных мыслей Джейн пытается найти объяснение бешеному сердцебиению, полагая: если найти причину (определив ее как реальную внешнюю угрозу – как и задумано биологически), удастся успокоиться. Просматривая банки памяти в этом активированном состоянии, она натыкается на то время, когда (как она почувствовала) Боб причинил ей боль. Ухватившись за это «объяснение» своего страдающего состояния, она чувствует необходимость действовать в соответствии с ним, «бросая его Бобу в лицо». Таким образом, Джейн делает то, к чему вынуждает ее физиология, а с его точки зрения, «она обвиняет его ни за что». Этот «танец с саблями» усиливает бурлящий гнев мужа и готовность защищаться. Сцепившись в смертельной схватке, оба тянутся за валиумом. Когда валиум (который расслабляет мышцы) начинает действовать, они чувствуют себя лучше – обоим кажется, что ссора произошла из-за пустяка. Боб надеется, что завтра все начнется с чистого листа, а Джейн недоумевает, с какой стати приплела событие двухлетней давности, тем самым огорошив Боба. Однако, проснувшись на следующее утро, супруги чувствуют себя далекими друг от друга – физически, эмоционально, психологически и духовно. Более того, исследования показывают, что такого рода неразрешенные конфликты ослабляют иммунную систему супругов, угнетая ее и снижая способность к заживлению ран в течение следующих нескольких дней[129].

Перемотаем назад и повторим сцену. Боб входит в дом. Увидев бардак, он злится, но не подавляет себя и не взрывается. На этот раз, поддерживаемый спокойным присутствием жены, он осторожно сканирует тело. Замечает, что сердце учащенно бьется, а мышцы рук, плеч, спины, шеи и челюсти напряжены. После того как Боб делится ощущением с женой, у него возникает мимолетное ощущение бомбы, готовой взорваться. Он чувствует желание ударить кулаком; гнев на мгновение усиливается, а затем утихает. Тиски, сжимающие мышцы, начинают ослабевать. (Как продемонстрировала Нина Булл, эти мышцы задействованы для подавления первоначального желания ударить.) Боб облегченно вздыхает, ноги начинают слегка дрожать. Он настраивается на спокойную поддержку жены, а затем внезапно вспоминает: «О, вот в чем дело. Перед тем как я ушел из офиса, мы с Алексом, моим супервайзером, обсуждали маркетинговый план для нового виджета. У нас совершенно разные мнения на этот счет, мы просто не могли прийти к согласию. Во мне было чувство соперничества. Мы были настроены по-боевому, но в хорошем смысле слова. Я чувствовал себя сильным, ясно видел цель и пути ее достижения. Полагаю, мы могли бы договориться. И вдруг я вспомнил, что Алекс встречается с дочерью босса. Я подавил чувство силы и креативность и тогда, да, именно тогда почувствовал, что прихожу в ярость. Я хотел придушить Алекса, но потом отступил. Я просто хотел уйти и вернуться домой. Остаток дня я молча кипел от злости. Потом, когда увидел, что дома, как всегда, бардак, захотелось взорваться. Я почувствовал ту же бурлящую ярость, что и на работе. Наверное, когда переступил порог и оказался в знакомом бардаке, это стало последней каплей. Мне захотелось выпустить пар. Я был… ну, на самом деле побоялся, что могу причинить вред тебе или детям. Так что вместо этого просто ушел читать газету и тихо сидел, отгородившись бумажной стеной. Я не хотел срываться на вас. На самом деле, хотелось спокойного общения, которое получаю от тебя сейчас». Это состояние спокойствия, в отличие от временного облегчения в результате приема валиума в первом сценарии, – реальный сдвиг в его восприятии безопасности, причем долговременный. Он достигается с помощью процесса саморегуляции и социальной вовлеченности, а не временной маскировки симптомов, предлагаемой транквилизаторами, хотя и то и другое помогает расслабить напряженные мышцы. Это совместное переживание сближает супругов.

Чувство боевой готовности, пережитое Бобом в офисе, было мощным, целенаправленным и мотивирующим. Если бы он не остановил себя, то, возможно, провел бы продуктивные переговоры с Алексом. Однако когда он затормозил процесс (из-за предполагаемой угрозы, которая могла существовать, а могла и не существовать на самом деле), направленное чувство здоровой агрессии (стремление получить то, что нужно, и защитить то, что у него было) переросло в (бессильную) ярость. Этот резкий переход – от плавного, организующего самоощущения к дезорганизующему, непродуктивному, реактивному эмоциональному состоянию – был блестяще изучен Ниной Булл.

Так почему же мы зацикливаемся на негативных эмоциональных состояниях, привычно надевая их как единственный комплект одежды? Одни люди (например, молодой самурай) используют ярость для запугивания и устрашения. Другие предаются привычной грусти и остаются в состоянии беспомощной жертвы. Что касается Боба и Джейн (в первоначальном сценарии), их эмоции привели к тому, что они отдалились друг от друга.

В 1978 году, после завершения докторской диссертации, я взял оплачиваемый отпуск и провел его в качестве преподавателя в институте Эсален, расположенном над бурным морем на захватывающем дух изрезанном побережье Биг-Сура. В рамках своих обязанностей я проводил так называемый форум открытых дверей. Это означало, что члены сообщества Эсалена могли приходить и участвовать в бесплатной групповой терапии. Я должен был выполнять обязанности по понедельникам и четвергам во второй половине дня. Спустя несколько недель я был озадачен интригующим явлением. По четвергам было довольно спокойно, а стихийные клиенты, как правило, работали продуктивно. Однако по понедельникам ситуация кардинально менялась – словно фейерверки массово взрывались на День независимости. Один человек за другим приходили и вдруг ни с того ни с сего либо разражались судорожными рыданиями, либо били кулаками по подушкам в приступе неуправляемой (и бессильной) ярости.

Возможное объяснение этому странному феномену пришло ко мне неожиданно. Однажды, проходя мимо доски объявлений возле офиса, я заметил записку, извещавшую о том, что в среду вечером отменена встреча группы, где занимались гипервентиляцией и «катарсическим очищением». Занятия должны были возобновиться на следующей неделе. Хм, подумал я, будет ли этот обычно спокойный четверг таким же сумасшедшим, как понедельник? И да, так и было.

Ранее в том же году мой брат Джон опубликовал важное исследование в медицинском журнале Lancet. Там он вводил с помощью внутривенной капельницы группе пациентов, восстанавливающихся после операции на челюсти, морфий или плацебо, представлявшее собой физиологический раствор. Обеим группам сказали, что им дают сильное болеутоляющее. У двух третей пациентов, получавших плацебо в виде физиологического раствора, обезболивающий эффект был таким же сильным, как и у группы пациентов, получавших солидную дозу морфина, – золотого стандарта в области обезболивания[130].

Результаты Джона, поразительные сами по себе, стали еще выше на следующем этапе исследования. Когда пациентам давали плацебо плюс налоксон, эффект плацебо полностью сводился на нет. Налоксон – это лекарство, не оказывающее абсолютно никакого эффекта на человека, не находящегося под воздействием наркотиков (примерно так же действует виагра на человека, после приема которой он выходит на неспешную прогулку с собакой). Однако когда его вводят в отделении неотложной помощи наркоманам с передозировкой героина, он за считаные секунды делает их совершенно трезвыми. Налоксон действует как антагонист опиатов. Это означает, что препарат связывает опиоидные рецепторы по всему мозгу, тем самым блокируя действие как экзогенных опиатных препаратов, включая морфин и героин, так и собственных эндогенных (вырабатываемых самим организмом) опиатов, называемых эндорфинами. Этими экспериментами Джон и его коллеги продемонстрировали, что мозг обладает собственной системой регуляции боли. Обезболивающий эффект эндогенных эндорфинов может быть таким же мощным, как у самых сильных известных опиоидных препаратов, таких как морфин!

В Эсалене мне пришло в голову, что во время наших сеансов по понедельникам я, возможно, был свидетелем последствий отмены опиатов. Это резко контрастировало с четвергами, когда опиатная оргия предыдущим вечером, спровоцированная головокружительным катарсисом, приводила к появлению «обдолбанной» группы участников. Мои группы по четвергам заполнялись членами сообщества, недавно (в среду) принявшими дозу наркотиков, и им не требовалось принимать еще одну. Я задался вопросом: были ли интенсивные эмоциональные реакции, которые я наблюдал по понедельникам, тем способом, с помощью которого участники высвобождали внутренние опиаты (эндорфины), по сути, обеспечивая себе дозу, схожую с уколом морфия?

Воодушевленный своей гипотезой, я позвонил брату. Поскольку тогда еще не было известно, что участки мозга и нейронные проводящие пути, ответственные за физическую и эмоциональную боль, практически идентичны, ответ Джона не внушал оптимизма. «Питер, – сказал он, сочувствуя моей наивности, – не будь глупцом», умудрившись тем самым нанести очередной удар старшему брату, возобновив наше соперничество. Однако несколько лет спустя Бессел ван дер Колк повторил эксперимент Джона. На этот раз основное внимание уделялась блокированию налоксоном эндорфинов, высвобождаемых при эмоциональной, а не физической боли. Он изучал распространенный метод лечения посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), который применялся в то время к ветеранам Вьетнама в государственных военных госпиталях. Несчастных солдат неоднократно провоцировали на то, чтобы они «заново переживали» ужасный опыт на поле боя. В ходе «терапии» их заставляли, например, смотреть кровавые фильмы о войне, такие как «Взвод», привязав руки к стулу. Подобные сцены часто вызывали у ветеранов сильные эмоциональные реакции. Однако когда перед этими «катарсическими» сеансами им вводили налоксон (лишая их возможности прилива эндорфинов), они теряли интерес к участию в дальнейших «терапевтических» сеансах.

Наблюдая за немалым количеством участников семинаров на протяжении многих лет (которые возвращались снова и снова), я не мог не задаться вопросом, не индуцировали ли они сами свой химически обусловленный кайф. Их неоднократные катарсические драматизации, крики на родителей или избиение подушек в нескончаемом гневе, казалось, оправдывали себя, возвращая в состояние готовности к дальнейшим разумным действиям. В отношении собственной жизни я задавался вопросом, было ли что-то, вызывающее привыкание, в некоторых из моих прежних болезненных и бурных отношений, которые я, казалось, создавал и воссоздавал заново.

Хотя катарсическое выражение эмоций на терапевтических сеансах может иметь некоторую пользу, вера в исцеление за счет высвобождения эмоций проистекает из фундаментального непонимания самой природы чувств и эмоций. Работа Нины Булл дает представление как о природе привычных эмоций, так и о том, почему именно чувства, к которым можно получить доступ через осознание своего тела, а вовсе не эмоциональная разрядка, приносят нам те длительные перемены, которых мы так ждем.

Если ты проявишь то, что внутри тебя, Тогда то, что внутри тебя, Станет твоим спасением. Если ты не проявишь то, что внутри тебя, Тогда то, что внутри, Разрушит тебя.

Из Гностических Евангелий

14

Травма и духовность

За всю жизнь, работая с травмированными людьми, я был поражен неразрывной связью, существовавшей между травмой и духовностью. Начиная с самого раннего опыта работы с клиентами, страдающими от устрашающего набора симптомов травмы, мне посчастливилось стать свидетелем глубоких и подлинных преобразований. Казалось бы, из ниоткуда, как в случае с Нэнси из главы 2, которую неожиданно окутали «теплые покалывающие волны», подобные «побочные эффекты» вдруг появлялись по мере того, как люди мало-помалу справлялись с чудовищными симптомами, преследовавшими их на эмоциональном, физическом и психологическом уровнях. Эти удивительные проявления включали экстатическую радость, обретение ясности видения, возвращение способности к концентрации и всеобъемлющее чувство единства с миром. Кроме того, многие из моих клиентов описывали глубокие переживания сострадания, мира в душе и целостности. На самом деле, после такого кардинального внутреннего сдвига и ощущения «внутренней благости», возможно, нет ничего необычного в том, чтобы назвать их работу в процессе терапии «священным опытом». В то время как люди осознавали классические цели, сопутствующие стойким изменениям личности и поведения, эти трансцендентные побочные эффекты были слишком явными, чтобы их можно было не замечать. На протяжении десятилетий я с удивлением и любопытством следил за захватывающими и вместе с тем неуловимыми загадочными явлениями.

Поскольку в начале моей новообретенной одиссеи до официального признания диагноза травмы, внесенного затем в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам III» как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), оставалось еще более десяти лет, у меня не было признанного и сформулированного набора патологических критериев, которые могли бы меня отвлечь. Поэтому я был свободен в наблюдениях и мог следовать лучшим традициям этологов. Со столь выгодной позиции, в отсутствие официального списка симптомов, я мог наблюдать за телесными реакциями клиентов и анализировать их самоотчеты по мере своего участия в преобразующем процессе их исцеления. Интенсивные физиологические реакции, описанные в предыдущих главах, включая дрожь (когда она была проявлением безопасной разрядки), а также резкие спонтанные изменения температуры, ЧСС и дыхания, помогали восстановить равновесие моих клиентов. Эти реакции приводили к состоянию расслабленной готовности – способности, подобной той, которая культивируется в дзен и боевых искусствах вроде айкидо.

