Теодор Драйзер

Дженни Герхардт

Theodore Dreiser

Jennie Gerhardt

© Кодряной П., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава I

Осенним утром тысяча восемьсот восьмидесятого года женщина средних лет, с которой была восемнадцатилетняя девушка, подошла к стойке портье главного отеля Коламбуса, штат Огайо, и спросила, не найдется ли для нее работы. Просительница была полновата и оттого выглядела беспомощной, однако взгляд ее был открыт и честен, а манеры – скромны и спокойны. В ее больших терпеливых глазах таилась тень несчастья, с каким знакомы лишь те, кто не отводит сочувственного взгляда от лиц страждущих. Было совершенно очевидно, от кого ее дочь унаследовала ту стыдливую робость, что сейчас заставляла ее держаться позади и с деланым безразличием смотреть в сторону.

В матери соединились в единое целое непосредственность, эмоциональность, врожденная впечатлительность поэтичной, пусть и не получившей должного образования натуры, но заправляла всем этим бедность. Дочь, если не считать доставшихся ей от отца серьезности и умения себя держать, во всем остальном наследовала матери. Вдвоем они являли столь убедительную картину честной нужды, что произвели впечатление даже на портье.

– Чем именно вы хотели бы заняться? – спросил он.

– Может быть, вам нужно что-то прибрать или почистить, – робко отвечала она. – Я полы могла бы мыть…

Услышав это, дочь неловко отвела взгляд – не оттого, что чуралась работы, но оттого, что пришлось так откровенничать перед посторонними. Портье сразу же перебил мать: не хотелось видеть, как она нервничает из-за лишних объяснений. Как мужчина, он не мог устоять перед попавшей в беду дамой. Невинная беспомощность дочери лишь подчеркивала их тяжкое положение.

– Обождите минутку, – сказал портье и, приоткрыв служебную дверь у себя за спиной, попросил вызвать старшую экономку.

Работа в отеле имелась. Нужно было подмести главную лестницу и вестибюль – уборщица сегодня выйти не смогла.

– Это там дочка с ней? – спросила экономка, увидевшая просительниц из-за двери.

– Надо полагать, да, – отозвался портье.

– Если хочет, пусть приходит после обеда. Дочка, я так понимаю, будет ей помогать.

– Пройдите к экономке, – с вежливой улыбкой сказал портье, вернувшись к стойке. – Вот сюда, пожалуйста. Она обо всем распорядится.

Эту небольшую сцену можно было бы назвать прискорбной кульминацией цепочки событий, произошедших в жизни и семье Уильяма Герхардта, по ремеслу стеклодува. Столкнувшись с невзгодами, столь типичными для низших классов, теперь он был вынужден, вместе с женой и шестью детьми, каждый день полагаться лишь на судьбу. Болезнь приковала его к постели. Старший сын Себастьян работал подмастерьем на местном вагоноремонтном заводе, но платили ему лишь четыре доллара в неделю. Старшей из дочерей, Женевьеве, уже исполнилось восемнадцать, однако никакой профессии она еще не обучилась. Прочие же дети, четырнадцатилетний Джордж, двенадцатилетняя Марта, десятилетний Уильям и Вероника, которой исполнилось лишь восемь, были слишком юны, чтобы работать, и только отягощали и без того нелегкую долю. Хотя отец с матерью считали своим долгом дать детям школьное образование, проблема одежды, учебников и ежемесячной платы за обучение казалась практически неразрешимой. Отец, как ревностный лютеранин, настаивал на приходской школе, хотя там, помимо молитв и основ евангелической веры, дети мало чему могли научиться. Веронике уже пришлось сидеть дома по причине отсутствия обуви. Джордж, достаточно большой, чтобы не только ощущать разницу между собой и прилично одетыми детьми, но и страдать из-за нее, нередко сбегал с уроков и шлялся невесть где. Марта тоже жаловалась, что ей нечего надеть, а Женевьева была рада, что для нее школа уже осталась в прошлом. Основным их имуществом являлся дом, где они жили: если не считать шестисот долларов невыплаченного кредита, он целиком принадлежал отцу семейства. Уильям занял эту сумму в те лучшие времена, когда сбережений хватило на покупку дома вместе с участком, чтобы потом пристроить к нему для своей большой семьи еще три спальни и крыльцо. До погашения кредита оставалось несколько лет, однако дела шли так плохо, что ему пришлось потратить не только все, что удалось скопить ради выплаты основной суммы, но и предназначенное для годичных процентов. А в нынешнем беспомощном состоянии всевозможные затруднения – счета от доктора, расходы на школу, подступающий срок выплаты процентов, задолженность перед мясником и булочником, которые, зная его безусловную честность, до последнего отпускали в долг, пока не иссякло и их терпение, – постоянно вертелись у него в голове, заставляя нервничать так сильно, что выздоровление все время затягивалось.

Миссис Герхардт была не из слабых духом. Она подрабатывала стиркой, хотя заказов удавалось добыть не так много; остальное же время уходило на то, чтобы одеть детей, приготовить им завтрак, отправить в школу, заштопать одежду, приглядеть за больным мужем, ну еще и всплакнуть иногда. Раз за разом ей приходилось отправляться в новую лавку, все дальше и дальше от дома, делать там небольшой взнос для открытия счета, а потом набирать товаров в кредит, пока другие лавочники не обратят внимание очередного филантропа на допущенную оплошность. Кукурузу можно было купить задешево. Иной раз миссис Герхардт заваривала котел мамалыги, которого хватало на целую неделю даже в отсутствие иной пищи. Каша из кукурузной муки тоже была лучше, чем ничего, а если добавить чуть молока, она могла показаться и жирной. Наибольшей роскошью в еде считалась жареная картошка, а кофе шел за лакомство. Уголь собирали в ведра и корзины вдоль лабиринта путей расположенного неподалеку железнодорожного депо; дрова – устраивая аналогичные экспедиции к лесопилкам. Так они и прозябали день за днем, постоянно надеясь, что отец выздоровеет и стеклодувная мастерская заработает вновь. Однако деловая активность в округе пребывала в заторможенном состоянии. Приближалась зима, и Герхардт все больше впадал в отчаяние.

– Джордж, – обращался он к старшему из школьников, когда тот возвращался домой в четыре дня, – нам нужно еще угля, – и при виде того, как Марта, Уильям и Вероника неохотно берутся за корзины, отворачивался к стене и заламывал руки под одеялом. Когда же в полседьмого с работы возвращался потный и энергичный Себастьян, или «Бас», как его прозвали приятели, отец снова напускал на себя жизнерадостный вид.

– Как там у вас дела? – интересовался он. – Когда уже возьмут новых рабочих?

Бас не знал, да и сомневался, что такое вообще произойдет, однако подробно описывал отцу происходящее и выражал надежду на лучшее.

– Вот и мне уже скоро должно полегчать, – неизменно отвечал на это правоверный лютеранин, и тревога в его негромком голосе если и звучала, то разве что самую малость.

В дополнение к прочим неприятностям маленькая Вероника подхватила корь, и в течение нескольких дней всем казалось, что она при смерти. Мать забросила все ради того, чтобы быть рядом с ней, молясь за благоприятный исход. Доктор Эллвангер, движимый человеческим сочувствием, являлся каждый день и тщательно осматривал ребенка. Заходил и лютеранский священник, пастор Вюндт, чтобы предложить утешение от лица церкви. В черных одеяниях оба казались благочестивыми посланниками какой-то высшей силы. Миссис Герхардт, боявшаяся, что вот-вот потеряет свое дитя, печально взирала на них от изголовья кроватки. Три дня спустя опасность миновала, однако в доме не было ни крошки хлеба. Все жалованье Себастьяна ушло на лекарства. Бесплатным оставался разве что уголь, но детей уже несколько раз выгоняли с территории депо. Миссис Герхардт, перебиравшая в мыслях возможных работодателей, в припадке отчаянья решила попытать счастья в отеле. Женевьева помогала ей по дому, так отчего бы не взять ее и туда?

– Сколько вы берете за работу? – спросила экономка.

Миссис Герхардт не думала, что выбор будет за ней. Нужда придала ей смелость.

– Надеюсь, доллар в день будет не слишком много?

– Не слишком, – ответила экономка. – Работы у нас примерно на три дня в неделю. Если будете приходить каждый день после обеда, должны управиться.

– Прекрасно, – сказала кандидатка в уборщицы. – Начинать сегодня?

– Да. Пойдемте со мной, я покажу, где хранятся принадлежности.

Отель, с которым они таким образом познакомились, для своего времени и местоположения был заведением весьма примечательным. Коламбус, столица штата, с населением пятьдесят тысяч и приличным пассажиропотоком, для гостиничного бизнеса был местом вполне подходящим, и прогресса здесь удалось достигнуть достопримечательного, во всяком случае с точки зрения горожан. Пятиэтажное здание весьма солидных пропорций воздвиглось на углу центральной площади, рядом со зданием парламента, основными магазинами и, само собой, в центре коловращения той жизни, которая тем, кому не довелось повидать иного, казалась поразительно веселой и воодушевляющей. Огромные окна выходили не только на главную, но и на смежные улицы, снаружи сквозь них виднелось множество комфортабельных кресел, расставленных для удобства постояльцев. Просторный вестибюль совсем недавно перекрасили заново. Пол и стены покрыли белым мрамором, который постоянно полировали до блеска. Перила монументальной лестницы были из орехового дерева, а в ступени вделаны латунные полосы. Для газетного и табачного киосков выделили отдельный укромный уголок. Под изгибом ведущей вверх лестницы располагались стойка портье и служебные помещения, отделанные благородным деревом и украшенные новомодными газовыми светильниками. В дальнем конце вестибюля за дверью можно было разглядеть парикмахерскую с креслами и бритвенными приборами. Снаружи обычно виднелась пара-тройка омнибусов, подъезжающих или отбывающих в соответствии с расписанием поездов.

Клиентуру этого караван-сарая составлял самый цвет политики и высшего общества штата. Целый ряд губернаторов квартировался, будучи в должности, именно там. Два сенатора Соединенных Штатов, случись им оказаться в Коламбусе по делам, снимали в отеле номера с отдельной приемной. Одного из них, сенатора Брандера, владелец отеля числил более или менее постоянным жильцом, поскольку тот большую часть времени находился в городе и не имел иного жилища, так как был холостяком. Среди прочих, не столь постоянных гостей, числились конгрессмены, члены законодательного собрания штата наряду с лоббистами, коммерсанты, представители высокооплачиваемых профессий и, помимо их всех, целая плеяда непонятных личностей, чьи приезды и отъезды, впрочем, вносили свой вклад в присущие этому месту калейдоскопические блеск и суматоху.

Оказавшиеся в этом блистающем мире мать с дочерью видели вокруг себя лишь нечто совершенно им недоступного и запредельного уровня. Даже прикасаться к чему-либо они опасались из страха что-то испортить. Огромный, устланный красным ковром коридор, который предстояло подмести, исполнил их такого благоговения, что они не позволяли себе поднимать глаза или повышать голос. Когда дело дошло до мытья ступеней и полировки латунных полос на величественной лестнице, женщинам пришлось бороться с собой: матери – чтобы преодолеть робость, дочери – стыд перед тем, что она вынуждена работать на людях. Под ними распростерся внушительный вестибюль, и мужчины, которые то и дело заходили туда отдохнуть или покурить, могли видеть их обеих.

– Разве тут не замечательно? – нервно спросила Женевьева, скорее чтобы заглушить беспокойство, чем с какой-то иной целью.

– О да, – ответила мать, которая, стоя на коленях, старательно, но неловко выжимала тряпку.

– Чтобы тут жить, наверное, кучу денег нужно иметь.

– Да, – согласилась мать. – Ты, главное, по углам не забывай протирать. Смотри, вот тут пропустила.

Дженни, которую этот упрек даже приободрил, со всем старанием взялась за дело и стала, не поднимая взгляда, тщательно полировать латунь.

Так, аккуратно двигаясь сверху вниз, они проработали до пяти вечера, когда снаружи уже стемнело, а в вестибюле зажглись яркие лампы. Они уже почти достигли подножия лестницы.

Массивные дверные створки распахнулись, и внутрь из морозного внешнего мира вошел высокий, солидного вида джентльмен средних лет; шелковый цилиндр и свободно ниспадающий плащ-безрукавка армейского покроя безошибочно выделяли его среди праздных посетителей как важную персону. Черты его округлого лица, несмотря на серьезность и даже суровость, говорили также и о душевной доброте, а яркие глаза почти скрывались под кустистыми черными бровями. В руках он держал полированную трость, но явно ради удовольствия обладания красивой вещью, чем из иной потребности. Не успел он подойти к портье, как на стойке уже появился нужный ключ, после чего гость двинулся вверх по лестнице.

Обнаружив прямо у себя под ногами усердно натирающую ступеньки женщину в возрасте, он не просто аккуратно обошел ее, но и вежливо повел рукой, словно бы предлагая из-за себя не беспокоиться.

Ее дочь, однако, привлекла его внимание, поскольку вскочила на ноги с таким видом, будто боялась оказаться помехой у него на пути.

Поклонившись ей, мужчина галантно улыбнулся и произнес:

– Вам не стоило себя утруждать.

Дженни в ответ смогла лишь улыбнуться.

Оказавшись наверху, он кинул в ее сторону еще один взгляд и окончательно убедился, что перед ним нечто особенное. У девушки был высокий бледный лоб, а над ним разделенные аккуратным пробором и забранные в косы волосы. Ее голубые глаза и светлую кожу он заметил еще раньше. Даже успел оценить ее губы и яркие щеки, но в первую очередь – округлое изящество фигурки и воплощенные в ней юность, здоровье, надежды на будущее – человеку, миновавшему расцвет своих сил и уже предчувствующему скорое увядание, предельно ясно, что ничего иного у судьбы просить и не следует. Не задерживая далее взгляда, он с достоинством удалился, унося с собой оставленное девушкой впечатление. Джентльменом этим был достопочтенный Джордж Сильвестр Брандер, второй по старшинству сенатор от штата Огайо.

Вскоре после того, как он ушел и Дженни снова погрузилась в работу, обнаружилось, что и она обратила на него внимание.

– Разве не замечательный мужчина поднялся сейчас по лестнице?

– О да, – ответила ей мать.

– У него трость с золотой рукоятью!

– Не следует глазеть на проходящих мимо, – предостерегла ее мать с высот своего опыта. – Это неприлично.

– Я на него и не смотрела, – невинно возразила Дженни. – Это он мне поклонился.

– А ты не обращай ни на кого внимания, – проворчала мать. – Такое не всякому понравится.

Дженни молча вернулась к работе, но окружающее великолепие продолжало на нее воздействовать. Она не могла не улавливать происходящее вокруг, включая звуки, яркий свет, гул голосов и взрывы смеха. С одной стороны вестибюля располагался обеденный зал, и по звону посуды можно было заключить, что там сервируют ужин. В самом вестибюле кто-то уселся за пианино и начал играть. Все вокруг было пропитано духом отдыха и расслабленности, типичным для времени перед вечерним приемом пищи. Сердце невинной девушки из рабочего класса исполнилось надежд – она была молода, и бедность еще не успела переполнить заботами ее юную головку. Она продолжала усердно натирать ступени, иногда даже забывая про трудящуюся рядом с ней несчастную мать, чьи добрые глаза уже тронула сетка морщин, а по губам почти что можно было прочесть историю множества повседневных хлопот. Дженни же была способна думать лишь о том, как все тут восхитительно, и мечтать, чтобы и ей досталось хоть немного такого великолепия.

В половине шестого экономка, вспомнившая про них, сказала, что можно заканчивать. Обе со вздохом облегчения оторвались от уже полностью отмытой лестницы и, вернув на место рабочие принадлежности, вышли наружу через черный ход и заторопились домой, довольные – мать, во всяком случае, – что наконец-то обрели оплачиваемое занятие.

Когда они миновали несколько шикарных особняков, к Дженни вновь вернулось то состояние, в которое привело ее непривычное зрелище отеля и кипящей там жизни.

– Разве не замечательно быть богатым? – спросила она.

– Да, – ответила мать, мысли которой в тот момент были заняты больной Вероникой.

– Ты видела, какой там огромный обеденный зал?

– Видела.

Дальше путь их пролегал мимо невысоких домиков, дорожка была усыпана опавшими листьями.

– Вот бы и мы были богаты, – со вздохом прошептала Дженни.

– Не знаю, что и делать, – призналась ее мать какое-то время спустя, когда груз обуревающих ее дум сделал молчание невыносимым. – По-моему, дома есть совершенно нечего.

– Давай еще разок зайдем к мистеру Бауману! – воскликнула Дженни, в которой безнадежные нотки в материнском голосе вновь пробудили свойственное ей сочувствие.

– Думаешь, он согласится давать нам в долг?

– А мы ему сообщим, что нашли работу. Я сама и скажу.

– Ну, хорошо, – устало произнесла мать.

Без особой уверенности они заглянули в маленькую, скудно освещенную бакалейную лавку в двух кварталах от дома. Миссис Герхардт открыла уже рот, но Дженни ее опередила.

– Не отпустите нам немного хлеба и бекона к нему? Мы теперь работаем в «Коламбус-хаусе» и в субботу обязательно заплатим.

– Верно, – добавила миссис Герхардт, – мне дали работу.

Бауман, у которого они всегда покупали продукты еще до болезни отца и прочих неприятностей, видел, что они не лгут.

– И давно вы там работаете? – спросил он.

– Сегодня днем начали.

– Вы ведь прекрасно понимаете, миссис Герхардт, – сказал Бауман, – что я не хотел бы вам отказывать. Я уважаю мистера Герхардта, но я ведь и сам беден. Времена сейчас нелегкие, – пустился он в объяснения, – а у меня семья.

– Понимаю, – тихо произнесла миссис Герхардт.

Ее грубые, покрасневшие от многочасовой работы ладони, скрытые под старой хлопковой шалью, непрерывно двигались от беспокойства. Дженни, напряженная, молча стояла рядом.

– Ну, хорошо, – решился наконец Бауман, – пожалуй, на этот раз можно пойти вам навстречу. Но вы уж заплатите в субботу, сколько сможете.

Упаковав хлеб и бекон, он, прежде чем вручить его женщинам, произнес с некоторым цинизмом:

– Когда снова разживетесь деньжатами, захотите, поди, уйти в другую лавку.

– Да нет же, – возразила миссис Герхардт, – что вы такое говорите! – Она слишком нервничала, чтобы тратить время на болтовню.

Они снова вышли на утопавшую в тени улицу и продолжили свой путь домой мимо низеньких домиков.

– Как думаешь, удалось ли детям раздобыть хоть немного угля? – устало произнесла мать у самых дверей.

– Не волнуйся. Если что, я сама схожу, – заверила ее Дженни.

– Нас прогнали! – взволнованно воскликнул Джордж вместо приветствия, когда дети сбежались на кухню, чтобы поделиться с матерью новостями. – Но немного угля я все же раздобыл, – добавил он сразу же. – С вагона сбросил.

Миссис Герхардт лишь улыбнулась ему, а Дженни расхохоталась.

– Как там Вероника? – спросила она.

– Похоже, уснула, – откликнулся отец. – В пять я еще раз дал ей лекарство.

Когда запоздалый и скудный ужин был наконец готов, мать отправилась к кроватке девочки для очередного – и практически бессонного – ночного бдения.

Однако пока готовилась какая ни есть пища, Себастьян успел выступить с предложением, ценность которому придал его существенный опыт в деловом и не только общении с людьми. Пусть он и был всего лишь подмастерьем без какого-либо образования, если не считать наставлений в лютеранской вере, которую он терпеть не мог, его переполняли типично американские задор и энергия. Сокращенное прозвище «Бас» как нельзя лучше ему подходило. Рослый, атлетичный и великолепно для своего возраста сложенный, Себастьян уже привлекал к себе внимание и взгляды девушек, способные из просто смазливого парнишки сделать хлыща. При первых же признаках подобного интереса к себе он начал подозревать, что внешний вид кое-чего стоит, а оттуда до иллюзии, что все остальное по сравнению с этим неважно, оставался лишь шаг. На заводе он успел сойтись с несколькими другими пареньками, которые уже знали все о Коламбусе и возможностях, которые тот предоставляет, и водил с ними компанию, пока сам не превратился в типичного городского юнца. Он досконально разбирался в индивидуальном и командном спорте, был наслышан, что в столице можно застать всех значительных персон штата, полюбил театр, привлекавший его рекламой и перспективами разъездов, и в целом представлял себе, что для успеха в жизни нужно что-то делать – а именно водить дружбу с законодателями мод или по крайней мере делать вид, что водишь.

По этой-то причине юноша и обожал болтаться рядом с «Коламбус-хаусом». Ему казалось, что отель с его шиком и блеском служит одновременно средоточием и границей всего хоть чего-то стоящего. Едва накопив денег на относительно приличный костюм, Себастьян стал каждый вечер отправляться в центр города, где вместе с друзьями праздно торчал рядом со входом в отель, покуривая дешевые сигары, наслаждаясь собственным стильным видом и заигрывая с девушками. Здесь он чувствовал себя в гуще событий – рядом с городскими знаменитостями или безвестностями, азартными игроками, искателями прочих наслаждений, просто молодыми людьми, зашедшими побриться или опрокинуть стаканчик виски. Всеми он восхищался и на всех пытался походить. Костюм был в этом отношении главным критерием. Если кто-то прилично одет, носит перстни и запонки, то и любые его поступки достойны подражания. Бас стремился быть одним из них и вести себя так же; тем самым его опыт наиболее бессмысленных способов времяпровождения стремительно обогащался.

Именно он неоднократно упоминал «Коламбус-хаус» в разговорах с матерью, но теперь, когда она получила там работу, пришел в ужас и подумал, что было бы куда удачней, если бы мать и сестра просто брали оттуда белье для стирки. Коли уж обстоятельства сложились так, что они вынуждены работать, пусть лучше стирают для этих блестящих джентльменов одежду. Другие же могут?

– Отчего бы вам не брать у постояльцев стирку? – спросил он у Дженни, когда та закончила пересказывать ему сегодняшние события. – Все лучше, чем лестницы мыть!

– А как ее взять?

– Само собой, у портье спросить надо.

Дженни эта мысль показалась очень стоящей.

– Только не вздумайте со мной заговаривать, если там увидите, – немного погодя предупредил ее Себастьян с глазу на глаз. – Не подавайте вида, что знаете меня.

– Почему? – наивно удивилась она.

– Догадайся сама, – ответил Бас, который и прежде уже намекал, что его семейство выглядит весьма бедно и для него такие родственники, выйди это наружу, окажутся позором. – Увидишь меня – проходи мимо. Тебе все ясно?

– Хорошо, – робко пробормотала она, поскольку, хотя Бас был старше лишь на какой-то год, она привыкла подчиняться его более сильной воле.

На следующий день по дороге к отелю Дженни обратилась к матери:

– Бас сказал, что нам можно бы брать стирку у постояльцев.

Миссис Герхардт, всю ночь проломавшая голову над тем, как бы еще хоть что-то добавить к трем долларам, которые ей причитаются за шесть полудневных смен, идею одобрила.

– И правда, можно. Я спрошу портье.

Однако, когда они явились в отель, сразу такой возможности им не представилось. Они проработали до позднего вечера, но тут фортуна им наконец улыбнулась. Экономка отправила их мыть пол за стойкой у портье, который чувствовал расположение как к матери, так и к дочери: к первой – за очаровательное беспокойство во взгляде, ко второй – за милое личико. Его даже не раздражало, что они ползают на коленях у него за спиной. Наконец они управились, и миссис Герхардт, преодолевая робость, решилась на вопрос, который уже полдня вертелся у нее в голове.

– Не найдется ли здесь джентльмена, который позволит мне стирать для него? Я была бы чрезвычайно признательна.

В ее взгляде портье вновь увидел чрезвычайную нужду.

– Может статься, – ответил он, уже подумав про сенатора Брандера или Маршалла Хопкинса. Оба были щедрого характера, склонны к благотворительности и оказались бы только рады прийти на помощь бедной женщине. – Поднимайтесь-ка наверх и спросите сенатора Брандера. Он в двадцать втором. – Портье записал номер комнаты на карточке. – Поднимайтесь к нему и скажите, что это я вас направил.

Миссис Герхардт приняла карточку у него из рук, трепеща от благодарности. Она не могла выговорить ни слова, но за нее все сказали ее глаза.

– Не стоит благодарности, – сказал верно понявший ее чувства портье. – Идите к нему прямо сейчас. Он должен быть у себя.

Миссис Герхардт, с трудом преодолевая робость, постучала в дверь номера двадцать два. Дженни молча стояла рядом.

Дверь отворилась почти сразу же; за ней, на фоне ярко освещенной комнаты, стоял сенатор. Одет он был столь же безупречно, что и раньше, но сейчас, в вычурном халате, выглядел моложе.

– Итак, мадам, – произнес он, узнав обеих женщин, которых уже видел на лестнице, и в первую очередь дочь, – чем могу служить?

Мать, неуверенность которой от этого обращения лишь усилилась, замялась и наконец ответила:

– Мы только хотели узнать, не найдется ли у вас что-нибудь в стирку?

– В стирку, – повторил он за ней необычно раскатистым голосом. – В стирку? Проходите-ка, сейчас поглядим.

С изяществом отступив в сторону, сенатор жестом пригласил их пройти и закрыл за ними дверь. В номере было столько свидетельств роскоши и комфорта, что женщины замерли в замешательстве, а он повторил еще раз:

– Сейчас поглядим.

Миссис Герхардт почти не отрывала взгляда от выразительного лица и прически сенатора, а Дженни тем временем рассматривала комнату. Каминную полку и шифоньер украшало такое количество безделушек, на вид весьма ценных, какого ей прежде видеть не доводилось. Кресло сенатора и лампа с зеленым абажуром, шикарные плотные ковры на полу и прочие признаки мужского комфорта казались ей воплощением идеала.

Женщины так и стояли на месте, а он двинулся в угол комнаты, но потом, развернувшись, предложил:

– Присаживайтесь, тут как раз найдется для вас пара стульев.

Мать и дочь, все еще в плену благоговения, сочли, что вежливей будет отказаться.

Сенатор исчез внутри большого чулана, затем появился вновь и, настояв, чтобы они сели, спросил, окинув взглядом миссис Герхардт и улыбнувшись Дженни:

– Это ваша дочь?

– Да, сэр, – отозвалась мать. – Старшенькая.

– В самом деле?

Сенатор повернулся к ним спиной. Открыв ящик комода, он принялся копаться внутри и извлекать разные предметы одежды, попутно задавая целый ряд вопросов:

– А муж ваш жив? Как его зовут? Где вы живете?

На все это миссис Герхардт с робостью ответила.

– А всего детей у вас сколько? – спросил он с неподдельным любопытством.

– Шестеро, – сообщила миссис Герхардт.

– Что ж, – отозвался он, – семейство немаленькое. Свой долг перед нацией вы, безусловно, выполнили.

– Да, сэр, – согласилась миссис Герхардт, тронутая его приветливыми и заинтересованными вопросами.

– Так, значит, это ваша старшая дочь?

– Да, сэр.

– А муж ваш чем занимается?

– Он стеклодув, но сейчас хворает.

На протяжении беседы большие голубые глаза Дженни взирали на все с неподдельным интересом. Стоило сенатору на нее посмотреть, как она возвращала его взгляд столь открыто, без жеманства, и улыбалась так неопределенно-мило, что он помимо воли снова и снова встречался с ней глазами.

– Что ж, – сказал он, – прискорбно слышать. У меня нашлось кое-что для стирки – не слишком много, но можете забрать то, что есть. Надеюсь, на следующей неделе будет еще.

Он расхаживал по комнате, запихивая свои вещи в синюю холщовую сумку с изящным рисунком сбоку и не переставая задавать вопросы. Эти двое каким-то непонятным образом его привлекали. Ему хотелось знать, что творится у них дома и как получилось, что эта приличного вида женщина с жалобным взглядом теперь моет лестницы в отеле.

Пытаясь выяснить подробности и при этом никого не обидеть, он дошел уже почти до смешного.

– Так где вы живете? – спросил сенатор еще раз, припомнив, что первый ответ матери был довольно туманным.

– На Тринадцатой улице.

– Северной или Южной?

– Южной.

Снова чуть помолчав, он подал ей сумку и сказал:

– Ну, вот ваша стирка. Сколько берете за работу?

Миссис Герхардт пустилась было в объяснения, но сенатор уже осознал всю бессмысленность вопроса. Цена его не волновала. Что бы эти бедолаги ни запросили, он заплатит не колеблясь.

– Ну, неважно, – добавил он, сожалея, что вообще затронул эту тему.

– Вам все это нужно к определенному сроку? – спросила у него мать.

– Да нет же, – задумчиво поскреб он лоб, – годится любой день на следующей неделе.

Она поблагодарила его и собралась уходить.

– Обождите-ка, – сказал он, ступая вперед, чтобы открыть им дверь, – пусть будет понедельник.

– Да, сэр, – откликнулась миссис Герхардт, – спасибо вам.

После их ухода сенатор вернулся к чтению, но мысли его казались необычайно путаными.

– Эх, – произнес он, закрывая книгу, – вот ведь несчастные люди.

Он посидел еще какое-то время, жалея о том, сколь банальными были его расспросы, потом поднялся на ноги. Так вышло, что посетительницы заставили его ясно осознать свое собственное привилегированное положение. Комната словно бы пропиталась исходящим от Дженни изумлением и восторгом.

Что до миссис Герхардт, она на радостях даже забыла спросить о еще какой-нибудь стирке. Вместе с Дженни они вновь вышли на темную улицу.

– Разве не замечательный у него номер? – прошептала Дженни.

– Да, – ответила ей мать, – это очень важный человек.

– Он сенатор, верно? – продолжала дочь.

– Да.

– Как, наверное, здорово быть знаменитым, – тихо проговорила девушка.

Глава II

Душа Дженни – как ее описать? Бедняцкая дочь, которой предстоит теперь носить из стирки одежду выдающегося гражданина Коламбуса, была созданием столь чутким, что не передать словами. Иные существа рождаются на свет и обретают бренную плоть, сами того не осознавая, а затем вновь покидают ее, даже не подумав пожаловаться. Но, пока живы, они обитают в истинной стране чудес, жизнь их бесконечно прекрасна, они изумленно ступают по ней, словно по райскому саду. Открыв глаза, они видят перед собой идеальный, благополучный мир. Деревья, цветы, целый мир звуков и красок. Для таких людей все это – их собственное драгоценное наследство. Если бы никто вокруг не твердил: «Мое! Мое!», они так бы и шли вперед, сияя, с песнью, которую, хочется верить, рано или поздно услышит вся земля. Песнь эта – песнь добра.

Однако, запертые в материальном мире, подобные существа почти неизменно становятся аномалией. Этот другой мир, мир плоти, в которую вплетены гордыня и алчность, смотрит слепыми глазами и видит очень мало. Скажи кто, как замечательно глядеть на облака, ответом будет проповедь против безделья. Захочет кто долго слушать шум ветра, мешать ему не станут, но прихватят оставшиеся без присмотра пожитки. Если целиком посвятить себя так называемой неодушевленной природе, манящей к себе с нежностью слишком уж совершенной и оттого не менее чуткой, небрежение дурно скажется на теле. Руки действительности вечно тянутся к таким людям – и вечно хватают, и жадно тянут к себе. Слишком уж легко они попадают в рабство.

Дженни как раз и была подобной душой в мире действительности. С самого раннего детства ее поступками руководили доброта и жалость. Если Себастьян падал и сильно ушибался, она, выбиваясь из сил, тащила его на себе к мамочке. Если Джордж жаловался на голод, она готова была отдать последний кусок. Не один час провела она, укачивая младших братьев и сестер перед сном, сперва добросовестно напевая колыбельную, потом сама уже в полудреме. Едва начав ходить, Дженни почти сразу сделалась главной помощницей матери. Что-то отмыть или испечь, сбегать за чем-нибудь или приглядеть за малышами: все эти заботы ложились на ее плечи. Жалоб от нее ни разу никто не слышал, хотя она часто задумывалась над тем, как нелегко ей приходится. От остальных такого не требовалось, это она понимала. Знакомые девочки жили в куда большем достатке, Дженни тянуло к ним, но сочувствие к семье заставляло довольствоваться тем, что есть. Ясным днем, выглянув из окошка кухни, она мечтала отправиться гулять на луга. Красивые очертания и оттенки природы затрагивали струны ее души. Иной раз она и в самом деле отправлялась гулять с Джорджем и другими детьми, уводя их к зарослям густого орешника – ведь за ним простирались поля, там была тень и бил родник. Пусть она сама и не могла того сформулировать, но душа ее откликалась на все это, ее радовал каждый звук, каждый шорох, столь прекрасными они были.

Когда издали доносился негромкий, мягкий зов лесной голубки, этой летней феи, она вслушивалась в него, склонив голову, и душевное очарование падало серебряными каплями прямо ей в сердце.

Если ярко светило солнце, пронизывая тени своим великолепным сиянием, Дженни наслаждалась этим зрелищем; ноги сами несли ее туда, где свет казался золотым, и она с инстинктивным благоговением шагала по священным коридорам меж деревьев.

Чувствовала она и цвет. Чудесные краски, переполняющие закатное небо, глубоко ее трогали и снимали с души любой груз.

– Как здорово было бы уплыть куда-нибудь прочь вместе с облаками, – сказала она однажды с детской непосредственностью.

В тот момент Дженни сидела вместе с Джорджем и Мартой под сенью обнаруженных ею зарослей дикого винограда.

– Здорово-то здорово, вот только где ты там лодку возьмешь, – усомнился Джордж.

Дженни, подняв лицо к небесам, смотрела на дальнюю тучку – алый остров в серебряном море.

– А вот представьте себе, будто там, как на острове, живут люди, – предложила она.

Душой она уже была там, наверху, и райские тропки успели привыкнуть к ее легкой походке.

– Смотри, пчелка летит, – сказал Джордж, приметив поблизости шмеля.

– Да, – сказала Дженни мечтательно, – летит домой.

– А дом у всех есть? – полюбопытствовала Марта.

– Почти у всех.

– И у птиц тоже? – спросил ее Джордж.

– Да, – ответила она, сама почувствовав, сколь поэтично это звучит, – птицы всегда возвращаются домой.

– И у пчелок? – нетерпеливо спросила Марта.

– Да, и у пчел.

– И у собак? – вмешался Джордж, как раз приметивший неподалеку на дороге ковыляющего куда-то песика.

– Конечно, ты ведь и сам это знаешь!

– И у мошек? – не унимался Джордж, глядя на стайку крошечных насекомых, бойко выписывавших в закатном свете причудливые спирали.

– Да, – вновь сказала Дженни, сама себе не очень-то веря. – Прислушайся.

– Ого-го! – недоверчиво воскликнул Джордж. – Хотел бы я знать, какие дома у мошек!

– Прислушайся, – мягко повторила она, сделав рукой знак, чтобы он замолчал.