Разбираясь с непроизвольными, энергичными и глубоко волнующими переживаниями, я понял: реакции клиентов были правильными и нормальными, а вовсе не патологическими. Иными словами, они демонстрировали врожденные процессы саморегуляции и самоисцеления. И подобно тому, как животные после подобных реакций возвращались к повседневным делам, мои клиенты возвращались к жизни с новым энтузиазмом, благодарностью и принятием.

В то же время они часто говорили о переживаниях, которые я расценивал как соприкосновение с духовностью: чувство возвращения к жизни, тепла, радости и целостности, как у Нэнси. Продвигаясь к пониманию внутренней взаимосвязи между травмой («грубой, скрытой энергией выживания») и духовностью, я наткнулся на судьбоносную статью Роланда Фишера, опубликованную в престижном журнале Science. Мне открылся удивительный и неожиданный принцип, воспринятый мной с огромным волнением: духовный опыт неразрывно связан с самыми примитивными животными инстинктами.

Трансцендентные состояния

В статье Роланда Фишера, озаглавленной «Картография экстатических и медитативных состояний» (A Cartography of the Ecstatic and Meditative States), описана схема, показывающая связь различных парасимпатических и симпатических (автономно-инстинктивных) действий с мистическими и медитативными переживаниями. Хотя масштаб его работы выходит далеко за рамки этой короткой главы, достаточно сказать: ознакомившись с ней, я предположил, что его взгляд на психофизиологическую подоплеку различных мистических состояний объясняет целый ряд «трансперсональных» переживаний моих клиентов, с которыми они сталкивались в процессе проработки травмы и исцеления от нее.

Травма представляет собой сильно сжатую энергию «выживания», которая не смогла реализоваться в процессе целенаправленного действия. Когда во время терапевтического сеанса она постепенно высвобождается, или титруется (см. Шаг 4 в главе 5), а затем перенаправляется с симптоматического обходного пути в естественное русло, можно наблюдать (в более мягкой и менее пугающей форме) те реакции, что я наблюдал у Нэнси. В то же время трансцендентные качества переживаний изящно, автоматически и последовательно интегрировались в структуру личности. От способности осуществить ритмичное высвобождение этой связанной, сжатой энергии зависит, разрушит она нас или оживит.

Примитивные реакции выживания требуют экстраординарной сосредоточенности и эффективных действий. Мать, поднимающая машину, чтобы высвободить из-под нее ребенка, мобилизует огромную (почти сверхчеловеческую) энергию выживания. Та же энергия, когда ощущается через титрованное телесное восприятие, может приводить к ощущениям особой сосредоточенности, экстаза и блаженства. Обладание этими первобытными «океаноподобными» ощущениями энергетических потоков способствует воплощенной трансформации и (как показано в картографии Фишера) переживанию «вневременности» и «присутствия», известного в медитации как «вечное сейчас». Кроме того, оказывается, мозговые структуры, играющие центральную роль в преодолении травмы, играют ключевую роль и в переживании различных «мистических» и «духовных» состояний.

На Востоке давно известно: пробуждение Кундалини в первой чакре (или центре выживания) – средство для инициации экстатической трансформации. При травме происходит аналогичная активация, но с такой скоростью и интенсивностью, что перегружает организм. Если сможем получать постепенный доступ к этой энергии, реинтегрируя ее в нервную систему и психические структуры, реакция выживания, заложенная в травме, может стать катализатором подлинной духовной трансформации.

Когда я начал исследовать взаимосвязь между трансформацией травмы и опытом пробуждения Кундалини, я искал подтверждения данной связи. Примерно в то время (середина 1970-х) я познакомился с врачом по имени Ли Саннелла из Беркли, Калифорния. Он поделился со мной обширной подборкой своих записей о людях, которые испытывали те или иные реакции в результате спонтанного пробуждения Кундалини. Я был заинтригован тем, насколько многие похожи на реакции моих первых клиентов. Записи Саннеллы легли в основу его ценной книги «Переживание Кундалини, психоз или трансцендентность?» (The Kundalini Experience, Psychosis or Transcendence?). Этот феномен был описан и великими современными адептами, такими как Гопи Кришна. Кроме того, книга К. Г. Юнга «Психология Кундалини-йоги» (основанная на его семинарах 1932 года) весьма грамотно излагает материал, но, по иронии судьбы, содержит вывод, что вряд ли кто-либо когда-либо сможет испытать опыт пробуждения Кундалини на Западе. При этом Юнг продолжает: «Жизнь чувств – это та примордиальная область психики, которая наиболее чувствительна к религиозным переживаниям. Вера или разум сами по себе не способны тронуть душу: без чувства религиозный смысл становится пустым интеллектуальным упражнением. Вот почему самые яркие духовные моменты наполнены эмоциями». Суть религиозного опыта заключается в ощущении животворящей силы – spiritus, присутствующей в нем. Когда клиенты испытывали élan vital – жизненный импульс, исходящий изнутри, неудивительно, что они ощущали и нечто сходное с религиозным благоговением.

На протяжении многих лет у меня были возможности показать несколько видеозаписей сеансов моих клиентов учителям Кундалини-йоги из Индии. Это оказался замечательный обмен мнениями. Мастера йоги с искренним и обезоруживающим смирением интересовались моими наблюдениями так же, как я их обширными знаниями.

«Симптомы», часто описываемые при пробуждении Кундалини, могут включать любое из следующего: непроизвольные движения тела, боль, щекотка, зуд, вибрация, дрожь, чередование ощущений жара и холода, изменение характера дыхания, временная обездвиженность, сильное давление, бессонница, повышенная чувствительность к свету и звуку, синестезия, необычные или экстремальные эмоциональные состояния, усиление сексуального влечения, ощущение физического расширения, диссоциация и внетелесные переживания, а также слышание «внутренних звуков», таких как рев, свист и щебетание.

Эти ощущения, связанные с пробуждением Кундалини, часто бывают более сильными и взрывоопасными, чем те, которые я наблюдал у клиентов. Разрабатывая свою методику, я научился помогать клиентам постепенно проникать в их телесно-энергетические ощущения, чтобы те их не напугали и не подавили. В целом сосредоточенность на себе и любопытство к внутренним ощущениям позволяют человеку ощутить тонкий внутренний сдвиг – легкое сжатие, вибрацию, покалывание, расслабление или чувство открытости. Я назвал этот переход от чувства страха, ярости или иных состояний, которые человек предпочитает избегать, к «дружбе» с внутренними ощущениями – маятникообразным колебанием, внутренним ритмом, пульсирующим между ощущаемыми полярностями сжатия и расширения/открытости (Шаг 3 в главе 5). Как только человек научается получать доступ к внутреннему ритмичному потоку, «бесконечная» эмоциональная боль начинает казаться управляемой и конечной. Это позволяет изменить настрой клиента со страха и беспомощности на любопытство и желание исследовать.

В мистическом герметическом трактате «Кибалион» говорится: «Все течет, вовне и вовнутрь; все имеет приливы и отливы; все поднимается и падает; качание маятника проявляется во всем; мера качания вправо равна мере качания влево; ритм как компенсация». Применение этой вечной философии к травме – тот самый принцип, который позволяет в настоящем времени переработать и трансформировать ощущения и переживания, ранее невыносимые для человека. Можно сказать, что трансформация травмы соотносится с каббалистической философией.

Травма, смерть и страдания

Если я пойду и долиною смертной тени, Не убоюсь зла.

Псалом 23[131]

Было бы ошибкой отождествлять травму со страданием, а страдание, в свою очередь, объявлять условием трансформации. В то же время практически в каждой духовной традиции страдание понимается как путь к духовному пробуждению. На Западе эту связь можно увидеть в библейской истории об Иове, и особенно в средневековом мистицизме страдание описывается как темная ночь души и, разумеется, во всю силу проявляется в страстях Христовых. В буддизме проводится важное различие между страданием как таковым и ненужным страданием. Согласно Будде, «когда боль коснется обычного человека, он начинает жаловаться… впадает в отчаяние… сжимается… при этом он испытывает две боли… это похоже на то, как если бы в человека всадили стрелу, а сразу после этого всадили в него другую… чтобы он почувствовал боль от двух стрел…». Люди, пережившие травму, настолько напуганы телесными ощущениями, что избегают их. Они словно верят, что, почувствовав их, будут уничтожены или, как самое меньшее, ситуация ухудшится. Поэтому остаются в тупике и таким образом пускают в себя вторую стрелу – «страх перед самим страхом», по выражению Рузвельта. Однако при поддержке и должном руководстве могут постепенно научиться дружить со своими ощущениями, вызванными травмой, и трансформировать их.

Как в буддийской, так и в даосской традициях говорится о четырех путях, ведущих к духовному пробуждению. Первый – смерть. Второй путь к освобождению от ненужных человеческих страданий – многолетнее строгое медитативное созерцание. Третий путь лежит через особые формы (тантрического) сексуального экстаза. А четвертым, согласно этим традициям, является травма. Четыре великих пути – смерть, медитация, секс и травма – имеют общий элемент. Все они потенциальные катализаторы абсолютного отречения.

Способность чувствовать физические ощущения неподвижности (не впадая при этом в ступор) и отдаться им – ключ к трансформации травмы. Когда, вместо того чтобы отшатнуться от нее, мы можем прикоснуться к этой похожей на смерть пустоте, хоть и ненадолго, обездвиженность проходит. Таким образом, устраняется вторая стрела ненужных страданий. «Отстранение» от страха позволяет человеку освободиться от удушающей травмы. Когда человек может «вчувствоваться» в ограниченные по времени ощущения паралича (за минусом страха), он соприкасается с «мини-смертью», заключенной в эпицентре урагана, в самом сердце травмы. Подобное прикосновение есть возможность проникнуть в богатые возможности портала смерти. Хорошо известно, что многие люди, пережившие околосмертный опыт, претерпевают затем позитивные личностные изменения. В подходящий момент травмированного человека, при соответствующей поддержке, поощряют, чтобы он почувствовал и без сопротивления погрузился в состояния неподвижности/околосмертного опыта, высвобождая эти примордиальные, архетипические энергии и интегрируя их в сознание.

Кроме того, эти ужасные состояния – awful states[132], – по-видимому, связаны с такими трансформирующими, «полными благоговения» состояниями, как собственно благоговение, присутствие, вневременность и экстаз. Они имеют общие психофизиологические и феноменологические корни. Так, стимуляция миндалевидного тела («детектора дыма» головного мозга, сигнализирующего об опасности и гневе) может вызывать ощущение экстаза и блаженства. Это, по-видимому, подтверждает мысль, что человек, проходя через «ужасные» (awful) чувства страха и ужаса, в результате испытывает чувства радости, добра и благоговейного трепета (awe).

Эндрю Ньюберг и его коллеги в знаковой книге «Почему Бог никуда не уйдет»[133] (Why God Won’t Go Away) собрали воедино огромное количество исследований мозговых структур, лежащих в основе множества различных духовных переживаний. Применение этого типа исследований мозга для трансформации травмы – богатая область, заслуживающая дальнейших исследований.

Регуляция и самость

Что вверху, то и внизу.

Кибалион

Вкратце: Вегетативная нервная система (ВНС)[134] получила свое название из-за того, что является относительно автономной ветвью нервной системы. Ее основная, но высокоинтегрированная функция связана с регулированием энергетических состояний организма и поддержанием гомеостаза. ВНС состоит из двух совершенно самостоятельных ветвей[135]. Ее симпатическая ветвь поддерживает общую мобилизацию энергии. Если вам физически холодно, вы чувствуете угрозу или испытываете сексуальное возбуждение, симпатическая нервная система ускоряет обмен веществ и подготавливает вас к действию. Парасимпатическая система, в свою очередь, способствует отдыху, расслаблению, вынашиванию плода, питанию и восстановлению функций тканей и клеток.

Когда уровень активации симпатической ветви вегетативной нервной системы очень низок, мы склонны чувствовать некоторую вялость. При умеренном уровне симпатической активности мы, как правило, готовимся делать или делаем что-то активное. Этот уровень возбуждения обычно ощущается как состояние готовности или приятное возбуждение. В этой зоне, как правило, происходит плавное переключение между умеренными уровнями симпатической и парасимпатической активности, что поддерживает сбалансированное физиологическое состояние организма, называемое гомеостазом. Я называю это диапазоном гибкости, плавного колебания и переключения возбуждения, динамического равновесия и расслабленной бдительности, который характеризуется ощущением энергичности, энтузиазма и сосредоточенности.

У млекопитающих способность к саморегуляции очень важна. Она наделяет животное способностью плавно изменять внутреннее состояние организма в соответствии с изменениями во внешней среде. Животные с развитой орбитофронтальной корой выработали способность переключаться между различными эмоциональными состояниями. Данная способность (известная как «регуляция аффекта») позволяет животным менять эмоции в соответствии с требованиями окружающей среды. У людей, согласно Шору и другим, эта высокоразвитая адаптивная функция является основой самоощущения. Те же контуры в орбитофронтальной коре головного мозга получают информацию от мышц, суставов и внутренних органов. Ощущения, формирующие внутренний ландшафт тела, отображаются в орбитофронтальных отделах мозга. Следовательно, поскольку мы способны менять ощущения в теле, мы меняем и высшую функцию мозга. Эмоциональная регуляция, наш путеводитель по жизни, осуществляется через телесную проявленность, или воплощенность.

Воплощенность и совершенствование

И я во плоти моей узрю Бога.

Книга Иова

Будь проклят разум, витающий в облаках в поисках

мифических королей; только мистические вещи,

мистические вещи взывают к душе,

которая не хочет принять тело равным себе,

и я так и не научился по-настоящему прикасаться

к тому, что там, там, там в глубине

чувствуют игуаны.

Из песни Дори Превина

Травмированные люди становятся фрагментарными, теряют проявленность в теле. Подавленные чувства лишают мир оттенков и фактур, превращая все в хорошее или плохое, черное или белое, за нас или против. Это бессловесный ад травматизации. Для того чтобы знать, кто мы и где находимся в пространстве, чувствовать, что мы – живые и значимые существа, необходимы оттенки. Более того, теряют проявленность в теле, т. е. развоплощаются, не только тяжело травмированные люди; большинство жителей Запада испытывают менее драматичную, и все же пагубную оторванность от внутренних чувственных ориентиров. Учитывая масштабы первобытной и необузданной силы инстинктов, историческая роль церкви и других культурных институтов в усмирении плоти, т. е. нашего тела, не вызывает удивления.

В противоположность им, различные духовные традиции, работающие с воплощенностью, не считают «низменные инстинкты» чем-то таким, что подлежит искоренению, а рассматривают их скорее как силу, которая нуждается в трансформации и доступна для нее. В медитации випассана и различных традициях тантрического буддизма (таких как Кум Нье) цель – «проявить истинно человеческие духовные качества, такие как всеобщая доброжелательность, доброта, смирение, любовь, бесстрастие и так далее». Эти традиции, вместо того чтобы отказываться от тела, используют его как способ «очищать» инстинкты. Суть воплощенности не в отречении, а в том, чтобы проживать инстинкты в танце «энергий тела» и в то же время использовать изначальные необузданные энергии для развития все более утонченных переживаний собственного опыта.

Как говорится в песне Дори Превина, мистические переживания, которые не ощущаются в теле, просто не «закрепляются». Люди, пережившие травму, живут в мире хронической диссоциации. Это постоянное состояние развоплощения, непроявленности в теле дезориентирует их и лишает возможности жить здесь и сейчас. Однако, как упоминалось ранее, люди, пережившие травму, не одиноки в своем развоплощении; в современной культуре широко распространено разделение между телом и разумом на более низком уровне, и это в некоторой степени затрагивает всех нас.

Вспомните различие, существующее в немецком языке между словом Körper, означающим физическое тело, и словом Leib, которое переводится на английский как «живое тело». Слово Leib имеет гораздо более глубокое генеративное значение, чем чисто физическое Körper, которое мало чем отличается от английского слова corpse, что значит «труп». Дар исцеления от травмы – это заново открытое живое, чувствующее, знающее тело. Поэт и писатель Д. Х. Лоуренс вдохновляет своими размышлениями о живом и познающем теле:

Я верю в то, что кровь и плоть мудрее интеллекта. В телесном бессознательном внутри нас бурлит жизнь. Именно благодаря ему мы узнаем, что живы, живы до глубины души и соприкасаемся где-то там с яркими просторами космоса.

Люди, пережившие травму, на своем пути исцеления учатся разрушать собственные закостеневшие защитные механизмы. В процессе отречения они сначала мягко оттаивают от заледенелой неподвижности, а затем становятся свободным потоком. Исцеляя разбитое на множество осколков «Я» от привычного существования в режиме диссоциации, они переходят от фрагментации к целостности. Возвращая себе телесную воплощенность, они возвращаются из долгого изгнания. Они возвращаются домой, в свои тела, будто впервые познавая жизнь в них. Хотя травма – это ад на земле, исцеление от нее может ощущаться даром богов.

Джек Лондон описывает просветление, которое дает встреча с травмой и ее трансформацией. В «Зове предков» он пишет: «Есть экстаз, знаменующий собою вершину жизни, выше которого уже не подняться. И парадоксально то, что экстаз этот, приходя в момент ощущения всей полноты жизни, одновременно проявляет себя как полное забвение себя и всего окружающего». Это пробуждение нашей жизненной силы, превращенной из необходимости выживания в экстатическую жизнестойкость, – поистине неотъемлемый дар, лежащий у наших ног в ожидании, когда мы откроем его в этом сладостном погружении в чувственный внутренний мир, независимо от того, пережили мы травму или просто стали жертвами западной культуры.

Эпилог

Слишком много или слишком мало? Этот вопрос не давал мне покоя во время написания книги. Едва я заканчивал одну главу, следом напрашивались еще две и так далее. Наконец-то все, баста! По крайней мере, на данный момент. Мое решение этой дилеммы, напоминающей гидру, заключается в написании еще двух книг. Возможно, я немного похож на мать, которая, пройдя через мучительные роды, несколько месяцев спустя беспечно думает о том, что неплохо завести еще одного ребенка. Боюсь, я попался в эту трогательную ловушку. После того как я полностью оправился от послеродового упадка сил в связи с публикацией данной книги, у меня на примете два следующих проекта.

Две области, которые, по моему мнению, недостаточно освещены, касаются травматической памяти и взаимосвязи между травмой и духовностью. Первая запланированная книга носит предварительное название «Память, травма и тело»; вторая – «Травма и духовность».

Из многих неверных представлений о травме путаница с так называемой «травматической памятью» относится к числу самых серьезных и потенциально наиболее проблемных. По сути, травматические воспоминания в значительной степени отличаются от других. В этой первой книге будут методично рассмотрены как различные типы памяти, так и роль этих различных систем памяти в формировании и исцелении травмы. К сожалению, вместо того чтобы открыто исследовать различия на каком-нибудь представительном научном форуме, в «баталиях вокруг травмы» сформировались два противоборствующих экстремистских лагеря: один считает, что все травматические воспоминания ложные (то есть выдуманные и рассказанные как реально пережитое), в то время как другой лагерь утверждает, что все они точны и правдивы, и записаны в памяти именно так, как происходило событие. Мы попытаемся найти баланс между правдой о «ложных воспоминаниях» и ложностью, присутствующей в «истинных воспоминаниях». Только понимая роль тела в регистрации травматического опыта, удастся прийти к когерентному пониманию «травматической памяти», а также ее клинической роли в терапевтическом процессе. Это исследование выводит нас за пределы двух несбалансированных крайностей (когда воспоминания могут быть либо ложными, либо истинными), позволяя достичь более глубокого понимания природы травмы и путей ее исцеления.

Во второй книге (написанной совместно с Марианной Бентцен) будет подробно рассмотрена внутренняя взаимосвязь между духовностью и травмой. В ходе более чем сорокалетней работы с травмой мне стало ясно, что существует неразрывная, синхронная и взаимозависимая связь между трансформацией травмы и различными аспектами духовного опыта. В этой книге мы покажем, что эффективное исцеление травмы и подлинная духовность – часть воплощенного процесса развития и дисциплины, ведущих человека к большему присутствию в мире и позволяющих нам соприкоснуться с мистическими переживаниями, которые часто приписываются богу, душе или духу.

Пока, для получения дополнительной информации о лечении травмы и наших учебных программах, можете посетить следующие веб-сайты:

www.traumahealing.com; www.somaticexperiencing.com.

На сайте www.psychotherapy.net. вы также можете приобрести DVD-диск с подробной информацией о рабочих сессиях доктора Левина с морским пехотинцем, страдавшим от тяжелого ПТСР и черепно-мозговой травмы (ЧМТ) после службы в Ираке и Афганистане.

Примечания

ГЛАВА 1

1Starr, A., et al. (2004). Symptoms of Posttraumatic Stress Disorder after Orthopaedic Trauma. Journal of Bone and Joint Surgery, 86, 1115–1121. Ponsford, J., Hill, B., Karamitsios, M., & Bahar-Fuchs, A. P. (2008). Factors Influencing Outcome after Orthopedic Trauma. Journal of Trauma: Injury, Infection, and Critical Care, 64 (4), 1001–1009. Sanders, M. B., Starr, A. J., Frawley, W. H., McNulty, M. J., & Niacaris, T. R. Posttraumatic Stress Symptoms in Children Recovering From Minor Orthopaedic Injury and Treatment. (2005). Journal of Orthopaedic Trauma, 19 (9), 623–628.

2 Shalev, A. Y., et al. (1998). A Prospective Study of Heart Rate Response Following Trauma and the Subsequent Development of Posttraumatic Stress Disorder. Archives of General Psychiatry, 55, 553–559.

3 von Franz, M.-L. (1970, 1992). The Golden Ass of Apuleius: The Liberation of the Feminine in Man. Boston & London: Shambhala Publications.

4 И Цзин, гексаграмма 51. По книге: I Ching, Hexagram #51, The Arousing (Shock, Thunder) Six in the third place. Wilhelm, R., & Baynes, C. (1967). The I Ching or Book of Changes, with foreword by Carl Jung, Bollingen Series XIX. Princeton, NJ: Princeton University Press (1st ed. 1950).

5 Там же. С. 10.

ГЛАВА 2

6 Ratner, S. C. (1967). Comparative Aspects of Hypnosis. In J. E. Gordon (Ed.), Handbook of Clinical and Experimental Hypnosis (pp. 550–587). New York: Macmillan.

7 Gallup, G. and Maser, J. (1977). Tonic Immobility: Evolutionary Underpinnings of Human Catalepsy and Catatonia. In J. D. Maser and M. F. P. Seligman (Eds.), Psychopathology: Experimental Models. San Francisco: Freeman.

8 Maser, J. and Bracha, S. (2008). Anxiety and Posttraumatic Stress Disorder in the Context of Human Brain Evolution: A Role for Theory in DSM-V? Clinical Psychology: Science and Practice 15 (1), 91–97.

9 Левин П. Пробуждение тигра. Исцеление травмы. Бомбора, 2022.

ГЛАВА 3

10 Rubel, A., O’Nell, C., & Collado-Ardon, R. (1984). Susto: A Folk Illness. Berkeley: University of California Press.

11 Kraepelin, E. (2009). Lectures on Clinical Psychiatry. General Books LLC (Original work published 1904).

ГЛАВА 4

12 E. Marais (1922). The Soul of the Ape. London: Penguin Press.

13 James, W. (1884), What is an Emotion? Mind, 9, 188–205. Bull, N. (1946). Attitudes: Conscious and Unconscious. The Journal of Nervous and Mental Disease, 103 (4), 337–345. Bull, N. (1962). The Body and Its Mind: An Introduction to Attitude Psychology. New York: Las Americas. 1962. Ekman, P. (1980). Biological and Cultural Contributions to Body and Facial Movement in the Expression of Emotions. In A. O. Rorty (Ed.), Explaining Emotions (pp. 73–101). Berkeley and Los Angeles, University of California Press.

14 Havens, L. (1979). Explorations in the Uses of Language in Psychotherapy: Complex Empathic Statements. Psychiatry, 42, 40–48.

15 The Proceedings of the National Academy of Sciences, Nov, 2004 (Reported in the New York Times, Science section, November 16, 2004).

16 Rizzolatti, R., & Sinigaglia, C. (2008). Mirrors in the Brain: How Our Minds Share Actions and Emotions. New York: Oxford University Press.

17 Steven Burnett quoted in Carey, B. (July 28, 2009). In Battle, Hunches Prove to Be Valuable, New York Times, Science section.

18 Gallup, G., and Maser, J. (1977). Tonic Immobility: Evolutionary Underpinnings of Human Catalepsy and Catatonia. In J. Maser & M. F. P. Seligman (Eds.), Psychopathology: Experimental Models. San Francisco: Freeman.

19 Cannon, W. B. (1929). Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage: An Account of Recent Research Into the Function of Emotional Excitement. New York: Appleton-Century-Crofts. Bracha, H. et al. (2004). Does «Fight or Flight» Need Updating? Psychosomatics 45, 448–449.

20 Levine, P. A. (1991). Revisioning Anxiety and Trauma. In M. Sheets (Ed.), Giving the Body Its Due. Albany: SUNY Press. Levine, P. A. (1978). Stress and Vegetotherapy. Journal of Energy and Character (Fall 1978). Levine, P. A. (1996). Waking the Tiger: Healing Trauma. Berkeley: North Atlantic Books. Moskowitz, A. K. (2004). «Scared Stiff»: Catatonia as an Evolutionary-Based Fear Response. Psychological Review, 111 (4), 984–1002. Marx, B. P., Forsyth, J. P., Gallup, G. G., Fuse, T., Lexington, J. (2008). Tonic Immobility as an Evolved Predator Defense: Implications for Sexual Assault Survivors. Clinical Psychology: Science and Practice 15, 74–94. Zohler, L. A. (2008). Translational Challenges with Tonic Immobility. Clinical Psychology: Science and Practice 15, 98–101.