Был тот блаженный час, когда звуки призывающего к вечерней молитве колокола словно благословляют уходящий свет. Издалека доносился негромкий звон, и сама природа, как показалось заслушавшейся Дженни, тоже умолкла. На зеленой траве перед ней скакала короткими прыжками красногрудая малиновка. Жужжала пчела, позвякивал коровий колокольчик, а подозрительный хруст неподалеку означал, что на разведку выбралась осторожная белка. Изящная ручка Дженни застыла в воздухе, а она все слушала, пока последние негромкие ноты, переполнявшие ее сердце, не растаяли вдалеке. Тогда она поднялась на ноги.

– Ах! – произнесла она, заламывая пальцы в муке поэтического экстаза. В глазах ее застыли чистые слезы нежности. Волшебное море чувств внутри нее готово было выйти из берегов. Такова уж была душа Дженни.

Глава III

Джордж Сильвестр Брандер, сенатор от штата Огайо, был человеком исключительных качеств. В нем самым причудливым образом сочетались изощренная готовность не упустить своего и способность к сочувствию, подобающая истинному представителю своих избирателей. Родился он в южном Огайо, там же вырос и получил образование, если не считать тех двух лет, когда он изучал право в Колумбийском университете, и времени в Вашингтоне, ушедшего на расширение кругозора и дальнейшее совершенствование. Не отличаясь мудростью в смысле абсолютного понимания сути вещей, Брандер, однако, мог считаться ученым человеком. Он знал гражданское и уголовное законодательство не хуже любого из жителей своего штата, хотя никогда не посвящал себя судебной практике с тем упорством, которое многим иным принесло заслуженную известность. Он хорошо разбирался в корпоративном праве, но был слишком человечен и расположен к людям, чтобы решиться посвятить ему жизнь. Сенатор успел сколотить состояние и имел вдоволь возможностей значительно его приумножить, будь он готов заглушить голос совести, но это ему никогда не удавалось. Он обожал рассуждать о том, как поступать правильно. Любил звучные фразы, посредством которых изливал на благодарных слушателей целую бурю своих чувств и мыслей применительно к этой священной теме, однако никогда не мог достичь нужной ясности рассуждений, чтобы понять, следует ли он сам собственным принципам. Дружба порой вынуждала его на такие поступки, от которых добропорядочный рассудок предпочел бы благоразумно уклониться. Скажем, во время последних выборов Брандер поддержал одного кандидата в губернаторы, хотя тот, как он сам прекрасно понимал, не обладал качествами, которые можно было с чистой совестью считать достойными. Но ведь и друзья поддержали! Не мог же он игнорировать заверения друзей. Они ручались за этого кандидата, так с чего бы ему сомневаться? В этом он и находил утешение.

Аналогичным образом сенатор был повинен в ряде сомнительных – а в одном или двух случаях и вовсе неприличных – назначений на должности. Иногда этого требовали его личные интересы, иногда – общие с претендентом друзья. При особенно острых уколах совести он пытался приободриться излюбленной фразой: «Чего в жизни не бывает!» Бывало, хорошенько все обдумав в одиночестве в своем кресле, он вскакивал на ноги именно с этими словами на устах. Безусловно, совесть в нем еще не умерла. Способность же к состраданию с годами все укреплялась.

И этот человек – трижды избиравшийся в конгресс от округа, в который входил Коламбус, и уже дважды становившийся сенатором – до сих пор не был женат. В молодости у него случилось весьма серьезное увлечение, и в том, что оно ни к чему не привело, его вины не было. Возлюбленная не сочла нужным его дождаться. На то, чтобы обрести положение, достаточное для содержания семьи, у него ушло слишком много времени.

Высокий, широкоплечий, не худой и не толстый, для своего возраста Брандер выглядел впечатляюще. Жизнь, полная ударов судьбы и тяжких потерь, оставила на нем отпечаток, способный вызвать сочувствие у человека с воображением. Простые люди считали его приятной личностью, а коллеги-сенаторы – человеком хоть и не самого великого ума, но вполне достойным.

Присутствие его в данный момент в Коламбусе объяснялось тем, что его политическое хозяйство пришло в определенный упадок и требовало внимания. Позиции его партии в законодательном собрании штата в результате последних выборов пошатнулись. Он мог набрать достаточно голосов, чтобы вновь избраться в сенат, но, чтобы объединить сторонников, требовались весьма кропотливые политические манипуляции. Амбиции имелись не у него одного. Добрых полдюжины потенциальных кандидатов с превеликой радостью заняли бы его место. Обойти его они вроде бы не должны, думал сенатор, в крайнем случае можно попробовать убедить президента назначить его куда-нибудь послом. Впрочем, и это требовало партийных консультаций и раздачи многочисленных обещаний.

Можно подумать, что в подобных обстоятельствах человек способен удовольствоваться уже имеющимся, принять логику жизни и позволить миру идти собственной дорогой. Но такие люди существуют разве что в теории. Брандера, как и прочих его сотоварищей, вело чувство неудовлетворенности. Ему еще столько всего хотелось свершить! Вот он – пятидесяти лет от роду, достойный, уважаемый, даже весьма выдающийся с точки зрения окружающих и при этом холостой. Трудно было удержаться, чтобы время от времени не взглянуть на себя со стороны и не задуматься над тем, что о нем и позаботиться-то некому. Роскошные апартаменты иной раз казались ему удивительно пустыми, а собственная персона – все более малоприятной.

Среди тех мужчин, с кем он водил дела, у многих были очень милые жены. И жены эти, без сомнения, много значили для своих мужей. Самые замечательные и благоустроенные домохозяйства, которые Брандеру доводилось встречать, основывались как раз на таких прочных союзах. Вокруг некоторых знакомых прямо-таки толпились веселой и радующей сердце гурьбой сыновья, дочери и племянники с племянницами, тогда как он сам всегда был в одиночестве.

«Пятьдесят! – нередко думал он, оставаясь наедине с собой. – И один, совершенно один».

Этим субботним днем, который сенатор проводил у себя в номере, его потревожил стук в дверь. Он предавался размышлениям о том, как напрасны все его политические усилия в свете того, сколь преходящи и жизнь, и слава.

«Как много мы сражаемся, просто чтобы сохранить положение, – размышлял он. – И как мало все это будет для меня значить всего через несколько лет».

Поднявшись на ноги и распахнув дверь, он обнаружил за ней Дженни. Она надоумила мать, что лучше прийти пораньше, а не в понедельник, с целью произвести благоприятное впечатление усердием в стирке.

– Прошу, заходите, – произнес сенатор и, как при первой их встрече, галантно шагнул в сторону, освобождая проход.

Дженни вошла, ожидая сразу же услышать похвалу за скорость выполненной работы, однако сенатор даже внимания на это не обратил.

– Ну, юная леди, – сказал он, когда она опустила сверток с бельем на стул, – как ваши дела нынче вечером?

– Замечательно, – отозвалась Дженни. – Мы подумали, что лучше будет вернуть вам одежду сейчас, а не в понедельник.

– О, это было совершенно ни к чему, – ответил Брандер, походя отметая прочь то, что ей казалось столь важным. – Можете здесь, на стуле, и оставить.

Дженни помедлила какое-то мгновение и, придя к выводу, что даже не полученная ею оплата – еще не повод, чтобы задерживаться, собралась уже уходить, но сенатор ее остановил.

– Как ваша матушка? – вежливо поинтересовался он, отчетливо вспомнив семейные обстоятельства посетительницы.

– У нее все в порядке, – просто ответила Дженни.

– А ваша сестренка? Выздоравливает?

– Доктор полагает, что да, – сказала Дженни, и сама сильно переживавшая за младшенькую.

– Присаживайтесь, – продолжал он светским тоном, – мне хотелось бы с вами побеседовать.

Девушка шагнула к ближайшему стулу и села.

– Кхм! – продолжал он, слегка прокашлявшись. – Так что же с ней такое?

– Корь, – ответила Дженни. – Мы сначала боялись, что она умрет.

Брандер тем временем разглядывал ее лицо, и ему показалось, что он видит перед собой нечто в крайней степени достойное сочувствия. Убогая одежда девушки и ее изумленное восхищение его положением заметно подействовали на сенатора. Дженни вновь заставила его ощутить то же, что и в прошлый раз, – сколь многого он успел достичь на пути к комфорту. И то верно, высоко он сумел подняться!

Не осознавая, что любое существо, пусть даже совершенно обыденного происхождения, должно обладать немалым внутренним потенциалом, раз способно вызвать в нем подобные чувства, он продолжал беседовать, угодив в ловушку и в известном отношении под контроль не осознаваемой ей самой силы. В некотором смысле Дженни стала магнитом, а он – куском металла, но ни тот, ни другая этого не понимали.

– Что ж, – произнес сенатор после секундной паузы, – прискорбно слышать такое.

Сказано было совершенно разговорным тоном. Он не испытывал даже одной сотой тех чувств, которые все это вызывало в Дженни. Та словно бы увидела перед собой мать с отцом в состоянии напряжения и тревоги, которые они сейчас переживали. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы промолчать в ответ, не давая волю эмоциям, затаившимся внутри нее столь близко к поверхности. Сенатор, впрочем, это заметил. Коснувшись рукой подбородка, он добавил в непринужденной манере, как это свойственно юристам:

– Ну, теперь-то ей, само собой, лучше. Сколько лет вашему отцу?

– Пятьдесят семь, – был ответ.

– А он как, выздоравливает?

– Да, сэр. Уже поднялся на ноги, только выходить из дома ему пока что нельзя.

– Кажется, ваша матушка говорила, что он стеклодув?

– Да, сэр.

Брандеру было прекрасно известно, что эта местная отрасль индустрии в настоящее время пребывает в депрессии. Это даже сделалось одной из тем последней избирательной кампании. Похоже, дела у них и вправду плохи.

– А что другие дети? Все ходят в школу? – спросил сенатор.

– Ну да, сэр, конечно, – ответила Дженни, слегка запнувшись. Ей было очень стыдно признать, что сестре пришлось бросить учебу по причине отсутствия обуви. Но и лгать оказалось неприятно.

Сенатор еще какое-то время поразглядывал Дженни, потом, осознав, что у него нет достойной причины и далее ее задерживать, встал и подошел к девушке. Достав из кармана тоненькую стопку купюр, он отделил одну и протянул ей.

– Возьмите и передайте матушке, что я разрешаю ей использовать эту сумму по своему усмотрению.

Дженни приняла деньги со смешанными чувствами, даже не рассмотрев номинала купюры. Рядом с ней стоял важный человек, роскошь его номера кружила голову, и Дженни едва осознавала, что делает.

– Спасибо, – сказала она, после чего добавила: – А в какой день лучше приходить за стиркой?

– Ах да, – ответил он, – в понедельник. Вечером по понедельникам.

Она вышла, а он в задумчивости затворил за ней дверь. Сенатор чувствовал к этим людям необычный интерес. Бедность в сочетании с красотой определенно произвели на него эффект. Усевшись в кресло, он предался приятным раздумьям, вызванным ее приходом. Отчего бы ему не помочь этим людям? Отчего бы поближе не познакомиться с обладательницей такой очаровательной головки?

В этих раздумьях Брандер провел сначала четверть часа, потом половину, потом еще и еще. Сенатор мысленно видел перед собой низенький домик, свой собственный безрадостный номер и милую девушку, несущую ему связку белья сквозь тьму мрачного ноябрьского вечера.

– Надо бы разузнать, где они живут, – решил он наконец и, очнувшись от мыслей, поднялся на ноги.

В последующие недели Дженни регулярно заходила к нему забрать одежду. По понедельникам, а также по вечерам субботы, она появлялась перед могущественным сенатором, и ее чистые красота и невинность неизменно его радовали. Он обнаружил, что ему все больше хочется с ней разговаривать; вернее сказать, говорил, как и в первый раз, преимущественно он сам, но со временем ему удалось изгнать из ее мыслей робость и страх, из-за которых ей было в его присутствии столь неуютно. Ее очарование главным образом и заключалось в полном отсутствии фальши.

В числе прочего на помощь в этом смысле пришло то, что Брандер начал звать ее по имени. Началось это с третьего визита, и с тех пор он произносил это имя очень часто, сам того не замечая.

Вряд ли можно утверждать, что делал он это по-отечески, поскольку сенатор мало к кому испытывал схожие с родительскими чувства. Он ощущал себя молодым и не очень понимал, отчего время с таким упорством меняет его телесно, тогда как его дух и вкусы остаются постоянными. Разговаривая с этой девушкой, он иной раз чувствовал себя совершенным юнцом и даже задавался вопросом, не видит ли Дженни в нем эту молодость и не радует ли она ее.

Что же до Дженни, она восхищалась положением этого мужчины, а подсознательно – и им самим, поскольку никого столь привлекательного еще не встречала. Все, чем он обладал, было замечательным, все, что он делал, – благородным, вежливым и свидетельствующим об уважении. Из какого-то отдаленного источника, вероятно, от своих немецких предков, она унаследовала способность понимать и ценить подобное. Жить полагается именно так, как живет он. Следует окружать себя красивыми и изящными предметами. Больше же всего ей в нем нравилась способность быть щедрым.

Отчасти на это ее отношение подействовала мать, в которой благодарность возобладала над рассудком. К примеру, когда Дженни принесла домой десять долларов, миссис Герхардт оказалась вне себя от счастья.

– Ах, я и не знала, что он дал так много, – сказала при этом Дженни, – пока не вышла за дверь. Он просил тебе это отдать.

Приняв деньги, миссис Герхардт неуверенно зажала их между сложенных ладоней и словно наяву увидела перед собой высокую фигуру сенатора, мужчины благородных манер, не забывшего про нее.

– Что за прекрасный человек, – проговорила она. – И сердце у него золотое.

Весь вечер и весь следующий день мать Дженни раз за разом повторяла, какой хороший это, должно быть, человек и какое у него доброе сердце. Когда дошло до стирки, она чуть было не протерла одежду до дыр, поскольку ей казалось, что обычных усилий будет недостаточно. Герхардту ничего говорить не стали. Его отношение к неотработанным деньгам было столь суровым, что даже в их нынешнем печальном положении она вряд ли уговорила бы его их принять. Соответственно, миссис Герхардт ничего ему и не сказала, просто потратила все на хлеб и мясо, причем покупала еду в таких небольших количествах, что свалившегося на них богатства так никто и не заметил.

В Дженни теперь тоже отражались чувства матери к сенатору, и она, испытывая благодарность, уже не так стеснялась с ним разговаривать. Они сдружились настолько, что сенатор даже подарил ей небольшую, обтянутую кожей рамку для фотографии со своего комода, поскольку ему показалось, что Дженни смотрит на нее с восхищением. При каждом визите он находил повод ее задержать и вскоре обнаружил, что при всей юной непосредственности в глубине души она испытывает осознанное отвращение к собственной бедности и стыд оттого, что приходится нуждаться. Брандер начал откровенно ее за это уважать, но при виде ее бедного платья со стоптанными туфлями все же задумывался, как бы ей помочь и при этом не обидеть.

Время от времени его посещала идея проследить за ней до дома и самому увидеть, в каком положении находится семейство. Он, однако, был сенатором Соединенных Штатов, а семья, по всей вероятности, жила в очень бедном районе. Брандер решил не торопиться и прикинуть, как может быть воспринято его там появление. Подобные мелочи, если речь идет о публичной персоне, весьма важны. Враги всегда готовы его подловить и что-нибудь состряпать. В связи с этим визит пришлось отложить.

В начале декабря сенатор на три недели вернулся в Вашингтон, причем для миссис Герхардт и Дженни его отъезд явился полной неожиданностью. За стирку он платил им самое малое два доллара в неделю, а несколько раз – по пять. Вероятно, ему даже не пришло в голову, какую брешь в их финансах пробьет его отсутствие. В результате им снова пришлось экономить. Герхардт, здоровье которого заметно поправилось, принялся искать работу на какой-нибудь фабрике и, не найдя ничего, раздобыл пилу с козлами и ходил теперь по домам, предлагая напилить дров. Спрос на его услуги был небольшой, однако, работая со всем усердием, он приносил домой два, а иногда и три доллара в неделю. Вместе с заработком миссис Герхардт и тем, что давал Себастьян, этого хватало на хлеб, но мало на что еще.

Острее всего они ощутили собственную бедность, когда настала веселая праздничная пора. На Рождество немцы любят ярко украшать свое жилище. Именно в это время года среди них особенно проявляются крепкие семейные узы. Они обожают дарить малышам игрушки и подарки, греясь в собственных воспоминаниях о радостях детства. С приближением Рождества Герхардт-старший нередко задумывался обо всем этом за пилкой дров. Чем ему порадовать Веронику после долгой болезни? Он был бы рад подарить каждому из детей по прочной паре обуви, сыновьям – теплые шапки, девочкам – изящные капоры. Игрушки и конфеты тоже прежде дарились детям каждый год. Он с ужасом представлял снежное рождественское утро, когда стол не окажется завален всем тем, чего так жаждут их юные сердечки.

Что до миссис Герхардт, ее чувства проще вообразить, чем описать словами. Они были столь остры, что она даже не могла заставить себя заговорить с мужем об этом кошмарном моменте. Она отложила было три доллара в надежде накопить еще и купить телегу угля, положив тем самым конец ежедневным походам бедного Джорджа на угольный склад. С приближением Рождества она, однако, решила отказаться от затеи с углем и потратить деньги на подарки. Герхардт-старший тоже утаил – даже от нее – пару долларов, желая явить их на свет в критический момент вечером перед Рождеством и утешить супругу.

Правда, когда долгожданный день наконец настал, особой радости он не принес. Весь город купался в праздничной атмосфере. Продуктовые и мясные лавки были увиты остролистом, сияющие витрины магазинов игрушек и кондитерских переполнены всем тем, без чего уважающий себя Санта-Клаус и не подумает отправиться в дорогу. Семейство Герхардтов все это видело. Родители – с беспокойством и мрачными мыслями о нужде, дети – с самым живым интересом и плохо скрываемыми надеждами.

Герхардт раз за разом повторял в их присутствии:

– Иисус-младенец последнее время совсем обеднел. И подарков у него вряд ли много найдется.

Только никакой ребенок, пусть даже из самой бедной семьи, не способен в такое поверить. Каждый раз, произнося эти слова, Герхардт заглядывал детям в глаза, но, наперекор всем предупреждениям, ожидание горело в них столь же ярко, что и прежде.

Рождество в этом году пришлось на вторник, но уже в понедельник уроков в школе не было. Отправляясь на работу в отель, миссис Герхардт напомнила Джорджу, что надо бы принести побольше угля, чтобы хватило и на Рождество. Тот немедленно отправился за добычей с двумя младшими сестрами, только угля в этот день отчего-то было совсем мало и на то, чтобы наполнить корзинки, уходила уйма времени, поэтому к вечеру они едва набрали обычную дневную норму.

– Сходили вы за углем? – первым делом спросила миссис Герхардт, вернувшись вечером из отеля.

– Да, – ответил Джордж.

– На завтра нам хватит?

– Да. Должно бы хватить.

– Ну-ка, пойдем посмотрим.

Взяв лампу, они отправились к сараю, где хранился уголь.

– О боже! – воскликнула она, увидев запасы. – Тут же совсем мало! Нужно принести побольше.

– Вот еще, – поджал губы Джордж. – Не хочу я идти. Пускай Бас сходит.

Бас, который вернулся домой ровно в четверть седьмого, уже возился у себя в спальне, умываясь и одеваясь, чтобы отправиться в город.

– Нет уж, – возразила миссис Герхардт. – Бас весь день работал. Так что ты иди.

– Не хочу, – скорчил гримасу Джордж. – Или пусть он сходит со мной.

– Ну-ка, – сказала она, только сейчас поняв, как все непросто, – чего ты так упрямишься?

– Не хочу идти, и все, – ответил мальчик. – Я сегодня три раза уже ходил.

– Хорошо. Значит, завтра будем сидеть без огня, и что тогда?

Они вернулись в дом, но совесть не позволила Джорджу посчитать вопрос решенным.

– Бас, пошли со мной, – бросился он к старшему брату, едва оказавшись внутри.

– Куда это? – откликнулся Бас.

– За углем.

– Нет, – возразил брат, – это вряд ли. Да и зачем я тебе там?

– Коли так, то и я не пойду, – заявил Джордж, упрямо тряхнув головой.

– А чего ты раньше не сходил? – строго спросил его брат. – У тебя целый день был!

– Так я ходил, – ответил Джордж. – Только мы ничего не набрали. Я ж не могу набрать угля там, где его нету!

– Значит, плохо старался, – заявил франт.

– Что тут у вас такое? – спросила Дженни, которая по просьбе матери на обратном пути зашла в лавку, а теперь обнаружила дома надувшегося от злости Джорджа.

– Бас со мной за углем не хочет идти!

– А разве вы днем не набрали?

– Набрали, – ответил Джордж, – но мама говорит, что мало.

– Я пойду с тобой, – сказала ему сестра. – Бас, ты с нами?

– Нет, – с безразличным видом отозвался молодой человек, – не пойду. – Он уже завязывал галстук, и все это ему порядком надоело.

– Там нет угля, – пожаловался Джордж, – разве что с вагонов поскидывать. Так ведь там и вагонов не было!

– Были вагоны! – воскликнул Бас.

– Не было!

– А что я тогда сейчас видел, когда через пути шел?

– Значит, их только что пригнали.

– Ну вот они там и стоят, сам можешь убедиться.

– Все, хватит спорить, – сказала Дженни. – Берем корзинки и пошли, пока совсем не стемнело.

Остальные дети, обожавшие старшую сестру, похватали угольные принадлежности, Вероника – корзинку, Марта с Уильямом – по ведру, а Джордж – большую корзину для одежды, которую они с Дженни, наполнив, могли нести вместе. Бас, тронутый желанием сестры помочь и некоторым уважением, которое к ней питал, выступил с предложением:

– Слушай, Джен, давай поступим так. Отправляйтесь с малышней на Восьмую улицу и ждите там рядом с вагонами. Я тоже через минуту подойду. Когда буду там, всем делать вид, что вы меня не знаете. Просто скажите: «Мистер, не могли бы вы скинуть нам немного угля?» Я тогда влезу на вагон и сброшу столько, чтоб вам хватило. Все меня слышали?

– Хорошо, – сказала Дженни, очень обрадовавшись.

– Но только чтоб никто не подавал виду, будто меня знает, ни один, всем ясно?

– Ага, – ответил Джордж с безразличным видом. – Марта, пошли.

Они вышли наружу, в снежную ночь, хотя темно не было – из-за снега и лунного света, сочившегося сквозь пушистые облака, – и направились к железнодорожным путям. На пересечении улицы с обширным железнодорожным депо стояло множество недавно загнанных туда вагонов, доверху загруженных каменным углем. Дети сбились в кучку в тени одного из вагонов. Пока они стояли там, поджидая брата, подошел «Особый вашингтонский» – длинный изящный состав, где было даже несколько новомодных вагонов с общим залом. Огромные застекленные окна сияли, из-за них выглядывали утонувшие в комфортабельных креслах пассажиры. Поезд прогрохотал мимо, дети инстинктивно отступили подальше.

– Ничего себе длина! – воскликнул Джордж.

– Хотел бы я на таком работать, – вторил ему Уильям.

Одна Дженни ничего не сказала, хотя сама мысль о путешествиях и комфорте подействовала на нее больше остальных.

На расстоянии появился Себастьян, шагавший упругой мужской походкой и всем своим видом показывавший, что относится к себе очень серьезно. Он отличался столь особенными решительностью и упрямством, что, не выполни сейчас дети его требования, он намеренно прошел бы мимо.

Марта, однако, все восприняла верно и пропищала детским голоском:

– Мистер, будьте так добры скинуть немного угля!

Себастьян резко остановился, уставился на них, будто впервые увидел, и, воскликнув: «Отчего нет?», взобрался на вагон, откуда с примечательной сноровкой сбросил им более чем достаточно кусков угля, чтобы наполнить корзинки, после чего, не желая задерживаться в плебейском обществе, быстро пересек сеть рельсов и пропал из виду.

Следом за ним, впрочем, стоило им с верхом наполнить корзины и оттащить их к тротуару, появился другой джентльмен, на этот раз настоящий, в цилиндре и издали заметном плаще-безрукавке, которого Дженни сразу же узнала. Это был собственной персоной достопочтенный сенатор, только что вернувшийся из Вашингтона в предвкушении безрадостного Рождества. Он прибыл с экспрессом, привлекшим ранее внимание детей, и решил удовольствия ради прогуляться до отеля пешком с небольшим чемоданчиком в руках. Подойдя ближе, он заподозрил, что видит перед собой Дженни, и замедлил шаг, чтобы присмотреться.

– Это вы, Дженни?

Та, еще раньше его заметившая, воскликнула: «Да это же мистер Брандер!», выпустила ручку корзины со своей стороны и, наказав детворе немедленно направляться домой вместе с добычей, заторопилась в противоположном направлении.

Сенатор двинулся следом, окликнув ее несколько раз по имени, но быстро потерял надежду ее догнать. Вдруг осознав простой детский стыд Дженни и отнесясь к нему с уважением, он остановился и решил вместо того развернуться и последовать за детьми. Он был человеком мягким и благородным и потому вполне понял суть происходящего. Сенатор вновь почувствовал то, что всегда ощущал рядом с этой девушкой, – то, сколь далеко они стоят друг от друга на социальной лестнице. Быть сенатором здесь и сейчас, когда дети вынуждены собирать уголь, уже кое-что значило. А завтра-то что за радость их ждет? Он сочувственно брел следом, причем походка его постепенно обретала легкость, и наконец увидел, как они входят в калитку невысокого домика. Сенатор пересек улицу и замер, укрытый слабой тенью покрытых снегом деревьев. В дальнем окошке домика горел желтый свет. Вокруг все было белым-бело. Из сарая доносились детские голоса, и в какой-то момент сенатору показалось, что он узнает силуэт миссис Герхардт. Какое-то время спустя через боковую калитку скользнула еще одна темная фигурка. Сенатор догадался, кто это. Он был тронут до глубины души и прикусил губу, чтобы сдержать дальнейшие эмоции. Резко развернувшись, он зашагал прочь.

Главный универсальный магазин в городе содержал некто Мэннинг, верный сторонник Брандера, гордившийся их знакомством. Этим вечером сенатор явился к нему в контору, где вовсю кипела бурная деятельность.

– Мэннинг, – сказал он, – не могли бы вы сегодня вечером кое-что для меня предпринять?

– Конечно же, сенатор, конечно же, – ответил торговец. – Давно вернулись? Рад вас видеть. Непременно готов помочь.

– Приготовьте, пожалуйста, все, что нужно для Рождества на семью из восьми человек – отец, мать, шестеро детей. Елку, продукты, игрушки – ну, вы меня поняли.

– Конечно, сенатор, конечно.

– О цене не беспокойтесь. Главное, чтобы всего хватило. Я дам вам адрес. – Сенатор взял блокнот, чтобы его написать.

– С превеликим удовольствием, сенатор! – воскликнул Мэннинг, которого происходящее тоже весьма впечатлило. – С превеликим удовольствием. Вы всякий раз столь щедры!

– Будет вам, Мэннинг, – сказал сенатор без особой радости, поскольку что-то ответить было нужно. – Заказ отправьте немедленно, счет пришлете мне.

– С превеликим удовольствием, – все, что смог ответить пораженный и всецело одобряющий происходящее торговец.

Сенатор вышел, но потом, вспомнив про родителей, посетил также портного и сапожника, где, сообразив, что о размерах может лишь гадать, сделал заказы с возможностью обмена. Закончив свои труды, он вернулся в номер.

– За углем ходят, – крутилось у него в голове. – И о чем я только думал? Больше нельзя про них забывать.

Глава IV

Желание убежать, которое испытала Дженни, вновь увидев сенатора, было вызвано тем, что она считала своим позором. Ей было стыдно даже подумать, что он, так хорошо к ней относящийся, застал ее за столь низким занятием. Как свойственно девушкам, она была склонна воображать, что его к ней интерес зависел от чего-то куда более высокого.

Когда Дженни наконец добралась домой, другие дети уже сообщили миссис Герхардт о ее бегстве.

– Чего это ты? – спросил Джордж у сестры, не успела она войти.

– Ничего, – ответила она, однако тут же повернулась к оказавшейся рядом матери и сообщила: – Там был мистер Брандер, и он нас заметил.

– В самом деле? – негромко воскликнула ее мать. – Значит, он вернулся. А зачем ты сбежала-то, дурочка?

– Ну, я не хотела, чтобы он меня там видел.

Миссис Герхардт не могла не посмеяться над замешательством дочери и рассказами других детей о ее бегстве, хотя втайне понимала ее чувства и разделяла их. Очень жаль, думала она, что почтенный сенатор все это видел.

– Ну, может статься, он тебя не узнал, – сказала она.

– О нет, узнал, – прошептала Дженни. – Он меня три или четыре раза по имени окликнул.

Миссис Герхардт лишь покачала головой.

– Что там у вас стряслось? – спросил Герхардт, показавшись в дверях. Весь этот разговор он слышал из соседней комнаты.

– Ах, ничего особенного, – ответила мать, которой совсем не хотелось объяснять, сколь много теперь для них значила личность сенатора. – Когда дети ходили за углем, их напугал какой-то мужчина.

Беспокойство ясно отразилось на лице Герхардта, но сказать ему было нечего. Жаль, что на долю его детей выпало подобное, однако что тут поделаешь? Увидев, что остальные смеются над случившимся и склонны рассматривать все как веселое приключение, он тоже улыбнулся.

– Может быть, скоро мы и сами купим угля, – добавил он.

Еще ближе к вечеру доставили рождественские подарки, и вся семья пришла в крайнее возбуждение. Ни Герхардт, ни его жена не могли поверить собственным глазам, когда перед их домом остановился фургон и жизнерадостный приказчик принялся заносить все внутрь. Все попытки его остановить или убедить, что он ошибся адресом, оказались напрасны, оставалось лишь с совершенно естественной радостью взирать на растущую кучу коробок.

– Не беспокойтесь, – уверенно объявил приказчик. – Я прекрасно знаю, что делаю. Здесь живет семейство Герхардт, так? Значит, все правильно.

Миссис Герхардт кружилась по дому, всплескивая руками от возбуждения, и время от времени издавала что-то вроде:

– Ну разве не замечательно?

Сердце Герхардта тоже готово было растаять при мысли о щедрости неведомого благотворителя; он был склонен приписывать ее широте души владельца местной фабрики, который его знал и хорошо к нему относился. У миссис Герхардт, готовой расплакаться, были свои подозрения насчет истинной личности дарителя, но она молчала. Дженни же инстинкт точно подсказал, кто за всем стоит.

На следующий день после праздника Брандер повстречал в отеле мать семейства – Дженни осталась дома, чтобы присмотреть за хозяйством.

– Здравствуйте, миссис Герхардт! – сердечно воскликнул он, протягивая руку. – Как ваше Рождество, удалось?

Бедная миссис Герхардт разнервничалась и попыталась было глянуть на него с должной признательностью, но из этого ничего не вышло. Ее глаза тут же наполнились слезами.

– Ну что вы, – похлопал он ее по плечу, – не нужно плакать. И не забудьте сегодня забрать у меня стирку.

– Конечно же, сэр, – воскликнула она и хотела много чего еще добавить, но он уже ушел.

С этого дня Герхардт постоянно слышал о замечательном сенаторе из отеля, который очень вежлив и много платит за стирку. Со свойственной немцу-рабочему наивностью он был склонен верить, что столь высокопоставленное лицо и качествами должно обладать самыми возвышенными.

Дженни тоже думала о сенаторе даже еще лучше, чем прежде и в дополнительных поощрениях тому явно не нуждалась.

В ней начал сейчас проявляться тот идеал женственности, те формы, которые ни одного мужчину не способны оставить равнодушным. Уже было заметно многое из того, что позднее в жизни станет великолепной материнской статью. Она и сейчас уже была близка к совершенству, отлично сложенная и для девушки довольно высокая. Если обрядить ее в юбку со шлейфом, какие носят модницы, она составила бы прекрасную пару рослому, подобно сенатору, мужчине. Взгляд ее был поразительно чист и ярок, кожа светлая, зубы белые и ровные. К тому же Дженни была умна, или скорее даже разумна, и отличалась наблюдательностью. Чего ей недоставало, так это образования и той уверенности, которую понимание своей крайней зависимости достичь не позволяет. Увы, сейчас ей приходилось носить белье из стирки и принимать как благодеяние любую мелочь.

Теперь, когда она дважды в неделю появлялась в отеле, сенатор Брандер встречал ее с непринужденной вежливостью, на которую она отвечала взаимностью. Он приглашал ее разглядывать безделушки, которыми был уставлен его номер, делал небольшие подарки для нее самой или для ее братьев и сестер и разговаривал с ней в манере столь естественной, что чувство благоговения, вызванное огромным неравенством между ними, в конце концов исчезло, Дженни стала видеть в нем скорее щедрого друга, нежели уважаемого сенатора. Как-то раз он поинтересовался, не хочет ли она получить образование, думая при этом, сколь привлекательной она в результате оказалась бы. Наконец в один из вечеров он подозвал ее к себе:

– Подойдите ко мне, Дженни, и встаньте рядом.

Она подошла совсем близко к креслу, и он взял ее за руку.

– Итак, Дженни, – сказал он, вглядываясь в ее лицо пристально и изучающе, – что вы теперь обо мне думаете?

– Ах, не знаю, – ответила она, отводя от него свой взгляд. – Отчего вы спрашиваете?

– Нет же, знаете, – возразил он. – Вы успели составить обо мне свое мнение. Поделитесь им со мной.

– Нет, не успела, – застенчиво ответила она.

– Конечно же, успели, – продолжал он вежливо, еще больше заинтригованный ее уклончивостью. – Что-то же вы обо мне думаете. Так что же именно?

– Вас интересует, нравитесь ли вы мне? – спросила она напрямую, глядя сверху вниз на уже заметно пронизанную сединой гриву черных волос, которая ниспадала ему на лоб, придавая благородному лицу что-то львиное.

– В общем, да, – ответил он, чувствуя разочарование. Искусство кокетства в ней полностью отсутствовало.

– Конечно же, нравитесь, – с милой улыбкой сообщила она.

– А больше вы ничего обо мне не думали? – продолжал он.

Она на мгновение задумалась, а он слегка встряхнул ее ладонь, даже не осознавая, какую вольность себе позволяет.

– По-моему, вы очень добры, – сказала наконец Дженни еще застенчивей: она только что поняла, что он все еще держит ее за руку.

– И это все? – спросил он.

– Ну, – ее большие глаза удивленно моргнули, – разве этого мало?

Он смотрел на нее, и ее легкое дружеское отношение вызывало в нем бурю чувств. Брандер ощущал в самом чистом виде ту радость, которую один человек способен подарить другому. Сколько лет прошло с тех пор, когда прикосновение чужой руки последний раз давало ему столько чувств и столько тепла, как сейчас? Сколь холодна материя жизни по сравнению с этим ощущением, человеческим и теплым, исходящим от женщины, относящейся к нему с симпатией. Он молча вглядывался в ее лицо, а она пыталась отвернуться, чувствуя, хотя и не понимая, всю важность, заключенную в его взгляде.

– Что ж, – сказал он наконец, – я думаю, что вы очень милая девушка. А вам разве не кажется, что и я неплохой человек?

– Да! – тут же откликнулась Дженни.

Откинувшись на спинку кресла, он расхохотался: слишком уж комично, помимо ее желания, прозвучал ответ. Она с удивлением глянула на него и улыбнулась.

– Над чем это вы смеетесь?

– Над вашим ответом, – объяснил он. – Хотя мне и не над чем смеяться. Вы ведь меня совсем не цените. Даже не могу поверить, что я вам нравлюсь.

– Но это правда! – воскликнула она с чувством. – Вы такой замечательный. – По ее глазам было ясно видно, что ее чувства соответствуют словам.

– Что ж, – сказал он, легонько притянул ее к себе и одновременно прижался губами к ее щеке.

– Ах! – Дженни выпрямилась, одновременно изумленная и испуганная.

В их отношениях это было чем-то новым. Сенаторская солидность в одночасье куда-то исчезла. Она обнаружила в нем то, чего раньше не чувствовала. Он даже показался ей моложе. Для него она теперь была женщиной, а он играл роль ее возлюбленного. Дженни заколебалась, не зная, как реагировать – и поэтому не отреагировала никак.

– Итак, – сказал он, – я вас напугал.

Она уставилась на него, но глубоко укоренившееся уважение к этому выдающемуся человеку победило, и она с улыбкой ответила:

– Да, напугали.

– Я это сделал, потому что вы мне очень нравитесь.

Чуть поразмыслив над этим, она произнесла:

– Кажется, мне лучше будет уйти.

– Нет же, – взмолился он, – неужели вы меня из-за этого покинете?

– Нет, – сказала она, странным образом чувствуя себя неблагодарной, – просто мне уже пора. Меня дома хватятся.

– Вы правда на меня не сердитесь?

– Не сержусь, – ответила она тоном более женственным, чем когда-либо прежде. Ощущение подобной власти над кем-то было для нее внове. И оно оказалось таким прекрасным, что оба были близки к замешательству.

– Вы теперь моя, – сказал сенатор, поднимаясь на ноги. – И я намерен в будущем о вас заботиться.

Его слова обрадовали Дженни. Она подумала, что он способен творить самые чудесные вещи – точно волшебник. Она обвела вокруг себя взглядом, и сама мысль, что ей теперь предстоит жить такой жизнью и в таком окружении, была сродни блаженству. Она, однако, не то чтобы вполне понимала, что Брандер имеет в виду. Но он вроде бы намерен быть щедрым и добрым, а еще дарить ей дорогие подарки. Разумеется, она была счастлива. Она подхватила узел с бельем, за которым пришла, не замечая и не чувствуя всей двусмысленности своего нынешнего положения, тогда как сенатор ощутил немедленный укор совести.

«Не должна она все это таскать», – подумал он, и его волной захлестнуло сочувствие. Он взял ее лицо в свои ладони, уже более повелительно, но и щедро.

– Не переживайте, моя девочка, – сказал он. – Вам не придется все время таким заниматься. Я постараюсь что-нибудь придумать.

Результатом всего этого стали попросту более близкие отношения между ними. В ее следующий визит он без колебаний пригласил ее присесть на подлокотник кресла рядом с ним и принялся подробно расспрашивать Дженни о семье и о том, чего она сама бы желала. Несколько раз он замечал, что она уходит от ответа, особенно на вопросы о том, чем сейчас занимается отец. Ей было стыдно признаться, что он ходит по домам и пилит дрова. Он же, заподозрив нечто куда более серьезное, решил дождаться случая и все разузнать самому.

Так Брандер и сделал, когда выдалось свободное утро, не обремененное прочими обязанностями. До решающей схватки в парламенте, которая закончилась его поражением, оставалось еще три дня. Однако сделать что-то за оставшееся время было уже нельзя. Он знал, что все уже под контролем, насколько это возможно, а контроль тот и в лучшие времена был так себе. Прихватив трость, он пустился в путь, через полчаса достиг домика и уверенно постучал в дверь.

Открыла ему миссис Герхардт.

– Доброе утро, – весело сказал он и, заметив ее неуверенность, добавил: – Позволите войти?

Добрая матушка, которая от его внезапного появления едва не лишилась чувств, незаметно вытерла руки под залатанным фартуком и, видя, что он ее ждет, ответила:

– Ну конечно же, заходите. Вот, присаживайтесь.

Позабыв закрыть дверь, она заторопилась внутрь и, предложив сенатору обычный стул, еще раз пригласила его сесть.

Брандер добродушно глянул на нее и, сожалея, что вызвал подобное замешательство, произнес:

– Не стоит беспокоиться, миссис Герхардт. Я просто шел мимо и решил заглянуть. Как поживает ваш муж?

– Хорошо, благодарю вас, – ответила мать. – Его нет дома, он работает.

– Значит, ему удалось найти место?

– Да, сэр, – сказала миссис Герхардт, которой, как и Дженни, не хотелось уточнять, в чем заключается работа.

– Надеюсь, все дети теперь здоровы и в школе?

– Да, – ответила мать, успевшая тем временем развязать фартук, который теперь нервно вертела на коленях.

– Это хорошо, а где сейчас Дженни?

Та занималась глажкой, однако успела бросить гладильную доску и укрылась в спальне, где торопливо приводила себя в порядок, опасаясь, что матери не хватит сообразительности сказать, что ее нет дома, и тем дать ей возможность скрыться.

– Она сейчас выйдет, – ответила мать, в свою очередь надеявшаяся, что дочь послужит ей спасением. – Я ее позову.

Воспользовавшись этим предлогом, она ускользнула из комнаты и, отыскав Дженни, сказала ей:

– Послушай, выйди к нему на минутку. Мне бы переобуть эти старые шлепанцы.

– Зачем ты ему сказала, что я здесь? – безнадежно спросила Дженни.

– А что я должна была сказать? – удивилась мать.

Пока обе не могли решить, что им делать, сенатор разглядывал комнату. Для него в этом свидетельстве крайней бедности не было ничего нового, хотя они-то так не думали. Он почувствовал сожаление при мысли, что этим достойным людям приходится так страдать, но решил также по возможности улучшить их условия, пусть и не представляя пока, как именно.

– Доброе утро, – поздоровался сенатор, когда вошла Дженни. – Как поживаете?

Шагнув вперед, она протянула ему руку и покраснела. Этот визит так ее взволновал, что язык не поворачивался что-либо ответить.

– Я подумал, – сказал он, – что надо бы зайти и взглянуть, как вы живете. Дом у вас довольно уютный. Сколько тут комнат?

– Пять, – ответила Дженни. – Простите нас за их нынешний вид. Мы с утра занимаемся глажкой, в доме все вверх дном.

– Я вижу, – мягко сказал Брандер. – Вы ведь не думаете, Дженни, что я не пойму? Не нужно из-за меня так нервничать.

Она обратила внимание на тот мягкий, теплый тон голоса, которым он всегда говорил с ней у себя в номере, и это более или менее успокоило ее расстроенные чувства.

– Не переживайте, если я время от времени буду сюда заглядывать. Я именно это и собираюсь делать. Хотел бы познакомиться с вашим отцом.

– Увы, – сказала Дженни, – сегодня его нет дома.

Однако как раз в этот момент наш усердный пильщик показался у калитки с пилой и козлами на плече. Брандер увидел его и тут же узнал по определенному сходству с дочерью.

– По-моему, вот и он.

– В самом деле? – воскликнула Дженни, выглядывая наружу.

Герхардт, который в последние дни выглядел задумчивым, прошел под окном, не поднимая взгляда. Он поставил на землю деревянные козлы, повесил пилу на вбитый в стену дома гвоздь и зашел внутрь.

– Жена! – позвал он по-немецки и, не обнаружив ее, прошел к двери в гостиную и заглянул туда.

Брандер вскочил на ноги и протянул ему руку. Немец вошел внутрь и пожал ее своей узловатой, обветренной ладонью с весьма вопросительным выражением на лице.

– Это мой отец, мистер Брандер, – сказала Дженни, всю ее неуверенность смыло волной теплых чувств. – Папа, это мистер Брандер, тот джентльмен из отеля.

– Как-как? – переспросил немец, повернув голову.

– Брандер, – повторил сенатор.

– Ах да, – ответил тот с заметным немецким акцентом. – После лихорадки я не очень хорошо слышу. Жена мне про вас рассказывала.

– Да, – сказал сенатор, – и я решил, что надо бы зайти и лично с вами познакомиться. Семья у вас немаленькая.

– Верно, – ответил отец, который, зная, как дурно одет, больше всего хотел сейчас удалиться. – Шесть детей, и все еще очень юные. Вот это – старшая дочь.

Тут вернулась миссис Герхардт, и отец семейства, увидев шанс улизнуть, сказал:

– Я тогда пойду, если не возражаете. У меня пила сломалась, пришлось работу прервать.

– Разумеется, – непринужденно сказал Брандер, осознавший наконец, отчего Дженни не желала вдаваться в подробности. Он предпочел бы, чтобы у той не хватило храбрости ничего не скрывать. – Итак, миссис Герхардт, – обратился он к неподвижно сидевшей матери, – я хочу сказать, что вам не следует глядеть на меня как на чужого. Соответственно, я хотел бы, чтобы вы информировали меня о состоянии ваших дел. Дженни от этого иной раз уклоняется.

Дженни скромно улыбнулась. Миссис Герхардт лишь всплеснула руками.

Они побеседовали еще несколько минут, после чего сенатор сказал:

– Пусть ваш муж в понедельник зайдет ко мне в отель. Я хотел бы кое-что для него сделать.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Не буду более вас задерживать, – добавил он, – но не забудьте передать ему, чтобы приходил.

– Он обязательно придет.

Сенатор поднялся на ноги и, поправляя перчатку на одной руке, другую протянул Дженни.

– Вот ваше величайшее сокровище, миссис Герхардт, – сказал он. – И я намерен его у вас забрать.

– Не уверена, – ответила мать, – готова ли я с ней расстаться.

– Что ж, – сказал сенатор, шагая к двери и протягивая руку миссис Герхардт, – всего вам доброго.

Кивнув, он вышел наружу, где с полдюжины соседей, заметивших его приход, наблюдали за этим поразительным зрелищем из-за штор и полуприкрытых ставней.

– Кто бы это мог быть? – вопрошал при этом каждый из них.

– Посмотри, что он мне дал, – сказала дочери ничего не понимающая мать, как только сенатор закрыл за собой дверь.

Это была десятидолларовая купюра. Сенатор вложил ее в руку миссис Герхардт при прощании.

Глава V

Оказавшись волею обстоятельств столь многим обязанной сенатору, Дженни естественным образом стала очень благожелательно судить о любых его поступках, как прошлых, так и нынешних. Новые благодеяния тому лишь способствовали. Сенатор дал ее отцу письмо к местному фабриканту, который позаботился, чтобы тот получил работу. Сказать по правде, в ней не было ничего выдающегося, всего лишь пост ночного сторожа, но последствия тому были самые существенные. К ним в числе прочего относилась чрезвычайная благодарность Герхардта, который теперь ожидал от сенатора лишь дальнейших благодеяний.

Другим фактором полезного влияния оказались подарки, переданные через дочь матери. В одном случае это было платье, в другом – платок. Подарки делались из чувств, в которых смешались благотворительность и довольство собой, но для миссис Герхардт все затмевал один-единственный мотив. Сенатор Брандер оказался так добросердечен!

Что же до Дженни, сенатор стремился еще больше с ней сблизиться всеми возможными способами, так что в конечном итоге она стала видеть его в совершенно ином свете, а обрести прежнюю ясность смогла бы лишь путем вдумчивого анализа. Однако ее свежая юная душа была невинна и легка, и ей ни на мгновение не приходило в голову, что могут подумать люди. С того самого замечательного дня, когда он лишил Дженни прежней стыдливости и запечатлел на ее щеке нежный поцелуй, они жили в иной атмосфере. Теперь Дженни с сенатором сделались приятелями, и по мере того, как он вел себя с ней все менее скованно, иной раз шутливо отбрасывая даже видимость солидности, образ его становился для нее все более четким. Теперь они могли совершенно естественным образом смеяться и болтать между собой, и сенатор находил утешение в том мире молодости, куда ему удалось открыть дверь.

Беспокоила его лишь одна время от времени приходящая в голову мысль, от которой он никак не мог избавиться – мысль, что он поступает не лучшим образом. Рано или поздно сделается известно, что он не ограничивает себя чисто формальными отношениями с дочерью своей прачки. Брандер подозревал, что экономка не может не замечать, как Дженни почти каждый раз задерживается у него на четверть, а то и три четверти часа, когда приходит за бельем или его возвращает. Он знал, что слухи могли уже дойти и до служащих отеля, а значит, разойдутся теперь, как водится, по всему городу, нанеся ему серьезный ущерб, однако даже эти тревоги не могли заставить его изменить свое поведение. Иной раз он утешался тем, что никакого фактического вреда ей не причиняет, в других случаях убеждал себя, что никак не может изгнать из собственной жизни столь приятные чувства. Да и разве не желает он от всей души сделать ей как можно больше добра?

Задумываясь временами обо всем этом, сенатор решил наконец, что ничего прекращать не намерен. Конечно, он заслужил бы подобным поступком определенное внутреннее самоуважение, но разве оно того стоит? Долго ли ему еще осталось жить на свете? И какой смысл умирать несчастным?

В один из вечеров он обвил Дженни рукой и прижал к груди. В другой раз усадил себе на колени, чтобы поведать о своей жизни в Вашингтоне. Теперь он не упускал случая погладить ее или поцеловать, но все еще без особой уверенности. Проникать ей в душу слишком уж глубоко он не хотел.

Дженни все воспринимала с невинным удовольствием. В ее жизни появились элементы новизны и романтики. Она была совсем простушкой, очень эмоциональной и без какого-либо опыта страстей – и все же достаточно интеллектуально развитой, чтобы оценить внимание столь значительного мужчины, который снизошел со своих высот, желая с ней подружиться.

В один из вечеров она, стоя рядом с его креслом, поправляла локон на лбу и, не найдя чем еще заняться, вытащила у него часы из жилетного кармана. Сенатор при виде такой милой невинности расчувствовался и спросил:

– А вам самой не хотелось бы иметь часы?

– Ну конечно же, – ответила ему Дженни, глубоко вздохнув.

На следующий день, проходя мимо ювелирного магазина, он зашел туда, чтобы купить часы. Золотые, с красивыми резными стрелками.

– Подойдите ко мне, – сказал сенатор при ее следующем визите. – Я хотел бы вам кое-что показать. Взгляните, сколько сейчас на моих часах.

Дженни вновь вытащила часы у него из кармана и подпрыгнула от неожиданности.

– Но это же не ваши часы! – воскликнула она с выражением самого наивного изумления на лице.

– Все верно, – сказал он, довольный, что придумал спрятать часы в карман, – они ваши.

– Мои? – снова воскликнула Дженни. – Мои! И какие красивые!

– Нравятся? – спросил он.

Свойственная ей непосредственность восторга была лучшей из знакомых ему наград. Лицо Дженни сияло, в глазах сверкали веселые искорки.

– Они ваши, – повторил сенатор. – Теперь возьмите их и постарайтесь не терять.

Дженни взяла часы, стала пристегивать цепочку, но, увидев, как он смотрит на нее ласковым взглядом, остановилась.

– Какой вы добрый!

– Ничего такого, – сказал он, однако взял ее за талию в ожидании того, каким окажется вознаграждение. Он постепенно привлекал ее все ближе, пока наконец, оказавшись почти вплотную, она не обвила руками его шею и не потерлась щекой о щеку в знак признательности. Для сенатора это оказалось высшим наслаждением. О подобном он мечтал долгие годы.

Прогресс в их отношениях, впрочем, изменил курс, когда в законодательном собрании штата развернулось настоящее сражение за сенатское кресло. На Брандера обрушились сразу несколько соперников, ему еще никогда не приходилось столь туго. К своему изумлению, он обнаружил, что крупная железнодорожная корпорация, которую он всегда числил в союзниках, втайне оказывала поддержку и без того весьма сильному кандидату. Пораженный предательством, он сперва провалился в пучину отчаяния, которое затем сменилось приступом гнева. Подобные удары судьбы, как бы он ни старался это скрыть, всякий раз больно ранили. Да и не случалось такого уже давно.

В то время Дженни получила свой первый урок мужской непредсказуемости. Целых две недели она даже не могла к нему попасть, а как-то вечером, после чрезвычайно малоприятной беседы с лидером партии, он принял ее чрезвычайно холодно. Когда она постучала в дверь номера, он озаботился лишь чуть-чуть ее приоткрыть и воскликнул едва ли не с грубостью:

– Сегодня мне не до белья! Зайдите завтра.

Дженни развернулась, озадаченная и потрясенная подобным приемом. Она не знала, что и думать. В единый миг он вернулся на свой недостижимый сияющий трон, и властелина не следовало беспокоить. Ему было угодно поставить ее на место, на что он имел полное право. Но почему?..

Через день-другой он об этом несколько пожалел, хотя времени налаживать отношения не было. Его стирку забирали и доставляли со всей возможной формальностью, он же, погруженный в свои заботы, не обращал внимания, пока наконец не потерпел унизительное поражение с разницей всего в два голоса. Потрясенный результатом голосования, он впал в мрачное состояние духа и изводил себя размышлениями о том, как же теперь исправить положение.

В этой-то мрачной атмосфере лучом света появилась Дженни вместе с обуревающими ее надеждами. Брандер, уже доведенный до отчаяния грызущими его мыслями, решил поболтать с ней, чтобы чуть отвлечься, но его вскоре целиком захватило принесенное ей облегчение. При одном ее виде все его горести куда-то исчезли, и он поймал себя на мысли, что нет ничего лучше юности. Разве счастье, которое он испытывает в ее присутствии, не есть самое замечательное, что только существует на свете?

– Ах, Дженни, – произнес он, обращаясь к ней, словно к ребенку, – юность на вашей стороне. Вы обладаете самым ценным, что только есть в жизни.

– Правда?

– Да, только вы этого не понимаете. А когда поймете наконец, будет уже поздно.

Найдя в ее лице столь чудесное исцеление, он несколько укрепился в своих к ней чувствах, в эти тяжкие для себя времена считая дни до ее очередного визита. А если его отправят теперь послом за границу, что тогда?

«Я люблю эту девушку, – думал он, – и хотел бы, чтобы она поехала со мной».

Судьба, однако, уготовила для него очередной удар. По отелю поползли слухи, что Дженни, выражаясь очень мягко, ведет себя не совсем естественным образом. Девушка, чья работа – носить белье из стирки, легко может стать предметом критики, если начнет одеваться и вести себя неподобающе своему положению. Золотые часы не остались незамеченными. Экономка сочла необходимым проинформировать ее мать о состоянии дел.

– Я решила, что лучше поговорить с вами, – сказала она. – Люди уже болтают. Лучше бы вам не посылать дочь к нему в номер за стиркой.

Миссис Герхардт была поражена и расстроена настолько, что не нашла слов ответить. Дженни ей ничего такого не говорила, но она и сейчас не могла поверить, будто ей было что рассказывать. Часами она сама восхитилась и их одобрила. Ей и в голову не пришло, что здесь кроется какая-то угроза репутации дочери.

По дороге домой миссис Герхардт не переставала переживать и сразу же заговорила об этом с Дженни. Последняя не согласилась с умозаключением, что дела зашли слишком далеко. На самом деле она даже не рассматривала происходящее в подобном свете. Сказать по правде, она и сама не осознавала, что в действительности происходило во время ее визитов к сенатору.

– Это просто ужас, какие пошли разговоры, – сказала ей мать. – Ты правда подолгу задерживалась в номере?

– Не знаю, – сказала Дженни, поскольку совесть и значение, которое люди склонны придавать подобным вещам, не позволили ей все отрицать. – Может, и подолгу.

– Но он ведь не позволял себе в беседе ничего лишнего?

– Нет, – ответила ее дочь, которая не подозревала в происходящем между ней и сенатором ничего дурного.

Будь мать чуть понастойчивей, она могла бы выяснить больше подробностей, но ради собственного спокойствия была лишь рада все замять. Хорошего человека оклеветали, вот в чем тут дело. Дженни, может быть, повела себя чуть нескромно. Людям же только дай повод для разговоров. А чего они еще ожидали от бедной девушки, оказавшейся в столь стесненных обстоятельствах? Ей самой при одной только мысли об этом плакать хотелось.

В результате она решила, что все вопросы стирки отныне берет на себя.

В следующий понедельник она постучалась в дверь номера сенатора. Брандер, ожидавший визита Дженни, был удивлен и разочарован.

– А с Дженни что случилось? – спросил он.

Миссис Герхардт, которая рассчитывала, что сенатор не обратит внимания или по крайней мере не станет расспрашивать, не сразу нашлась с ответом. Неуверенно подняв на него наивный материнский взгляд, она сказала:

– А Дженни сегодня не смогла прийти.

– Она не приболела? – уточнил он.

– Нет.

– Это хорошо, – сказал он без особого чувства. – А сами вы как поживаете?

Миссис Герхардт в ответ на этот вежливый вопрос изложила ему все обстоятельства жизни семейства и отбыла. После ее ухода он призадумался над тем, что послужило причиной перемены в распорядке. Что-то произошло, он это чувствовал, но задавать вопросы было неуместно. Странным было уже то, что его это озаботило.

Однако в субботу, когда миссис Герхардт сама вернула одежду из стирки, Брандер почувствовал неладное.

– Что происходит, миссис Герхардт? – спросил он. – С вашей дочерью что-то стряслось?

– Нет, сэр, – ответила она, слишком обеспокоенная для того, чтобы попытаться солгать.

– Она что же, больше не будет приходить за бельем?

– Я… я… – попробовала выговорить мать, запинаясь от замешательства, – она… О ней разговаривать начали, – в конце концов вымолвила она.

Сенатор очень серьезно посмотрел на нее и уточнил:

– Кто же это?

– Люди, здесь, в отеле…

– Какие именно люди? – перебил он ее тоном, в котором проявилась присущая сенатору желчность.

– Экономка.

– Ах, экономка! – воскликнул он. – И что же она утверждает?

Мать пересказала ему тот разговор.

– Вот прямо так и заявила? – Сенатор совсем разгневался. – У нее хватает наглости совать нос в мои дела? Неужели люди не могут заниматься собственными, а в мои не лезть? Ваша дочь, миссис Герхардт, находится в моем присутствии в совершенной безопасности. Я не намерен причинять ей никакого вреда. Это какой-то позор, – продолжил он уже с некоторой театральностью, – если девушка не может войти ко мне в номер и не навлечь при этом на себя подозрений. Я лично займусь этим вопросом.

– Вы ведь не думаете, будто это я все заварила? – пустилась в извинения мать. – Я знаю, что Дженни вам нравится и что вы не хотите ей зла. Вы, мистер Брандер, столько всего для нее и для нас сделали, и мне так стыдно, что я ее к вам не пускала.

– Все в порядке, миссис Герхардт, – произнес он негромко. – Вы поступили совершенно правильно, я нисколько вас не виню. Но я самым решительным образом возражаю против расползшейся по отелю клеветы. Мы с этим разберемся.

Миссис Герхардт побледнела от переполнявших ее чувств. Она опасалась, что глубоко оскорбила благодетеля собственной семьи. Сказать бы сейчас хоть что-нибудь, думала она, чтобы все разъяснить и чтобы он не держал ее за сплетницу. Перспектива скандала приводила ее в ужас.

– Я думала, что делаю как лучше, – выдавила она из себя наконец.

– Так и есть, – отозвался он. – Дженни очень мне нравится. Я всякий раз радуюсь ее приходу. Мое отношение к ней не изменилось, но, возможно, и правда лучше, если она не будет ко мне приходить, по крайней мере в ближайшее время.

Произнеся еще несколько заверений в подобном духе, он открыл дверь и выпроводил посетительницу, хотя для его серьезных умственных усилий в этом направлении сегодняшнее было лишь началом.

Вечером сенатор, усевшись в кресле, вновь принялся размышлять о новом обороте событий. Оказывается, Дженни куда более важна для него, чем он сам полагал. Теперь, когда он уже не мог надеяться, что она снова сюда придет, Брандер начал понимать, сколь драгоценными были те краткие визиты. Он очень тщательно все обдумал, быстро понял, что с ползущими по отелю слухами уже ничего не поделать, и пришел к выводу, что и впрямь поставил девушку в крайне неблагоприятное положение.

«Может, стоит тогда прервать нашу связь, – думал он. – Продолжать ее и дальше было бы не слишком разумно».

Придя к этому выводу, он отправился в Вашингтон, чтобы сдать дела в качестве сенатора. Затем снова вернулся в Коламбус – ожидать там дружеского письма от президента, который должен был предложить ему пост за рубежом. О Дженни он отнюдь не позабыл. Чем дольше они были порознь, тем больше ему хотелось вернуть прежний порядок вещей. Немного обжившись в своем номере, он как-то утром взял трость и отправился на прогулку в направлении домика Герхардтов. По дороге он принял решение зайти и постучал в дверь. Дженни и ее мать встретили его неуверенными и несколько ошарашенными улыбками. Он туманно объяснил, что был вынужден уехать, а в качестве предлога для визита упомянул стирку. Затем, улучив минутку с Дженни наедине, спросил ее:

– Не хотите ли завтра вечером отправиться со мной покататься?

– С удовольствием, – ответила Дженни, для которой подобное было явно в новинку.

Он улыбнулся и потрепал ее по щеке, поскольку был рад встрече. Казалось, Дженни день ото дня становилась все прекрасней. Сегодня утром, в подчеркивающем фигуру чистом белом фартучке и с заплетенными в простую косу волосами, что дополнительно округлило лицо, она не могла не радовать взгляда.

Из вежливости дождавшись возвращения миссис Герхардт, Брандер, уже достигший цели своего визита, поднялся на ноги.

– Завтра вечером я беру вашу дочь с собой на прогулку, – объявил он. – Мне хотелось бы обсудить с ней ее будущее.

– Как это мило с вашей стороны, – восхитилась мать. Ничего неподобающего она в этом предложении не почувствовала. Расстались они со взаимными улыбками и на прощанье долго жали руки.

– Какое у него доброе сердце! – сказала затем миссис Герхардт. – И как он всегда хорошо о тебе отзывается. Может статься, он поможет тебе получить образование. Ты должна гордиться.

– Я и горжусь, – чистосердечно подтвердила Дженни.

– Не знаю вот только, говорить ли твоему отцу, – такими словами завершила разговор миссис Герхардт. – Ему не понравится, если ты будешь гулять вечерами.

Тем самым глубоко религиозный Герхардт так и не узнал о прогулке.

Когда бывший сенатор за ней заехал, Дженни уже его ждала. Она открыла дверь, и беспомощная красота у нее во взгляде тронула сенатора столь же глубоко, как и раньше. При тусклом свете простой лампы в гостиной он не мог не видеть, что для прогулки с ним она принарядилась, причем в самое лучшее, что у нее есть. Ее фигурку облегало бледно-фиалковое платье, выглаженное и накрахмаленное, словно для рекламы прачечной, и оставлявшее как нельзя более уместное ощущение чрезвычайной чистоты. Платье дополняли небольшие кружевные манжеты и довольно-таки высокий воротник. На ней не было ни перчаток, ни украшений, ни даже мало-мальски годного для прогулок жакета, зато волосы она уложила так тщательно, что они подчеркивали совершенную форму ее головы лучше любой шляпки, а отдельные непослушные завитки словно бы короновали ее нимбом. Когда Брандер посоветовал ей все же надеть жакет, она, поколебавшись мгновение, ушла в дом и вернулась с одолженной у матери накидкой – из обычной серой шерсти. Он понял, что жакета у нее попросту нет, и с болью осознал, что она готова была ехать с ним и без верхней одежды.

«Она бы терпела вечерний холод, – подумал он, – и даже ничего не сказала бы».

Посмотрев на нее, он в задумчивости покачал головой.

Она тоже подняла на него взгляд, и щеки ее жарко зарделись. Но очень скоро он заставил ее почувствовать, что рад ее компании и что, похоже, не обращает никакого внимания на недостатки в ее одежде.

По дороге он расспрашивал ее о семье и поинтересовался, как дела у отца.

– Все правда хорошо, – отвечала она, – на работе его ценят.

На какое-то время Брандер умолк, ему было достаточно уже того, что девушка рядом. Чувства его от вынужденной разлуки вспыхнули с новой силой. Видеть ее было еще слаще, чем в прошлую встречу. Все ее поступки казались крайне милыми.

В течение часа сенатор испытывал такое удовольствие, какого не случалось с ним уже много лет. Дженни не умолкала, и в каждом ее слове звучали естественные чувства и интерес ко всему происходящему.

– Знаете, Дженни, – сказал он, когда она привлекла его внимание к тому, сколь бархатными кажутся деревья там, где их очертаний касается желтоватый свет восходящей луны, – вы просто замечательны. Будь у вас чуть больше соответствующего образования, вы наверняка писали бы стихи.

– Думаете, я смогла бы? – спросила она наивно.

– Думаю ли я, девочка? – сказал он, беря ее за руку. – Думаю ли я? Я уверен. Вы самая милая мечтательница на свете. Конечно же, вы могли бы писать стихи. Вы ими живете. Да вы, моя дорогая, и есть сама поэзия. Вам и писать-то ничего не нужно.

Ничто не могло бы тронуть ее так, как эта его похвала. Он всегда так хорошо о ней отзывался. Никто другой не обожал ее и не ценил и вполовину так, как он. А сам он какой замечательный! Все так говорят. Даже отец.

Они проехали еще немного, как вдруг Брандер что-то вспомнил и произнес:

– А который теперь час? Быть может, нам пора возвращаться. Часы при вас?

Дженни вздрогнула, поскольку часы были той единственной темой, которой, как она надеялась, он не станет касаться. Тема эта не выходила у нее из головы с самого его возвращения.

В отсутствие сенатора семейные финансы пришли в такой упадок, что она была вынуждена их заложить. Платье Марты дошло до такого состояния, что она не могла ходить в школу, если бы кто-то не позаботился о новой одежде. Миссис Герхардт не раз заговаривала об этом в свойственной ей беспомощной и безнадежной манере, и у самой Дженни тоже сжималось сердце, когда Марта выходила поутру в обносках, в которых стыдно на улице показаться.

– Не знаю, что и делать, – сказала мать.

– Заложи мои часы, – предложила Дженни. – Пускай Бас сходит.

Миссис Герхардт принялась возражать, но с нуждой не поспоришь. Следующую пару дней она постепенно свыкалась с этой мыслью, и наконец Дженни заставила ее вручить часы Басу.

– Постарайся выручить как можно больше, – добавила она при этом. – Сомневаюсь, что мы сможем выкупить их обратно.

Миссис Герхардт втайне всплакнула.

Бас принял часы и, как следует поторговавшись с владельцем местного ломбарда, принес домой десять долларов. Взяв деньги, миссис Герхардт все потратила на детей и наконец облегченно вздохнула. Марта теперь выглядела куда лучше прежнего. Само собой, Дженни тоже обрадовалась.

Теперь же, когда сенатор заговорил о своем подарке, она поняла, что наступил час расплаты. Ее буквально начал бить озноб, и сенатор заметил, что она дрожит.

– Дженни, – спросил он ласково, – отчего вы вздрогнули?

– Просто так.

– Часы не при вас?

Она замялась, поскольку лгать напрямую казалось невозможным. Повисло гнетущее молчание, так что Брандер начал уже подозревать правду; затем голосом, в котором невозможно было не расслышать всхлипа, она ответила:

– Нет, сэр.

Он серьезно задумался, заподозрил, что дело в проявленной ей к собственному семейству щедрости, и в итоге заставил во всем сознаться.

– Дорогая моя, – сказал он, – не нужно так из-за этого переживать. Другой такой девушки не найти на свете. Я верну вам часы. С этого дня, если вы в чем-то нуждаетесь, просто обратитесь ко мне. Слышите? Я хочу, чтобы вы мне пообещали. Если я в отъезде, напишите мне. Я больше не буду исчезать бесследно, вы всегда будете знать мой адрес. Просто сообщите, и я приду на помощь. Вы меня поняли?

– Да, – ответила Дженни.

– Вы обещаете мне так и поступать?

– Да.

Какое-то время они молчали.

– Дженни, – наконец прервал тишину Брандер, поскольку весенний вечер вызвал в нем бурю эмоций, – я, кажется, убедился, что не могу без вас. Как по-вашему, могли бы вы сделаться мне спутницей жизни?

Дженни отвела взгляд, не вполне понимая, что конкретно он имеет в виду. А для него эти слова значили очень многое. Сенатор дошел до того состояния, когда некое заключенное в Дженни чудо делало невозможность к ней прикоснуться все более невыносимой. Она была почти что наядой, мифической Грацией, и он жаждал сжать ее в объятиях. Сейчас к нему словно вернулась молодость – ради того, чтобы он оказался достойным этой девушки!

– Не знаю, – произнесла она спустя какое-то время, смутно чувствуя, что речь все же о чем-то приличном и достойном.

– Но вы подумайте над этим, – сказал он ободряюще. – Я вполне серьезен. Согласны вы выйти за меня замуж, чтобы я мог отправить вас на несколько лет учиться?

– Вы хотите отправить меня в школу?

– Да – после того, как вы за меня выйдете.

– Наверно, – робко ответила она, подумав о матери. Может быть, так у нее получится помогать семье…

Брандер обернулся к ней и попытался разглядеть ее лицо, полускрытое тенью. Темно не было. На востоке поднялась над лесом луна, и огромное множество звезд с ее приходом уже начало блекнуть.

– Вы меня хоть любите, Дженни? – спросил он.

– Конечно!

– А за стиркой ко мне почему-то больше не приходите, – произнес он жалобно. И это тронуло ее до глубины души.

– Это не я так решила, – сказала она ему. – У нас выбора не было. Мама подумала, что так лучше всего.

– Так и правда лучше, – ответил он, чувствуя, что ей из-за этого тоже грустно. – Я просто пошутил. Но если бы вы могли, вы были бы рады прийти, правда?

– Да, – чистосердечно ответила она.

Он снова взял ее за руку и сжал ладонь с таким чувством, что его ласковые слова будто возымели двойной эффект. Она порывисто потянулась к нему и обвила руками.

– Вы так ко мне добры! – воскликнула она, словно любящая дочь.

– Что вы, что вы! – отозвался Брандер, в нем сейчас говорила самая слабая и самая симпатичная часть его натуры. – Не в доброте дело. Вы – моя девушка, Дженни. Я для вас на что угодно готов.