21 Levine, J. D., Gordon, N. C., Bornstein, J. C., & Fields, H. L. (1979). Role of pain in placebo analgesia. Proceedings of the National Academy of Science, 76 (7), 3528–3531. Также см. van der Kolk, B., Greenberg, M., Boyd, H., & Krystal, J. (1985). Inescapable Shock, Neurotransmitters, and Addiction to Trauma. Biological Psychiatry, 20 (3), 314–25.

22 Suarez, S. D., & Gallup, G. G. (1979). Tonic Immobility as a Response to Rape in Humans: a Theoretical Note. The Psychological Record, 2 315–320. Finn, R. (2003, January 1). Paralysis Common Among Victims of Sexual Assault. Clinical Psychiatry News.

23 Livingstone, D. (1857). Missionary Travels and Researches in South Africa. London: John Murray Press.

24 Murchie, G. (1978). The Seven Mysteries of Life. Boston: Houghton Mifflin.

25 Scaer, R. (2001). The Body Bears the Burden: Trauma, Dissociation, and Disease. Binghamton: Haworth Medical Press.

26 Gallup, G. G. (1977). Tonic Immobility: The Role of Fear and Predation. Psychological Record, 27, 41–61.

27 Ibid. Gallup, G., & Maser, J. (1977). Tonic Immobility: Evolutionary Underpinnings of Human Catalepsy and Catatonia. In J. D. Maser & M. F. P. Seligman (Eds.), Psychopathology: Experimental Models. San Francisco: Freeman.

28 Ratner S. C. (1967). Comparative Aspects of Hypnosis. In J. E. Gordon (Ed.), Handbook of Clinical and Experimental Hypnosis (pp. 550–587). New York: Macmillan.

29 de Oliveira L., Hoffman, A., Menescal-de-Oliveira, L. (1997). The Lateral Hypothalamus in the Modulation of Tonic Immobility in Guinea Pigs. Neuroreport 8 (16), 3489–3493. Leite-Panissi, C. R. A., Coimbra, N. C., & Menescal-de-Oliveira, L. (2003). The Cholinergic Stimulation of the Central Amygdala Modifying the Tonic Immobility Response and Antinociception in Guinea Pigs Depends on the Ventrolateral Periaqueductal Gray. Brain Research Bulletin, 60, 167–178.

30 Marx, B. P., Forsyth, J. P., Gallup, G. G., Fuse, T., Lexington, J. (2008). Tonic Immobility as an Evolved Predator Defense: Implications for Sexual Assault Survivors. Clinical Psychology: Science and Practice 15, 74–94.

31 Kahlbaum, K. L. (1973). Catatonia (T. Pridan, Trans.). Baltimore: Johns Hopkins University Press. (Original work published 1874)

32 Conan Doyle, A. Services and Accounts; Personal Commercial Service Providers. In M. Ashley (Ed.), The Mammoth Book of New Sherlock Holmes Adventures. New York: Carroll & Graf.

33 Marx, B. P., Forsyth, J. P., Gallup, G. G., Fuse, T., Lexington, J. (2008). Tonic Immobility as an Evolved Predator Defense: Implications for Sexual Assault Survivors. Clinical Psychology: Science and Practice 15, 74–94.

34 Там же.

35 Finn, R. (2003, January 1). Paralysis Common Among Victims of Sexual Assault. Clinical Psychiatry News. and Marx, B. P., Forsyth, J. P., Gallup, G. G., Fuse, T., Lexington, J. (2008). Tonic Immobility as an Evolved Predator Defense: Implications for Sexual Assault Survivors. Clinical Psychology: Science and Practice 15, 74–94.

36 См.: Morgan, C. A., Wang, S., Southwick, S. M., Rasmusson, A., Hazlett, G., Hauger, R. L., Charney, D. S. (2000). Plasma Neuropeptide-Y Concentrations in Humans Exposed to Military Survival Training. Biological Psychiatry, 47(10), 902–909.

37 Solomon, M., & Siegel, D. (Eds.). (2003). Healing Trauma: Attachment, Mind, Body, and Brain. New York: W. W. Norton & Company. Kessler, R., Sonnega, A., Bromet, E., Hughes, M., Nelson, C. (1995). Posttraumatic Stress Disorder in the National Comorbidity Survey. Archives of General Psychiatry, 52 (12), 1048–60.

38 Schore, A. N. (1999). Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development. London: Psychology Press.

39 Herman, J. (1997). Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence: From Domestic Abuse to Political Terror. New York: Basic Books. Eckberg, M. (2000). Victims of Cruelty: Somatic Psychotherapy in the Healing of Posttraumatic Stress Disorder (illustrated ed.). Berkeley: North Atlantic Books.

40 Gallup, G., & Maser, J. (1977) Tonic Immobility: Evolutionary Underpinnings of Human Catalepsy and Catatonia. In J. D. Maser & M. F. P. Seligman (Eds.), Psychopathology: Experimental Models San Francisco: Freeman.

41 Terr, L. (1992). Too Scared to Cry: Psychic Trauma in Childhood. New York: Basic Books. Левин П. Травма глазами ребенка. Восстановление и поддержка эмоционального здоровья у детей. Бомбора, 2023.

42 Levy, D. (1945). Psychic Trauma of Operations in Children. American Journal of Diseases of Childhood, 69 (1), 7–25.

43 Everything Is Not Okay. (July 1993). Reader’s Digest.

44 Starr, A., et al. (2004). Symptoms of Posttraumatic Stress Disorder after Orthopaedic Trauma. Journal of Bone and Joint Surgery, 86, 1115–1121. Sanders, M. B., Starr, A. J., Frawley, W. H., McNulty, M. J., & Niacaris, T. R. (2005). Posttraumatic Stress Symptoms in Children Recovering from Minor Orthopaedic Injury and Treatment. Journal of Orthopaedic Trauma, 19 (9), 623–628.

45 Там же, ii.

46 Geisz-Everson, M., & Wren, K. R. (2007). Awareness under Anesthesia. Journal of PeriAnesthesia Nursing, 22, 85–90.

47 Liska, J. (2002). Silenced Screams. Park Ridge, IL: AANA Publishing, Inc.

48 Kahlbaum, K. L. (1973). Catatonia (T. Pridan, Trans.). Baltimore: Johns Hopkins University Press. (Original work published 1874)

49 Hess, W. R. (1949). Das Zwuchenhim. Basel: Schwabe.

50 van der Kolk, B. A., McFarlane, A., & Weisaeth, L. (Eds.). (2006). Traumatic Stress: The Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society. New York: Guilford Press.

51 Murray, H. (1967). Dead to the World: The Passions of Herman Melville. In E. S. Schneidman (Ed.), Essays in Self-Destruction, 3-29. New York: Science House.

52 Damasio, A. (2000). The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. Boston: Mariner Books.

ГЛАВА 5

53 Schore, J., & Schore, A. (2008). Modern Attachment Theory: The Central Role of Affect Regulation in Development and Treatment. Clinical Social Work Journal, 36 (1), 9–20.

54 Salzen, E. A. (1991). On the Nature of Emotion. International Journal of Comparative Psychology, 5,47–110. Bull, N. (1951). The Attitude Theory of Emotion. New York: Nervous and Mental Diseases Monographs. Morris, D. (1956). The Feather Postures of Birds and the Problem of the Origin of Social Signals. Behavior 9, 75–113.

55 Levine, P. A. (1978). Stress and Vegetotherapy. Journal of Energy and Character. Levine, P. A. (1991). Revisioning Anxiety and Trauma. In M. Sheets-Johnstone (Ed.), Giving the Body Its Due. New York: SUNY Press. Левин, П. Пробуждение тигра. Исцеление травмы. Бомбора, 2023.

56 Kahlbaum, K. L. (1973). Catatonia (T. Pridan, Trans.). Baltimore: Johns Hopkins University Press. (Original work published 1874)

57 Bernard, C. (1957). An Introduction to the Study of Experimental Medicine. Mineola, NY: Dover Publications. (Original work published 1865)

ГЛАВА 6

58 Porges, S. W. (2001). The Polyvagal Theory: Phylogenetic Substrates of a Social Nervous System. International Journal of Psychophysiology 42, 123–146.

59 Ekman, P. (1980). Biological and Cultural Contributions to Body and Facial Movement in the Expression of Emotions. In A. O. Rorty, Explaining Emotions. Berkeley: University of California Press.

60 Jackson, J. H. (1958). Evolution and Dissolution in the Nervous System. In Selected Writings of John Hughlings Jackson (pp. 45–84). London: Staples.

61 Lanius, R. A., Williamson, P. C., Densmore, M., et al. (2001). Neural Correlates of Traumatic Memories in Posttraumatic Stress Disorder: A Functional MRI Investigation. American Journal of Psychiatry, 158, 1920–1922.

62 Ibid. Lanius, R. A., Williamson, P. C., Densmore, M., et al. (2004). The Nature of Traumatic Memories: A 4-T fMRI Functional Connectivity Analysis. American Journal of Psychiatry, 161, 36–44.

63 Blakeslee, S. (2008). The Body Has a Mind of Its Own: How Body Maps in Your Brain Help You Do (Almost) Everything Better. New York: Random House.

64 Levine, P. (1977). Accumulated Stress Reserve Capacity and Disease. Doctoral thesis, University of California – Berkeley, Department of Medical Biophysics, Microfilm 77-15-760. Levine, P. (1986). Stress. In M. Coles, E. Donchin, and S. Porges (Eds.), Psychophysiology: Systems, Processes, and Application; A Handbook. New York: Guilford Press.

65 Souther, A. F., & Banks, M. S. (1979). The Human Face: A View from the Infant’s Eye. Paper presented at the biennial meeting of the Society for Research in Child Development, San Francisco, March 15–18.

66 Лоренц, К. Кольцо царя Соломона. АСТ, 2019.

67 Markoff, J. (2009). Scientists Worry Machines May Outsmart Man. New York Times, Science section, July 26.

68 Carey, B. (2009). After Injury, Fighting to Regain a Sense of Self. New York Times, Science section, August 9.

69 Бубер, М. Я и Ты. Penguin, 2023.

70 Porges, S. W. (1998). Love: An Emergent Property of the Mammalian Autonomic Nervous System. Psychoneuroendocrinology, 23 (8), 837–861.

71 Lanius, R. A., & Hopper, J. W. (2008). Reexperiencing/Hyperaroused and Dissociative States in Posttraumatic Stress Disorder. Psychiatric Times, 25 (13).

72 Damasio, A. R. (2000). The Feeling of What Happens. New York: Harvest Books.

73 Van der Kolk, B. A., & McFarlane, A. (2006). Traumatic Stress: The Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body, and Society. New York: Guilford Press.

74 Ван дер Харт, О., Нейенхэюс, Э., Стил, К. Призраки прошлого. Структурная диссоциация и терапия последствий хронической психической травмы. Когито-Центр, 2013. Courtois, C. A., & Ford, J. D. (Eds.). (2009). Treating Complex Traumatic Stress Disorders: An Evidence-Based Guide. New York: Guilford Press. Fosha, D. (2000). The Transforming Power of Affect: A Model for Accelerated Change. New York: Basic Books. Paivio, S. C., & Pascual-Leone, A. (2010). Emotion-Focused Therapy for Complex Trauma: An Integrative Approach. Washington, DC: American Psychological Association.

75 Дарвин, Ч., Экан, П. О выражении эмоций у человека и животных. Питер, 2013.

76 Hadhazy, A. (2010). Think Twice: How the Gut’s «Second Brain» Influences Mood and Well-Being. Scientific American, February 12.

77 Lowry, T. (1967). Hyperventilation and Hysteria. Springfield, IL: Charles C. Thomas. Robert Whitehouse, PhD, personal communication, 2008.

78 Porges, S. W. (2009). The Polyvagal Theory: New Insights into Adaptive Reactions of the Autonomic Nervous System. Cleveland Clinic Journal of Medicine, 76 (suppl. 2).

79 Левин, П. Исцеление от травмы. Авторская программа, которая вернет здоровье вашему организму. Весь, 2022. Рисунок использован с разрешения Sounds True, www.soundstrue.com.

80 Richter, C. D. (1957). On the Phenomenon of Sudden Death in Animals AND Man. Psychosomatic Medicine, 19 (3), 191–198.

ГЛАВА 7

81 Sperry, R. W. (1952). Neurology and the Mind-brain Problem. American Scientist, 40, 291–312.

82 Held, R., & Hein, A. (1963). Movement-Produced Stimulation in the Development of Visually Guided Behaviours. Journal of Comparative and Physiological Psychology, 56, 872–876.

83 Held, R. (1965). Plasticity in Sensory-Motor Systems. Scientific American, 213, 84–94.

84 Edelman, G. (1987). Neural Darwinism: The Theory of Neural Group Selection. New York: Basic Books.

85 Rizzolatti, G., & Craighero, L. (2004). The Mirror-Neuron System. Annual Review of Neuroscience, 27, 169–192.

86 Preston, S. D., & de Waal, F. B. M. (2002). Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences, 25, 1–72.

87 Havens, L. (1979). Explorations in the Uses of Language in Psychotherapy: Complex Empathic Statements. Psychiatry, 42, 40–48.