Глава VI

Глава злосчастного семейства, Уильям Герхардт, как личность представлял собой немалый интерес. Рожденный в герцогстве Саксонском, он проявил достаточную силу характера, чтобы уклониться от армейского призыва, который почитал греховным делом, и на восемнадцатом году жизни бежал в Париж. А уже оттуда отправился в Америку, к земле обетованной.

Оказавшись там, он постепенно переместился из Нью-Йорка в Филадельфию и далее к западу, где устраивался то на одно, то на другое стекольное производство Пенсильвании, пока не встретил в некой романтической деревушке Нового Света идеал своего сердца. С ней, простой американской девушкой, родившейся в семье немцев, он переехал в Янгстаун и оттуда в Коламбус, каждый раз следуя за стекольным фабрикантом по имени Хэммонд, чей бизнес переживал то взлеты, то падения.

Наша повесть о подобном паломничестве не случайна, ведь Герхардт сделался за это время чрезвычайно религиозен. Чувством этим он был обязан задумчивой, мечтательной струнке своей натуры, эхом отдававшейся в человеке, неспособном на широкую мысленную перспективу, однако успевшем до сей поры заполнить свою жизнь таким множеством поступков и странствий. Герхардт не рассуждал, но чувствовал. И всегда был таким. Хлопок по плечу, сопровождающийся бодрыми заверениями в уважении или дружбе, значил для него куда больше, чем холодно сделанное предложение, пусть и направленное на его личное благо. Он любил своих товарищей и легко шел у них на поводу, однако лишь до отмеренного честностью предела.

– Уильям, ты мне нужен, потому что я тебе доверяю, – не раз повторял ему работодатель, и это было для Герхардта лучше серебра и золота.

Иной раз подобная похвала могла приободрить его настолько, что он делился ею с другими, но, как правило, это было просто глубинное ощущение счастья, которое он испытывал, убедившись в собственной честности.

Честность эта, как и его религиозность, была чисто наследственной. Он никогда над ней не задумывался. Его отец и дед, немало повидавшие в жизни немцы-ремесленники, никогда никого не обманывали ради грошовой выгоды, и эта честность их намерений теперь текла полной струей и в его венах.

Приверженность лютеранству была выкована годами посещения церкви и домашних обрядов. В доме отца Уильяма лютеранский священник обладал непререкаемым авторитетом, и оттуда он унаследовал чувство, что лютеранство есть безупречная институция и в вопросах будущей жизни лишь ее учение представляет важность. Забросив веру в ранней юности, он вернулся к ней опять, когда речь зашла о выборе жены, и оказался достаточно настойчив, чтобы возлюбленная по его требованию тоже сменила конфессию. Более естественным выбором для нее стала бы та или иная ветвь анабаптистов, будь теология в ее глазах важнее любви. Однако теперь она радостно присоединилась к лютеранам, прошла подробную катехизацию у проповедника в Бивер-Фолз и с тех пор самым честным образом уверовала – ведь доносящиеся с кафедры громогласные заявления трудно было объяснить чем-то иным, нежели их абсолютной истинностью. С чего бы этим людям так бушевать и реветь, если они не провозглашают страшную правду? Иначе зачем носить черное и вечно бороться за столь возвышенную цель? Вместе с мужем она регулярно посещала маленькую местную церковь, а несколько успевших сменить друг друга за эти годы священников были в их доме частыми гостями и, в известном смысле, инспектировали состояние дел в домохозяйстве.

Последний из них, пастор Вюндт, лично следил за тем, чтобы они вели себя добропорядочно. Он был искренним и пылким служителем церкви, однако его ханжество и доминирующая ортодоксальность ушли далеко за пределы разумной религиозности. Он полагал, что члены его паствы подвергают риску свою перспективу вечного спасения, если танцуют, играют в карты или ходят в театр, и он без колебаний объявлял во всеуслышание, что врата ада открыты для тех, кто пренебрегает его требованиями. Выпивка, пусть даже весьма умеренная, являлась грехом. Табак – ну, он и сам курил. Однако супружеская верность и соблюдение невинности молодежью до брака служили квинтэссенцией христианских обязанностей. Не следует даже заикаться о спасении дщери, не сумевшей сохранить свое целомудрие незапятнанным, и ее родителям, кто по небрежению допустил ее до падения. Всех им подобных ждет ад. Согласно теологии Вюндта, дабы избежать вечных мучений, нужно было двигаться прямой дорогой, не отступая с нее ни на шаг, и редкое воскресенье обходилось без упоминания греховной вольности, столь заметной среди молодого поколения американцев.

– Что за бесстыдство! – восклицал пастор. – Что за безразличное отношение к надлежащим их возрасту скромности и невинности! Взгляните на этих юнцов, что болтаются на каждом углу, когда им следовало быть дома: помогать родителям или учиться, развивая свой разум.

Что до девушек, какие только прискорбные сцены не привлекали в последнее время его внимания. Повсюду распущенность! А те отцы и матери, чьи дочери, выходя на улицу после семи вечера, прогуливаются в тени деревьев и болтают с молодыми людьми, перегнувшись через забор или калитку, еще горько об этом пожалеют. Ничего доброго из того не произойдет. Сыновья вырастут бездельниками и лоботрясами, дочери – такими, что и вслух сказать стыдно. Нужно уделять своим чадам больше внимания.

Герхардт с супругой и Дженни слышали эти проповеди, как, впрочем, и остальные дети, не считая Себастьяна, хотя малыши, конечно, мало что понимали. Себастьяна в церковь было не загнать. В этом вопросе он был тверд и упрям; отец пытался его пороть – без особого успеха – и даже несколько раз угрожал выгнать за порог, но со временем, из сочувствия к матери парня, стал ограничиваться лишь бурным возмущением воскресными утрами. Дженни была убеждена, что Бас поступает ужасно. Она знала, что он честен и много работает, но считала, что церковью ему пренебрегать не следует, а главное – не стоит обижать и расстраивать родителей. Сама она в религии пока что не была особо твердой. По существу, она относилась к ее догмам довольно легковесно. Было приятно знать о существовании рая и страшно помнить про ад. Девочки и мальчики должны хорошо себя вести и уважать родителей, которым приходится столько трудиться. Если не считать вышесказанного, проблемы религии смешались в ее голове в одну большую кучу, и она мало что в них понимала.

Герхардт был твердо убежден, что все, сказанное с церковной кафедры, – буквальная истина. Теперь он верил, что в молодости был слишком безалаберен, когда отошел от церкви, и что для человека нет ничего более важного, чем его загробная жизнь. Смерть наполняла его благоговейным ужасом. С юных лет он привык жить в страхе перед этим ледяным таинством, а теперь, когда отпущенный ему срок делался все короче, а мир вокруг – все сложней и необъяснимей, он с жалким рвением цеплялся за доктрины, обещающие выход. Если б я только смог оставаться честным и благочестивым, думал Герхардт, у Господа не будет повода меня отвергнуть. Он переживал не только за себя, но также за жену и детей. Не выйдет ли так, что ему однажды придется держать за них ответ? Не приведет ли его мягкотелость и отсутствие должной системы, по которой им следует заучивать законы вечной жизни, к тому, что и его семья, и он сам окажутся прокляты? Он рисовал себе картины адских мук и часто думал о том, как встретит последний час.

Естественно, столь глубокая религиозность сделала его строгим по отношению к собственным детям. Ему было свойственно требовать от них соблюдения религиозных обязанностей, а на радости и ошибки присущих юности страстей взирать искоса. Возлюбленного для Дженни, судя по всему, вообще не предполагалось. Самый легкий флирт, который мог у нее приключиться с молодыми людьми на улицах Коламбуса, был обязан закончиться у дверей дома. Отец позабыл, что сам когда-то был молодым, и вся его забота была лишь о ее душе. Сенатор тем самым оказался в ее жизни восхитительно новым событием и не встретил никаких конкурентов.

Когда он начал впервые проявлять интерес к делам семьи, Герхардт-старший ни в малейшей степени не применил к нему своих привычных религиозных стандартов, поскольку какое он имел право судить подобного человека? Это не какой-нибудь паренек с соседней улицы, заигрывающий с его хорошенькой дочкой. Он вошел в семью столь радикально необычным и при этом столь тонким способом, что его приняли, не успев, фигурально выражаясь, ни о чем подумать. Сам Герхардт попался на крючок и, не ожидая для своей семьи от подобного источника ничего помимо чести и дохода, принял интерес сенатора и его услуги, мирно позволив всему идти своим чередом. Жена ничего не рассказывала ему о многочисленных благодеяниях, поступавших из того же источника как до, так и после чудесного Рождества.

Результат всего этого оказался весьма серьезным сразу в нескольких аспектах. Среди соседей довольно скоро пошли разговоры, ведь присутствию такого человека, как Брандер, в жизни такой девушки, как Дженни, по самой своей природе трудно остаться незамеченным. Старый и весьма наблюдательный приятель Герхардта не замедлил проинформировать достойного отца семейства о том, куда все движется. Мистер Отто Уивер окликнул мистера Герхардта из своего небольшого дворика, когда последний отправлялся вечером на работу.

– Герхардт, я хотел бы с тобой поговорить. Я твой друг и хочу, чтобы ты знал то, что знаю я. Видишь ли, соседи только и говорят о мужчине, который наносит визиты твоей дочери.

– Моей дочери? – переспросил Герхардт; это конфиденциальное сообщение озадачило и ранило куда больше, чем можно передать словами. – О ком это ты говоришь? Не слышал, чтобы кто-то заглядывал к моей дочери.

– В самом деле? – Уивер был поражен не меньше, чем получатель его известий. – Средних лет, седые волосы. Иногда ходит с тростью. Не знаешь такого?

Герхардт с недоумевающим видом копался в памяти.

– Говорят, он когда-то был сенатором, – добавил Уивер, уже заподозривший, что полез не в свое дело. – Не знаю, правда ли.

– А, сенатор Брандер! – воскликнул Герхардт с видимым облегчением, – Ну да. Он иногда к нам заходит. И что с того?

– Ничего, – ответил сосед, – просто люди об этом болтают. Он ведь, сам понимаешь, немолод уже. А твоя дочь с ним несколько раз на прогулку выходила. Все это видели, и теперь про нее пошли разговоры. Я подумал, тебе об этом тоже стоит знать.

Для Герхардта, как человека глубоко религиозного, самым главным было правильное поведение. К сожалению, у него не хватало мудрости отделять само поведение от общественного мнения. Когда подобное случилось, впервые за все годы супружеской жизни, его это чудовищно потрясло. Раз люди болтают, значит, тому есть причина. Дженни и ее мать серьезно провинились. И все же он без колебаний встал на защиту дочери.

– Это просто друг семьи, – смущенно сказал он. – Людям не следует судачить о том, чего они не знают. Моя дочь не сделала ничего дурного.

– Именно так. Ничего не случилось, – согласился Уивер. – Люди чешут языками безо всякой причины. Мы с тобой старые приятели. Вот я и подумал, что тебе тоже стоит знать.

Герхардт простоял там еще с минуту, раскрыв рот и ощущая странную беспомощность. Общество бывает так жестоко, что враждовать с ним себе дороже. Доброе мнение и благосклонность людей очень важны. Как он старался соблюдать все правила! Отчего же общество этим не удовлетворилось и не оставило его в покое?

– Спасибо, что сказал, – пробормотал наконец Герхардт, понимая, что пора идти. – Я со всем разберусь. Доброй ночи.

Для тех, кто незнаком с немецкими представлениями об общинности, описание данных событий может показаться весьма натянутым. Однако немцы, приехавшие с родины, повсюду сочетают теплые клановые чувства с желанием регулировать поведение своих сотоварищей. Особенно это справедливо в отношении более-менее успешных отцов семейств. Благотворительность в отношении соседей победнее у них сопровождается определенным количеством советов, и они не рады, если эти советы игнорируются. Так, отец Вюндт раз за разом посещал прихожан с единственной целью убедиться, что его указания по поддержанию приличий неукоснительно исполняются. Советы прочих были не столь настоятельны. Но в случае Герхардта, в котором отчасти отражалось поведение остальных, все зашло слишком далеко. Раз он соглашался с подобными вещами, неудивительно, что именно его они могли больно ранить. В этом смысле он сильно опасался, что его собственные дела или дела его семьи кого-то обидят или вызовут критику. Ему казалось, что он предпочел бы умереть, лишь бы его личные вопросы не стали предметом всеобщего осуждения.

Когда на следующее утро он вернулся домой, то первым делом принялся расспрашивать жену.

– Что это за история насчет того, что сенатор Брандер ходит к Дженни? – спросил он по-немецки. – Соседи только об этом и твердят.

– Да ничего такого, – ответила миссис Герхардт на том же языке. Вопрос явно ее поразил. – Ну, заходил он пару-тройку раз.

– Ты мне ничего об этом не говорила, – возразил он, раздраженный мягкотелостью, с которой она терпела и даже покрывала проступок их собственного ребенка.

– Но он бывал здесь всего-то два или три раза, – ответила она в полном замешательстве.

– Два или три раза! – воскликнул Герхардт, в котором сейчас пробудилась немецкая привычка громко разговаривать. – Два или три раза! Да об этом все соседи теперь болтают. Что это вообще такое?

Миссис Герхардт чуть помедлила с ответом, все больше пугаясь. Ей казалось, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

– Всего два или три раза, – еле выговорила она.

– Прямо на улице подходит ко мне Уивер, – продолжал Герхардт, – и рассказывает, что соседи только и говорят о мужчине, с которым гуляет моя дочь. А я об этом вообще ничего не слышал. Стою как болван и не знаю, что сказать. Неужто так можно? Что он обо мне теперь подумает?

Пока он и дальше распинался в том же духе, миссис Герхардт пыталась разобраться с тревожными мыслями. За что ей выпала эта странная напасть? Что она вообще такого сделала? Внезапно в голове у нее ярким лучом просияла идея, что она ни в чем не виновата. Разве сенатор не был по отношению к ним сама доброта? Разве она не знала наверняка, что Дженни лишь пользуется открывшимися невинными возможностями и при этом ведет себя безупречно? С чего соседи затеяли сплетничать? И почему решили донести до нее свои инсинуации через мужа?

– Столько шума на пустом месте! – объявила она вдруг, воспользовавшись для того подходящим немецким оборотом. – Дженни ничего плохого не сделала. Сенатор был у нас всего раз или два. Нет ничего…

– А что же тогда это все? – перебил ее Герхардт, которому самому не терпелось узнать, что на самом деле произошло.

– Дженни вышла с ним прогуляться пару раз. Он сюда за ней заходил. Что в этом такого, чтобы слухи распускать? Девочке уже и порадовать себя нельзя?

– Но он же совсем старый, – возразил Герхардт, повторяя следом за Уивером. – И на высокой должности. Что ему нужно от такой девушки, как Дженни?

– Понятия не имею, – перешла в оборону миссис Герхардт. – Он иногда заходит к нам в гости. Я о нем не знаю ничего, кроме хорошего. Сказать ему, чтобы не приходил?

Герхардт не был готов ответить. Сенатора он знал исключительно с замечательной стороны. Что вообще страшного-то произошло?

– Соседям лишь бы языками трепать. Больше им говорить не о чем, вот они за Дженни и взялись. Ты и сам знаешь, что она порядочная девушка. Как они только могут подобное наговаривать? – И на добрые материнские глаза навернулись слезы.

– Они правы, – сказал Герхардт, которому страстная забота о семейной чести не позволила проявить к ней особого сочувствия. – Ему не следует являться сюда, чтобы брать с собой на прогулки девушку ее возраста. Это очень дурно выглядит, пусть он даже ни о чем таком не помышляет.

Тут в гостиную вошла Дженни.

Она услышала разговор из маленькой спальни окнами на улицу, которую делила с одной из сестер, но не подозревала, насколько он важный. Чтобы дочь не заметила ее слез, мать при ее появлении отвернулась и вновь согнулась над столом, где перед тем готовила печенье.

– В чем дело? – спросила Дженни, которой показалось странным, что оба стоят вот так, в неловких позах.

– Ни в чем, – твердо ответил Герхардт.

Миссис Герхардт не подала виду, но в самой ее неподвижности было что-то странное. Дженни подошла к ней и, заглянув в лицо, все же увидела слезы.

– В чем дело? – удивленно повторила она, вперив взгляд в отца.

Герхардт так и стоял молча – невинность дочери победила его ужас перед грехопадением.

– Да в чем же дело? – мягко спросила Дженни у матери.

– Это все соседи, – ответила та надтреснутым голосом. – Всегда готовы трепать языками о том, чего и не знают.

– Из-за меня? – Дженни слегка порозовела лицом.

– Вот видите, – заметил Герхардт, вроде как обращаясь к окружающему миру в целом, – все она понимает. И отчего ты мне не сказала, что он к нам ходит? Об этом вся округа твердит, а я лишь сегодня узнал. Неужто так можно?

– Ах, – воскликнула Дженни из чистейшего сочувствия к матери, – да какая разница?

– Какая разница? – заорал Герхардт, все еще по-немецки, хотя Дженни отвечала ему по-английски. – Какая разница, что меня на улице останавливают, лишь бы об этом рассказать? Тебе должно быть стыдно за свои слова! Я всегда был о нем наилучшего мнения, но теперь, раз вы мне ничего не говорите, а вокруг все сплетничают, я не знаю, что и думать. Мне что же, о происходящем в собственном доме от соседей теперь узнавать?

Мать и дочь молчали. Дженни было подумала, что они допустили большую ошибку. Мысли миссис Герхардт касались лишь того, что ее дочь стала жертвой клеветы.

– Я ничего тебе не говорила не оттого, что сделала что-то дурное, – сказала Дженни наконец. – Мы с ним один раз в коляске съездили, и все.

– Да, но ты мне об этом не рассказала, – возразил отец.

– Ты же не любишь, если я куда-то выхожу по темноте, – ответила Дженни. – Потому я и не стала говорить. Больше мне скрывать было нечего.

– Зря он позвал тебя на прогулку ночью, – заметил Герхардт, никогда не забывавший про окружающих. – Что ему такое от тебя нужно, чтобы в темноте об этом беседовать? Мог бы сюда зайти. И вообще, он слишком старый. Не думаю, что тебе, юной девушке, следует водить с ним знакомство.

– Он ничего от меня не требует, только желает помочь, – прошептала Дженни. – И еще он хочет на мне жениться.

– Жениться? Ага! Отчего же он ко мне не обратился? – воскликнул Герхардт. – Это мне решать. Я не потерплю, чтобы он разгуливал с моей дочерью, а соседи болтали. И потом, этот сенатор слишком стар. Я ему так и скажу. Да он и сам должен понимать, что нельзя делать девушку мишенью для сплетен. Лучше б он вообще здесь больше не появлялся.

Угроза Герхардта, пообещавшего лично отвадить Брандера, показалась попросту ужасной как самой Дженни, так и ее матери. Что хорошего в подобных настроениях? И отчего они обязаны унижаться? Разумеется, Брандер зашел еще раз, когда Герхардт был на работе, и мать с дочерью трепетали от мысли, что тот узнает о визите. Еще несколько дней спустя сенатор взял Дженни на долгую прогулку. Ни она, ни мать ничего не сказали Герхардту. Однако надолго сбить его со следа было невозможно.

– Дженни опять с ним гуляла? – спросил он у миссис Герхардт на следующий вечер.

– Он и правда вчера здесь был, – уклончиво ответила мать.

– Она ему сказала, чтоб он больше не приходил?

– Не знаю. Вряд ли.

– Что ж, придется мне самому все это прекратить, – сказал решительно настроенный отец. – Я с ним поговорю. Пусть только еще раз явится.

В соответствии с этим намерением он, когда представлялся случай, трижды по вечерам возвращался с фабрики, каждый раз внимательно разглядывая дом с целью выяснить, не принимают ли там гостей. На четвертый вечер пришел Брандер, спросил Дженни, которая сильно нервничала, и позвал ее прогуляться. Она очень боялась отца и подозревала, что может случиться нечто малоприятное, хотя не очень понимала, что ей делать.

Герхардт, который как раз подходил к дому, увидел, как они выходят. Больше он терпеть не собирался. Войдя в дом, он направился прямиком к жене и спросил:

– Где Дженни?

– Куда-то вышла, – ответила мать.

– И я знаю куда, – согласился Герхардт. – Я ее видел. Подождем теперь, пока она вернется. Уж я ему все скажу.

Он спокойно уселся и стал читать немецкую газету, поглядывая при этом на жену. Наконец щелкнула калитка, а следом открылась входная дверь. Тогда он встал.

– Где ты была? – воскликнул он по-немецки.

Брандер, не подозревавший о неприятностях, которых следовало ожидать от данной персоны, почувствовал себя неуютно и обозлился. Дженни была само замешательство. Мать ее мучительно переживала на кухне.

– Ну, гуляла, – неуверенно ответила Дженни.

– Разве я не говорил тебе больше не выходить на улицу после заката? – продолжал Герхардт, демонстративно игнорируя Брандера.

Дженни залилась краской и не могла вымолвить ни слова.

– А в чем дело? – мрачно поинтересовался Брандер. – Отчего вы с ней так разговариваете?

– Она не должна гулять по темноте, – грубо ответил отец. – Я ей уже дважды или трижды говорил. Вам, я так считаю, тоже больше бывать здесь не следует.

– Это почему же? – спросил сенатор, тщательно обдумывая и взвешивая свои слова. – Как-то это странно. Что ваша дочь такого сделала?

– Что она сделала? – воскликнул Герхардт, у которого от растущего возбуждения, вызванного давящим на него грузом, почти пропал акцент. – Шляется по ночам, хотя ей не велено! Я не желаю, чтобы мою дочь таскал по темноте мужчина вашего возраста. И вообще, чего вы от нее хотите? Она ребенок еще!

– Чего я хочу? – спросил сенатор, изо всех сил пытаясь сохранять уже изрядно потревоженное спокойствие. – Само собой, хочу с ней беседовать. Она уже достаточно взрослая, чтобы мне было с ней интересно. А еще я хочу на ней жениться, если она согласится.

– А я хочу, чтобы вы проваливали и чтоб ноги вашей здесь больше не было! – возопил отец, напрочь утративший чувство логики и опустившийся до уровня банальных родительских инстинктов. – Я не хочу вас больше видеть в своем доме. У меня хватает забот и помимо того, чтобы мою дочь водили куда попало и порочили ей репутацию.

– Скажу прямо, – заявил сенатор, выпрямляясь во весь рост, – вам придется сейчас объяснить, что вы имеете в виду. Я не сделал ничего такого, чего мог бы стыдиться. И не причинил вашей дочери никакого вреда. Теперь я желаю знать, на что вы намекаете подобным своим поведением.

– Я намекаю, – Герхардт от возбуждения начал повторяться, – намекаю, намекаю, что все соседи судачат о том, как вы являетесь сюда и забираете мою дочь гулять или кататься в коляске, пока меня нет дома – вот на что. Я намекаю, что ваши намерения бесчестны, иначе вы бы не ударяли за молоденькой девушкой, которая вам в дочки годится. Соседи мне достаточно рассказали, кто вы такой. Уходите и оставьте мою дочь в покое.

– Соседи! – воскликнул сенатор. – Меня мало интересуют ваши соседи. Я люблю вашу дочь и именно поэтому хожу к ней в гости. Я намерен на ней жениться, а если вашим соседям по этому поводу есть что сказать, это их заботы. Поэтому не вижу причины для вас вести себя подобным образом, даже не выяснив моих намерений.

Дженни, которую этот неожиданный и страшный скандал напугал, отступила к двери, ведущей в столовую, где к ней подошла мать.

– Ах, – сказала она, задыхаясь от волнения, – он пришел, когда тебя не было. Что нам делать?

Дженни лишь таращила на нее глаза, на пределе своих нервов и в ужасе от пережитого унижения, которое вскоре смыли хлынувшие слезы.

– Жениться, даже так? – воскликнул отец. – Вот вам чего нужно?

– Да, – отвечал сенатор, – именно жениться. Вашей дочери восемнадцать, она может решать самостоятельно. Сегодня вы разговаривали и вели себя так, как я от вас совершенно не ожидал. Могу отнести это лишь на счет необоснованного и фактически беспричинного предубеждения. Вы оскорбили меня и ранили чувства собственной дочери. Я заявляю вам, что так этого не оставлю. Если у вас есть что-то против меня, помимо слухов, я желаю узнать об этом немедленно.

Сенатор возвышался перед ним цитаделью добродетели. Голос его был негромок, поведение не выдавало гнева, однако плотно сжатые губы и спокойно, чуть ли не расслабленно опущенные ладони ясно показывали человека могущественного и решительного.

– Не желаю больше с вами разговаривать, – отрезал Герхардт, несколько осекшийся, но не особо впечатленный. – Дочь моя – значит, моя. Мне решать, будет ли она гулять по ночам и пойдет ли за вас замуж. Я вас, политиканов, насквозь вижу. Когда мы познакомились, я вас посчитал за порядочного человека, но теперь, когда узнал, как вы себя ведете с Дженни, не хочу иметь с вами ничего общего. Уходите и не возвращайтесь. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Прошу прощения, миссис Герхардт, – сказал Брандер, демонстративно отворачиваясь от гневного отца, – за подобную сцену в вашем доме. Понятия не имел, что ваш муж против моих визитов. Однако прямо сейчас я ничего изменить не в силах. Но не принимайте близко к сердцу, все не так трагично.

Герхардт изумленно взирал на его спокойствие.

– Сейчас я ухожу, – обратился Брандер к нему, – но не думайте, что это сойдет вам с рук. Сегодня вечером вы совершили серьезную ошибку. Надеюсь, вскоре вы это поймете. Доброй ночи. – И он, чуть поклонившись, вышел.

Герхардт захлопнул за ним дверь.

– Вот и поглядим, – обратился он к жене с дочерью, – удалось ли от него избавиться. А ты у меня только попробуй еще шляться по ночам, когда об этом и так уже разговоры идут.

Что касается слов, спор был окончен, но чувства, глубокие и сильные, легко читались на лицах, так что в ближайшие несколько дней в маленьком домике было не до разговоров. Герхардт поразмыслил над тем обстоятельством, что получил нынешнюю работу через сенатора, и решил уволиться. Он объявил, что стирки для сенатора в его доме больше не будет, и не знай он наверняка, что работу в отеле миссис Герхардт нашла без посторонней помощи, он бы ей и туда ходить запретил. Тем более что ничего хорошего из этого все равно не вышло. У входа в тот отель одни лишь бездельники болтаются, чему Себастьян зримый пример. Не отправься она туда, о них бы сейчас не ползли слухи по всей округе.

Что до сенатора, он зашагал прочь, откровенно взбудораженный столь постыдным событием. Несмотря на его сильный интерес к Дженни и тщательный выбор слов, он не мог не чувствовать унижения и не понимать, что оказался в весьма неловком и опасном для репутации положении. В соседских сплетнях и так-то приятного мало, но для человека его полета опуститься до того, чтобы стать их героем, как он вдруг обнаружил, было совсем уж неуместно. Религиозных настроений отца он понять не мог. Оставалась лишь расцветающая, манящая красота его подопечной, которая окутывала все тонким ароматом и спасала сенатора от крайнего к себе отвращения. Сенатор думал, что в будущем надо бы что-то предпринять по этому поводу, но сейчас он и в собственных-то перспективах и положении не мог быть уверен. День пролетал за днем, а он лишь предавался размышлениям. Где-то через неделю ему пришел вызов из Вашингтона. Девушка, которую он оставил в Коламбусе, была теперь предоставлена абсолютно самой себе.

Для семейства Герхардт тем временем вновь настали черные дни. Герхардт, понятия не имевший, какие суммы регулярно поступали от их благодетеля, полагал, что семья должна бы управиться. Да, они были бедны, но он был согласен терпеть бедность, лишь бы без ущерба для чести. Счета из лавок, однако, меньше не стали. Одежда у детей постепенно изнашивалась. Пришлось перейти к жесткой экономии, и Герхардт перестал оплачивать старые счета в надежде как-то договориться.

Потом настал день, когда нужно было выплачивать ежегодные проценты по кредиту за дом, а следом еще один, когда сразу два лавочника поочередно остановили Герхардта на улице, чтобы справиться насчет долгов. Он, не колеблясь, изъяснил им положение дел и с обескураживающей честностью заявил, что будет стараться что-то сделать изо всех своих сил, однако случившееся подорвало бодрость его духа. Раз за разом ночью на работе он возносил молитвы к небесам, а днем, когда ему следовало спать, без колебаний выходил из дому – либо в поисках более высокооплачиваемой работы, либо ради случайных подработок. В числе прочего он взялся за резку стекол.

Миссис Герхардт пыталась возражать, но он объяснил свои занятия, сославшись на нужду.

– Когда меня на улице останавливают, чтобы денег потребовать, какой тут сон?

Миссис Герхардт не могла не отметить про себя, что именно его противоестественное, бессмысленное чистоплюйство их туда и загнало, и вместе с тем не могла не замечать беспокойства, исчертившего лицо мужа озабоченными морщинами, и не сочувствовать тому.

Всем в семье было сейчас тяжко.

В довершение всех бед угодил в тюрьму Себастьян. Судьба распорядилась так, что особой его вины в том не было, вот только общественность обычно обращает внимание лишь на материальные свидетельства. Все случилось оттого, что он слишком часто стал практиковать воровство угля. Однажды вечером, когда он забрался в вагон, а Дженни с детьми ждали рядом, его арестовал железнодорожный инспектор. Уголь последнюю пару лет воровали постоянно, но пока количество похищенного оставалось умеренным, железная дорога не обращала на то внимания. Когда, однако, клиенты транспортных агентств начали жаловаться, что отправленные из Пенсильвании вагоны по дороге в Кливленд, Цинциннати, Чикаго и другие города теряют уголь тоннами, за дело взялись сыщики. Дети Герхардта были не единственными, кто устраивал набеги на железную дорогу. Другие семьи Коламбуса – и немалое их количество – постоянно занимались тем же самым, но попавшийся Себастьян должен был понести образцовое наказание. Его арестовали, о чем всем желающим предстояло теперь узнать из газет.

– Слезай с вагона, – потребовал инспектор, внезапно выйдя из тени. Дженни и другие дети, побросав ведра с корзинками, пустились наутек. Первым побуждением Себастьяна тоже было спрыгнуть и кинуться прочь, однако его остановили, ухватив за пальто.

– Стоять! – воскликнул сыщик. – Попался!

– А ну пусти! – прорычал Себастьян, который слабаком отнюдь не был. Он сохранял решимость и присутствие духа, одновременно очень остро понимая, в какую западню угодил. – Пусти, говорю, – повторил он и, рванувшись, чуть не опрокинул своего противника.

– Поди-ка сюда, – потребовал инспектор и с силой потянул его к себе, чтобы показать, кто здесь главный.

Себастьян действительно подался ближе – чтобы оглушить его ударом кулака.

Завязалась борьба, и тут на помощь сыщику подоспел проходивший мимо подмастерье. Вместе они потащили Себастьяна на вокзал, где нашли местного полицейского, которому и сдали задержанного. В разорванном пальто, с исцарапанными руками и лицом, а также с подбитым глазом он был заперт на ночь в камере.

Последствия всего этого для небольшого мирка, где происходило дело, оказались самые ужасные.

Вернувшиеся домой дети не могли сказать, что случилось с братом, однако, когда пробило девять часов, затем десять, одиннадцать, а Себастьян так и не вернулся, миссис Герхардт была вне себя от тревоги. Себастьяну доводилось возвращаться домой и за полночь, но сегодня ее терзало материнское предчувствие. Когда в половине второго его по-прежнему не было, она начала плакать.

– Кому-то надо сходить рассказать отцу, – решила она. – Может, он в тюрьме.

Вызвалась Дженни, но сладко к тому времени спящего Джорджа разбудили, чтобы ее сопровождать.

– Что такое? – воскликнул Герхардт, не ожидавший увидеть здесь детей.

– Бас не вернулся, – сказала Дженни и в качестве объяснения поведала обстоятельства их вечернего приключения.

Герхардт немедленно покинул работу и в большом возбуждении дошагал вместе с обоими детьми до того места, откуда мог повернуть к тюрьме. Он успел настолько себя взвинтить подобной возможностью, что почти ничего уже не чувствовал.

– Неужто? Неужто? – повторял он беспокойно, утирая потный лоб неуклюжими ладонями.

В участке дежурный сержант, который не знал ни самого Герхардта, ни его обстоятельств, без особых обиняков сообщил ему, что Бас арестован.

– Себастьян Герхардт? – переспросил он, заглядывая в журнал дежурств. – Да, здесь. Воровство угля, сопротивление при аресте. Ваш сын?

– О боже, – произнес Герхардт. – Майн готт! – От расстройства он даже заломил руки.

– Желаете его видеть? – уточнил сержант.

– Да, да, – закивал отец.

– Фред, отведи его внутрь, – приказал сержант пожилому надзирателю, – пусть поговорит с парнем.

Герхардта оставили стоять во внутреннем помещении, но, когда привели Себастьяна, взъерошенного и в синяках, он не выдержал и заплакал. Эмоции не позволяли ему вымолвить ни слова.

– Не надо, папа, – храбро сказал Себастьян. – Отбиться не вышло. Но все в порядке, утром меня отпустят.

Герхардт лишь горестно покачал головой.

– Не плачь, – повторил Себастьян, хотя и сам сдерживался из последних сил. – Все в порядке. Слезами тут не поможешь.

– Знаю, знаю, – убитым голосом произнес его седовласый отец, – но как тут перестанешь. Это я виноват, что допустил такое.

– Нет, нет, не ты, – возразил Себастьян, – ты-то тут при чем? Мама знает?

– Да, – ответил отец. – Дженни и Джордж пришли ко мне на работу, чтобы рассказать. Я только сейчас обо всем и узнал, – и он снова заплакал, но почти сразу с видимым усилием перестал.

– Ну, будет тебе переживать, – продолжал Бас, в котором сейчас проявилась лучшая часть его натуры. – Все наладится. Ты возвращайся на работу и ни о чем не беспокойся. Я в порядке.

– А с глазом у тебя что? – спросил отец, глядя на него самого покрасневшими глазами.

– А, немного схватился с тем, который меня поймал, – храбро улыбнулся юноша. – Думал, смогу отбиться.

– Зря ты это, Себастьян, – сказал ему отец. – Может выйти отягчающим обстоятельством. Когда слушают твое дело?

– Мне сказали, что утром, – ответил Бас. – В девять.

– Ужасно, ужасно, – принялся повторять Герхардт, к которому вернулся первоначальный испуг. Его голос дрожал от волнения.

– Возвращайся на работу и не переживай, – стал утешать его сын. – Ничего со мной страшного не случится.

Герхардт, однако, задержался еще на какое-то время, рассуждая про залоги, штрафы, а также прочие подробности судебной системы, но не понимая при этом, чем он, собственно, мог бы помочь. В конце концов Бас уговорил его уйти, но прощание послужило причиной очередного всплеска чувств, так что Герхардта, когда его выводили наружу, била крупная дрожь, которую он изо всех сил пытался скрыть.