88 Ekman, P. (1980). Biological and Cultural Contributions to Body and Facial Movement in the Expression of Emotions. In A. O. Rorty (Ed.), Explaining Emotions. Berkeley: University of California Press.

89 Sherrington, C. (2010). The Integrative Action of the Nervous System. Republished by Nabu Press (2010).

90 Gisell, A. (1945). Embryology of Behavior. New York: Harper.

91 Levine, P., & Macnaughton, I. (2004). Breath and Consciousness. In I. Macnaughton (Ed.), Body, Breath, and Consciousness: A Somatics Anthology. Berkeley: North Atlantic Books. Robert Whitehouse, PhD, personal communication, 2008. Lowry, T. (1967). Hyperventilation and Hysteria. Springfield, IL: Charles C. Thomas.

92 Levine, J. D., & Fields, H. L. (1984). Placebo Analgesia – A Role for Endorphins? Trends in Neurosciences, 7 (8), 271–273.

93 Leite-Panissi, C. R. A., Coimbra, N. C., & Menescal-de-Oliveira, L. (2003). The Cholinergic Stimulation of the Central Amygdala Modifying the Tonic Immobility Response and Antinociception in Guinea Pigs Depends on the Ventrolateral Periaqueductal Gray. Brain Research Bulletin, 60, 167–178.

94 Boyesen, G. (1994). Über den Körper die Seele heilen: Biodynamische Psychologie und Psychotherapie (7th ed.). Munich: Kösel, 1994.

95 Джендлин, Ю. Фокусирование. Новый психотерапевтический метод работы с переживаниями. Корвет, 2018.

ГЛАВА 8

96 Cooper, J. (1994). Speak of Me as I Am: The Life and Work of Masud Khan. London: Karnac Books.

97 Myron Sharaf (author of Fury on Earth: A Biography of Wilhelm Reich), personal communication.

98 Phelps, E. A., et al. (2009). Methods and Timing to Treat Fears. New York Times, December 10, 2009.

99 LeDoux, J., & Gorman, J. (2001). A Call to Action: Overcoming Anxiety through Active Coping. American Journal of Psychiatry, 158, 1953–1955.

100 Damasio, A. (1999). The Feeling of What Happens. San Diego: Harcourt.

101 Tulku, T. (1975). Reflections of Mind: Western Psychology Meets Tibetan Buddhism (4th ed.). Berkeley: Dharma Publishing.

102 Van der Kolk, B., et al. (1996). Dissociation, Somatization, and Affect Dysregulation: The Complexity of Adaptation of Trauma. American Journal of Psychiatry, 153 (7), 83–93.

103 Danieli, Y. (1998). International Handbook of Multigenerational Legacies of Trauma (Springer Series on Stress and Coping). New York: Plenum.

104 Lifton, R. J. (1996). The Broken Connection: On Death and the Continuity of Life. Arlington, VA: American Psychiatric Publishing.

105 Левин, П. Травма глазами ребенка. Восстановление и поддержка эмоционального здоровья у детей. Бомбора, 2023.

106 Левин, П., Клайн, М. Воспитываем, не травмируя. Руководство для родителей по развитию в детях уверенности, стойкости. Бомбора, 2023.

107 Terr, L. (1992). Too Scared to Cry: Psychic Trauma In Childhood. New York: Basic Books.

ГЛАВА 10

108 Goodall, J. (1999). Reason for Hope: A Spiritual Journey (p. 188). New York: Warner Books.

109 Eibl-Eibesfeldt, I. (1971). Love and Hate: The Natural History of Behavior Patterns. New York: Holt, Reinhart and Winston.

110 Де Вааль, Ф. Наша внутренняя обезьяна. Двойственная природа человека. Альпина нон-фикшн, 2021.

111 Сапольски, Р. Кто мы такие? Гены, наше тело, общество. Альпина нон-фикшн, 2022.

112 Хаузер, М. Мораль и разум: как природа создавала наше универсальное чувство добра и зла. Дрофа, 2008. Hauser, M. (2000). Wild Minds: What Animals Really Think. New York: Henry Holt. Бекофф, М. Эмоциональная жизнь животных. Весь, 2010.

113 Дарвин, Ч. Происхождение видов. АСТ, 2020.

114 Сапольски, Р. Почему у зебр не бывает инфаркта? Питер, 2019.

115 Дарвин, Ч. О выражении эмоций у человека и животных. Питер, 2013.

116 Там же. С. 239.

117 Лоренц, К. Агрессия, или Так называемое зло. АСТ, 2023.

118 Meerloo, J. A. (1971). Intuition and the Evil Eye: The Natural History of a Superstition. Wassenaar, Netherlands: Servire.

119 Llinás, R. R. (2002). I of the Vortex: From Neurons to Self. Cambridge, MA: MIT Press.

120 Blakeslee, S. (2006). Cells That Read Minds. New York Times, Science section, January 10.

121 Richter, C. P. (1957). On the Phenomenon of Sudden Death in Animals and Man. Psychosomatic Medicine, 19, 191–198.

122 Lacey, J. I. (1967). Somatic Response Patterning and Stress: Some Revisions of Activation Theory. In M. H. Appley & R. Trumbell (Eds.), Psychological Stress: Issues in Research. New York: AppletonCenturyCrofts.

ГЛАВА 11

123 Papez, J. (1937). A Proposed Mechanism of Emotion. Archives of Neurology and Pathology, 38, 725–743.

124 Maclean, P. (1990). The Triune Brain in Evolution: Role in Paleocerebral Functions. New York: Springer.

125 Юнг, К. Структура и динамика психического. Институт общегуманитарных исследований, 2021.

126 Hess, W. R. (1981). Biological Order and Brain Organization: Selected Works of W. R. Hess. New York: Springer.

127 Gellhorn, E. (1967). Principles of Autonomic-Somatic Integrations. St. Paul: University of Minnesota Press.

128 Damasio, A. (2005). Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Penguin.

129 Damasio, A. (1999). The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. San Diego: Harcourt.

130 Ferrier, D. (1886). The Functions of the Brain (p. 401). London: Smith, Elder.

131 Leitch, M. L. (2005). Just Like Bodies, Psyches Can Drown in Disasters. New York Times, May 31.

ГЛАВА 12

132 Budbill, D. (2005). While We’ve Still Got Feet. Port Townsend, WA: Copper Canyon Press.

133 Ray, R. A. (2008). Touching Enlightenment: Finding Realization in the Body. Boulder, CO: Sounds True.

134 Dhar, P. L. (2005). Holistic Education and Vipassana. Available at http://www.buddhismtoday.com/index/meditation.htm.

135 Hume, D. (1980). A Treatise of Human Nature: Being an Attempt to Introduce the Experimental Method of Reasoning into Moral Subjects. New York: Oxford University Press.

136 Krishnamurti, J. (2007). As One Is: To Free the Mind from All Conditioning. Prescott, AZ: Hohm Press.

137 Parabola magazine, 2002.

ГЛАВА 13

138 Damasio, A. (2000). The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. San Diego: Harcourt.

139 Гоулман, Д. Эмоциональный интеллект. Почему он может значить больше, чем IQ. Манн, Иванов и Фербер, 2022.

140 Van der Kolk, B. A., & van der Hart, O. (1989). Pierre Janet and the Breakdown of Adaptation in Psychological Trauma. American Journal of Psychiatry, 146 (12), 1530–1540.

141 Myron Sharaf, при личном общении.

142 Fosha, D. (2000). The Transforming Power of Affect: A Model for Accelerated Change. New York: Basic Books.

143 Binet, A. (1908). «Qu’est ce qu’une émotion? Qu’est ce qu’un acte intellectuel?» L’ Année Psychologique, 17, 1–47.

144 Panksepp, J. (2004). Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions (Series in Affective Science). New York: Oxford University Press.

145 Wozniak, R. H. (1999). William James’s Principles of Psychology (1890). In Classics in Psychology, 1855–1914: Historical Essays. Bristol, UK: Thoemmes Press.

146 Libet, B. (1985). Unconscious Cerebral Initiative and the Role of Conscious Will in Voluntary Action. Behavioral and Brain Sciences, 8, 529–539. См. также множество комментариев на эту тему на С. 539–566, а также в: Behavioral and Brain Sciences, 10, 318–321. Libet, B., Freeman, A., & Sutherland, K. (1999). The Volitional Brain: Towards a Neuroscience of Free Will. Thorverton, UK: Imprint Academic.

147 Libet, B. (1981) The Experimental Evidence of Subjective Referral of a Sensory Experience Backwards in Time. Philosophy of Science, 48, 182–197.

148 Wegner, D. M., & Wheatley, T. P. (1999). Apparent Mental Causation: Sources of the Experience of Will. American Psychologist, 54, 480–492.

149 Wegner, D. M. (2003). The Illusion of Conscious Will. Cambridge, MA: MIT Press.

150 Damasio, A. (1995). Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Harper Perennial.

151 Weiskrantz, L. (1986). Blindsight: A Case Study and Implications. Oxford: Oxford University Press.

152 Сакс, O. (1996). Человек, который принял жену за шляпу, и другие истории из врачебной практики. АСТ, 2022.

153 См. п. 1.

154 Джендлин, Ю. Фокусинг. Эксмо, 2013.

155 Bull, N. (1951). Attitude Theory of Emotion. New York: Nervous and Mental Disease Monographs.

156 Llinas, R. R. (2001). i of the Vortex: From Neurons to Self. Cambridge, MA: MIT Press.

157 Ekman, P. (2008). Emotional Awareness: Overcoming the Obstacles to Psychological Balance and Compassion. New York: Holt.

158 См. п. 155.

159 См. п. 157.

160 NewScientist.com, May 09, 2007.

161 Tinbergen, N. (1974). Ethology and Stress Disease. Science, 185, 20 27.

162 Alexander, F. M. (1932). The Use of the Self. London: Orion Publishing.

163 Blakeslee, S. (2007). The Body Has a Mind of Its Own: How Body Maps in Your Brain Help You Do (Almost) Everything Better. New York: Random House

164 Levine, J., Gordon, N. C., & Fields, H. L. (1978). The Mechanism of Placebo Analgesia. Lancet, 2 (8091), 654–657.

165 Van der Kolk, B. A., & Saporta, J. (1992). The Biological Response to Psychic Trauma: Mechanisms and Treatment of Intrusion and Numbing. Anxiety Research (UK), 4, 199–212.

ГЛАВА 14

166 Fischer, R. (1971). A Cartography of the Ecstatic and Meditative States. Science, 174 (4012).

167 Newberg, A., D’Aquili, E., & Rause, V. (2002). Why God Won’t Go Away: Brain Science and the Biology of Belief. New York: Ballantine Books.

168 Sannella, L. (1987). The Kundalini Experience: Psychosis or Transcendence. Lower Lake, CA: Integral Publishing.

169 Кришна, Г. Кундалини. Эволюционная энергия в человеке. Старклайт, 2003.

170 Jung, C. G. (1996). The Psychology of Kundalini Yoga. Princeton, NJ: Princeton University Press.

171 Чодрон, П. Там, где страшно. Советы для храбрости в трудные времена. Бомбора, 2020.

172 Роберт Хит (Robert Heath), при личном общении, на конференции по биологии привязанности, институт Эсален, Биг-Сур, Калифорния, 1978.

173 См. п. 2.

174 Levine, P. A. (1986). Stress. In M. Coles, E. Donchin, and S. Porges (eds.), Psychophysiology: Systems, Processes, and Application; A Handbook. New York: Guilford Press.

175 Schore, A. N. (1994). Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

176 Damasio, A. (2000). The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. San Diego: Harvest Books.

177 Dhar, P. L. (2005). Holistic Education and Vipassana. Available at http://www.buddhismtoday.com/index/meditation.htm.

178 Левин, П. Исцеление от травмы. Авторская программа, которая вернет здоровье вашему организму. Весь, 2022.

Об авторе

Питер А. Левин, доктор наук в области медицинской биофизики и психологии. Он является разработчиком метода Соматического переживания (Somatic Experiencing®), телесно-ориентированного метода работы с травмой, а также основателем Фонда совершенствования человека, который занимается распространением его творческих работ. Доктор Левин был консультантом НАСА по вопросам регуляции стресса в проекте «Спейс Шаттл», участвовал в работе Американской психологической ассоциации в программе реагирования на крупномасштабные катастрофы и этнополитические конфликты. Доктор Левин является автором бестселлера «Пробуждение Тигра. Исцеление травмы», переведенного на двадцать два языка. В последнее время сфера его интересов – профилактика психологической травмы у детей; в соавторстве с Мэгги Клайн им написано две книги на данную тему: «Травма глазами ребенка» и «Воспитываем, не травмируя». Он является автором книги «Травма и память. Влияние травмирующих воспоминаний на тело и мозг». Выдающийся вклад Питера Левина в область телесно-ориентированной психотерапии был отмечен в 2010 году вручением награды «За жизненные достижения» от Ассоциации телесной психотерапии США (USABP). Для получения дополнительной информации о проектах, тренингах и книгах доктора Левина можете посетить следующие сайты: www.traumahealing.com; www.somaticexperiencing.com.