– Плохи дела, – сказал себе Бас, пока его вели обратно в камеру, имея в виду исключительно отца. – Что только мама подумает?

При этой мысли он испытал прилив нежности.

– Что ж я его с первого-то удара не вырубил, – пробормотал он. – Вот я болван, что попался.

Глава VII

Результат последующих событий всецело определился бедностью. Времени что-то предпринять у Герхардта не было. Он не знал никого, к кому мог бы обратиться с двух ночи до девяти утра. Он пошел домой, чтобы поговорить с женой, после чего вернулся на пост. Его сердце, однако, было готово разорваться. В разговоре с женой они обсудили возможные варианты и способы их достижения, но кто не знает, сколь ограничены бедняки в своих ресурсах? Вспомнился только один человек, способный и, хотелось верить, желающий как-то помочь. Речь шла о Хэммонде, стеклозаводчике, которого, впрочем, сейчас не было в городе. Герхардт про то не знал.

Когда пробило девять, он один отправился в суд, поскольку было решено, что остальным туда лучше не ходить. Об исходе дела нужно было сразу же сообщить миссис Герхардт, так что из суда ее муж направился бы прямиком домой.

Городским судьей был тощий, жилистый человечек, предпочитавший идти по жизни посмеиваясь – уже в самой этой комбинации заключался определенный юмор. Он считал сопутствующие вольности, с которыми нередко интерпретировал законы, естественными и даже полезными, ведь от его настроения тут, в сущности, ничего не зависит.

В очереди на скамью подсудимых Себастьян оказался не первым, перед ним было еще семеро. Герхардту пришлось сесть на заднюю скамейку, поскольку сказать в защиту сына ему было нечего. Когда полицейский, которому инспектор сдал своего пленника, услышал восклицание судьи: «Кто следующий?», он подтолкнул Себастьяна к оградке и объявил:

– Хищение угля, Ваша честь, и сопротивление аресту.

Судья внимательно, сощурив левый глаз, посмотрел на Себастьяна, и исцарапанное лицо парнишки произвело на него самое неблагоприятное впечатление.

– Ну-с, молодой человек, что вы имеете сказать в свою защиту?

Герхардт, увидев, как грубо его сына вытолкнули к судье, вскочил на ноги. Оставаться в стороне он не мог. Протиснувшись вперед, он оказался совсем рядом со скамьей подсудимых, где его перехватил судебный пристав, отпихнув назад с восклицанием:

– Куда это вы?

– Это мой сын, – ответил Герхардт, – я хочу говорить с судьей.

– Кто у нас свидетели? – продолжал тем временем судья. Услышав какую-то суматоху, он прервался, чтобы оглядеть зал.

– Что за шум? – спросил он.

– Этот человек утверждает, что он отец подсудимого, и желает дать показания, – сообщил стоящий рядом пристав.

– Пусть стоит за оградой и ждет, пока вызовут, – недовольно проговорил судья. – Итак, юноша, при каких же обстоятельствах вам подбили глаз?

Себастьян поднял на него взгляд, но сразу отвечать не стал. Арестовавший его сыщик наклонился вперед и начал объяснения:

– Это я его задержал. Он влез на принадлежащий компании вагон. Пытался вырваться, а когда я его схватил, напал на меня. Вот свидетель, – добавил он, указывая на пришедшего на помощь подмастерья.

– Вот оно как, воровал уголь и стал драться, когда попался, – отметил судья, разглядывая арестанта с высоты своей кафедры. – Что ж, Герхардт, вы и вправду похожи на драчуна. Надо полагать, тогда вам и глаз подбили.

Себастьян, в котором кипели юношеские гордость и стыд, опустил взгляд, но снова промолчал. Он и не знал, что ему сказать, не соврав при этом.

– Это он вас так ударил? – поинтересовался судья, глядя на распухшую скулу инспектора.

– Да, сэр, – подтвердил тот, довольный шансом отомстить еще и за это.

– Позвольте сказать, – вклинился в разговор Герхардт, наклонившись поближе, – это мой сын. Его за углем послали. Он…

– Мы не возражаем, когда уголь собирают рядом с путями, – перебил его инспектор, – но он его с вагонов сбрасывал, а внизу еще с полдюжины ребят было.

– Вы что же, не в состоянии заработать достаточно, чтобы не лазить за углем на вагоны? – спросил судья и сразу, не давая ни отцу, ни сыну времени ответить, уточнил: – Ваша профессия?

– Вагоностроитель, – ответил Себастьян.

– А ваша? – обратился судья к отцу.

– Сторож на мебельной фабрике Миллера.

– Хм, – произнес судья, не чувствуя пока что за надувшимся Себастьяном особого раскаяния. – Так и быть, обвинение в краже угля я на этот раз снимаю, но молодой человек слишком уж склонен давать волю своим кулакам. Коламбус и так уже достаточно страдает от подобного поведения. Десять долларов.

– Позвольте сказать… – снова начал Герхардт, но пристав уже оттеснял его прочь.

– Не хочу об этом больше ничего слышать, – объявил судья. – Да и парень тот еще упрямец. Кто следующий?

Герхардт подошел к сыну, расстроенный и одновременно очень довольный, что не вышло хуже. Деньги где-нибудь сыщем, думал он. Себастьян взглянул на него с беспокойством.

– Все в порядке. Он мне даже полслова вставить не позволил.

– Хорошо, что больше не запросил, – нервно произнес Герхардт. – Десятку мы достать попробуем.

Он объяснил, что собирается пойти к Хэммонду, и попытался еще как-то утешить Баса, но скорее уж тому пришлось утешать отца.

– Мне нужно идти, – сказал наконец Герхардт и тронулся в путь, пообещав вернуться как можно скорее.

Первым делом он пошел домой к жене, где и сообщил взволнованным домочадцам об исходе суда. Миссис Герхардт, белая от переживаний, почувствовала облегчение – десять долларов казались посильной суммой. Дженни выслушала все с раскрытым ртом и круглыми глазами. Бедный Бас. Всегда такой живой, такой добрый. В тюрьме ему не место.

Герхардт поспешил в особняк Хэммонда, но тот был в отъезде. Следом ему в голову пришел адвокат по имени Дженкинс, с которым он был на короткой ноге, однако и его не оказалось в конторе. Он неплохо знал нескольких лавочников и торговцев углем, но каждому из них и так был должен. Денег мог бы дать пастор Вюндт, хотя одна лишь мысль о том, чтобы признаться в случившемся столь достойному человеку, была мучительна, так что Герхардт не решился. Он заглянул к знакомцу-другому, но те, ошарашенные необычной просьбой, от помощи уклонились. В четыре дня он, усталый и вымотавшийся, ненадолго вернулся домой.

– Не представляю, что мне еще делать, – пожаловался он, описав свои усилия. – Ничего не могу придумать.

Дженни подумала о Брандере, но отчаяние ее еще не дошло до той степени, чтобы она осмелилась, вопреки воле отца и нанесенному им сенатору ужасному оскорблению, пойти и попросить денег. Часы ее опять были в закладе, а другого способа раздобыть денег она не знала.

– Если мы не заплатим штраф до пяти, – сказал Герхардт, – ему снова придется там ночевать. – Он вспомнил о своем окладе, но его выдадут лишь в конце недели, а если потратить его подобным образом, семье не останется на жизнь ни единого цента.

Окончательно он вернулся домой в восемь вечера, усталый и со сбитыми ногами, при этом перевозбудившись настолько, что физической боли не чувствовал. Он был самым малоприятным образом вынужден признаться себе самому, сколь это жестокая штука – бедность. Что теперь делать, Герхардт попросту не знал. Вместе с женой они успели досконально исследовать свое положение, новых идей ни у кого не нашлось. Десять долларов есть десять долларов: когда они требуются тому, кто перебивается случайными заработками, вариантов не слишком много. Семейство собралось на совет за кухонным столом, но он не принес плодов. Лишь Дженни все продолжала думать о Брандере: что он сделал бы, если б узнал?

Однако Брандер уехал, во всяком случае так она полагала. Об отъезде сенатора она вскоре после его ссоры с отцом прочла в газете. Про возвращение там ничего не писали. Она размышляла о том, что же ей делать, постоянно вспоминая про Баса в тесной камере. Только подумать, Бас, такой обычно сообразительный и аккуратный – и валяется на тюремной койке с пораненным, как сказал отец, глазом. Только за то, что попытался добыть им угля!

Семейный совет продолжался до половины одиннадцатого, но так и не пришел ни к какому решению. Миссис Герхардт монотонно и непрерывно накрывала по очереди одну ладонь другой, глядя в пол. Мистер Герхардт расчесывал пятерней рыжеватые волосы и время от времени расстроенно хватался за подбородок.

– Все без толку, – объявил он в конце концов. – Ничего не приходит в голову.

– Иди спать, Дженни, – озабоченно сказала ей мать. – И остальные пусть ложатся. Если не лягут, пользы от того не будет. Может, я что-нибудь и придумаю, а ты ложись.

Какое-то время все они отказывались укладываться, но наконец после неоднократных просьб матери Дженни уговорила всех последовать ее примеру и разойтись по спаленкам, где дети жили по двое.

Сама же дочь бедняков, пусть внешне и согласилась с предложением ложиться отдыхать, не могла так просто признать, что более ничего поделать нельзя. Сколько раз Брандер умолял ее обращаться к нему, случись несчастье? Сейчас Бас за решеткой, отец и мать горюют на кухне. Отец настроен против бывшего сенатора – но если он не узнает? Мысль эта все время вертелась в ее исполненном сочувствия девичьем сознании. Если он не узнает?

А вдруг бывшего сенатора нет в городе? Что ж, тогда она ничем не сможет помочь. Но как ей уснуть, даже не попытавшись выяснить? В глубоком раздумье она стояла перед узким и не слишком высоким зеркалом, водруженным на обшарпанный комод. Ее сестра Вероника, с которой она делила спальню, уже была готова уснуть. Все остальные тоже разошлись по спальням, не считая Герхардта с женой, а Дженни все расстегивала и опять застегивала воротник, но лицо ее было бледным. Что же папа с мамой никак не лягут? Наконец ее душой овладела мрачная решимость. Она пойдет к сенатору Брандеру. Если он сейчас в городе, то поможет Басу. Отчего нет – ведь он ее любит. Он много раз просил ее руки, уверял, что готов жениться. В глубине души она всегда верила, что он вернется. Конечно, вернется. Отчего ей тогда не пойти и не попросить его о помощи?

Она еще немного поколебалась, потом, услышав, что Вероника задышала ровно, сняла с крючка рядом с дверью шляпку с жакетом и бесшумно открыла дверь в гостиную, чтобы проверить, нет ли там кого.

Было тихо – только Герхардт нервно раскачивался на стуле в кухне. Было темно – только ее собственная небольшая лампа и светлая полоска под дверью кухни. Повернувшись, Дженни задула свою лампу, потом тихонько выскользнула через входную дверь и ступила в ночь.

Задача, стоявшая перед дочерью бедняков, была не из легких, хотя она не до конца видела ее именно в этом свете. В тот момент в ней сплавились воедино два чувства – жалости и надежды. Ярко светила ущербная, но почти еще полная луна, и воздух был переполнен приглушенным ощущением новой жизни, поскольку опять близилась весна. Спеша по темным улочкам – фонарей тогда еще не было, – Дженни ощущала все более возрастающий страх, леденящее чувство опасности и трепетала при мысли, что подумает об этом ее благодетель. Что же он подумает? Несколько раз она чуть было не повернула обратно, но, вновь вспоминая про Баса в темной камере, со всей поспешностью продолжала путь.

«Коламбус-хаус» был устроен так, что девушке возраста Дженни (да и любой женщине, если на то пошло) было не слишком сложно даже в этот ночной час получить доступ к любому из этажей, воспользовавшись входом для дам. Отель, как и многие другие в то время, управлялся довольно строго, а вот надзор был не особо жестким. К примеру, за прачечными делами в отеле специально никто не следил, и женщины, которым было разрешено заниматься стиркой, могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Регулярного охранника рядом с входом для дам тоже не имелось, поскольку использовался он не так уж и часто, чтобы о том беспокоиться. Кто угодно мог там войти, чтобы потом, пройдя в вестибюль через служебный вход, обратиться к портье и заявить о себе. Помимо этого, особого внимания входящим и выходящим не уделялось. Отель был населен преимущественно мужчинами, причем занимающими высокое положение и располагающими соответствующими средствами, что гарантировало определенный консервативный стандарт, на который никто и не покушался.

Когда Дженни оказалась у двери, там было темно, не считая горящей в коридоре тусклой лампы. Комната сенатора на втором этаже была совсем недалеко. Она заторопилась вверх по ступеням, бледная и взволнованная, но более ничего не выдавало бури, кипящей у нее внутри. Подойдя к знакомой двери, она замерла: вдруг он окажется на месте? А вдруг его нет? Оба варианта внушали страх. Пробивающийся сквозь панель над дверью свет утвердил ее в первом предположении, и она робко постучала. За дверью раздался мужской кашель, кто-то зашевелился.

Наш благоустроенный политик не переставал думать о Дженни. Гостиничный номер, когда ему доводилось вернуться в Коламбус, казалось, был переполнен ароматами былых радостей – воспоминаниями о ее простых манерах, о ее красоте, которую он полагал совершенной. Брандер хотел как-нибудь нанести ей визит, чтобы опять побеседовать. Он уже убедил себя, что ее бестолковый папаша-немец не будет неразрешимым препятствием на пути его планов по отношению к ней. Дженни – его. Дженни принадлежит ему – таков был его главный аргумент. При чем здесь ее отец?

Его мысли прервал стук в дверь, он закашлялся и встал.

Удивлению его, когда открылась дверь, не было границ. Судьба сделала его мечты явью.

– Боже мой, Дженни! – воскликнул он. – Как замечательно. Я о вас сейчас думал. Входите же, входите.

Он приветствовал ее теплым объятием.

– Я собирался к вам зайти, поверьте, собирался. Только и думал, как бы загладить ссору. А тут вы приходите. Но что у вас случилось?

Удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, Брандер вглядывался в обеспокоенное лицо. Ее красота тронула его, как могли бы тронуть влажные от росы свежесрезанные лилии.

Он ощутил небывалый прилив нежности.

– Я хотела у вас кое-что попросить, – заставила она себя выговорить в конце концов. – Мой брат угодил в тюрьму. Нам нужно десять долларов, чтобы его выпустили, и я не знаю, к кому мне еще обратиться.

– Мое бедное дитя. – Он погладил ее ладони. – К кому вам еще было идти? К кому вы только думали идти? Я ведь говорил, что вы всегда можете обратиться ко мне. Вы ведь знаете, Дженни, я для вас что угодно готов сделать.

– Знаю, – еле выдохнула она.

– В таком случае ни о чем больше не беспокойтесь. Но когда же только удары судьбы прекратят на вас сыпаться? Как ваш брат угодил за решетку?

– Его поймали, когда он сбрасывал нам уголь из вагона.

– Ох, – вздохнул он с пробудившимся сочувствием. Вот парень, которого схватили и арестовали лишь за то, на что его, по сути, обрекла судьба. А вот девушка, пришедшая ради него среди ночи к сенатору в номер просить о том, что для нее было великой необходимостью – целых десять долларов! – для него же практически ничем. – Я позабочусь о вашем брате, – поспешно добавил Брандер. – Не переживайте. Его выпустят через каких-нибудь полчаса. Вы же располагайтесь здесь и чувствуйте себя как дома, пока я не вернусь.

Он жестом пригласил ее усесться в своем кресле под яркой лампой, а сам поспешил наружу.

Распорядок дел, связанный с отправлением уголовного правосудия в Коламбусе, был ему неплохо известен. Он был знаком с шерифом, лично ответственным за окружную тюрьму. С судьей, который назначил штраф. На то, чтобы написать записку, в которой он просил судью отменить штраф на основании незапятнанной репутации молодого человека, и отправить ее с посыльным к тому домой, ушли какие-то пять минут. Еще десять минут – чтобы лично дойти до тюрьмы и попросить своего приятеля-шерифа немедленно выпустить парнишку.

– Деньги вот, – сказал он. – Если штраф с него снимут, просто вернете мне. А сейчас пусть выходит.

Шериф был только рад оказать услугу. Он заторопился в подвал, чтобы лично за всем проследить, и вот изумленного Баса выпустили прямо в ночь, даже не позаботившись объяснить, что послужило тому причиной.

– Все в порядке, – сказал ему тюремщик. – Ты свободен. Беги домой и больше ни на чем таком не попадайся.

Бас, не переставая удивляться, двинулся своей дорогой, а бывший сенатор вернулся в отель, размышляя о том, как быть далее. Понятно, что отцу Дженни ничего не сказала. Визит к Брандеру стал для нее последней надеждой. И сейчас она ждет его возвращения в номере.

В жизни мужчин случаются кризисы, когда они колеблются с выбором между строгим следованием закону и долгу либо иной линией поведения, гарантирующей больше возможностей для личного счастья. Причем даже не всякий раз очевидно, в чем именно заключаются сложности. Сенатор понимал, что Дженни сейчас в его власти. Он знал, что сделать ее своей, пусть даже в качестве жены, будет непросто из-за ослиного упрямства ее отца. Другую сложность представляло собой общественное мнение. Допустим, он открыто объявит ее своей, что тогда скажут люди? В принципе, Дженни – взрослая женщина. И однако есть в этом нечто такое, чего толпа при всем желании даже не заподозрит. Он даже не знал, что именно: пожалуй, та глубина эмоций, не взятых еще под контроль интеллектом – или нет, лучше даже сказать, опытом, – какой только может вожделеть мужчина. Но это нечто крепко держало его, подобно магниту. И мощно влекло к себе.

«Что за девушка, – думал он, – что за девушка».

Весь в раздумьях о том, как ему поступить, Брандер добрался до отеля и до своего номера. Войдя, он был заново поражен ее красотой и, что было даже важней, притягательностью ее личности. В ее фигуре, освещенной лампой под абажуром, чудился могущественный потенциал.

– Ну-с, – сказал он, пытаясь хранить спокойствие, – я позаботился о вашем брате. Его выпустили.

Дженни поднялась с кресла.

– Ах! – воскликнула она, сцепив пальцы и протягивая к нему руки. На глазах у нее показались слезы благодарности. При виде их он поспешно шагнул к ней.

– Дженни, бога ради, не плачьте! Вы ангел! Вы само милосердие! Вы и так уже стольким пожертвовали, а тут еще слезы!

Он привлек ее к себе, и тут вся продиктованная возрастом осторожность его покинула. В душе его смешались сейчас потребность – и ее свершение. Наконец-то, вопреки всем потерям, судьба дала ему то, чего он больше всего желал, – любовь и женщину, которую можно любить. Он крепко сжал ее в объятиях и принялся целовать, снова и снова.

Английский писатель Джефферис сообщил нам: для того, чтобы создать идеальную девушку, требуется сто пятьдесят лет. «Совершенство это происходит из всего того волшебства, что сокрыто в земле и в воздухе. Из южного ветра, вздохнувшего полтора столетия назад над всходами пшеницы; из аромата высокой травы, что колышется над медоносным клевером и смеющейся вероникой, под ее покровом прячутся зеленушки, туда не залетает пчела; из оплетенных розами изгородей, жимолости и лазурных васильков там, где желтеющие колосья толпятся в тени зеленых елей. Вся сладость игривых ручейков, где ирисы хранят в себе солнечный свет, вся красота лесной чащобы, весь вольный простор поросшего тимьяном холма – повторенные трижды по сотне лет.

Сто лет первоцвета, колокольчиков, фиалок; пурпурной весны и золотой осени; солнца, дождя и утренней росы; бессмертной ночи; неизменного ритма времени. Хроника, никем не записанная, да и можно ли описать подобное: разве кто-то в силах сохранить память о лепестках, столетие назад опавших с розы? Полет ласточки под крышу – триста раз – вдумайтесь! И вот она является, а мир тоскует о ее красоте, как о давно отцветших цветах. Семнадцать лет – но ее прелесть родом из дальних веков. Оттого в любой страсти столько печали».

И вот, если вам дано понять и оценить триста раз повторенную красу колокольчика; если сердце ваше трогали розы, или музыка, или багряные рассветы и закаты; если вы знаете, что любая красота преходяща, но вам доверено подержать все это в руках, пока мир не ускользнул на своем пути далее, – неужели вы откажетесь?

Глава VIII

Нельзя утверждать, что в голове у Дженни в тот момент имелось ясное осознание случившегося – всех социальных и телесных последствий ее новых отношений с сенатором. Она не была еще знакома с тем потрясением, которым перспектива материнства, пусть даже при самых благоприятных обстоятельствах, оборачивается для обычной женщины. Ошеломительное пробуждение настигает тех, кто еще не обдумал этой возможности, не решил, что время созрело и час настал, много позже. Сейчас же она была исполнена удивления, изумления, неуверенности – и в то же время ощущала всю красоту и удовольствие этого нового состояния. Брандер, что бы он сейчас ни совершил, был человеком добрым и как никогда к ней близким. Он любил ее. И говорил об этом убежденно и убедительно. Новые отношения обещали и перемены в ее общественном положении. Жизнь должна была теперь радикально измениться – уже изменилась. Бывший сенатор не уставал повторять, что страсть его не знает предела.

– Послушай, Дженни, – сказал он, когда ей пора было уходить, – не нужно, чтобы ты переживала. Чувства меня победили, но я обязательно на тебе женюсь. Твоя натура меня просто покорила. Однако сейчас тебе лучше пойти домой. Никому ничего не говори. Только брата предупреди, если еще не поздно. Будь спокойна, а я очень скоро на тебе женюсь и заберу тебя оттуда. Это хоть сейчас можно устроить, только я не хочу играть свадьбу здесь. Но я еду в Вашингтон и туда тебя вызову. А пока, – он полез в бумажник и достал оттуда сто долларов, практически все, что имел при себе, – возьми вот это. Завтра я еще пришлю. Не забывай – ты теперь моя девушка. Ты мне принадлежишь.

И он ласково ее обнял.

Дженни вышла в ночь, размышляя. Конечно же, он сдержит слово. Перед ней открылись возможности жизни очаровательной и комфортной. Ох, а если он еще на ней и женится?.. Она отправится в Вашингтон – так далеко! Отцу и матери больше не придется тяжко работать. Она будет им помогать. И Басу с Мартой тоже – она просияла, представив себе, сколько помощи сумеет оказывать.

Проблема с этим миром в том, что дела в нем нелегко устроить так, как хочется человеку. Ночное время, незнание – а возможно, уже и знание – о происходящем ее родителей, буря, которая неизбежно случится, когда Герхардт узнает, что она ходила к сенатору и осталась допоздна, то важное, потаенное, существенное новое обстоятельство, о котором она и рассказать не сможет, – все это таким грузом легло ей на душу, что, дойдя до дома, она уже чувствовала себя совершенно несчастной. Брандер проводил ее до самой калитки и даже предложил, что зайдет сам и все объяснит, но, поскольку свет в доме не горел, оба подумали, что, быть может, Герхардты не слышали, как вернулся Бас – дверь Дженни за собой не запирала, да и у Баса были ключи. Вот только если он, не подумав, запер дверь, как ей теперь попасть домой?

Дженни скользнула вверх по ступенькам и толкнула дверь. Не заперто. Она задержалась на мгновение, чтобы жестом показать это своему возлюбленному, и вошла в дом. Тишина. Проскользнув в свою спальню, она услышала ровное дыхание Вероники. Потом направилась в комнату Баса и Джорджа. Бас растянулся на своей кровати, будто спал. Но, когда она вошла, спросил:

– Это ты, Дженни?

– Да.

– Где ты была?

– Послушай, – прошептала она, – ты папу с мамой видел?

– Да.

– Они знают, что я выходила?

– Мама знает. Велела мне не спрашивать. Так где ты была?

– Ходила к сенатору Брандеру за тебя просить.

– Вот оно что. А то мне не сказали, почему выпускают.

– И ты никому не говори, – взмолилась она. – Не хочу, чтобы кто-то знал. Сам понимаешь, какое у папы мнение на его счет.

– Ладно, – согласился Бас. Но ему было интересно, что же подумал бывший сенатор, что именно сделал, как она его упросила.

– Да он ничего не рассказал, – пожала она плечами. – Просто пошел и сделал так, чтобы тебя выпустили. А как мама догадалась, что я ушла?

– Не знаю.

Она была так рада возвращению Баса, что погладила его по голове, не переставая, однако, думать про маму. Итак, она знает. Ей придется рассказать – но что именно?

Тем временем мать появилась в дверях спальни.

– Дженни, – прошептала она.

Дженни вышла к ней.

– Зачем ты пошла к нему? – спросила ее мать.

– Мама, я иначе не могла. Нужно было что-то решать.

– И что ты там столько времени делала?

– Он хотел со мной поговорить, – уклончиво ответила Дженни.

Мать устало и беспомощно смотрела на нее.

– Все в порядке, мама, – попыталась Дженни ее приободрить. – Завтра я все тебе расскажу. Иди спать. Он не догадался, почему Баса выпустили?

– Нет, он не знает. Думает, может, решили, что штрафа он все равно не заплатит.

Дженни ласково погладила мать по плечу.

– Иди спать.

Теперь она думала и поступала так, словно разом повзрослела на несколько лет. Она чувствовала, что помощь сейчас нужна не только ей самой, но и матери.

В последующие дни Дженни пребывала в состоянии мечтательной неуверенности. В мыслях она постоянно возвращалась к случившимся драматическим событиям – раз за разом, снова и снова. Не было особой сложности в том, чтобы сообщить матери, что сенатор опять говорил о женитьбе, что он ручался, вернувшись из Вашингтона, прийти и забрать ее, что он дал ей сто долларов и обещал больше – но вот рассказать об остальном она не могла. Слишком запретная тема. Остаток обещанных ей денег прибыл с посыльным на следующий день: четыреста долларов наличными и письменный совет положить их в местный банк. Бывший сенатор также объяснил, что уже выезжает в Вашингтон, но обязательно вернется или же пошлет за ней, а пока что будет ей писать. «Не падай духом, – писал он, – впереди тебя ждут лучшие времена».

У миссис Герхардт подобная щедрость – и то, что она могла бы означать – вызвала определенные сомнения, но с учетом прежних поступков Брандера и объявленного вслух намерения жениться все выглядело мало-мальски правдоподобно. Дженни никогда раньше не лгала и не скрытничала. Сейчас она тоже казалась матери вполне откровенной. Правда, иногда ее заставляла волноваться определенная грусть в настроении дочери. Раньше за ней такого не замечалось.

Для Дженни же настали великолепные дни, ведь она все время ожидала новостей, непредсказуемых, словно сказки «Тысячи и одной ночи». Брандер уехал, судьба ее фактически повисла на волоске, но поскольку она сохранила всю свою юную чистоту и даже простоту помыслов, она ему верила, и даже печаль иногда ее покидала. Он пошлет за ней. В воображении ее сменяли друг друга миражи дальних стран и замечательных сцен. В банке у нее хранилось целое богатство, больше, чем она когда-либо мечтала, и она могла оказывать из этих денег помощь матери. Естественное девичье предвкушение счастья все еще довлело над ней, и потому она тревожилась меньше, чем стоило бы в таких обстоятельствах. Она сама, ее жизнь, будущие возможности – все застыло на готовой качнуться чаше весов. Все могло обернуться замечательно, а могло и не лучшим образом, но неопытная душа не ожидала полной катастрофы, пока она не грянула.

Каким образом разум в столь неопределенной ситуации способен сохранять относительное спокойствие – одно из тех чудес, объяснение которым таится в природной доверчивости юного духа. Люди так редко способны сохранить восприятие, свойственное молодости. Чудо, однако, не в том, что кому-то удается сохранить, а в том, что кто-то вообще исхитряется его утратить. Разберите на части весь мир, изъяв оттуда присущие юному возрасту нежность и способность восхищаться – что вообще останется? Отдельные зеленые ростки, изредка проникающие сквозь бесплодную почву вашего материализма, отдельные летние видения, пролетающие перед глазами зимней души, получасовые перерывы в долгих бесплодных раскопках – лишь в них закаленному ветерану открывается та вселенная, в которой юное сознание живет постоянно. Справедливость во всем; широкие поля и свет над холмами; утро, день, ночь; звезды, птичьи трели, круги на воде – все это детское сознание наследует естественным образом. Взрослые же зовут это поэзией, а те, кто совсем закоснел, – фантазиями. В дни юности и для них все было естественным, однако юное восприятие ушло, и они утратили способность видеть.

В поступках же Дженни все проявлялось лишь в слабо выраженной грусти, присутствие которой чувствовалось во всем, что она делала. Будь то стирка, шитье, прогулки с братьями и сестрами, она все время была чуть грустна, словно лесная голубка. Иногда она удивлялась, что писем до сих пор нет, но сразу вспоминала, что он упомянул отъезд на несколько недель, а значит, те шесть, что уже прошли, – не так уж и много.

Достойный бывший сенатор тем временем в отличном настроении явился на встречу с президентом, совершил ряд приятных светских визитов и собирался уже навестить на пару дней своих друзей в их мэрилендском поместье, когда у него слегка поднялась температура, так что ему пришлось провести несколько дней в номере отеля. Он испытывал определенную досаду оттого, что слег именно сейчас, но не подозревал в своей хвори ничего серьезного. Потом врач пришел к выводу, что сенатор подхватил заразную разновидность брюшного тифа, последствия которого заставили его совершенно забыть о времени и сильно изнурили. Все уже думали, что он начал выздоравливать, когда, всего через шесть недель после расставания с Дженни, с сенатором внезапно случился сердечный приступ, и он больше не приходил в сознание. Дженни находилась в блаженном неведении о его болезни и даже не обратила внимания на напечатанные жирным заголовки газет, извещавшие о смерти сенатора, пока вечером домой не вернулся Бас.

– Взгляни-ка, Дженни, – сразу сказал он, войдя. – Брандер умер.

В руках у него была газета, и на первой странице было набрано крупными буквами:

КОНЧИНА БЫВШЕГО СЕНАТОРА БРАНДЕРА

Безвременная смерть славного сына Огайо.

Умер от сердечного приступа в отеле «Арлингтон» в Вашингтоне. Полагали, что он восстанавливается от брюшного тифа, однако болезнь победила. Вот основные вехи его выдающейся карьеры.

Дженни пораженно уставилась на заголовок.

– Умер? – воскликнула она.

– Так в газете написано, – ответил Бас тоном человека, сообщающего весьма увлекательную новость. – Сегодня в десять утра.

Дженни, трепеща и почти того не скрывая, взяла газету и вышла в соседнюю комнату. Там, стоя у окна, она еще раз перечитала сообщение, словно в трансе от тошнотворного чувства ужаса.

В сознании вертелась лишь одна мысль: «Он умер», потом до ее слуха донесся голос Баса, излагающего тот же самый факт Герхардту. «Да, умер», – услышала она и еще раз попыталась осознать, что это значит для нее.

Судьба нанесла Дженни столь тяжкий удар, что полного осознания так и не произошло. Способность человеческого мозга к переживаниям ограниченна. Ее буквально оглушило, и в этом состоянии Дженни не могла толком ощутить ни горя, ни боли.

Она все еще стояла у окна, когда в комнату вошла миссис Герхардт. Она слышала, что сказал Бас, и видела, как Дженни вышла из комнаты, но после ссоры с Герхардтом из-за сенатора выказывать интерес к новости было бы неосторожно, и она отправилась взглянуть, как там Дженни. Об истинном состоянии дел она даже не догадывалась, ее волновало, как Дженни переживет потерю, вызванную внезапным крушением надежд. Женой посла ей уже не быть, и от всего влияния человека, который был к ним так добр, не осталось и следа.

– Разве не ужас? – сказала она с неподдельной скорбью. – Столько всего собирался сделать, а вышло помереть.

Она сделала паузу, ожидая услышать слова согласия, но, обнаружив Дженни необычно безмолвной, продолжала:

– И все же я бы на твоем месте не переживала. Что теперь поделаешь? Он много всего собирался для тебя сделать, но ты об этом не думай. Тут все кончено, ничего не поделать.

Она сделала еще паузу, Дженни вновь не откликнулась, и ее мать решила, что слова напрасны, Дженни просто хочет побыть одна, так что она вышла из комнаты.

Дженни так и стояла, но теперь, когда истинное значение новости стало оформляться в последовательные мысли, начала осознавать весь ужас своего положения, всю свою беспомощность. Когда мать ушла, она отправилась в спальню и присела на краешек кровати, откуда в гаснущем вечернем свете ей было видно бледное несчастное лицо, взирающее на нее из небольшого зеркала. Неуверенно на него взглянув, она прижала руки ко лбу и уронила голову на колени.

«Мне придется уйти из дома», – подумала она и стала со всей храбростью отчаяния решать, куда именно.

Тем временем позвали к ужину, и она, чтобы не подавать виду, вышла из спальни и присоединилась к семье. Вести себя естественно было чрезвычайно тяжело. От миссис Герхардт не укрылось, с каким усилием Дженни прячет свои чувства. Герхардт тоже заметил, что дочь необычно тиха, но даже не заподозрил, какие глубины переживания за тем скрываются. Бас же был слишком занят собственными делами, чтобы на кого-то обращать внимание.

В последующие дни Дженни непрерывно обдумывала сложности своего положения, задаваясь вопросом, что ей теперь делать. Деньги у нее были, это правда, но ни друзей, ни опыта, ни места, куда можно отправиться. Она всю жизнь провела в семье. Пока длилось это ее состояние, она начала временами ощущать непонятный упадок духа, словно вокруг таились безымянные и бесформенные ужасы, преследуя ее и угрожая. Однажды утром, проснувшись, она почувствовала неодолимое желание расплакаться, с тех пор это чувство накатывало на нее кстати и некстати, а неспособность скрывать его привлекла внимание миссис Герхардт. Та стала отмечать перепады в ее настроении, однажды, войдя в комнату, обнаружила, что у дочери мокрые глаза, и это подвигло ее на очень сочувственные, но настойчивые расспросы.

– Ты просто обязана мне сказать, что с тобой, – попросила она, сама чрезвычайно расстроенная.

Дженни, для которой сознаться поначалу казалось невозможным, наконец поддалась сочувственному материнскому напору, фатальное признание прозвучало, и миссис Герхардт застыла на месте, на какое-то время онемев от горя и не в состоянии вымолвить ни слова.

– Ах, это все из-за меня, – сказала она наконец, поглощенная бурно нахлынувшим чувством вины. – О чем я только думала?

Всевозможные последствия этого скорбного открытия оказались слишком многочисленны и слишком прискорбны, чтобы их перечислять. Мать переживала: как бы все скрыть? Чего ждать от мужа? Брандер, соседи, ее добрая, милая Дженни – все это одно за другим стремительно мелькало в ее мыслях. Чтобы Брандер предал доверие ее дочери – такое представлялось невозможным.