Примечания

1

Гаррисон Кейллор – американский писатель, певец, юморист, актер озвучивания и радиоведущий. Кейллор создал вымышленный город Лейк-Вобегон в штате Миннесота, место действия многих его книг.

2

Копинг-стратегия – это психологический способ адаптации, который помогает справляться со стрессом, тревогой или другими сложными ситуациями.

3

Тинберген получил премию за изучение животных в их естественной среде обитания, Лоренц – за открытие в области импринтинга, а фон Фриш – за исследование, как танец медоносных пчел сообщает о местонахождении пыльцы остальному улью. (Прим. пер.)

4

Эдвард Бланшар и его коллеги подвергли сомнению данные Шалева. Однако в их исследовании подавляющее большинство испытуемых были женщинами, и они – единственные испытуемые, обратившиеся за лечением. У женщин, как правило, более «заблокированная» реакция на стресс определяется блуждающим нервом (который снижает частоту сердечных сокращений) – в отличие от мужчин, у которых, как правило, доминирует симпатоадреналовая реакция. См. Blanchard, E., et al. (2002). Emergency Room Vital Signs and PTSD in a Treatment Seeking Sample of Motor Vehicle Accident Survivors. Journal of Traumatic Stress, 15 (3), 199–204.

5

Эти разнообразные реакции включали в себя дрожь, озноб и восстановление биологических защитных реакций и реакций ориентации (включая движения головой и шеей и защитное сцепление рук для защиты головы).

6

Я использую термин «пересмотр» для обозначения переработки травмирующего опыта в отличие от его повторного переживания.

7

Серендипность (англ. serendipity) – инстинктивная (интуитивная) прозорливость, ведущая к «случайному», непрогнозируемому открытию или изобретению. (Прим. пер.)

8

К сожалению, Дональд Уилсон трагически погиб в 1970 году в результате несчастного случая при рафтинге.

9

Стенограмма речи опубликована в журнале Science в 1974 году.

10

Метод Александера получил свое название в честь Ф. Маттиаса Александера, который, на основании собственных наблюдений, впервые сформулировал его принципы между 1890 и 1900 годами. Этот подход нацелен на уменьшение вредных постуральных привычек, которые влияют как на физическое, так и на психическое состояние человека.

11

В то время председатель моего диссертационного комитета относился к моей диссертации с большим сомнением, если не сказать враждебно.

12

DSM-5 был опубликован 18 мая 2013 года, заменив DSM-IV-TR 2000 года. «DSM-V» – не рекомендуемое к использованию устаревшее название, отвергнутое ассоциацией. С пятого издания ассоциацией решено использовать арабскую цифру в наименовании (до 2013 года были римские цифры), правильное современное сокращение – DSM-5. Дескриптивный и феноменологический подход к классификации, использовавшийся DSM-IV-TR, устарел и, с учетом последних результатов исследований, неточный.

13

Этот описательный термин, вероятно, заимствован у швейцарцев в середине 1600-х годов, где его также называли ностальгия (Heimweh) – и да, армии «нейтральных» швейцарских кантонов столетиями вцеплялись друг другу в глотки!

14

С другой стороны, мы видим, что в последнее время в Соединенных Штатах сокращается число «кабинетных» психиатров, оказывающих психотерапевтическую помощь в офисах. Согласно результатам десятилетнего Национального опроса о состоянии амбулаторной медицинской помощи (NAMCS), процент посещений психиатров, включавших в том числе и психотерапию, снизился с 44 % в 1996–1997 годах до 29 % в 2004–2005 годах.

15

Мysterium tremendum (лат.) – тайна, приводящая в трепет. (Прим. пер.)

16

В аналитической психологии Юнга образ одноглазого гиганта, держащего золотой меч, соответствует архетипу глубинного (неэгоистического) «Я».

17

Обезьяны бонобо являются заметным исключением в этой группе, в основном благодаря стратегии доступного секса для всех членов группы, а также матриархальной организации.

18

Постура – положение тела человека относительно поверхности, на которой стоят его стопы; положение, принятое человеческим телом в пространстве; поза, стойка. (Прим. пер.)

19

Вади – сухие русла пересыхающих рек в пустынях Северной Африки. Они наполняются водой только во время сильных нерегулярных дождей. (Прим. пер.)

20

Эти эксперименты проводились с неподвижными фотографиями, взятыми из видеоклипов, где актеры представляли, как открывают дверь и видят грабителя. Несомненно, эти эффекты были бы гораздо более значительны при реальной угрозе или при показе участникам эксперимента видеоизображений, пусть даже сыгранных актерами.

21

Во время демонстрации нейтральных поз (например, наливание стакана воды) активируются только участки мозга, связанные со зрением (поле 17 в неокортексе). Насколько мне известно, исследователи не использовали необычайно миролюбивых людей, таких как далай-лама, для демонстрации позитивных поз.

22

Этот переход между состояниями симпатического возбуждения и парасимпатического восстановления и расслабления осуществляется вегетативной нервной системой. Плавное переключение между ними поддерживает общее состояние «расслабленной бдительности».

23

Это более раннее употребление термина согласуется, например, с мнением таких этологов, как А. Эрик Зальцен и Десмонд Моррис. См.: Desmond Morris, Primate Ethology (London: Weidenfield and Nicholson, 1969); A. Eric Salzen (1991), «On the Nature of Emotion», Journal of Comparative Psychology, 5, 47–110; and Salzen (1967), «Social Attachment and a Sense of Security», Social Sciences Information 12, 555–627.

24

Отказ от добычи – это своеобразная защита хищника от отравления при поедании зараженной падали.

25

Это, однако, не относится к животным, помещенным в лабораторные условия. Как впервые заметил Павлов, подвергшиеся стрессу экспериментальные животные легко вырабатывают симптомы травмы.

26

Несколько приукрашенное мною описание сцены из пьесы Стива Мартина «Пикассо в Лапин Аджайл» (Нью Вилледж Артс Театр, Карлсбад, Калифорния, январь 2010).

27

Хотя домашние животные не всегда демонстрируют ТН, что указывает на то, что, по крайней мере, некоторая степень страха – или как минимум незнакомства – может быть необходима для индуцирования ТН. Однако если травмированных или сильно встревоженных субъектов ввести в гипнотическую каталепсию (к ужасу ничего не подозревающего клинициста), у них могут возникнуть внезапные приступы паники или даже длительные состояния, похожие на кататонию.

28

Хотя в угрожающих ситуациях солдаты спецподразделений испытывают примерно такой же выброс гормона стресса кортизола, как и любой другой солдат, уровень кортизола у первых обычно падает гораздо быстрее, чем у менее обученных военнослужащих.

29

Иммобилизация – процесс остановки какого-либо процесса или прекращение движения.

30

Это является центральной дилеммой при работе с так называемым «пограничным расстройством личности».

31

Так называется метод, который я разрабатывал в течение последних сорока лет.

32

Неясно, в каких случаях изнасилования лучшей стратегией выживания является борьба, а в каких – капитуляция. Однако у зависимого ребенка, подвергшегося сексуальному насилию или растлению, на самом деле нет иного выбора, кроме как капитулировать.

33

Так называемое исследование «90+» в Университете Южной Калифорнии началось в 1981 году. В нем приняли участие более 14 000 человек в возрасте 65 лет и старше, и более 1000 в возрасте 90 лет и старше. Доктор Кавас, старший исследователь, заключил: «Регулярное общение с людьми, даже незнакомыми, требует не меньше мозговых усилий, чем решение головоломок, и я не удивлюсь, если дело именно в этом».

34

Толковый словарь Merriam-Webster определяет организм как «сложную структуру взаимозависимых и субординатных элементов, отношения и свойства которых в значительной степени определяются их функцией в составе единого целого». Организм представляет собой целостность, которая проистекает не из суммы отдельных частей (например, костей, химических веществ, мышц, нервов, органов и т. д.), скорее, она возникает из динамичной, сложной взаимосвязи. Тело и разум, примитивные инстинкты, эмоции, интеллект и духовность – все это при изучении организма необходимо рассматривать в совокупности.

35

А именно у хрящевых и даже бесчелюстных рыб, у которых она регулирует сохранение метаболической энергии.

36

Любая ситуация, способная повысить чувство безопасности человека, потенциально может привести к задействованию эволюционно более совершенных нейронных цепей, поддерживающих поведение системы социальной вовлеченности.

37

За подробным рассмотрением диссоциации и связанных с ней сложностей читатель может обратиться к следующей всеобъемлющей статье: Ван дер Харт О., Нидженхейс Э., Стил К. и Браун Д. (2004). Диссоциация, обусловленная травмой: утраченная и вновь обретенная концептуальная ясность. Австралийский и Новозеландский журнал психиатрии, 38, 906–914 (van der Hart, O., Nijenhuis, E., Steele, K., & Brown, D. (2004). Trauma-Related Dissociation: Conceptual Clarity Lost and Found. Australian and New Zealand Journal of Psychiatry, 38, 906–914). В контексте своей статьи авторы определяют диссоциацию следующим образом: «Диссоциация при травме влечет за собой расщепление личности индивида, то есть динамической биопсихосоциальной системы в целом, определяющей его или ее характерные психические и поведенческие действия. Это расщепление личности представляет собой основную черту травмы. Оно развивается в случае неспособности индивида частично или полностью интегрировать неблагоприятный опыт, может способствовать адаптации в этом контексте, но обычно подразумевает и адаптивные ограничения. Расщепление образует две или более недостаточно интегрированные динамичные, но чрезмерно стабильные подсистемы».

38

Раскладка Джексона, по сути, является предшественником теории триединого мозга Пола Маклина. См. книгу Маклина «Триединый мозг и эволюция: роль в палеоцеребральных функциях» (P. McLean. The Triune Brain in Evolution: Role in Paleocerebral Functions. New York: Springer, 1990).

39

Наиболее вероятно, что сенсорные сигналы, поступающие как от внешних органов чувств (например, от зрения и слуха), так и от внутренних органов тела (от мышц, внутренних органов и суставов), сходятся в таламусе, расположенном в самой верхней части ствола головного мозга, и оттуда направляются к островку и поясной коре.

40

Хотя картирование головного мозга полезно, это несколько искусственная ситуация, поскольку фМРТ больше похожа на статические снимки динамических систем межнейронных связей в мозге.

41

Помните, что, поскольку фМРТ – это фиксированные изображения, они могут не зафиксировать такие динамические изменения.

42

Чтобы еще больше все усложнить, нередко наблюдаются признаки одновременного сочетания симпатического возбуждения и парасимпатической активации (вагальная неподвижность). Это особенно часто имеет место в периоды сильного стресса и в переходные моменты. Сопутствующие признаки включают низкую частоту сердечных сокращений (вагальная/парасимпатическая система) и холодные руки (симпатическая система).

43

Это также может вызываться сильным и непрекращающимся стрессом.

44

Система социальной вовлеченности управляет голосом, ушными и лицевыми мышцами, которые вместе используются в тонкой коммуникации.

45

Сценарист Уильям Бройлз-младший на самом деле провел неделю на необитаемом острове, и многие детали этого фильма 2000 года основаны на его личном опыте.

46

Сила простых контуров, характерных для человеческого лица, может быть связана с врожденной функцией распознавания образов, которая включается сразу после рождения. Был проведен ряд искусных экспериментов, показавших, что новорожденные предпочитают простые (изогнутые) контуры по сравнению с, например, угловатыми.

47

Действительно, система иммобилизации, за которую отвечает стволовая часть мозга, является «корнем» иерархии реакций по умолчанию.

48

Отыгрывание (от англ. acting out) – психический механизм защиты, при котором человек начинает отыгрывать некий пугающий сценарий событий, переводя себя из пассивной позиции тревожащегося в активную позицию действующего. (Прим. пер.)

49

Те же области мозга (в средней височной доле), ответственные за память и обработку эмоции, при сбоях в работе способствуют возникновению иллюзии идентичности. Для людей, переживших травму в данной области, их мать выглядит и говорит именно так, как и положено, но они утратили ощущение реальности ее присутствия; она воспринимается несколько нереальной.

50

Рептильный мозг – согласно гипотезе триединого мозга, представляет собой наиболее древнюю, сформировавшуюся в процессе эволюции часть головного мозга человека, отвечающую за биологическое выживание и телесное функционирование. Располагается в задней и центральной частях мозга, включает в мозговой ствол и мозжечок. (Прим. ред.)

51

Наряду с вестибулярной системой, именно так мы узнаем, где находимся в гравитационном пространстве.

52

Данные рисунки взяты из книги «Исцеление от травмы. Авторская программа, которая вернет здоровье вашему организму», написанной Питером Левином и опубликованной издательством Sounds True. Использовано с разрешения издательства Sounds True, www.soundstrue.com. В России издана в издательстве «Весь», 2022. (Прим. пер.)

53

Этот «диффузный мозг» выстилает весь пищеварительный тракт (около 9 метров от пищевода до заднего прохода).

54

Следует отметить, что избыточный уровень серотонина в кишечнике также может приводить к проблемным состояниям.

55

Мотонейроны, воздействующие на внутренние органы, называют висцерально-двигательными нейронами.

56

Кроме того, существуют мульти- и двунаправленные «нейропептидные» системы, изучаемые Кэндис Перт и другими. См.: Pert et al.’s Molecules of Emotion: The Science behind Mind-Body Medicine (New York: Simon and Schuster, 1999).

57

Интересно, что у многих детей-аутистов есть отклонения в работе желудочно-кишечного тракта. См.: Hadhazy, A. (2010). Think Twice: How the Gut’s «Second Brain» Influences Mood and WellBeing. Scientific American, February 12.

58

Как упоминалось ранее, многие люди испытывают сочетание симпатической и вагальной гиперактивности – факт, который усложняет профиль симптомов. Так, у пациентов с диагнозом синдром раздраженного кишечника (СРК), или «слизистый колит», запор и диарея нередко перемежаются.

59

Так, клиент, неожиданно для психотерапевта, может вдруг начать воспринимать его как угрозу, либо как героя, либо как злодея.

60

Многие медицинские учебники по-прежнему учат, что в кишечнике не возникает никаких ощущений. Говорят, что единственное, что мы можем чувствовать в наших внутренностях, – это боль, и тогда, когда она распространяется на такие области, как поясница.

61

Рекомендую посмотреть в этой связи замечательный шведский фильм «Как на небесах» (As It Is in Heaven, 2004).

62

Более подробное объяснение, как петля обратной связи влияет на базовую регуляцию, приведено в следующем разделе.

63

Джин Шин Дзюцу® (или Дзин Син дзюцу) – древняя система целительства для «гармонизации жизненной энергии в теле», передавалась из поколения в поколение, от учителя к ученику. Это искусство не было широко известно вплоть до начала 1900-х годов, когда его возродил мастер Дзиро Мураи в Японии, а затем в Соединенные Штаты его привезла Мэри Бурмейстер. В 1979 году я имел честь встретиться с этой энергичной восьмидесятилетней женщиной в Скоттсдейле, штат Аризона, где она продолжала практиковать и преподавать даже в свои восемьдесят с лишним лет.

64

Вспомните Шаг 3 (Маятникообразные колебания и сдерживание) из главы 5.

65

Это делается за счет так называемых рецепторов растяжения – специализированных волокон в мышцах, называемых интрафузальными волокнами.

66

Восприятие звука и осязания на самом деле схожи. Во внутреннем ухе есть мембрана, называемая «базилярной». Звуковые волны заставляют ее вибрировать, стимулируя рецепторы волосков, которые посылают импульсы в мозг. Волоски на коже функционируют аналогичным образом. Можно сказать, глухие люди в некоторой степени обладают способностью слышать кожей.

67

Психотерапевтам требуется большой опыт, чтобы уметь отличать «собственные» ощущения от тех, которые они «подхватывают» у клиентов. Аналитики иногда называют это проективной идентификацией.

68

Еще один способ научиться этому – посмотреть телесериал «Обмани меня».

69

На этом во многом основан метод актерского мастерства Константина Станиславского.

70

Я не уверен, насколько данное явление связано с фактическим излучением тепла, а насколько – с результатом соматического резонанса.

71

Легендарный актер Пекинской оперы Мэй Ланьфан использовал сотни особых жестов, чтобы передать невысказанные или скрытые между строк в тексте пьесы эмоциональные аспекты каждого персонажа, которых исполнял.

72

В главе 4 упомянуты работы Беатрис Гелдер о том, насколько мы, люди, настроены на восприятие постур, обусловленных выживанием, которые демонстрируются окружающими. Это открытие связано и с исследованиями зеркальных нейронов – они активируются как при действии самого животного, так и при наблюдении за таким же действием, совершаемым другим животным. То есть они отражают поведение другого, как если бы наблюдатель сам совершал то же действие. Подобные нейроны обнаружились у приматов, располагаются они в премоторной коре головного мозга, в островковой доле и поясной извилинах, что свидетельствует об их важности для передачи внутренних состояний организма и эмоций. Нейробиолог Стефани Престон, голландский приматолог Франс де Вааль и другие нейробиологи независимо друг от друга пришли к выводу: система зеркальных нейронов играет центральную роль в эмпатии, и, поскольку отзеркаливается именно тело, наиболее интимные моменты носят невербальный характер. У человека активность мозга, соответствующая активности зеркальных нейронов, обнаружена в премоторной коре и нижних отделах теменной доли. Ссылки на это исследование в главе 4.

73

Я делаю это, чтобы помочь ей поддерживать связь со мной, когда она углубляется в себя, а также чтобы чувствовала себя более заземленной.

74

В этом состоит важное различие между «разговорной» и телесно-ориентированной терапиями. Вместо того чтобы пытаться помочь пациенту обрести новые смыслы или понять проблемы, телесная терапия создает пространство для раскрытия и завершения «истории тела». При этом, как неотъемлемая часть процесса, спонтанно возникают новые смыслы и озарения, генерируемые самими пациентами.

75

Обостренное ощущение конечности жизни, бессловесного отчаяния является главной характеристикой тяжелой травмы. Человек, по сути, остается под ужасающим впечатлением прошлого и, таким образом, не может представить себе будущее, отличное от прошлого.

76

Это эффект диссоциации. Шэрон словно описывает то, что произошло с другим человеком; создается впечатление, будто она находится вне тела, наблюдает, но не присутствует. Диссоциация – это то, что позволило ей пережить невообразимый ужас. В голливудской версии «травмы» по Хичкоку страдалицу преследовали бы воспоминания. Однако в реальной жизни гораздо более значимой является фаза оцепенения или отключения, которая, как правило, характерна для тяжелой и/или хронической травмы. Именно такие люди становятся «ходячими мертвецами».

77

Нередко люди делают преувеличенные жесты, тем самым пытаясь избежать ощущения, лежащего в их основе.

78

Я полагаю, так происходит потому, что эти очень медленные («имманентные») движения, когда выполняются осознанно, осуществляются через гамма-эфферентную систему. Эта система тесно связана со стволом головного мозга и вегетативной нервной системой и задействует экстрапирамидную двигательную систему. Произвольные движения, с другой стороны, контролируются системой альфа-моторных нейронов и не зависят от вегетативной нервной системы. Гамма-опосредованные движения, как правило, «переключают» нервную систему, предотвращая экстремумы активации.

79

Возвращение к этим позитивным, расширяющим сознание образам не является избеганием, это, скорее, неотъемлемая часть преодоления травмы.

80

Это похоже на общепризнанный принцип реципрокного торможения, открытый лауреатом Нобелевской премии физиологом сэром Чарльзом Шеррингтоном.

81

Врожденная способность к маятникообразному колебанию (ритмичному переключению между состояниями дистресса/сжатия и удовольствия/расширения; см. Шаг 3 в главе 5). Маятникообразные колебания – важнейший компонент в алхимии трансформации – это то, что возвращает человека в настоящее время.

82

Для нервной системы потрясение от какого-либо события на самом деле мало чем отличается от потрясения, рожденного аналогичными ощущениями и эмоциями, сгенерированными внутри нас.

83

Пока этого не было сделано, Шэрон все еще ощущала себя застрявшей на лестничной клетке. Все мысли вращались вокруг этого импринта. (Новое) физическое ощущение бега на повышенном уровне возбуждения опровергло ее предыдущий телесный опыт беспомощного оцепенения.

84

Восторг детей из гетто, радостно запускающих таких импровизированных воздушных змеев, хорошо показан в классическом фильме «Черный Орфей» (Orfeu Negro) – авторского прочтения греческого мифа, действие которого происходит в Рио-де-Жанейро.

85

В этот момент я не хотел просить Адама попытаться что-то почувствовать (это привело бы только к разочарованию и неудаче), я, скорее, хотел заинтересовать в том, чтобы он начал исследование ощущений («найти образ внутри себя»).

86

Это делается, чтобы усилить восприятие фигура-фон, а также присутствие здесь и сейчас.

87

Важно взять небольшой кусочек нового внутреннего опыта, подобного этому, и связать его с внешним восприятием. Это «фигура-фон», порождающие «переживание настоящего момента».

88

Колебания «фигура-фон» обычно знаменуют собой общий переход к плавности и текучести.

89

Отсылка к «наводнению» – психотерапевтическому методу преодоления фобий. Наводнение, иногда называемое «экспозиционной терапией» in vivo, представляет форму поведенческой терапии и десенсибилизации – или экспозиционной терапии, – основанную на принципах обусловливания респондента. Чтобы продемонстрировать иррациональность страха, психолог ставит человека в ситуацию, когда он сталкивается со своей фобией. В контролируемых условиях и с использованием психологически проверенных техник релаксации испытуемый пытается заменить страх расслаблением. (Прим. пер.)

90

Компартментализация – форма механизма психологической защиты, при которой мысли и чувства, которые кажутся конфликтующими, хранятся в сознании отдельно друг от друга. Люди с посттравматическим стрессовым расстройством могут использовать компартментализацию для разделения положительных и отрицательных аспектов себя.

91

«Сшибка» – это термин Ивана Павлова. (Прим. пер.)

92

Я считаю, что медленные, осознанные движения пробуждают непроизвольные функции нервной системы, особенно экстрапирамидной/гамма-эфферентной системы.

93

Я прерываю желание временного облегчения за счет нахождения объяснения переживаемого ощущения, вместо того чтобы завершить заблокированное действие и открыть новые смыслы.

94

Как правило, между травмирующим событием и появлением симптомов существует значительная задержка.

95

Другим примером может быть ситуация на поле боя, где, с одной стороны, может быть желание бежать для спасения собственной жизни, а с другой – противоположное ему побуждение оставаться в окопе.

96

Повышенный рефлекс четверохолмия – система настораживания: на внезапные раздражители внешней среды (световые, зрительные, слуховые, тактильные) может легко возникнуть вздрагивание, вскакивание, вскрикивание или, наоборот, «застывание». Иногда сопровождается вегетативными проявлениями (повышением артериального давления, появлением тахикардии и пр.). Обусловлен связями тектума (верхних холмиков четверохолмия у человека) с шейными и грудными сегментами спинного мозга. (Прим. пер.)

97

Доверия не было бы без наличия прочной привязанности. Там, где здоровые отношения отсутствуют или имеет место жестокое обращение, терапия, разумеется, проходит гораздо сложнее и, как правило, включает терапию для родителей или лиц, осуществляющих уход за ребенком.

98

Создание «Книги перемен» относится к «средней давности» – это конец эпохи Шан-Инь (1776–1122 годы до н. э.) и начало эпохи Чжоу (1122–221 годы до н. э.). (Прим. пер.)

99

Кинси, Альфред – американский биолог и сексолог, профессор энтомологии и зоологии. Основатель института по изучению секса, пола и воспроизводства (1947) при Индианском университете в Блумингтоне, носящего сейчас имя Кинси. Его исследования в области человеческой сексуальности глубоко затронули социальные и культурные ценности в Соединенных Штатах и многих других странах в 60-х годах XX века с наступлением сексуальной революции. «Отчеты Кинси» – две монографии о сексуальном поведении человека: «Сексуальное поведение самца человека» (опубликована в 1948 году) и «Сексуальное поведение самки человека» (опубликована в 1953 году). (Прим. пер.)

100

Процесс Скоупса – или «Обезьяний процесс»: судебное разбирательство в США, которое состоялось 10 июля 1925 года. Его инициировал Американский союз защиты гражданских свобод. Под его давлением школьный учитель Джон Скоупс официально признал, что преподавал запрещенный в Теннесси дарвинизм. Правозащитники рассчитывали таким образом добиться легализации теории эволюции в школьной программе. (Прим. пер.)

101

В этом химическом всплеске участвуют окситоцин и эндорфины, определяя хорошее самочувствие и чувство доверия к партнеру.

102

Имена лауреатов: Иван Павлов, сэр Чарльз Шеррингтон, Николаас Тинберген, Конрад Лоренц, Карл фон Фриш и Роджер У. Сперри.

103

Джим Андерсон из Университета Стерлинга в Шотландии, психолог и исследователь приматов, описал недавно производимую им видеозапись смерти шимпанзе и реакцию находившихся в том же загоне (BBC News, 26 апреля 2010 г.): «Когда дыхание старой самки шимпанзе замедлилось и наконец остановилось, остальные наклонились, внимательно вглядываясь в ее лицо… Мы никогда такого не видели». В течение 30–40 секунд они тыкали и осторожно трясли ее. Андерсон сообщил, что они выглядели озадаченными и спали в ту ночь беспокойней обычного. Взрослая дочь умершей шимпанзе спала на платформе, где лежало тело матери, рядом, однако не прикасалась к нему и не осматривала. В статье в научном журнале Current Biology от 27 апреля 2010 года Андерсон сказал, что эти наблюдения дополняют растущее число свидетельств, что шимпанзе присуща богатая эмоциональная жизнь. «Вполне возможно, они действительно в какой-то степени осознают смерть. Из других работ мы знаем, что шимпанзе в большей степени, чем обезьяны, способны проявлять сочувствие к собратьям, у кого есть проблемы или которые подверглись нападению. Мы наблюдаем поведение, сходное с утешением». По его словам, у шимпанзе явно есть чувство собственного достоинства, а также некоторое представление о будущем и прошлом.