Некоторое время спустя миссис Герхардт вернулась к незаконченной стирке и стояла над корытом, полоща белье и рыдая. Слезы текли по ее щекам и капали в грязную воду. Время от времени она прерывалась и хваталась за угол фартука в попытке осушить глаза, но эмоции вскоре снова их наполняли.

Когда первое потрясение миновало, к ней явилось яркое осознание надвигающейся опасности, которое всегда сопровождается необходимостью как следует подумать. Вот только рассуждать миссис Герхардт в подобной ситуации была неспособна. Она думала и думала, но все затмевала необходимость рассказать мужу. Он не раз заявлял, что если кто-то из его дочерей поступит так, как кое-какие известные ему персоны, он укажет ей на дверь. «Под моей крышей такому места не будет!» – восклицал он при этом.

Теперь, когда до греха и взаправду дошло, он наверняка сдержит слово. Разве он Брандера не выгнал? Зачем ему такие, как она или как Дженни, когда он узнает, что они общались с сенатором после всех его предупреждений, да еще со столь ужасными последствиями? Сама же Дженни увильнуть даже не пыталась.

– Я так боюсь твоего отца, – часто говорила Дженни мать в этот период ожидания. – Не представляю, что он скажет.

– Может, мне лучше уйти из дома? – предложила дочь.

– Нет, – ответила мать, – ему пока что знать не нужно. Подождем.

Сложность этой ситуации тем, кто несведущ в подробностях, нельзя ни объяснить, ни даже обрисовать. Во всем Коламбусе миссис Герхардт не знала никого, к кому могла бы отправить Дженни, если отец откажется терпеть ее в доме. Конечно, город – не деревня, но все равно, куда бы Дженни ни перебралась, поднявшаяся волна слухов докатится и дотуда. На деньги Брандера она сумеет прожить, но где? Поразмыслив, она решила все-таки признаться мужу и надеяться на лучшее.

Наконец настал день, когда ожидание сделалось невыносимым, и миссис Герхардт отправила Дженни на долгую прогулку с детьми, надеясь, что успеет все рассказать мужу до их возвращения. Все утро она мялась, страшась любого подходящего момента, и в итоге позволила ему уйти спать, так и не поговорив с ним. После полудня она не пошла на работу, поскольку не могла так вот уйти, оставив дело неоконченным. Герхардт встал в четыре, но она все еще колебалась, прекрасно понимая, что Дженни вот-вот вернется и вся тщательная подготовка пойдет впустую. Почти наверняка она бы так и не решилась, если бы сам Герхардт не завел разговор о внешнем виде Дженни.

– Она выглядит нездоровой, – сказал он. – Похоже, с ней что-то приключилось.

– Ах, у Дженни произошло несчастье, – начала миссис Герхардт, изо всех сил сражаясь со своими страхами, и решила любой ценой положить им конец. – Я не знаю, что делать. Она…

Герхардт, который только что вывинтил дверной замок, чтобы его починить, опустил на стол руку с отверткой и остановился.

– Это ты о чем? – спросил он.

Миссис Герхардт уже сжимала в ладонях фартук, поддавшись своей привычке его скручивать, нервничая. Она попыталась призвать достаточно храбрости, чтобы все объяснить, но страх и отчаяние победили, она подняла фартук к глазам и расплакалась.

Герхардт уставился на нее и поднялся на ноги. Лицом он чем-то напоминал Кальвина – довольно острые черты и желтоватая кожа, следствие возраста и постоянной работы под дождем и ветром. Если он сильно удивлялся или злился, в глазах загорался огонек. Будучи чем-то обеспокоен, он зачастую отбрасывал рукой волосы со лба и почти непременно начинал расхаживать по комнате. Но сейчас он выглядел встревоженным и пугающим.

– Что ты такое говоришь? – спросил он по-немецки жестким и напряженным голосом. – Случилось несчастье… неужели кто-то… – Герхардт запнулся и вскинул вверх руку. – Почему ты молчишь? – воскликнул он.

– Я и подумать не могла, – продолжила миссис Герхардт, донельзя перепуганная, развивать собственную мысль, – что с ней такое может случиться. Такая хорошая девочка была. Ах, как же он мог ее испортить? – заключила в итоге она.

– Разрази меня гром! – заорал Герхардт, давая выход буре чувств. – Я так и знал! Брандер! Ага! Этот твой благородный человек! Ты ей позволяла из дома по ночам выходить, на коляске кататься, по улицам разгуливать – и вот чем кончилось. Я так и знал. Силы небесные!..

Он оставил драматическую позу и принялся бешено расхаживать по узенькой комнате, от одной стены к другой, как загнанный в клетку зверь.

– Испортить! – восклицал он. – Испортить! Ага! Выходит, он ее испортил!

Он внезапно остановился, будто его дернули за веревочку. Произошло это в точности напротив миссис Герхардт, которая отступила к столу рядом со стеной и стояла там, белая от ужаса.

– А теперь умер! – заорал Герхардт, как если бы до сих пор о том и не подозревал. – Умер!

Сжав ладонями виски, словно в страхе, что его мозг не выдержит, Герхардт стоял перед ней. Казалось, издевательская ирония ситуации жжет его мысли огнем.

– Умер! – еще раз повторил он, так что миссис Герхардт, опасаясь за его рассудок, еще больше вжалась в стену, мысли ее сейчас были более заняты стоящей перед ней трагической фигурой, нежели причиной его мук.

– Он собирался на ней жениться, – взмолилась она неуверенно. – И женился бы, коль не умер.

– Женился бы! – снова возопил Герхардт, которого звук ее голоса вывел из транса. – Женился бы! Самое время о том порассуждать! Женился бы! Вот ведь собака! Гори он в аду, псина! Господи! Надеюсь… надеюсь… не будь я только христианином… – Он сцепил ладони и затрясся как осиновый лист при одной мысли о том ужасе, которого был готов пожелать для души Брандера.

Миссис Герхардт, неспособная более переносить эту бурю яростных эмоций, ударилась в слезы, но муж-немец лишь отвернулся, его собственные чувства были сейчас слишком сильны, чтобы ее пожалеть. Он снова зашагал взад и вперед, кухонный пол трясся под его весом. Некоторое время спустя разразившаяся катастрофа вышла на новый виток, и он опять оказался перед женой.

– Когда это случилось?

– Я не знаю, – ответила миссис Герхардт, слишком перепуганная, чтобы сказать правду. – Сама только на днях выяснила.

– Врешь! – возбужденно воскликнул он, сам почти не осознавая, сколь жестоко его обвинение. – Ты ее всегда покрывала. Это ты виновата в том, что с ней стряслось. Если бы ты меня послушалась, нам сейчас и заботиться было бы не о чем.

Герхардт отвернулся, в мысли его проникло смутное осознание нанесенного им страшного оскорбления, однако чувства в нем все еще преобладали над рассудком.

– Отлично же вышло, – продолжал он, адресуясь уже сам себе. – Отлично. Сын угодил в тюрьму, дочь шляется по улицам и стала мишенью для сплетен, соседи не стесняются указывать на проступки моих детей, а теперь она еще и позволила этому мерзавцу ее испортить. Господи, не понимаю, что нашло на мое потомство!

Он остановился, весьма опечаленный последней мыслью, и сменил тон речи на более жалобный, а предмет – на самоуничижение.

– Не знаю, как так выходит, – причитал Герхардт. – Я стараюсь, стараюсь! Каждый вечер молю Бога, чтоб не дал мне сделать дурного, и все напрасно. Работаешь, работаешь. Руки, – он вытянул перед собой ладони, – от работы уже все в мозолях. Всю жизнь я стремился быть честным человеком. А теперь… теперь… – Голос его сорвался, какое-то мгновение казалось, что он готов разрыдаться. Вместо того его вдруг охватил сильный гнев, и он вновь набросился на жену.

– Ты всему причина! – воскликнул он. – Единственная причина! Делала бы, как я сказал, ничего б не случилось. Но нет, тебе нужно по-своему. Пускай она гуляет! Пускай!! Пускай!!! Нужно же ей чем-то заняться. Ну, вот теперь у нее будет занятие. Гулящей она сделалась, вот что. Ступила на прямую дорогу в ад. Вот и пусть по ней идет. Пусть идет. Я умываю руки. С меня достаточно.

Герхардт сделал движение в сторону своей небольшой спальни, но, не дойдя до двери, вернулся обратно.

– Пускай мерзавец подавится той работой! – объявил он, вспомнив о собственной роли в прискорбном развитии событий. – Лучше на улице от голода сдохну, чем принимать что-либо от этой собаки. Моя семья будто проклята сделалась.

Он еще какое-то время продолжал в том же духе, демонстрируя собственные слабости и страсти, как вдруг подумал о Дженни применительно к будущему. Миссис Герхардт давно этого ожидала, едва в силах переносить острое нервное напряжение. Однако шок от прозвучавших наконец слов меньше от того не стал.

– Пусть уходит! – воскликнул он со всей силой своих эмоций. – Под моей крышей ей не место! Сегодня же! Сейчас же! Я ее больше на порог не пущу! Я ей покажу, как меня позорить!

– Ты ведь не выгонишь ее этой же ночью на улицу? – взмолилась миссис Герхардт. – Куда ей идти?

– Сегодня же! – повторил он. – В эту самую минуту! Пусть ищет, где ей теперь жить! Тут ей не нравилось. Пусть проваливает. Посмотрим, как ей там понравится.

Похоже, он нашел в том определенное удовлетворение, поскольку несколько успокоился и теперь лишь монотонно и молча расхаживал по комнате, время от времени давая выход только отдельным коротким восклицаниям. Минута тянулась за минутой, он снова начал задавать вопросы, попрекать миссис Герхардт, поносить Брандера и все больше утверждать себя в своем мнении и решении относительно Дженни.

В половине шестого, когда заплаканная миссис Герхардт приступила к своим обязанностям по приготовлению ужина, Дженни вернулась. Как только открылась дверь, ее мать вздрогнула, понимая, что буря сейчас разразится с новой силой. Дженни была к тому готова – если бледный и унылый вид можно считать достаточной подготовкой к тому, чего следовало ожидать.

– Вон с глаз моих! – вскричал Герхардт, увидев, как она входит в комнату. – Ни часу больше в моем доме! Не желаю тебя отныне видеть. Вон!

Дженни стояла перед ним бледная, немного дрожа, и молчала. Вернувшиеся с ней дети застыли рядом в испуганном изумлении. Вероника и Марта, обожавшие сестру, начали плакать.

– Что случилось? – спросил Джордж, разинув рот от недоумения.

– Пусть она уходит, – вновь объявил Герхардт. – Не желаю ее видеть под своей крышей. Хочет быть гулящей – пускай, но здесь ей места нет. Собирай вещи, – добавил он, вперив в нее взгляд.

Дженни шагнула к спальне, а дети принялись громко плакать.

– Тихо! – повелел им Герхардт. – Отправляйтесь в кухню.

Выгнав туда детей, он с упрямым выражением лица проследовал за ними.

Дженни, представлявшая, чего ожидать, была к тому отчасти готова. Собрав свои нехитрые пожитки, она в слезах принялась укладывать их в принесенный матерью чемодан. Накопившиеся у нее мелкие девичьи безделушки остались на своих местах. Она поглядела на них, но, подумав о сестренках, решила не брать с собой. Марта и Вероника, очень за нее переживавшие, хотели направиться в спальню, где она собиралась, но отец приказал им остаться на кухне. Дженни пережила ужасный час, в течение которого, казалось, все ее бросили.

В шесть вернулся домой Бас и при виде странно нервозного сборища на кухне поинтересовался, что случилось. Герхардт, преисполненный мрачной решимости, безрадостно на него посмотрел, но ничего не ответил.

– Да что такое? – не унимался Бас. – Чего вы тут расселись и ждете?

Герхардт уже приготовился с речью, но миссис Герхардт, почти не скрывая слез, прошептала:

– Он Дженни выгоняет.

– За что? – вытаращил Бас глаза от изумления.

– Я тебе сейчас объясню, за что, – проговорил Герхардт, все еще по-немецки. – За то, что гулящая, вот за что. Загуляла и оказалась испорченной мужчиной на тридцать лет себя старше, который в отцы ей годился. Пускай уходит. Ни минутой больше!

Бас обвел взглядом комнату, остальные дети встретились с ним глазами. Все, даже совсем маленькие, ясно чувствовали, что случилось нечто ужасное. Но один лишь Бас понимал, что именно.

– А сейчас-то ты зачем ее выгоняешь? – уточнил он. – Время не то, чтобы девушке на улице быть. До утра ей нельзя остаться?

– Нет, – ответил Герхардт.

– Зря это он так, – вставила мать.

– Она уйдет сейчас же, – сказал Герхардт. – Нужно с этим покончить.

Бас стоял неподвижно, чувствуя, что выгонять Дженни ночью на улицу слишком жестоко, но его никак не обеспокоила мысль о собственной ответственности за то, что с ней случилось. Сказанное отцом о возрасте соблазнителя подтверждало – речь о Брандере, хотя ему даже не пришло в голову, что с Дженни могло что-то произойти в ночь его вызволения из тюрьмы. Бас смутно ощущал, что она угодила в весьма неприятный переплет, но не хотел для нее за это столь тяжкого наказания. Однако в нем не нашлось достаточно благородного великодушия, чтобы решиться на серьезный поступок.

– Когда она уходит? – уточнил он.

– Не знаю, – неуверенно вставила миссис Герхардт.

Бас продолжал оглядывать комнату, не двигаясь с места, пока миссис Герхардт, воспользовавшись тем, что муж отвернулся, не подтолкнула его в сторону входной двери. Смыслом этого ее жеста было: «Иди к ней! Иди же!»

Бас подчинился, вслед за чем миссис Герхардт также осмелилась оставить свою работу и последовать за ним. Дети на какое-то время задержались, но даже они один за другим ускользнули, оставив Герхардта одного. Решив наконец, что прошло уже достаточно времени, поднялся и он.

Дженни тем временем получала торопливые наставления от матери. Ей следует отправиться в какой-нибудь частный пансион и прислать адрес. Бас вместе с ней не выйдет, но ей нужно, отойдя немного по улице, подождать, пока он ее нагонит. Когда отца не будет дома, у матери, возможно, получится нанести визит, или Дженни сама заглянет домой. До тех пор никто ничего не предпринимает.

Не все указания еще были даны, когда вошел Герхардт.

– Она уходить собирается? – спросил он грубо.

– Да, – ответила миссис Герхардт, в первый и последний раз позволив себе дерзкий тон.

– Что за спешка? – поинтересовался Бас, но Герхардт нахмурился так сурово, что на большее он не осмелился. Дженни, одетая в свое единственное приличное платье и с чемоданом в руках, вышла наружу – хрупкий бледный цветок меланхоличного в соответствии с происходящим оттенка. В ее одухотворенных глазах читались глубокое сожаление и забота – вовсе не о себе самой. Там присутствовал страх, поскольку на ее долю выпало тяжкое испытание, но она была уже более женщиной, чем ребенком. Присутствовали также и сила любви, всепобеждающее терпение, властная сладость самопожертвования. Поцеловав на прощанье мать, она шагнула во тьму, сразу же хлынули слезы. Потом она взяла себя в руки и с этого мгновения начала новую жизнь.

Глава IX

Мир, в который Дженни сейчас выпихнули, был местом, где добродетели с незапамятных времен приходится тяжко, поскольку добродетель и заключается в том, чтобы желать добра другим и поступать с ними по-доброму. С незапамятных времен тем, кому хватало благородства взвалить на себя ношу, позволяли ее так и влачить, а свойственное агнцу поведение вело прямиком на бойню. Добродетель есть щедрость, с готовностью ставящая себя на службу другим, отчего общество склонно полагать, что она ничего не стоит. Если продаешь себя задешево, ценить тебя станут не выше грязи под ногами. А вот если ценить себя дорого, пусть даже и без малейших оснований, к тебе рано или поздно начнут проявлять уважение – насколько скоро, зависит от твоей способности хватать и не отдавать. Общество в своей массе до прискорбия неразборчиво. Единственным критерием для него служит мнение окружающих. Единственной проверкой – способность к самосохранению. Сохранил ли он свое богатство? Сохранила ли она девичью честь? Лишь в редких случаях и у редких личностей внутри можно приметить хоть какой-то направляющий свет.

Дженни ценить себя дорого не стремилась. Врожденные чувства направляли ее к самопожертвованию. Эгоистичные уроки мира насчет того, как уберечь себя от бед, особо ей навредить не могли.

Выйдя на угол, Дженни стала в сгущающейся темноте ожидать появления Баса. Она не знала, куда ей идти и что делать. Ее большие глаза были исполнены неясного изумления и боли. Она оказалась вне дома. Учить ее теперь было некому.

В таких чрезвычайных обстоятельствах личность и растет быстрее всего. Ощущение силы и самодостаточности накатывает подобно гигантскому приливу. Мы можем все еще трепетать, страх неудачи так просто не уходит, но мы все же растем. Вспышками приходит вдохновение и направляет душу. В природе нет «внутри» и «вне». Даже будучи изгнаны из коллектива или привычных обстоятельств, мы ощущаем поддержку всего сущего. Природа не лишена щедрости. Ее звезды и ветра – наши товарищи. Если позволить душе быть мягкой и восприимчивой, нам явится эта важнейшая истина; вероятно, не в виде фраз, но как ощущение, как покой, который, в конце концов, и есть квинтэссенция знания. Во вселенной спокойствие есть мудрость.

– Давай чемодан, – сказал появившийся Бас и, увидев, что она переполнена неизъяснимым чувством, добавил: – Кажется, я знаю, где тебе найти комнату.

Бас отвел ее в южную часть города, где их никто не знал, до самой двери пожилой женщины, недавно купившей для своей гостиной часы в фирме, где он недавно начал работать. Бас знал, что та не слишком богата и намерена взять жильцов.

– Еще не сдали комнату? – осведомился он.

– Нет, – ответила старушка, разглядывая Дженни.

– Не хотите ли предложить ее моей сестре? Мы уезжаем, но ей нужно еще какое-то время побыть в городе.

Старушка выразила согласие, и вскоре Дженни обрела временный кров.

– Не переживай, – сказал Бас, которому было жалко Дженни. – У папаши это пройдет.

Он вел себя так, словно жизненного опыта ему было не занимать.

– Не называй его папашей.

– Хорошо, у папы, – согласился он. – Все наладится. Мама просила передать, чтобы ты не волновалась. Приходи завтра, пока он будет на работе.

Дженни пообещала зайти, и Бас, сказав ей еще немного ободряющих слов и договорившись со старушкой, чтобы Дженни также могла у нее и столоваться, ушел.

– Вот и порядок, – еще раз приободрил он ее перед уходом. – Все у тебя будет хорошо. Не переживай. Мне пора обратно, но утром я еще заскочу.

Он попрощался, легко отмахнувшись от горьких переживаний, поскольку считал, что Дженни сама во всем виновата. Это было видно по манере, с которой Бас задавал ей вопросы, пока они шли, – притом что та была заметно печальна и неспокойна.

– И чего ради ты согласилась? – допытывался он. – О чем ты только думала?

– Пожалуйста, не сейчас, – попросила его Дженни, что положило конец наиболее мучительным из вопросов. У нее не было ни оправданий, ни жалоб. Если кто и виноват, то, всего вероятней, она сама. Передряга, в которую угодил Бас, бедственное положение семьи, ее жертва – все оказалось в равной степени забытым.

Оставшись одна в незнакомом жилище, Дженни дала волю грусти. Шок и стыд изгнания в конце концов взяли над ней верх, она заплакала. Несмотря на врожденную терпеливость и несклонность к жалобам, перенести крушение всех надежд оказалось нелегко. Она постоянно возвращалась мыслями к покойному сенатору и прискорбным последствиям их отношений, а также к отцовскому гневу, суровому и в то же время заслуженному. Откуда у жизни эта способность схватить тебя и сбить с ног, подобно урагану? Почему вдруг должна была явиться смерть и разрушить столь многообещающее будущее?

Обдумывая все это, Дженни ясно вспомнила все подробности своих длительных отношений с Брандером и, несмотря на все муки, почувствовала к нему лишь тепло и любовь. В конечном счете он не намеревался причинить ей никакого вреда. Его вежливое поведение, его щедрый настрой, то неизменное восхищение, с которым он к ней относился, – все это ей вспомнилось и очистило память о нем. По сути, он был достойным человеком, и она могла лишь жалеть о его безвременной кончине, причем жалеть более его, чем себя.

Подобные мысли ее пусть и не приободрили, но по крайней мере отвлекли; это помогло ей провести ночь, а на следующее утро Бас по пути на работу заглянул к ней и сообщил, что миссис Герхардт зовет ее домой тем же вечером. Герхардта не будет, и они смогут все обсудить.

Дженни полученные сведения заметно обрадовали. Самой болезненной среди всего прочего была для нее невозможность снова оказаться дома, а эта новость открыла перед нею дверь. Она провела день, чувствуя изрядное одиночество, зато с наступлением вечера ее дух приободрился, и в четверть девятого она пустилась в путь.

Это воссоединение, как и несколько последующих ее визитов, оказалось способным отчасти поддержать ее падающее настроение, хотя особо радостных новостей не было. Герхардт, как Дженни узнала, все еще был чрезвычайно сердит и расстроен. Он уже решил в ближайшую субботу отказаться от места и переехать в Янгстаун, куда его влекла перспектива получить работу и тем избавиться от нынешнего злосчастья. Согласно миссис Герхардт, он заявил, что, дескать, где угодно, лишь бы не в Коламбусе. Здесь он больше не сможет ходить с гордо поднятой головой. Слишком уж отвратительные воспоминания. Сейчас он уедет, а если найдет работу, то заберет и семью, а это означало, что им придется отказаться от дома. Платежей по кредиту он не потянет, на это и надежды нет.

Пусть даже новости были не из лучших, в подаче миссис Герхардт они содержали определенный повод для радости. Если он, как и собирался, уедет, Дженни, само собой, сможет вернуться домой. Как ей и самой известно, у нее есть деньги, оставшиеся от Брандера. Они смогут на них прожить. Нужно лишь дождаться субботы, после чего у них будет достаточно времени решить, как быть дальше.

Внезапный поворот событий видоизменил одну из неприятностей, в которые угодила Дженни – горечь от того, что отец выгнал ее из дому, превратилась в переживания за его боль и за то, что он места себе не находит. Однако она ясно видела: от нее мало что сейчас зависит и все в руках судьбы, так что решила согласиться на предложение матери.

В конце недели Герхардт уехал, а Дженни вернулась, после чего, во всяком случае на время, все стало как прежде, но долго такое продолжаться, ясное дело, не могло.

Бас это понимал. Случившееся ему решительно не нравилось. На него неприятно давила и мысль о том, что может произойти дальше, и неизбежность новых слухов, да и намерение Герхардта перевезти все семейство, за исключением Дженни, в Янгстаун. В Коламбусе оставаться нельзя. Ехать в Янгстаун – тоже. Если бы они могли переехать в город покрупней, вышло бы куда лучше.

Он много над этим размышлял, и когда услышал, причем от двух разных собеседников, что в Кливленде сейчас промышленный бум, то решил, что имело бы смысл туда и направиться, пусть не всем, но хотя бы ему. Если он сумеет устроиться, может, и остальные за ним последуют. Если Герхардт останется, как и сейчас, работать в Янгстауне, а семейство переберется в Кливленд, то и Дженни не окажется на улице.

Бас подождал еще немного, чтобы утвердиться в решении, и наконец объявил о своих планах.

– Поеду, пожалуй, в Кливленд, – сказал он как-то вечером матери, когда та готовила ужин.

– Зачем? – спросила она, неуверенно подняв на него взгляд. Она испугалась, что Бас хочет ее бросить.

– Думаю, там для меня найдется работа. В этом чертовом городишке нам оставаться не нужно.

– Перестань чертыхаться, – упрекнула она его.

– Ну да, я знаю, – ответил он, – но тут любой начнет. Никогда нам здесь удачи не было. Я поеду первым, а если у меня что-то получится, смогу забрать и остальных. Куда лучше оказаться там, где нас никто не знает. Здесь надеяться не на что.

Миссис Герхардт слушала его, и в ее сердце зародилась могучая надежда, что их жалкую жизнь и вправду удастся изменить к лучшему. Только бы у Баса получилось! Если он поедет, найдет работу и сумеет ей помогать, как и подобает сильному и умному сыну, будет просто замечательно. Сейчас стремнина жизни несла их к ужасной беде. Хоть бы что-то удалось переменить…

– Думаешь, у тебя выйдет найти работу? – заинтересованно спросила она.

– Должно, – сказал он. – Не было еще такого, чтобы я просился на работу и меня не взяли. Туда из знакомых кое-кто переехал, и все у них в порядке. Взять хотя бы Миллеров.

Сунув руки в карманы, он выглянул в окно и спросил:

– А вы тут сможете продержаться, пока я там не устроился?

– Сможем, наверное, – ответила она. – Папа на работу уехал, а у нас есть деньги от… от… – Стыдясь сложившихся обстоятельств, она не решалась назвать источник.

– Ну да, знаю, – мрачно кивнул Бас.

– До осени за дом платить не нужно, а потом от него все равно отказываться, – добавила она. Речь шла о платеже по кредиту, который приходился на сентябрь – о том, чтобы на него наскрести, и речи не было. – Если мы до тех пор успеем съехать, то должны продержаться.

– Я готов, – решительно сказал Бас. – Поеду.

Соответственно, в конце месяца он уволился и на следующий же день уехал в Кливленд.

Глава X

События дальнейших дней применительно к Дженни относятся к той разновидности, о которой современная мораль согласилась не упоминать. Заданные матерью-природой процессы, искусная мудрость той великой силы, что работает и творит в тиши и во тьме, – все это в свете устоявшейся точки зрения индивидов, которых та сила и породила, считается крайне отвратительным. «Разве можно, – спрашиваем мы себя, – ожидать какого-то добра от мыслей о столь малоприятном действии?» И мы отворачиваемся от создания жизни, словно это последнее дело, в интересе к которому можно позволить себе открыто признаться.

Удивительно, что подобные чувства способны появиться в мире, сама сущность которого заключена в размножении, в том великом процессе, что требует двоих, и где ветер, вода, почва и свет равно служат процветанию всего того, что мы собой являем. Притом что не только мы, но и вся земля движима брачными страстями, и все земное пришло к существованию одной и той же общей тропой, заметна смехотворная тенденция закрывать глаза и отворачиваться, как будто в методах природы заключено что-то нечистое. «Зачат в беззаконии и рожден во грехе» – лишь противоестественная интерпретация, данная дошедшими в своей религии до крайностей, но мир самим своим молчанием соглашается с этой поразительно извращенной формулой.

Разумеется, в таком настроении есть нечто предельно неправильное. Учения философов и открытия биологов должны находить больше практического применения в повседневных суждениях человека. Отвратительных процессов и противоестественных положений не существует. Случайное отклонение от некоторой общественной практики – еще не грех. Напротив, сожалеть или возмущаться следует безразличию к положенным обязанностям, невежеству в той высочайшей мудрости, что охраняет плод любого зачатия и заботится о его процветании. Ни одно несчастное земное дитя, оказавшееся в плену слепого случая и тем самым сошедшее с предписанного человеческим обычаем пути, не может быть виновно в столь глубокой непристойности, которую общественные настроения с неизбежностью ему приписывают.

И однако Дженни, никому не желавшей зла, предстояло теперь сделаться свидетельницей несправедливых интерпретаций того чуда природы, которое, если бы не вмешательство смерти или возможная перемена настроений мужчины, все почитали бы за священное и идеальное исполнение одной из важнейших жизненных обязанностей. Пусть сама она и не могла понять, чем это отличается от всех прочих естественных процессов, действия всех окружающих заставляли ее чувствовать, что удел ее отныне – унижение, грех – ее основа и суть. Ласку, внимание, заботу – все то, что завтра от нее потребуют по отношению к собственному ребенку, – в ней самой сейчас едва ли не пытались затушить. На зарождающуюся и совершенно необходимую любовь смотрели чуть ли не как на зло. Ей следовало презирать себя, презирать все то, что в более развитом обществе считается наиболее святым и благословенным.

Мы, впрочем, живем в обществе крайне жестоком, и на фоне его громогласных и помпезных речений умеренный и тихий голос сочувствия кажется напрасным и бесполезным. Человек способен оглянуться вокруг и среди многочисленных законов природы прочесть чудесный призыв к товариществу – но он лишь мечется под ногами у случая, в тисках обстоятельств, и его безразличие, непонимание, эгоизм нередко обращают радости его жизни в юдоль отчаяния. Ветры шепчут, что природу интересует сумма, а не отдельные индивиды, воды учат, что никого невозможно лишить ее даров. Красота, прелесть и свет отмеряются столь полной мерой, что любой в состоянии усвоить урок вечной щедрости, и однако незрячий человек в гордыне своего ограниченного суждения хватает своего брата за горло, требует от него до последней буквы подчиниться порядку или обычаю, а если тот не может или не желает, волочит его, беспомощного и умоляющего, в тюрьму или на виселицу.

Дженни, вовсе не проявлявшая нежелания и бывшая лишь беспомощной жертвой, оказалась теперь под прицелом этих неспособных рассуждать элементов общества, судей тех, кто не судит, обвинителей тех, кто не обвиняет. Пусть речь не шла, как несколько веков назад, о виселице или тюрьме, невежество и бездействие окружающих не позволяли им видеть ничего, кроме отвратительного и преднамеренного нарушения общественного порядка, наказанием которому полагается остракизм. Все, что она могла сейчас делать, это спрятаться и укрыться, опускать глаза перед жгущими или попрекающими взглядами, молча все переносить, а когда настанет время, послужить выразительным примером того, к чему ведет грех.

Однако возблагодарим небеса за то, что в естественной невинности доброго сердца нет места ни пониманию жалких предубеждений общества, ни упрекам судьбе. Даже сделавшись мишенью для шуточек и обвинений, сердце, способное к широкому восприятию, мелочей не замечает. Так что сердце Дженни не было сейчас исполнено слез и самоуничижения, эгоистичных сожалений и ненужного раскаяния. Да, в нем была печаль, но очень мягкая, некоторая неуверенность и ожидания, из-за которых ее глаза иной раз наполнялись слезами.

Вам наверняка доводилось слушать зов голубки в одинокой неподвижности лета, доводилось натыкаться на неведомый ручеек, булькающий и журчащий там, где ни одно ухо его не услышит. Среди снега и прелой листвы распускает свои простые цветы хрупкий подснежник, откликаясь на неслышный небесный зов. Таков же и цветок женственности.

Дженни осталась одна, но была, подобно голубке, нежным голосом в летнем лесу. Занимаясь домашними обязанностями, она была готова безропотно ожидать свершения того процесса, для которого являлась, если разобраться, не более чем жертвенной утварью. Когда работы по дому было немного, она могла сидеть в тихом раздумье, словно в трансе перед чудом жизни. Когда требовалось много помогать матери, она иной раз ловила себя на том, что негромко напевает, поскольку радость от труда мысленно уносила ее прочь. И она всегда была готова встретить будущее с чистосердечным желанием постараться все исправить.

Неспособным понять подобные настроения в той, кто не защищена обычаем, не живет в уютном доме, окруженная любовью и заботой мужа, следует заново объяснить, что мы не имеем здесь дела с обыденным характером. Носителям последнего – привычно мелким натурам, пусть даже пользующимся общественными советом и помощью – свойственно рассматривать подобную ситуацию как страшную и исполненную опасности. Со стороны природы не слишком-то вежливо вообще позволять подобным женщинам зачатие. Натуры более широкие и зрелые рады материнству, видя в нем великую возможность продолжить свой род, находят радость и удовлетворение в служении столь выдающейся цели.

Дженни, возрастом совсем еще дитя, уже почти стала женщиной физически и мысленно, однако не успела пока прийти к выводам о жизни и своем в ней месте. Она еще не осознала своих способностей и своей самодостаточности по той простой причине, что ей до сих пор еще буквальным образом не приходилось думать и действовать от собственного имени. Да, бывало, что по некоторым мелким вопросам от нее требовалось принимать решения, но если уж такое случалось, то и решения зачастую были достойными. То значительное событие, которое и стало причиной ее нынешнего положения, с определенной точки зрения подтвердило ее личные достоинства. Оно доказало ее храбрость, силу ее сострадания, готовность на жертвы ради того, что казалось ей достойным делом. Неожиданными же последствиями, взвалившими на нее еще более тяжкую и неподъемную ношу, Дженни была обязана тому, что чувство самосохранения в ней не успело сравняться в силе с эмоциями. Иной раз ожидание ребенка вызывало в ней лишь испуг и замешательство, поскольку она опасалась, что со временем дитя начнет ее упрекать, но рядом одновременно всегда было спасительное ощущение справедливости жизни, которая не позволит ей окончательно пасть. Образ мыслей не позволял ей считать всех людей намеренно жестокими. Душу ее пронизывали неясные думы о сочувствии и святой доброте. Жизнь в своих наихудших и наилучших проявлениях оставалась замечательной – как и всегда. Разве могла она, внешне столь прекрасная, порождать лишь жестокость и ужас?

Мысли эти пришли к ней не сразу, но на протяжении нескольких месяцев, пока она наблюдала и ждала. Быть матерью замечательно, пусть даже от семьи отвернулись все, кроме налоговых агентов и семейного доктора. Она чувствовала, что будет любить ребенка, что станет ему, если жизнь позволит, хорошей матерью. Проблема заключалась в том, что именно ей позволит жизнь.

Заняться было чем – шить детскую одежду, вести себя скрытно, соблюдать особые предписания касательно диеты и гигиены. Одним из ее страхов было неожиданное возвращение Герхардта, чего, однако, не случилось. Призвали на консультацию пожилого доктора, лечившего различных членов семейства Герхардт от многочисленных болячек, и он дал разумные и полезные советы. Несмотря на лютеранское воспитание, обширная и добросердечная медицинская практика привела доктора Эллвангера к заключению – на свете много всего, что не снилось ни нашим мудрецам, ни тем паче нашим соседям.

– Вот оно как, – заметил он миссис Герхардт, когда та с волнением призналась ему, в чем на сей раз дело. – Ну, не переживайте. Такое случается куда чаще, чем вы думаете. Знай вы о жизни и о своих соседях столько, сколько знаю я, вы бы сейчас не плакали. В редком семействе из тех, что я посещаю, чего-нибудь не происходит. С вашей дочкой все будет в порядке. Она у вас очень здоровая. Когда родит, уедет куда-нибудь, и никто там о ней ничего не подумает. А что вам до соседских разговоров? Дело не такое исключительное, как вам кажется.

Миссис Герхардт расцвела. Доктор так мудр! Его слова придали ей немного храбрости. Что до Дженни, она слушала советы доктора внимательно и без испуга. Она хотела, чтобы все прошло хорошо, не столько ради себя, сколько ради ребенка, и с готовностью выполняла все, что скажут. Доктор полюбопытствовал, кто отец, и, узнав, округлил глаза.

– Ого! – заметил он. – Умницей будет. Девочка, я полагаю.

Судил он по определенной форме спинных мускулов, которая в данный период беременности служила для него безошибочным знаком.

– Не беспокойся, – добавил он, – трудно не будет. Ты девушка сильная.

Поскольку доктор был добряк, он пытался всевозможными способами приободрить несчастное семейство.

Он оказался прав. Настал тот час, когда вся необходимая подготовка завершилась и младенец появился на свет. Принимал роды доктор Эллвангер, а помогала ему взволнованная мать, которая, сама родив шестерых, отлично знала, что делать. Все прошло без осложнений, и при первом же крике, которым сопровождалось появление новорожденного, в Дженни пробудилась могучая, отныне включающая в себя все ее обязанности, тяга к ребенку. Ее дитя! Слабое и хрупкое – девочка, как и предсказывал доктор Эллвангер, – и ребенку требовалась ее забота. Когда младенца обмыли и спеленали, она поднесла его к груди с чувством огромной радости и удовлетворения. Ее ребенок, ее девочка. Она хотела жить ради нее, быть способной работать ради нее и даже в своей нынешней слабости радовалась тому, какой может быть сильной. Доктор Эллвангер предсказал быстрое восстановление после родов и снова не ошибся. Он полагал, что более двух недель ей в постели оставаться не придется. В действительности через десять дней Дженни уже была на ногах, столь же здоровая и жизнерадостная, что и прежде. Врожденных сил и изобилия молока в ней было в самый раз для идеальной матери.

В последующие месяцы младенца окружили всевозможной заботой. С оставленными Брандером деньгами не нужно было беспокоиться о том, где взять необходимую детскую одежду, а могучий материнский инстинкт гарантировал, что и с уходом за девочкой все будет хорошо. Дети, если не считать давно уже уехавшего Баса, были еще слишком малы, чтобы все понимать, так что им рассказали историю, как Дженни вышла замуж за сенатора Брандера, который вскоре умер. До родов они даже не знали, что будет ребенок. Основной причиной для беспокойства Дженни были ее мать и младшие братья и сестры, вынужденные в столь юном возрасте жить в атмосфере трагедии. Миссис Герхардт опасалась соседей, поскольку те внимательно за всем наблюдали и, по сути, знали все. Дженни никогда бы не осмелилась противостоять этим местным настроениям, если бы не советы Баса. Тот, устроившись в Кливленде на работу задолго до ее родов, написал, что, когда все закончится и к ней вернутся силы, Дженни вместе со всем семейством стоит попробовать начать все заново. Жизнь там ключом бьет. Какая разница, что было прежде? Уехав, они позабудут о соседях, а Дженни сможет найти работу. Так что Дженни пока осталась дома.

Глава XI

Поразительно, с какой скоростью факты способны завладеть неоперившимся сознанием и как новая фаза жизни способна породить иллюзию нового и совершенно иного общества.

Не успел Бас оказаться в Кливленде, как восхищения быстро растущим городом хватило, чтобы полностью восстановить его душевное равновесие и вызвать в нем иллюзии будущей радости и поправки дел для себя и семейства. «Вот бы им приехать сюда, – думал он. – Вот бы им найти здесь работу и жить припеваючи». Здесь ничто не свидетельствовало о недавних невзгодах, не было знакомых, одно присутствие которых при случайной встрече способно напомнить о прошлом. Повсюду кипела деловая активность. Стоит повернуть за угол, и сразу забываешь о былом. Любой квартал – новый мир.

Приехав сюда, Бас быстро огляделся, вскоре нашел место в табачной лавке и уже через несколько недель работы начал писать домой письма, в которых излагал свои ободряющие идеи. Дженни следует приехать при первой возможности, а как только она найдет работу, за ней могут последовать и остальные. Занятий для девушек ее возраста более чем достаточно. Какое-то время она может пожить вместе с братом, или же за пятнадцать долларов в месяц они могли бы снять один из коттеджей, что он видел. Здесь отличные универмаги, где можно купить в рассрочку на льготных условиях все для небольшого домика. Мать, если приедет, будет заниматься домашним хозяйством. Они окажутся в новой, свежей атмосфере, где о них никто не знает и не примется болтать. Жизнь, что называется, можно начать заново. Они станут приличной, почтенной, даже процветающей семьей.

Переполненный этими надеждами и блеском новой обстановки и нового окружения, неизбежно завладевшими его не особо изощренным умом, Бас написал последнее письмо, предлагая Дженни приехать немедленно. Девочке тогда как раз исполнилось шесть месяцев. Здесь есть театры, писал он, и великолепные улицы. Плавающие по озерам корабли причаливают в самом центре города. Сам город замечательный и очень быстро растет. Новая жизнь казалась ему невероятно привлекательной.

На мать, Дженни и прочих членов семьи все это произвело феноменальное впечатление. Миссис Герхардт, давно измученная жалким положением, к которому привела совершенная Дженни ошибка, выступила за то, чтобы немедленно принять меры по исполнению этого плана. Ее врожденный темперамент был столь жизнерадостным, что она позволила блеску Кливленда всецело себя увлечь и уже видела исполненными собственные мечты не только о приличном доме, но и о процветании детей. «Работа непременно найдется», – повторяла она. Бас прав. Она всегда уговаривала Герхардта перебраться в большой город, но тот отказывался. Теперь появилась необходимость, так что они уедут и заживут лучше, чем когда-либо. Толпы, звонки трамваев, веселье, о котором писал Бас, упоминая театры и великолепные улицы, меблированные дома и тому подобное – все находило в ней отклик, а добиться всего этого, казалось, можно было одним лишь переездом. Нужно лишь начать, а все остальное само приложится.

Дженни была не менее оптимистична. Миссис Герхардт обещала переговорить с мужем, и если он не будет против, то они поедут, а он со временем за ними последует. Она знала, что он не станет возражать против обустройства, которое позволит детям впоследствии зарабатывать себе на жизнь. Хотя, несомненно, откажется бросать нынешнюю должность, приносящую десять долларов в неделю, ради работы в Кливленде, которая неизвестно еще найдется ли. Но если у них все пойдет хорошо, а он свою работу потеряет, то тоже приедет. В этом она не сомневалась.

Ее идеи оказались в полном согласии с фактами. Как только Герхардт прочитал письмо, написанное Джорджем под диктовку матери, он немедленно ответил, что бросать работу ему не стоит, но, если Бас видит для них перспективы, наверное, лучше ехать. Столь охотно он согласился с этим планом по той единственной причине, что был погружен в заботы о поддержке семьи и о выплате уже просроченных долгов. Каждую неделю Герхардт откладывал пять долларов из жалованья, чтобы отправить их почтой жене. Три доллара он платил за пропитание – жилье туда не входило, пятьдесят центов оставлял на расходы, церковный сбор, немного табака и изредка кружку пива. Доллар пятьдесят он откладывал в небольшую стальную копилку в качестве скудного запаса на черный день. Спал он в комнатушке в самом углу верхнего этажа фабрики, где работал, получив на то разрешение после встречи с владельцем, на которого произвели впечатление его честность и его качества как сторожа. Он поднимался туда, просидев один на ступенях фабрики в полузаброшенном районе до девяти вечера, и там, среди сочащихся снизу запахов машин, завершал свой одинокий день тем, что читал немецкую газету, размышлял, сложив на груди руки, становился на колени рядом с открытым в ночную тьму окном для молитвы и наконец молча растягивался на койке. Дни были длинными, перспективы мутными. И однако он со всем почтением вздымал к небесам руки в своей вере в Господа, моля, чтобы тот простил ему грехи, даровал несколько лет спокойствия, позволил снова стать прежним и вернуться к счастливой семейной жизни.

Здесь, на верхнем этаже, с трудом складывая буквы в слова, он и написал в письме, что они могут ехать. Будет неплохо, если Джордж найдет работу.

Результатом стало еще более возросшее возбуждение семейства. Детьми овладело сильнейшее нетерпение и желание ехать, их манили райские чудеса мира, где они еще никогда не бывали. Миссис Герхардт разделяла их чувства, пусть и не столь активно, и когда от Баса, в переписке с которым согласовывались все условия, пришло последнее письмо со словами, что он ждет приезда Дженни, оказалась едва способна себя сдержать.

– Поезжай, – сказала она, – а как уедешь, то и я начну готовиться.

Она знала, что ничего еще не решено окончательно и что все зависит от того, найдет ли Дженни работу, но не могла не чувствовать, что поток событий затягивает их в большой город, почти что вне зависимости от их воли. Оставить позади прежние заботы и неприятности, поскольку переезд это и означал, было для миссис Герхардт величайшей радостью. Перспектива сбросить старую кожу и двинуться к новым возможностям захватила ее, как захватила бы всякое сердце. Она была счастлива так, словно все ее беды уже остались позади – более того, словно их никогда и не было. Предвкушение и ожидания развеяли туман неуверенности и грусти, вновь создали для нее исполненный счастья мир.

Когда для Дженни настал час отъезда, вся семья пришла в крайнее возбуждение.

– А ты скоро-скоро нас уже позовешь? – не в первый раз повторила Марта.

– Скажи Басу, чтоб поторапливался, – настаивал Джордж.

– Я хочу в Кливленд, я хочу в Кливленд, – напевала тем временем Вероника себе под нос.

– Слышали вы ее? – воскликнул Джордж исполненным сарказма голосом.

– Ой, ну тебя, – обиделась Вероника.

Однако, когда наконец настало время расстаться, Дженни потребовались все ее силы, чтобы перенести прощание. Пусть даже все делалось ради того, чтобы им снова оказаться вместе, только в лучших условиях, она не могла не грустить. Свою шестимесячную малышку ей пришлось оставить. Огромный мир был для нее неизведанной территорией. Она побаивалась.

– Не беспокойся, мама. – Ей едва хватило храбрости для этих слов. – Я справлюсь. Как только приеду, напишу. Скоро уже увидимся.

Но стоило ей в последний раз склониться над дочкой, как вся храбрость исчезла, будто задули лампу, и поспешно произнесенные миссис Герхардт ободряющие слова пропали втуне. Нагнувшись над колыбелью, где спала малышка, она вглядывалась в ее личико со страстной материнской любовью.

– Кто тут такая хорошенькая, – проворковала Дженни.

Затем она подхватила дитя на руки и прижала к груди, уткнувшись лицом в маленькое тельце. Миссис Герхардт увидела, что дочь дрожит и трясется.

– Хватит тебе, – сказала она утешающе, – так ведь нельзя. С ней все будет в порядке, я за всем присмотрю. Коли ты так себя будешь вести, лучше тебе вообще не ехать.

Сказав это, она отвернулась, поскольку голос ее тоже был готов дрогнуть.

Дженни подняла свои синие глаза и со слезами передала малышку матери.

– Ничего не могу поделать, – отозвалась она, одновременно и плача, и улыбаясь.

Еще раз поспешно расцеловав сначала мать, потом детей, она заторопилась наружу.

Пройдя немного по улице вместе с Джорджем, она оглянулась и храбро помахала рукой. Миссис Герхардт махнула в ответ, обратив внимание, сколь более женственно та сейчас выглядит. Им пришлось потратить некоторую сумму на новую одежду для поездки. Дженни остановила выбор на скромном коричневом костюмчике из магазина готового платья, который хорошо подошел по размеру. Сейчас на ней была юбка от костюма с белой блузкой и матросская шапочка с белой вуалью, которую можно было при необходимости опустить на лицо. Она отходила все дальше и дальше, миссис Герхардт с любовью смотрела ей вслед, и когда Дженни наконец пропала из виду, ласково произнесла сквозь слезы:

– Красивая какая!

Глава XII

Вскоре сами собой определились и прочие условия семейного переезда. Встретив Дженни на вокзале, Бас сразу же начал объяснять ей положение дел, из которого вытекала и окончательная организация всего остального в соответствии с планом. Ей предстояло найти работу.

– Это – в первую очередь, – сказал он, а тем временем суматоха звуков и красок, которой ее приветствовал огромный город, оглушила Дженни, почти что парализовав все ее чувства. – Найди хоть какую-то работу. Неважно какую, лишь бы была. Даже если ты будешь получать всего три-четыре доллара в неделю, на жилье хватит. С тем, что будет потом зарабатывать Джордж, и с деньгами от папаши мы вполне проживем. И куда лучше, чем в той дыре, – заключил он.

– Да, – неуверенно произнесла Дженни, поскольку ее сознание пребывало под гипнозом окружающих ее картин новой жизни, и она никаким усилием не могла сконцентрировать мысли на предмете обсуждения. – Мне понятно. Что-нибудь найду.

Теперь она была намного старше, если и не возрастом, то в понимании вещей. Тяжкое испытание, через которое она совсем недавно прошла, пробудило в ней более ясное осознание своих жизненных обязанностей. Она все время думала о своей матери – о ней и о детях. Прежде младшеньких Дженни лишь развлекала и наставляла, теперь же они сделались для нее предметом пристальной заботы. Появится ли у Марты и Вероники больше возможностей в жизни, чем было у нее? Им надо получше одеваться. В тот тяжелый период, когда она вся отдалась раздумьям и рассуждениям о собственной судьбе, ей стало ясно, что детям нужно заводить побольше друзей, а еще расширять свой кругозор и чего-то для себя добиваться. Не раз и не два она повторяла матери:

– Будет очень жаль, если им придется бросить школу раньше, чем они подрастут и сумеют выбрать для себя занятие.

Теперь, ступив на порог большого мира, где, как она надеялась, им предстояло найти лучшую жизнь, Дженни вдруг почувствовала себя очень слабой. Столкнувшись с необходимостью сделать усилие, которое потребовал от нее этот огромный мир, она ощутила некоторую неуверенность. Работать, искать работу, уже завтра. Она честно попытается, но получится ли у нее?

Кливленд, как и любой растущий город того времени, был переполнен желающими найти работу. Здесь постоянно возникали новые предприятия, но тех, кто хотел бы занять вновь открывшиеся должности, было всякий раз более чем достаточно. Появившийся в городе чужак вполне мог в первый же день заполучить незначительную работу почти что любого рода, однако мог с тем же успехом, если был не столь усерден, без толку бродить в поисках занятия неделями и даже месяцами. При поиске сравнительно несложной работы, а Дженни умела делать только такую, требовалось спрашивать о ней, где только возможно, что означало очень много ходить пешком и уставать, а подобная усталость почти неизменно влекла бы за собой упадок духа. Бас посоветовал ей начать с лавок и универмагов. Фабрики и прочие варианты следовало оставить на потом.

– Если тебе покажется, что где-то есть хоть какой-то шанс получить работу, – предостерег он ее, – не проходи мимо. Сразу узнавай.

– И что мне им сказать? – нервно спросила Дженни.

– Скажи, что ищешь работу. Готова начать с чего угодно.

Успокоенная этим бодрым описанием ситуации от того, кто сам вполне справился, она сразу же отправилась на поиски, но встретила довольно холодный прием. Куда бы она ни зашла, похоже, никто нигде не требовался. Она спрашивала в магазинах, на фабриках, в небольших мастерских, вытянувшихся рядами вдоль проезжих дорог, но везде встречала отказ. В качестве последнего шанса она обратилась к работе по дому, пусть даже раньше надеялась на что-то получше, и, изучив объявления в газетах, выбрала четыре варианта с наиболее многообещающими адресами. Туда она и решила обратиться. По первому из адресов работницу уже наняли, но открывшей ей дверь женщине Дженни так понравилась, что та пригласила ее войти и расспросила о том, что она умеет делать.

– Жаль, что вы не зашли чуть раньше, – сказала она. – Вы мне нравитесь больше той девушки, которую я успела взять. На всякий случай оставьте свой адрес.

Дженни вышла на улицу, улыбаясь оказанному приему. Выглядела она уже не такой юной, как до недавних переживаний, зато чуть более резкие очертания скул и немного запавшие глаза лишь подчеркнули ее тонкий и мечтательный облик. Она также могла служить образцом аккуратности. Платье, вычищенное и отглаженное перед самым выходом из дома, делало ее свежей и привлекательной для взгляда. Ей все еще предстояло стать повыше ростом, однако внешним видом и умом она уже выглядела лет на двадцать. Лучше всего был ее врожденный солнечный характер, который, несмотря на все заботы и лишения, придавал ей веселый вид. Любая хозяйка, которой требовалась служанка или помощница по дому, с радостью ее бы взяла.

Вторым адресом оказался большой особняк на Юклид-авеню. Когда Дженни его увидела, он показался ей слишком уж роскошным для тех услуг, что она могла предложить, но, забравшись столь далеко, она решила не отступать. Встретивший ее в дверях слуга велел немного обождать и в конце концов провел Дженни в будуар хозяйки на втором этаже. Последняя, по имени миссис Брейсбридж, довольно холодная, но по-модному привлекательная брюнетка, неплохо разбиралась в женщинах, и новая соискательница произвела на нее впечатление вполне благоприятное. Более того, при всей своей холодности она была очарована и пришла к решению, что, если Дженни умеет достаточно, она хотела бы иметь такую в качестве служанки. Немного с ней побеседовав, она решила, что попробовать стоит.

– Я буду платить вам четыре доллара в неделю, спать, если желаете, можете здесь.

Дженни запротестовала, сказав, что она живет с братом и что вскоре приезжает вся семья.

– Ну, дело ваше, – ответила хозяйка. – Можете жить, где вам угодно. Только не опаздывать!

Она пожелала, чтобы Дженни осталась и сегодня же приступила к обязанностям, та согласилась. Миссис Брейсбридж выдала ей очень милые чепец и фартук и потратила какое-то время на инструкции. В основном Дженни предстояло обслуживать саму хозяйку: расчесывать ей волосы, помогать одеться, при необходимости отвечать на дверной звонок и подавать на стол (хотя для этого имелся слуга), а также выполнять прочие ее поручения. Самой будущей служанке миссис Брейсбридж показалась несколько жесткой и формальной, при этом Дженни понравилась ее решительность, как и явная способность работодательницы добиваться своего.

В восемь вечера Дженни отпустили, и она вышла из особняка, не переставая дивиться красоте и порядку во всем, что она видела. Властный и уверенный характер мужа хозяйки (строгого, умного и приятного на вид мужчины лет пятидесяти, который вернулся домой к семи) ее чуть не перепугал. Она не понимала, будет ли от нее в таком доме хоть какая-то польза, и не переставала поражаться столь удачному началу. Хозяйка велела ей почистить свои драгоценности и украшения будуара, и Дженни, работая безотрывно и со всем усердием, даже не успела закончить все до ухода. Она заторопилась в квартирку брата, довольная, что способна похвалиться успехом. Теперь и мать может приехать в Кливленд. Теперь она снова воссоединится с дочкой. Теперь они и вправду смогут начать новую жизнь, которая окажется куда лучше, приятней и веселей всего того, что было прежде.

Последовавший за этой небольшой, по существу, удачей радостный подъем продлился не один день. По совету Баса Дженни написала матери, чтобы та приезжала, и через неделю или около того они подыскали дом. Миссис Герхардт взялась за упаковку и отправку мебели и, когда это стало возможно, объявила дату отъезда из Коламбуса. Провожать ее никто не пришел. Джордж и прочие дети положили все свои силы на сборы и на присмотр за младенцем, и вот сейчас, когда единственный фургон с мебелью отправился на грузовой вокзал, а посыльный забрал сундук, также единственный, миссис Герхардт стояла в их прежнем опустевшем домике и плакала. С логической точки зрения горе обо всем здесь пережитом, которому теперь предстояло остаться позади, причиной слез служить не могло, вот только чувства тоньше рассудка. Что-то на них повлияло – может быть, отдельные радости, какие-то успевшие сгладиться горести, время, возраст или тот факт, что жизнь с ее привязанностями потихоньку уходит.

– Не плачь, мама, – потянул ее за рукав Джордж.

– Не могу удержаться, – ответила она.

Постепенно миссис Герхардт успокоилась, даже чуть улыбнулась, проверила ленточки своего скромного капора, забрала у Марты малышку и, велев четверым детям следовать за ней, отправилась к поезду.

Удивительное дело, как изменяются и переменяются наши настроения. На вокзале ею вновь овладела любовь в жизни, вспыхнула новая надежда. Через несколько минут подадут поезд. Через несколько часов она окажется в Кливленде, рядом с Дженни и Басом. Дженни нашла работу, Бас тоже хорошо устроен. Может быть, что-то найдется и для Джорджа, или ему даже не потребуется так рано бросать образование. Будет видно. Другие дети, вероятно, обзаведутся приличной одеждой и пойдут в школу. Каким райским местом станет земля, если только у них все теперь будет хорошо.

Миссис Герхардт всегда страстно мечтала о приличном доме. Солидная мебель с аккуратной обивкой, толстый мягкий ковер теплого, радующего глаз оттенка, множество стульев и кушеток, картины на стенах, гостиная с пианино нередко отчетливо являлись перед ее глазами и столь же часто исчезали при виде окружающей нищеты. Но она не отчаивалась. Может быть, однажды, еще при ее жизни, все это у нее появится и она будет счастлива. Ее нынешние чувства были окрашены перспективой того, что давнишняя надежда наконец осуществится.

По прибытии в Кливленд чувства эти еще более ободрились при виде радостного лица Дженни. Бас заверил мать, что все будет хорошо. Он отвел их в дом, объясняя Джорджу дорогу, чтобы тот мог вернуться на вокзал и позаботиться о грузе. У миссис Герхардт оставалось пятьдесят долларов тех денег, которые сенатор Брандер оставил Дженни: достаточно, чтобы прикупить в рассрочку еще немного мебели. Бас уже оплатил аренду жилья за месяц, а Дженни за последние несколько вечеров навела в новом доме идеальную чистоту, отмыв все полы и окна. Сейчас, с наступлением первых сумерек, у них имелось два новых матраса с одеялами, расстеленными на чистом полу, новая лампа, купленная в магазине неподалеку, ящик, который Дженни одолжила в соседней лавке для мытья окон и на котором миссис Герхардт могла сидеть, а также колбаса и хлеб, которых должно было хватить до утра. Они разговаривали до девяти вечера, строя планы на будущее, а после все, кроме Дженни и ее матери, отправились спать. Они же продолжали беседовать вдвоем, и ответственность теперь лежала на плечах дочери. Миссис Герхардт уже почувствовала, что в чем-то от нее зависит.

В подробности окончательной расстановки мебели здесь вдаваться не стоит. Неделю спустя все в доме было обустроено, появилось с полдюжины новых предметов мебели, новый ковер и кое-какая утварь, которой в противном случае до крайности недоставало бы на кухне. Сильней всего была нужда в новой кухонной плите, что сильно увеличило расходы. Когда все наладилось, миссис Герхардт стала кормить и обслуживать уходящих на работу Баса и Дженни. Джорджа Бас тоже отправил искать заработок. Дженни и ее матери его решение казалось страшно несправедливым, но они не знали, чем тут помочь.

– Если сможем, вернем его в школу на следующий год, – сказала Дженни.

Ее сердце разрывалось, поскольку она стала понимать, что в жизни детей главное сейчас – получить образование. А Джорджа она любила больше остальных. Остальные дети пошли в государственную школу.

Но, как бы благоприятно все ни началось, почти точное соответствие их доходов расходам оставалось отложенной угрозой благополучию и спокойствию семейных дел. Бас, поначалу очень щедрый, вскоре объявил, что четыре доллара в неделю за еду и комнату кажутся вполне разумным вкладом с его стороны. Дженни отдавала весь свой заработок и настаивала, что, если за ребенком есть должный присмотр, больше ей ничего не требуется. Джордж нашел в универмаге место мальчика на посылках, пусть даже и несколько переросшего мальчика, и приносил домой два пятьдесят в неделю, которыми поначалу охотно делился. Позднее ему разрешили оставлять пятьдесят центов себе, решив, что это уместно и заслуженно. Герхардт со своей одинокой работы слал почтой по пять долларов в неделю, всякий раз настаивая, что нужно откладывать хоть по чуть-чуть, чтобы скорее оплатить долги в Коламбусе, от которых он, как честный человек, не откажется. Таким образом, на суммарные пятнадцать долларов в неделю нужно было кормить и одевать восемь человек, платить аренду, покупать уголь, а также ежемесячно выплачивать по три доллара из пятидесятидолларовой рассрочки за мебель.

Как им это удавалось, пусть позаботятся объяснить хотя бы себе самим те неплохо устроившиеся индивиды, что любят порассуждать о социальных аспектах бедности. Одни лишь аренда, уголь и освещение поглощали кругленькую сумму в двадцать долларов ежемесячно. Пища – увы, еще одна неизбежная статья расходов – обходилась им в двадцать пять. На одежду, выплаты за мебель, налоги, время от времени необходимые лекарства и тому подобное оставалось всего двенадцать долларов – как их хватало, пусть находящемуся в достатке читателю подскажет его буйное воображение. Однако концы с концами как-то удавалось сводить, и до поры до времени оптимистично настроенные члены семейства полагали, что дела идут неплохо.

Все это время семья являла собой картину достойных и терпеливых трудов, на которые любопытно взглянуть поподробней. Каждый день миссис Герхардт, трудившаяся подобно служанке и не получавшая за это никакой компенсации в виде одежды, развлечений или чего-то еще, поднималась утром раньше остальных, чтобы разжечь огонь. Дальше она бесшумно готовила завтрак. При этом ее не покидал страх разбудить прежде необходимого Дженни, Баса или Джорджа. Часто, перемещаясь по дому в истертых тонких шлепанцах, набитых обрывками газет, чтобы не спадали с ног, она заглядывала им в лица и со святым состраданием, что родится на небесах, мечтала, чтобы им не нужно было вставать так рано или работать так много. Иной раз она останавливалась рядом со своей любимицей Дженни и, прежде чем ее коснуться, всматривалась в бледное, такое спокойное во сне лицо, желая, чтобы обстоятельства были к ней благосклонны, а жизнь воздала по заслугам. Потом она мягко клала руку ей на плечо и шептала: «Дженни, Дженни», пока та, усталая, не просыпалась.

Завтрак к их пробуждению всегда был готов. Когда возвращались с работы, их поджидал ужин. По вечерам мать садилась рядом, чтобы их развлечь, и радовалась, что может помогать им дома, а не ходить каждый день на заработки. Каждый из детей тоже получал свою долю внимания. Она со всем тщанием заботилась о младенце. И настаивала, что не нуждается ни в одежде, ни в обуви, поскольку кто-то из детей всегда может сбегать куда-нибудь по ее просьбе.

Что это благотворное присутствие означало для Дженни, способны понять лишь обладатели такого же, как у нее, доброго сердца. Из всех детей она одна полностью понимала свою мать. Она одна из всех о ней печалилась и изо всех продиктованных любовью сил старалась облегчить ее ношу. Если кто-то из женщин и рождается с идеальным материнским инстинктом, то Дженни тому пример.

– Мама, давай я сама сделаю.

– Сейчас, мама, я займусь.

– Ты пока посиди.

Таковы были повседневные примеры их взаимной любви. Дженни с матерью всегда прекрасно понимали друг друга, а с течением времени это понимание лишь расширилось и углубилось. Дженни было невыносимо думать, что мать не может выйти из дома. Каждый день за работой мыслями она была в том уголке Кливленда, где мать смотрит за детьми и ждет ее домой. Как ей хотелось подарить матери тот уют, о котором она всегда мечтала!

Время, проведенное на службе у Брейсбриджей, позволило Дженни обогатить свой кругозор. Миссис Брейсбридж, обладавшая житейской мудростью и немалой проницательностью, расспрашивала ее о семейных делах. Ничего не узнав об истинных обстоятельствах жизни своей служанки и о ее недавних невзгодах, она все же выяснила достаточно, чтобы понять, что семейство крайне стеснено в средствах. Она была не из тех, кто склонен помогать людям материально, но время от времени готова была дать полезный совет – чаще даже собственным примером, чем словами. Дом ее оказался для Дженни школой не только в отношении одежды и манер, но и теоретических основ существования. Миссис Брейсбридж как женщина и ее супруг как мужчина могли послужить образцом суждений в вопросах самодостаточности и отточенности точки зрения, вкуса в вопросах обстановки, внимания в вопросах одежды, хороших манер в вопросах приема гостей, развлечений и всего прочего. Здесь можно было получить уроки относительно моды, тканей, выбора одежды по сезону, ухода за руками, косметики, причесок и так далее. Периодически, просто если у нее случалось такое настроение, миссис Брейсбридж высказывала свою жизненную философию в коротких фразах.

«Жизнь – это борьба, моя дорогая; чтобы что-то получить, нужно за это сражаться».

«Полагаю, что глупо не воспользоваться любой доступной помощью, чтобы стать тем, кем ты хочешь». (Сказано в процессе накладывания на щеки чуточки румян.)

«Большинство рождаются глупцами и достигают ровно того, к чему пригодны».

«Не переношу безвкусицы, это наихудшее из преступлений».

Чаще всего фразы были обращены не к Дженни. Ее слуха они достигали случайно, но для ее тихого задумчивого сознания оказались важны. Словно упавшие в добрую почву семена, они пустили корни и взросли. Она начала понимать, пусть и смутно, как устроен мир. Начала, хоть и не совсем ясно, представлять себе власть имущих и иерархию. Вероятно, все это не для нее, думала Дженни, но оно присутствует в мире, и, если фортуна улыбнется, есть надежда улучшить свое положение. Она продолжала работать – и однако не без сомнений, поскольку не видела способа как-то по-настоящему улучшить жизнь. Кому, знающему о ее прошлом, она понадобится? Как она сможет объяснить наличие дочери?

Дочь, ее дочь, постоянная, никогда не отпускающая тема всех радостей и тревог. Если бы она только могла что-то для нее сделать.

Глава XIII

Первая зима прошла довольно гладко. Благодаря строжайшей экономии дети были одеты и ходили в школу, выплачивались аренда и рассрочка. В какой-то момент все же стало казаться, что продолжать жить в доме будет затруднительно, и тут Герхардт сообщил, что приезжает на Рождество. Фабрика в эти дни ненадолго закрывалась. Само собой, ему хотелось увидеть, как семья живет новой жизнью в Кливленде.

Миссис Герхардт и остальные встретили бы его возвращение с неподдельной радостью, если бы не опасения, что он устроит сцену. Дженни обсудила все с матерью, миссис Герхардт, в свою очередь, поговорила с Басом, который посоветовал набраться храбрости.

– Не переживайте, – заявил Бас, – ничего он не сделает. А попробует что-то сказать, я сам с ним поговорю.

Все, однако, прошло не так плохо, как они боялись. Герхардт приехал днем, когда Бас, Дженни и Джордж были на работе. Двое детей помладше встретили его у поезда. Когда он вошел, миссис Герхардт радостно его приветствовала, трепеща при мысли о неизбежном открытии. Переживать пришлось недолго. Герхардт открыл дверь в одну из спален всего несколько минут спустя. Там, на белом покрывале поверх кровати, спал прелестный младенец. Он не мог сразу же не догадаться, откуда взялся ребенок, но сделал вид, будто не понял, и вышел из спальни.

– Чей ребенок? – спросил он.

– Дженни, – робко ответила миссис Герхардт.

– И давно он у вас?

– Не особенно, – нервно ответила мать.

– Надо полагать, она тоже здесь, – объявил он, поскольку того и ожидал.

– Она работает в одной семье, – умоляюще начала мать. – У нее все хорошо. Но идти ей некуда. Не нужно ее трогать.

Герхардт за время своего отсутствия испытал озарение. Во время религиозных медитаций его посещали неизъяснимые мысли и чувства. В молитвах он признал перед Вседержителем, что мог бы иначе поступить по отношению к дочери. Однако как теперь вести себя с ней, он пока не надумал. Она сильно согрешила, от этого факта отделаться невозможно.

Когда Дженни вечером вернулась домой, встречи между ними было не избежать. Герхардт заметил, как она подходит к дому, и сделал вид, будто весь поглощен газетой. Миссис Герхардт, которая ранее осмелилась попросить его не игнорировать Дженни, когда та придет, дрожала от страха, как бы он не сказал или не сделал чего-то, способного оскорбить ее чувства.

– Она пришла, – сообщила миссис Герхардт, подойдя к двери гостиной, где сидел муж, но он не поднял головы. – Поговори же с ней, – успела добавить она, прежде чем открылась дверь, однако он не ответил.

Когда Дженни вошла, мать прошептала ей:

– Он в гостиной.

Дженни побледнела, прижала к губам большой палец и застыла на месте, не зная, как ей себя вести.

– Он знает, что ты здесь, – ласково сказала ей миссис Герхардт, изо всех сил пытаясь смягчить, насколько возможно, испытание, через которое предстояло пройти дочери. – Я ему сказала, что ты пришла.

– А он видел?..

Дженни не договорила, прочитав в материнском лице и кивке головы, что Герхардт знает про младенца.

– Ну, мне тогда, наверно, лучше войти, – неуверенно предположила она, но не двинулась с места, не сумев сразу найти для этого смелости.

– Иди, – сказала ей миссис Герхардт, – все в порядке. Он ничего не скажет.

Дженни наконец подошла к двери. Увидев отца, который наморщил лоб, словно серьезно размышлял о чем-то неприятном, она заколебалась, но все же шагнула вперед.

– Папа, – обратилась к нему она, не в силах придумать ничего иного.

Герхардт поднял голову, его серовато-карие глаза задумчиво смотрели из-под густых, песочного цвета ресниц. При виде дочери он сразу же внутренне смягчился, но, скованный собственноручного изготовления броней решимости, не выказал ни малейшей радости. Внутри него общепринятые представления о морали сражались с естественным состраданием и отеческим настроем, но, как это нередко бывает с обычными натурами, условности временно победили.

– Да, – отозвался он.

Дженни хотела подойти к нему и попросить прощения, чтобы потом она смогла обвить руками его шею и поцеловать, как привыкла делать в прошлом после разлуки. Но в его поведении слишком ясно читалось, что подобного не произойдет. Понимая, что никакие слова сейчас не помогут, она шагнула вперед и все же решилась:

– Ты простишь меня, папа?

– Прощаю, – мрачно ответил он.

Поколебавшись мгновение, она шагнула еще ближе, и он прекрасно понял, для чего.

– Обожди, – сказал он и легонько отстранил ее, когда ее губы лишь чуть-чуть коснулись седой щетины у него на щеке.

Встреча оказалась холодной.

Выйдя на кухню после столь нелегкого испытания, Дженни подняла глаза на нетерпеливо ожидающую мать и попыталась сделать вид, что все прошло хорошо, однако болезненные эмоции победили.

«Вы помирились?» – совсем уже было спросила мать, но не успела ничего выговорить, как дочь опустилась на один из стульев рядом с кухонным столом, уронила голову на руки и затряслась в неслышных рыданиях.

– Будет, будет, – стала утешать ее миссис Герхардт. – Будет тебе, не плачь. Что он такого сказал?