104

Следуя традициям святого Франциска Ассизского, Дэвид Ротенберг в книге «Почему поют птицы» (Why Birds Sing) и Майя Анжелу в книге «Я знаю, почему поет птица в клетке» пишут об этой творческой составляющей птичьей песни. Ротенберг задается вопросом, почему пение птиц звучит так музыкально, и, записав ряд «дуэтов», сведя вместе в студии звукозаписи пение птиц, звуки виолончели и флейты, создал серию живых дуэтов с участием птиц и кларнета.

105

Обратите внимание: одним из маскировочных узоров на крыльях мотылька является глаз.

106

Разумеется, могло существовать и множество мягкотелых существ, не сохранившихся в летописях окаменелостей. См.: Ричард Докинз. История предков: паломничество к заре эволюции (Richard Dawkins, The Ancestor’s Tale: A Pilgrimage to the Dawn of Evolution. New York: Houghton Mifflin, 2005).

107

Pièce de resistance (фр.) – здесь: трудноразрешимая задача. (Прим. пер.)

108

Take-and-put (англ.) – «возьми и положи (помести)»; аналогия с put-and-take («положи (запусти) и возьми») – рыбалкой в специальных прудах, куда запускаются различные виды рыб для последующего вылова. (Прим. пер.)

109

Автор использует термин «инстинкт цели», основываясь на термине «рефлекс цели», означающем стремление живого организма к обладанию различными ресурсами, который был введен И. П. Павловым. Вот как Павлов говорил об этом рефлексе на III съезде естествоиспытателей: «Рефлекс цели имеет огромное жизненное значение, он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас». (Прим. ред.)

110

Недавно я разговаривал с русским переводчиком моей первой книги «Пробуждение тигра. Исцеление травмы», и она подтвердила этот мой анализ.

111

Кэннон также подверг аргументированной критике теорию Джеймса, заявив, что сигналы от внутренних органов недостаточно быстры и недостаточно конкретны, чтобы лечь в основу различных эмоций. (Эти вопросы рассмотрим в главе 13.)

112

В психологии аппетит равнозначен стремлению к приобретению.

113

Достоверные мемуары можете найти в книге М. Макмиллана «Восстановление Финеаса Гейджа: 150-я ретроспектива» (M. Macmillan, «Restoring Phineas Gage: A 150th Retrospective,» Journal of the History of the Neurosciences (2000), 9, 42–62).

114

Слово Embodiment, употребляемое автором, равно как и глагол embody, как правило, переводится как «воплощение», что не совсем верно по смыслу. Скорее, мы можем здесь говорить 1) о телесной проявленности, т. е. о восприятии и отражении (проявлении) в теле того или иного опыта или переживания; 2) о воплощении (т. е. проявлении посредством «плоти») воспринятого телом опыта, т. е. воплощенности этого опыта в теле. Поэтому, в зависимости от контекста, в тексте используются два русских термина: «телесная проявленность» и «воплощенность». (Прим. пер.)

115

Зафиксированы случаи редких неврологических заболеваний, при которых у пациента не функционируют все внутренние афферентные нервы. Эти несчастные едва могут ориентироваться и могут упасть, как только закроют глаза.

116

У меня есть личное мнение (основанное, скорее всего, на скудных знаниях в области истории искусства), что эпоха воплощенности на Западе достигла своего пика в эпоху позднего Египта и раннего Кикладского периода в Греции, около пяти тысяч лет назад.

117

Теменные доли разделены на две функциональные области. Одна отвечает за ощущения и восприятие, другая – за интеграцию сенсорной информации, в первую очередь визуальной. Первая объединяет сенсорную информацию, поступающую изнутри и снаружи тела, в единое восприятие. Вторая создает пространственную систему координат, отражающую окружающую нас среду. Люди с повреждением теменных долей часто демонстрируют поразительные нарушения, такие как нарушение образа тела и нарушение пространственных синтезов (Кандел Дж., Шварц Дж. и Джесселл Т. Принципы нейрологии (Kandel, J., Schwartz, J., & Jessell, T.; Principles of Neural Science, 3rd ed.; New York: Elsevier, 1991.)).

118

Как ни парадоксально, но, как известно некоторым из тех, кто занимается самоповреждением, ранение высвобождает эндорфины, которые ослабляют боль.

119

Mercurial archetypes – означает переменчивость, любознательность и способность к адаптации.

120

Квалиа – термин, используемый в философии, преимущественно в англоязычной аналитической философии сознания, для обозначения сенсорных, чувственных явлений любого рода. Введен американским философом К. И. Льюисом в 1929 году. В более точных философских терминах квалиа – это свойства чувственного опыта. (Прим. пер.)

121

Mysterium tremendum (лат.) – тайна, вызывающая трепет. (Прим. пер.)

122

Эта область тщательно изучена такими людьми, как Вильгельм Райх, Эльза Гиндлер, Эльза Миттендорф, Шарлотта Сильверс, Лилимор Джонсон, Фриц Перлз, Магда Проскауэр, и многими другими. См.: Heller, M. (2007). The Golden Age of Body Psychotherapy in Oslo I: From Gymnastics to Psychoanalysis. Journal of Body, Movement and Dance in Psychotherapy, 2 (1), 5–16. Heller, M. (2007). The Golden Age of Body Psychotherapy in Oslo II: From Vegetotherapy to Nonverbal Communication. Journal of Body, Movement and Dance in Psychotherapy, 2(2), 81–94. См. также: Perls, F. S., Hefferline, R. F., & Goodman, P. (1994). Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. London: Souvenir Press.

123

В основе конфликта лежат противоречащие друг другу или незавершенные двигательные паттерны. Это имеет огромное значение для терапии (и для жизни).

124

Список практиков, прошедших обучение по разработанному мной методу Соматического переживания®, который я сам практикую, можно найти на веб-сайте www.traumahealing.com.

125

Птенец или мелкое млекопитающее бросились бы прятаться или убегать.

126

Аналогично феномену слепозрения.

127

См., например, 74-ю серию документального сериала «Вмешательство» канала A&E (6-й сезон, 2-я серия), где девушка по имени Николь в течение нескольких лет была вынуждена делать минет ближайшему соседу (и лучшему другу отца). Как только семья узнала, они сделали все, чтобы это скрыть, и Николь была вынуждена продолжать жить по соседству с этим человеком. Позже у нее развился сверхактивный рвотный рефлекс, из-за чего она не могла ничего проглотить, даже собственную слюну. Ее пришлось кормить через специальный зонд.

128

Многие принципы Ф. Александера вдохновили на работу Моше Фельденкрайза и Иду Рольф.

129

В ходе исследования, в котором приняли участие 150 супружеских пар, в основном в возрасте за шестьдесят, исследователи обнаружили: женщины, которые вели себя враждебно во время супружеских споров, чаще страдали атеросклерозом, особенно если мужья также были настроены враждебно. У мужчин связь враждебности – их собственной или их жен – с атеросклерозом не прослеживалась. Однако у тех, кто вел себя доминирующим образом или был склонен к жесткому контролю – или чьи жены вели себя подобным образом, – чаще наблюдалась закупорка коронарных артерий. «Единственной группой мужчин, у которых атеросклероз практически не наблюдался, была та, где ни они, ни их жены не пытались доминировать и настаивать на своем и могли поговорить о разногласиях», – сказал Смит. «Таким образом, отсутствие борьбы за власть и демонстрации силы в разговоре, по-видимому, защищало сердца мужчин», – заключил он (r. Timothy Smith, University of Utah, Reuters, March 3, 2006.).

130

В тех случаях, когда плацебо не срабатывало, пациентам тут же вводили настоящий морфин, чтобы их ненужные страдания были недолгими.

131

В православной традиции это Псалом 22. У католиков и протестантов Псалом 23. (Прим. пер.)

132

Говоря здесь об «ужасных состояниях», т. е. awful states, автор играет словами и представляет слово awful (ужасный) как awe-full, т. е. «полный благоговения», вокруг чего и строит весь абзац. (Прим. пер.)

133

В русском издании: Ньюберг Э. Тайна Бога и наука о мозге: нейробиология веры и религиозного опыта. Эксмо, 2013. (Прим. пер.)

134

В английском: autonomic (автономная) nervous system. (Прим. пер.)

135

Напомним информацию из главы 6: парасимпатическая ветвь делится на примитивную (немиелинизированную) и эволюционно новую (миелинизированную).

Content

Питер А. Левин
Невысказанный голос. Руководство по трансформации тревоги, страха, боли и стыда

Благодарности

Предисловие

ЧАСТЬ I Корни: основа, от которой можно танцевать

1 Сила невысказанного

Момент истины

Сила доброты

Обретение метода

Тело: саморегулирующееся и самопознающее

То, что поднялось… может опуститься

Трясись, вибрируй, катайся… Дрожи, дергайся и сотрясайся

2 Прикосновение открытия

Врожденная способность к восстановлению

На пути к биологии травмы

Первый шаг: обретенная серендипность

3 Изменчивое лицо травмы

Сила мифа

Горгона Медуза

4 Обездвиженные страхом Уроки из опыта животных

Постура опасности

В Серенгети

Глазами нейроученого

Терапевтические вызовы

Паралич страха

Паралич, анцестральные корни

Как биология становится патологией

Длительная неподвижность

Применение в терапии травмы

Спираль стыда, вины, неподвижности

Как входят, так и выходят: интеракции ярости

Ярость, обращенная против себя

Живые мертвецы

Травма и неподвижность: каков выход?

Инстинкт и разум

5 От паралича к трансформации

Базовые конструктивные блоки

Шаг 1 Создать обстановку абсолютной безопасности

Шаг 2 Поощрять первоначальное исследование и принятие возникающих при этом ощущений

Шаг 3 Практиковать «маятникообразные колебания» и сдерживание, используя врожденную силу ритма

Шаг 4 «Титрование»

Шаг 5 Восстановить активные реакции

Шаг 6 Отделить страх от неподвижности

Шаг 7 Снять состояние возбуждения, высвобождая огромную энергию выживания, мобилизованную для действий по сохранению жизни

Шаг 8 Восстановить саморегуляцию и динамическое равновесие

Шаг 9 Переориентировать клиента на окружающую среду, существующую здесь и сейчас

6 Карта для терапии

Древние бессловесные голоса

Почему терапия не дает результатов

Выход

Связь «мозг/тело»

Меняя парадигму

«Живот говорит»

Наши внутренности – наши подсказки

Исцеляющий звук «вуу»

Несколько слов о регуляции по принципу обратной связи и базовой регуляции

7 Составляем карту тела и исправляем психику Модель SIBAM

Тело как инструмент самости

Травма и связка «тело/разум»

Модель SIBAM

Канал ощущений (Sensation)

Канал образов (Image)

Канал поведения (Behavior)

Канал аффектов (Affect)

Канал смыслов (Meaning)

Как работать с пятью элементами модели SIBAM

ЧАСТЬ II Тело как рассказчик: за пределами сознания

8 В кабинете психотерапевта Примеры кейсов

Мириам: бессловесным языком тела

Бонни: забытый момент

Шэрон: 11 сентября 2001 года

Работа с каналом Образов

Сделать решительный шаг

Два мозга

Эпилог

Адам: переживший Холокост

Вопросы для размышления

Эпилог

Винс: неподвижное плечо

Знакомьтесь: доктор Павлов

Травма глазами ребенка

Анна и Алекс: пикник, который не задался

Сэмми: детская игра

Пять принципов, следуя которым детская игра поможет разрешить травму ребенка

9 Разбор несчастного случая с Питером

Силы доброты

ЧАСТЬ III Инстинкты в эпоху разума

10 Мы ведь всего-навсего кучка животных

Лебединое озеро

Открытое окно

В начале, прежде Слова, было Сознание

Поиск своего пути в этом мире: инстинкт цели

Потеря пути: обретаем серендипность

11 Наверх! Три мозга, один разум

Как вверху, так и внизу

Личное паломничество

Три мозга, один разум

Целостность как баланс

ЧАСТЬ IV Телесная проявленность, эмоции и духовность: восстановление благости

12 Воплощенное «Я»

Первая встреча с осознанностью

Начало

Воплощенность и творчество

Травма и «развоплощенность»

Осознанность

Осознание и интроспекция

Тело отсутствует, тело присутствует

Погружаясь вглубь: приключения с интероцепцией

Введение

Обзор: интероцепция, контакт с внутренним «Я»

Паттерны ощущений

Непрерывность переживания опыта

13 Эмоции, тело и перемены

Как меняются люди?

«Карусель» психотерапии

Что такое эмоции?

Две стороны дилеммы

Что чувства делают для нас

Изменить то, как мы чувствуем

Постура: примиряя эмоции и чувства

14 Травма и духовность

Трансцендентные состояния

Травма, смерть и страдания

Регуляция и самость

Воплощенность и совершенствование

Эпилог

Примечания

Об авторе

Примечания