Потребовалось какое-то время, чтобы Дженни нашла в себе силы ответить, но матери ситуация показалась не настолько сложной.

– Я бы так не переживала. Он еще остынет. С ним всегда так было.

С возвращением Герхардта вопрос о девочке вышел на передний план. Хотя он был не рад ее присутствию и раздражался от самой мысли, что дитя в доме, Герхардт чувствовал, что лучше помалкивать. Дженни работала. Он же не мог не взглянуть на ситуацию и с точки зрения деда, тем более что ребенок был человеком, обладал душой и должен был быть крещен и принят в лоно церкви. Обдумав все, он усомнился, что ребенка крестили. Потом спросил впрямую.

– Нет, еще нет, – ответила его жена, которая отнюдь не забыла об этой необходимости, но, как и Дженни, сомневалась, что церковь примет малышку. В Коламбусе ситуация складывалась столь плохо, что и здесь они не могли заставить себя участвовать в такого рода публичной жизни, тем более что прошли какие-то несколько месяцев.

– Ну да, само собой, – сказал Герхардт, чье мнение о глубине веры его жены было не слишком высоким. – Что за безалаберность! Что за неверие! Хорошенькое дело.

Он чуть-чуть над этим поразмыслил, но, когда до него дошла вся опасность неверия и связанного с ним вечного проклятия, решил, что этот грех следует немедленно исправить.

– Ребенка нужно крестить, – объявил он. – Отчего же она этим не займется?

Миссис Герхардт напомнила ему, что для этого требуется крестный и что церемонию невозможно провести, не придав огласке тот факт, что законный отец у девочки отсутствует.

Выслушав это, Герхардт ненадолго притих, но религия для него была не тем вопросом, который можно вечно откладывать по причине сложностей. Как посмотрит Господь на подобное уклонение от обязанностей? До этого момента он ни разу не поглядел на младенца прямо и с интересом. Миссис Герхардт занималась ребенком, стараясь не привлекать излишнего внимания, а когда это оказывалось невозможным, он взял в привычку выходить из комнаты или отворачиваться. Если девочка плакала, что случалось не слишком часто, он обычно разражался недовольными комментариями или жалобами, сводившимися к тому, что жене приходится страдать без необходимости, хотя она именно этого и заслужила. Если же дитя молчало или гулило, он делал вид, что его не замечает.

Теперь же, когда встал вопрос религиозной церемонии, Герхардту пришлось проявить интерес, пусть даже суровый, к необходимым подробностям. Девочке потребуется имя. Нужно иметь объяснение отсутствию ее родителей. Ребенка нужно немедленно отнести в церковь, а Дженни, он сам и жена будут поручителями, или, если он не готов в этом вопросе снизойти до дочери, его обязанностью будет провести крещение в ее отсутствие. Поразмыслив над этим затруднением, он наконец решил, что крещение произойдет в один из дней между Рождеством и Новым годом, пока Дженни будет на работе. Планами он поделился с женой и, получив ее одобрение, перешел к следующему пункту.

– У нее нет имени.

Дженни с матерью это уже обсуждали, и Дженни высказала предпочтение имени Веста. Сейчас мать осмелилась предложить это имя от себя самой.

– Как насчет Весты?

Герхардт отнесся было к этому с безразличием. Он не то чтобы заговорил на эту тему с целью получить совет, но чтобы сформулировать сам вопрос и дать себе же возможность на него ответить. Имя у него в запасе имелось еще со времен благословенной юности, просто не представилось случая его использовать для собственного потомства – Вильгельмина. Втайне он уже несколько раз подумывал о подобной возможности, но никогда не связывал ее со смягчением отношения к Дженни или с проявлением каких-то чувств – никогда! Ему просто нравилось имя, а ребенок, получив его, еще спасибо потом скажет. Очень осторожно и отстраненно он возложил на алтарь естественных чувств это первое приношение, тем более что дело и вправду имело отношение к алтарю.

– Неплохо, неплохо, – сказал он, забыв про безразличный вид. – А вот как насчет Вильгельмины?

Миссис Герхардт не решилась с ним спорить, когда он, сам того не осознавая, сделал шаг к смягчению. На помощь ей пришло женское чувство такта.

– Можно дать ей оба, – сказала она.

– Мне все равно, – ответил он, снова прячась в раковину неодобрения, из которой случайно выглянул. – Главное, чтоб крестить.

Дженни узнала об этом с удовольствием, поскольку желала своей дочери любых преимуществ, связаны они с религией или нет, какие только было можно получить. У нее ушла уйма сил, чтобы накрахмалить и выгладить одежду, которую на ребенка наденут в назначенный день.

Герхардт разыскал священника ближайшей лютеранской церкви, круглоголового полноватого теолога самого строгого вида, и изложил ему свою потребность.

– Ваша внучка? – спросил священник.

– Да, – ответил Герхардт, – отец ее не здесь.

– Вот как, – с любопытством откликнулся священник.

Но Герхардта было не сбить с толку. Он объяснил, что ребенка принесет он сам с женой. Священник, осознав возможные затруднения, не стал задавать дальнейших вопросов.

– Церковь не может отказать в крещении, если вы, как дед, готовы выступить за нее поручителем.

Герхардт ушел, страдая от позора, который видел в таком своем положении, но удовлетворенный тем, что исполнил свой долг. Теперь нужно взять ребенка и окрестить, после чего с нынешней обязанностью будет покончено.

Когда настал час крещения, он, впрочем, обнаружил, что есть еще одна сила, направляющая его к большему интересу и ответственности. Перед ним была строгая религия, светом которой он был озарен, она настаивала на высшем законе, и он вновь услышал слова, что связали его с его собственными детьми.

– Намерены ли вы воспитывать это дитя в знании Евангелия и любви к нему? – спросил одетый в черное священник, стоявший перед ними в тихой маленькой церкви, куда они принесли младенца, зачитывая свои вопросы из предназначенного именно для такого случая документа.

Герхардт сказал «да», миссис Герхардт также ответила утвердительно.

– Будете ли вы, со всеми для того потребными заботой и ответственностью, использовать молитвенное наставление, совет, пример и дисциплину ради того, чтобы это дитя отвергло и избегало всякое зло, а также соблюдало Божью волю и заповеди, как предначертано Его Священным Писанием?

При этих словах в голове у Герхардта пронеслась мысль о том, насколько он в этом преуспел с собственными детьми. Он ведь и для них выступал поручителем. Они тоже слышали эту торжественную присягу заботиться о их духовном благе. Он ничего не ответил.

– Да, – подсказал священник.

– Да, – неуверенно повторили за ним Герхардт и его жена.

– Посвящаете ли вы это дитя посредством таинства крещения Господу, который его заповедал?

– Да.

– И, наконец, можете ли вы добросовестно заявить перед Богом, что вера, которую вы исповедуете, есть ваша вера и что торжественные обещания, вами данные, сделаны от всего сердца? Прошу вас подтвердить это перед Богом, сказав «да».

– Да, – ответили оба.

– Я нарекаю тебя Вильгельминой Вестой, – закончил священник, простирая руку над младенцем, – во имя Отца и Сына и Святого Духа. Помолимся же.

Склонив седую голову, Герхардт с почтительным вниманием вслушивался в величественную молитву:

– Господь всемогущий и вечный! Мы возлюбили тебя как великого Прародителя сынов человеческих, как Отца наших душ и как Создателя наших тел. Мы превозносим Тебя, давшего жизнь этому младенцу и хранившего его по сей день. Мы благословляем Тебя за то, что теперь она приобщилась добродетели и славе, что отныне она посвящается Тебе и принята под омофор христианской церкви. Мы благодарим Тебя за то, что через Евангелие Сына она имеет теперь все, что ей нужно для духовного счастья, что она получила свет для своего разума, покой для своего сердца, силу и поощрение, чтобы исполнить свой долг, и драгоценную надежду на милость и бессмертие, чтобы поддерживать ее и укреплять в вере. И мы молим Тебя, Боже всемилосердный, чтобы Дух Святой просвещал и освящал ее с малых лет и чтобы Твоею милостью она была спасена вовеки. Направь и благослови рабов Твоих, которым поручено о ней заботиться, в наиважнейшем деле ее образования. Вдохнови их праведным пониманием абсолютной необходимости религиозных принципов и воспитания. Не дай им никогда забыть, что этот отпрыск принадлежит Тебе и что если из-за их преступного небрежения или дурного примера Твое разумное создание окажется утрачено, Ты с них за это спросишь. Дай им глубочайшее понимание достоинства ее натуры, ценности ее души, опасностей, которым ей предстоит подвергнуться, чести и счастья, к которым благословением Твоим она способна вознестись, а также падению в мире нынешнем и мукам в мире грядущем, происходящим из злых страстей и поступков. Милостью Твоей дай им остановить первые ростки запретных наклонностей в ее груди, оборонять ее от искушений, свойственных детству и юности, и по мере взросления развивать ее понимание и вести к познанию Тебя и Иисуса Христа, Тобою посланного. Милостью Твоей дай им взрастить в ее сердце всемерное почитание и любовь к Тебе, благодарную привязанность к Евангелию Сына Твоего, ее Спасителя, должное уважение к Его законам и учреждениям, мягкость характера, добрую волю по отношению ко всем людям, а также непоколебимую любовь к искренности и правде. Помоги им постоянно с нежным вниманием за ней присматривать, следить за тем, чтобы не внести в ее сердце порчу своими словами и поступками, и в каждый час подавать ей пример, которому она сможет с уверенностью следовать. Если будет Твоя воля на то, чтобы продлить на земле ее дни, даруй ей быть честью и опорой родителям и друзьям, полезной миру, и найти в Твоем Провидении неизменную поддержку и защиту. Если ей суждено жить, дай ей жизнь во имя Твое, если умереть, дай ей кончину во имя Твое. А в тот день, когда будут сведены все счеты, да воссоединится она со своими родителями в вознесении и да вкусят они блаженство в Твоей благой любви через Иисуса Христа, во веки веков, аминь.

Когда торжественное обращение было прочитано, не в формальной торопливости, но в медленной размеренной манере, свойственной тем, кто искренен в вере, на деда незаконнорожденной малышки снизошло ощущение ответственности, чувство, что он обязан дать крошечному существу на руках жены заботу и внимание, которые заповедал Господь в своем Писании. Он склонил голову в чрезвычайном почтении, а когда служба закончилась и они вышли из затихшей церкви, у него не нашлось слов, чтобы выразить собственные чувства. Религия целиком его поглощала. Бог был личностью, властной и реальной. Когда он оглядывался вокруг, все формы и законы жизни, которым подчинялись подобные ему создания и их деятельность, казались непосредственным выражением Бога. Религия была не просто набором слов и любопытных идей, которые можно послушать по воскресеньям, но могучим, живым выражением Божественной воли, объявленной в те времена, когда люди непосредственно общались с Богом. Исполнение этой воли было для него делом радости и спасения, единственным утешением существа, отправленного бродить юдолью, смысл которой не здесь, но на небе. Герхардт шел медленно, и по мере того, как он размышлял над прозвучавшими во время таинства словами и обязательствами, чувство застарелого недовольства, владевшее им, пока младенца несли в церковь, исчезло, а его место заняла естественная привязанность. Как бы ни согрешила дочь, дитя без вины. Беспомощное, хнычущее, слабое существо нуждалось в его любви и сочувствии. Герхардт чувствовал, что сердцем тянется к малышке, но так сразу отказаться от собственной позы готов не был.

– Что за добрый человек, – сказал он жене по дороге, стремительно смягчаясь в своем представлении о долге.

– Да, это правда, – согласилась миссис Герхардт, пребывавшая под впечатлением, что молчать его заставляют мрачные мысли.

– И церковь такая маленькая и пригожая, – продолжал он.

– Да.

Герхардт оглянулся вокруг – на улицу, на дома, на солнечный зимний день и кипение в нем жизни и, наконец, на ребенка на руках у жены.

– Тяжелая она, наверно, – сказал он, как ему было свойственно, по-немецки. – Давай я понесу.

Миссис Герхардт, успевшая подустать, возражать не стала.

– Ну-ка, – сказал он, окинув девочку взглядом, прежде чем поудобнее устроить на плече. – Будем надеяться, она окажется достойна всего, что сегодня было.

Миссис Герхардт слушала, и звучащий в его голосе смысл был ей достаточно ясен. Присутствие в доме ребенка могло служить причиной его постоянной подавленности и неласковых слов, но теперь его будут ограничивать иные, куда более сильные соображения. Ему нужно будет помнить про душу девочки. Про ее душу он уже никогда не забудет.

Глава XIV

С тех пор сложности заключались уже не столько в отношении Герхардта к Дженни, поскольку время обещало постепенно все исцелить, сколько в финансовом вопросе. Это правда, он все еще ее не замечал, но это было лишь неподвластным пока отзвуком уже затихающей бури. Все оставшееся время, пока Герхардт у них гостил, он стеснялся присутствия Дженни и потому делал вид, будто не подозревает, что она здесь. Когда пришло время расставания, он с ней даже не попрощался, сказав жене, чтобы она это сделала за него, однако, уже выйдя за порог, осознал, что поступил неверно. «Надо было попрощаться», – подумал он и тут же запутался во множестве доводов за и против своего решения.

Какое-то время семейство Герхардт продолжало плыть по течению. Дженни работала на миссис Брейсбридж. Себастьян утвердил за собой должность продавца в табачной лавке. Джордж получил солидную прибавку до трех долларов в неделю, а потом и до трех пятидесяти. Жизнь семьи, однако, была стесненной и однообразной, поскольку «лишних» денег у них не водилось. Уголь, продукты, необходимость покупать одежду и обувь были для них основной темой – если и не разговоров, то мыслей. Результатом была выраженная атмосфера постоянного напряжения без видимых проблесков выхода из нее.

Однако Дженни больше всего остального, а на ее чувствительной душе многое лежало тяжким грузом, заботили перспективы собственной жизни – не столько ради самой себя, сколько для дочки и семьи. Работая и день за днем все больше понимая мироустройство, она слабо представляла себе собственное в нем место. «Кто меня такую возьмет?» – спрашивала она себя раз за разом. Куда деть Весту, если возникнет перспектива романтических отношений? Не то чтобы она ожидала этого немедленно, но она молода, хорошо выглядит, мужчины склонны с ней флиртовать или по крайней мере пытаются. У Брейсбриджей случалось, что гости незаметно искали с ней разговора с намерением вовлечь ее в того или иного рода незаконные отношения. Разумеется, она твердо, но по возможности без грубости, им отказывала. На этом, впрочем, ее затруднения не заканчивались. Мужчин самым естественным образом к ней влекло.

– Какая же ты милашка, – сообщил ей один пожилой хлыщ лет пятидесяти, когда однажды утром она постучалась к нему в дверь, чтобы доставить записку от хозяйки.

– Прошу прощения, – неуверенно сказала она и залилась краской.

– Нет, и правда прелесть. Только не нужно просить прощения. Я бы с тобой о том о сем поболтал.

Он попытался ухватить ее за подбородок, но Дженни заторопилась прочь. Ей следовало бы обо всем рассказать хозяйке, однако стыд не позволил. «И почему мужчины всегда так себя ведут?» – думала она.

Имелся еще один мужчина, куда моложе: он страшно ей надоедал, но совершенно не нравился и даже страха-то не вызывал. Это был сын одного из соседей, богатый наследник, который являлся, когда ему заблагорассудится, насчет всевозможных соседских вопросов. Миссис Брейсбридж ему, похоже, весьма благоволила. Он всякий раз пытался улучить возможность поговорить с Дженни, перехватив ее в коридоре или на лестнице. Возможностей ему перепадало не так много, но он старался, чтобы ни одна не пропала даром.

– Отчего вы так ко мне недобры? – спросил он ее как-то умоляюще.

– Оттого, что вы мне не нравитесь, – твердо ответила она. – Перестаньте уже. Не нужно так со мной разговаривать. Я все скажу миссис Брейсбридж.

– Ох, лучше бы не надо, – испуганно выпрямился он.

– Тогда не приставайте, – отрезала она и двинулась по своим делам, сильно, впрочем, переживая и чувствуя себя загнанной в угол.

Больше он ее не беспокоил. Однако мужчины, похоже, были уверены, что она не откажет. Неужели дело в ее собственной внутренней испорченности?

Для открытого характера существует занятная метафора – он все равно что мед для мух. Туда ничего не нужно нести, но многим можно поживиться. Мужчины роятся вокруг мягкой, щедрой личности, обладающей прелестью и красотой. Эту щедрость, эту открытую натуру они чувствуют издалека. Для среднего мужчины такая девушка, как Дженни, подобна уютному очагу, она обещает им тепло после жгучего холода иных личностей. Их к таким тянет, они ищут у них сочувствия. И жаждут ими обладать. Неудивительно, что ей так надоедали.

Какое-то время она все же справлялась, пока однажды из Цинциннати не прибыл некий Лестер Кейн, сын крупного каретного фабриканта, весьма уважаемого как в городе, так и по всей стране бизнесмена, который привык наносить Брейсбриджам частые визиты. Дружил он скорее с миссис Брейсбридж, чем с ее мужем, поскольку та выросла в Цинциннати и до замужества нередко бывала в доме его отца. Она хорошо знала и мать Лестера, а также брата с сестрами, и во многих аспектах считалась членом семьи.

– Генри, завтра приезжает Лестер, – сказала миссис Брейсбридж мужу в присутствии Дженни. – Сегодня днем телеграмма пришла. Такой обормот! Я отдаю ему большую спальню наверху окнами на восток. Не будь букой, удели ему немного внимания. Его отец был ко мне очень добр.

– Знаю, – спокойно ответил ей муж. – Лестер мне нравится. В этой семье он дальше всех пойдет. Вот только безразличный он какой-то. Ничто его не волнует.

– Верно, но он такой милый. По-моему, один из самых милых мужчин, что я знаю.

– Я буду с ним вежлив. Я ведь всегда очень мил с твоими друзьями, правда?

– Конечно, правда!

– Что ж ты мне раньше-то не говорила? – сухо заметил он.

Когда столь знаменитая личность наконец явилась, Дженни ожидала увидеть человека делового и примечательного, в чем не осталась разочарована. В переднюю вошел, чтобы поприветствовать хозяйку, мужчина лет примерно тридцати шести, среднего роста, с ясным взглядом и твердым подбородком, подтянутый, энергичный и непосредственный. Он обладал глубоким звучным голосом, отчетливо разносившимся по дому и выдававшим его присутствие, даже когда сам обладатель голоса был не виден. Речь его была простой и отрывистой.

– А, вот и вы, – заговорил он. – Рад вас снова видеть. Как поживает мистер Брейсбридж? А Фанни?

Вопросы он задавал активно и с явной заинтересованностью, а хозяйка отвечала на них со всеми возможными быстротой и теплом.

– Рада вас видеть, Лестер, – сказала она. – Джордж отнесет ваши вещи наверх. Проходите ко мне в комнату, там нам будет удобней. Как ваш отец и Луиза?

Вслед за хозяйкой гость поднялся на второй этаж, и Дженни, слушавшая все это, стоя наверху лестницы, ощутила от его присутствия некое тепло. Ей казалось, хотя она и не могла объяснить почему, что приехавший был человеком истинно стоящим. В доме сделалось радостней. Хозяйка вела себя куда гостеприимней обычного. Чувство было такое, что каждый хочет как-то услужить визитеру.

Сама Дженни тоже взялась за работу с удвоенной энергией, хотя и не понимала отчего. В голове у нее крутилось имя. Лестер Кейн. Из Цинциннати. Время от времени она украдкой бросала на него взгляды и впервые в жизни ощутила к нему интерес как к собственно к мужчине. Такому большому, симпатичному, могучему. Интересно, чем он занимается? В то же время она слегка его побаивалась. Один раз она поймала его на том, что он пристально и прямо ее разглядывает. Внутренне вся сжавшись, она использовала первую же возможность, чтобы удалиться. В другой раз он даже попытался завести с ней беседу, но Дженни отговорилась тем, что нужна сейчас в другом месте. Он, однако, продолжал ее рассматривать, особенно когда она сама того не видит, и она постоянно чувствовала на себе его взгляд. Она знала, что стоит ей отвернуться, он тут же посмотрит в ее сторону, это заставляло ее нервничать. Она старалась убедить себя, что ничего такого не происходит, и однако всякий раз, когда по своим делам случалась от него неподалеку, была зачарована его пристальным взглядом. Ей хотелось поскорее убежать, хотя явной к тому причины не имелось.

В действительности этот человек, столь выше ее на социальной лестнице, столь далекий от того, что можно было бы назвать ее кругом возможностей, был сильно впечатлен Дженни. Как и прочих, его привлекала особенная мягкость ее поведения и настроя. В ней было что-то, напоминавшее ему про радости любви. Ему казалось, что должен быть какой-то способ легко с ней сблизиться, – пусть он и не мог объяснить почему. Никаких внешних признаков, свидетельствующих о ее соответствующем опыте, не имелось, как и ни малейшего кокетства, но чувство все равно было такое, что «стоит попробовать». Что он и собирался предпринять еще при первом визите, однако четыре дня спустя был вынужден уехать по делам и вернулся лишь через три недели. Дженни, решившая было, что он уже не вернется, испытала при его отъезде смешанное чувство облегчения и сожаления. Потом Лестер вдруг объявился вновь. Приехав, судя по всему, совершенно неожиданно, он объяснил миссис Брейсбридж, что не успел здесь закончить кое-какие дела. Потом внимательно поглядел на Дженни, и та почувствовала, что и ей, возможно, есть о чем беспокоиться.

Во время второго визита у нее было немало возможностей его видеть – за завтраком, где она иной раз прислуживала, во время ужина, когда она могла видеть гостей за столом из коридора или гостиной, или когда он заглядывал поболтать в будуар миссис Брейсбридж. Вели себя эти двое очень по-дружески.

– Отчего бы вам, Лестер, не остепениться и не завести жену? – услышала Дженни ее слова уже на второй день визита. – Вы и сами понимаете, что пора.

– Понимаю, – отвечал он, – но что-то неохота. Лучше еще пока повыбираю.

– Знаю я, как вы выбираете. Вам стыдно должно быть! Отец так о вас беспокоится.

Он усмехнулся, будто слова его позабавили.

– Отец обо мне не особо заботится. Все его внимание на бизнес уходит.

Дженни с удивлением на него взглянула. Что-то в нем очень ее привлекало. Она плохо понимала, что творится у нее в мыслях, но этот человек ее притягивал. Осознавай она, каким именно образом, она бы изо всех сил избегала с ним встречи.

Теперь он еще откровенней ее разглядывал, время от времени к ней обращался и даже вовлекал в короткие, но манящие беседы. Не отвечать ему она не могла – он был с ней очень мил. Как-то раз Лестер наткнулся на нее в коридоре второго этажа, разыскивая кладовку с простынями. Они были там одни, миссис Брейсбридж отправилась за утренними покупками, другие слуги находились внизу. Пользуясь случаем, он немедленно приступил к делу, которое более всего его заботило. Он властно, уверенно и очень решительно приблизился к Дженни и заявил:

– Мне нужно с вами поговорить. Где вы живете?

– Я… я… – Она сильно побледнела и стала заикаться. – Я живу на Лорри-стрит.

– Номер дома? – потребовал он, будто она была обязана ему ответить. Дженни, внутренне вся сжавшись и трепеща, механически произнесла:

– Тысяча триста четырнадцать.

Он вгляделся в ее большие мягкие глаза своими темными, выраженно карими. В них что-то сверкнуло – гипнотическое, важное, настойчивое.

– Вы – моя, – сказал он. – Я вас давно ищу. Когда мы встретимся?

– Ах, да как вы можете… – Она нервно прижала к губам пальцы. – Мне нельзя с вами встречаться… я…

– Как я могу, как я могу? Послушайте, – он взял ее за руку и притянул чуть поближе, – нам давно пора друг дружку понять. Вы мне нравитесь. А я вам? Ответьте?

Она смотрела на него, широко распахнув глаза – от изумления, от испуга, от подступающего ужаса.

– Не знаю, – выдохнула Дженни сквозь пересохшие губы.

– Я вам нравлюсь? – Его серьезный взгляд ее не отпускал.

– Не знаю.

– Смотрите на меня! – потребовал он.

– Да, – сказала она наконец.

Он быстро привлек ее к себе.

– Потом поговорим, – сказал Лестер и против ее воли прижался к ее губам своими.

Она была перепугана, ошарашена, чувствовала себя птичкой в когтях у кота, и, однако, все это время внутри нее звучало нечто великолепное, зовущее, манящее. Он позволил ей высвободиться.

– Здесь такого не повторится, но вы – моя.

Он чуть похлопал ее по плечу, почувствовав, в какой она сейчас панике, и невозмутимо зашагал дальше по коридору.

Глава XV

Шок от этой внезапной встречи был столь силен, что Дженни несколько часов не могла прийти в себя. Сперва она даже толком не поняла, что произошло. Этот человек и вправду казался ей привлекательным, но это вроде бы оправдывало разве что случайный взгляд с ее стороны, а с его – так и вообще ничего подобного. И однако вдруг, хотя ничто того не предвещало, случилось это поразительное событие. Она позволила так вести с собой другому мужчине. «Как же так? Как же так?» – спрашивала она себя, а ответ уже мелькал где-то в подсознании. Пусть Дженни того и не могла объяснить, но по своему характеру она принадлежала ему, а он – ей.

Как сказал поэт Ричард Хови, в любви, как и в бою, все решает судьба. Этого сильного и умного, медвежьей стати мужчину, сына богатого промышленника, с точки зрения материальной обеспеченности находившегося куда выше того мира, в котором обреталась Дженни, тем не менее тянули к ней инстинкт, магнетизм, химия. Она, пусть он того и не знал, была для него естественной парой, той единственной женщиной, отвечающей главной потребности его природы, – женщиной тихой, сочувственной, не способной к сопротивлению. Если бы Лестер Кейн удосужился разобраться в собственных мыслях об отношении к женщинам, с которыми сталкивался до сей поры, он и сам бы в том убедился. А он знал их самых разных, богатых и бедных, высокородных девушек собственного класса и пролетарских дочерей, но так и не нашел ту, в которой для него сочетались бы все черты идеальной женщины – сочувствие, доброта, мягкость в суждениях, молодость и красота. Он встречал немало красоток: кое-кто из них сочетал красоту с молодостью, немногие – определенную красоту с разумом, но ни в одной не объединялось все то, что он искал. Однако идеал этот присутствовал где-то на задворках его сознания, и если он думал, что оказался рядом с той, кто ему соответствует, то инстинктивно к ней тянулся. По его представлению, для женитьбы следовало найти такую женщину в его собственном кругу. А вот просто для счастья, временного или постоянного, подошла бы любая – только о свадьбе в таком случае речи не велось. Лестеру и в голову не пришло бы сделать серьезное предложение служанке. Он хотел лишь найти такую, кому бы он понравился – которая, быть может, его полюбила бы, – но без каких-либо серьезных планов в матримониальном смысле. Потому и не имел ничего против попытки применительно к Дженни, тем более что его к ней инстинктивно тянуло. Она казалась ему невероятно красивой. Таких служанок он и не встречал никогда. А еще она была хорошо воспитанной и милой, причем сама того, по-видимому, не осознавала. Не девушка, а драгоценный цветок. Отчего бы не попробовать ею завладеть?

Чтобы избежать поспешного и необоснованного порицания со стороны тех, кто привык судить быстро и по единственному поступку, будет необходимо представить здесь и сейчас наш компетентный анализ этого человека. Пусть на первый взгляд он кажется хищником и искусителем беззащитной добродетели, он все же обладал столь сложными и интересными взглядами, что тем, кто склонен быть радикально нетерпимым к его личности, следовало бы придержать свое суждение до тех пор, пока на нее не прольется еще немного света. Не всякий рассудок можно оценить по тяжести единственной сделанной глупости и не всякую личность – судить по единственной вспышке страсти. Встречаются умы, вполне одаренные способностью глядеть вглубь вещей, и однако переполненные жизненными впечатлениями и оттого не видящие ясно. Мы живем во времена, когда воздействию материализованных сил практически невозможно противостоять, духовная натура погребена под ними. Сложное и обширное развитие нашей материальной цивилизации, количество и разнообразие наших общественных форм, глубина, утонченность и софистика нашей философии – все это, будучи собрано вместе, перемножено одно на другое и фантасмагорически разбросано повсюду нашими прочими учреждениями: железной дорогой, курьерами и почтой, телеграфом, телефоном, газетами и, выражаясь кратко, искусством связи и печати в целом, соединилось в такой калейдоскопический блеск, в такую головокружительную и ошеломляющую картину, что внимательную мысль она скорее утомляет и губит, нежели просвещает и обогащает. Результатом становится интеллектуальное истощение, пополняющее ряды жертв бессонницы, меланхолии и безумия. Современный мозг неспособен принять, рассортировать и вместить гигантскую армию фактов и впечатлений, день за днем возникающих перед ним. Яркий свет публичности, которая означает теперь не столько скромную заметку о чем-то в прессе, сколько активное распространение новейших религиозных догматов и архитектурных форм, слишком уж ярок. Нас взвешивают на многих весах. Наши сердца и души способны все это вместить не более рассудка, все равно как если бы бесконечная мудрость пыталась втиснуться в конечное и довольно узкое сознание.

Не будет преувеличением сказать, что Лестер Кейн в некотором смысле мог бы послужить примером воздействия только что описанных нами условий. Он обладал врожденно наблюдательным рассудком, раблезианским в своей мощи и направленностям, однако запутавшимся в многочисленных свидетельствах, в обширной панораме жизни, блеске ее подробностей, непостоянстве форм и неопределенности их оснований. Воспитанный в католичестве, он больше не верил в святость церкви; воспитанный среди избранных членов общества, он также не особенно верил во врожденное превосходство, которое часто предполагается среди избранных; воспитанный, наконец, наследником значительного состояния, имеющим возможность взять в жены столь же обеспеченную девушку своего круга, он не верил в мудрость и необходимость подобного шага. Да и сам институт брака одобрить был не готов. Так заведено? Да, безусловно. И что с того? Вся нация в него верит? Допустим, но другие нации верят в полигамию. Беспокоили его и другие вопросы – в частности, вера в единого бога или властителя вселенной, а также какая форма правительства лучше: республика, монархия или же аристократия. Короче говоря, весь спектр материальных, общественных и духовных явлений оказался под скальпелем его рассудка – и остался вскрыт лишь наполовину. Ничего в жизни он не считал доказанным. Ни одну из собственных идей, за исключением необходимости оставаться честным, – прочно установленной. Во всем остальном он колебался, сомневался и откладывал на потом, предоставляя времени и силам вселенной разрешить то, на что он сам не способен.

Рождение, развитие и результаты подобного состояния рассудка нелегко проследить или объяснить, и однако Лестер Кейн в рамках своей эпохи столь интересен социально и морально, что было бы любопытно пролить на него еще немного света. Он был порожден сочетанием элементов – религиозных, коммерческих, общественных, – на которые повлияла всепобеждающая и всеобъемлющая свободная атмосфера жизни нашей нации, что, в свою очередь, было продуктом едва ли не бесчисленных свобод мысли и действия. В свои почти тридцать шесть лет он, обладая ярким, агрессивным и цельным темпераментом, тем не менее оставался, по сути, лишь животным, задрапированным тонкой оболочкой социальных возможностей, предоставленных ему семейным положением. Подобно тем сотням тысяч ирландцев, что во времена его отца работали на железнодорожных путях, копали шахты, долбили и рыли канавы, таскали кирпичи и раствор на бесчисленных стройках своей новой родины, он был силен, волосат, догматичен и остроумен.

– Вы хотите, чтобы я вернулся сюда на следующий год? – спросил он брата Амвросия весьма дерзким тоном на семнадцатом году жизни, когда этот интеллектуальный зануда собирался наказать его за какую-то школьную провинность.

– Это вашему отцу решать, – изумленно уставился на него тот.

– Ничего он решать не станет, – возразил Лестер. – Только прикоснитесь ко мне своей плетью, и я сам все решу. Я не сделал ничего, заслуживающего наказания, и не собираюсь больше терпеть ничего подобного.

Слова, к сожалению, в данном случае эффекта не возымели, в отличие от яростного поединка в американо-ирландской борьбе, в ходе которого пострадала не только сломанная пополам плеть, но и школьная дисциплина, в результате чего он был вынужден собрать вещички и покинуть заведение. После чего, глядя прямо в глаза своему отцу, сообщил, что в школу больше не вернется.

– Я буду лишь рад выйти на работу, – пояснил он. – Классическое образование ничего мне не даст. Пусти меня в контору, и я, будем надеяться, наберусь там достаточно опыта, чтобы пробиться.

Арчибальд Кейн, внимательный, целеустремленный и не испорченный коммерческим успехом, одобрил решимость сына и не стал пытаться вернуть его в школу.

– Пойдешь со мной в контору, – сказал он, – может статься, подберем тебе занятие.

Приобщившись к деловой жизни с восемнадцатилетнего возраста, Лестер честно работал и рос в глазах отца до настоящего времени, когда стал в известном смысле его личным представителем. Если требовалось подписать контракт, принять решение по важному вопросу или выступить где-либо в качестве представителя фирмы с полномочиями заключить сделку, туда отправлялся Лестер. Отец полностью ему доверял, а Лестер в исполнении своих обязанностей был столь искренен и дипломатичен, что доверия ни разу не посрамил.

– Дело есть дело, – было его излюбленной поговоркой, а произносил он ее так, что его способности бизнесмена становились очевидными.

Проблема Лестера заключалась в том, что его сложный и пытливый рассудок в сочетании с недюжинной физической силой, а также с обязанностями по натуре скорее светскими и не сказать чтобы очень интеллектуальными, был склонен демонстрировать определенный дисбаланс.

Внутри него кипели раскаленные страсти, пламя их время от времени вырывалось наружу, пусть он и полагал, будто способен ими управлять. Одной из них было пристрастие к алкоголю, хотя он был совершенно уверен, что держит ситуацию под контролем. Лестер полагал, что пьет очень мало, разве что выпадет случай встретиться с друзьями, поднять тост за чье-то здоровье или за успех уважаемых им людей.

Другой была склонность волочиться за женщинами, хотя и эту слабость он считал управляемой. Сам себя он полагал человеком широких взглядов и изрядного здоровья, гордясь своей мужской силой и популярностью. Если уж он выбирает отношения с несколькими женщинами, то сам способен решить, сколько их будет и в какой момент лучше остановиться. Если бы только все мужчины понимали, как он, сколь краткими подобным отношениям следует быть, у них было бы куда меньше поводов для беспокойства. Мало того, он льстил себе, полагая, что нашел идеальный способ жить, по сути, сводившийся лишь к безропотному принятию светских условностей, слегка приправленному личными суждениями о том, что хорошо и что плохо в чужом поведении. Не нужно волноваться и кипеть, не нужно ничем возмущаться, не нужно впадать в дурную сентиментальность, главное – быть бодрым и беречь собственную личность. Такова была жизненная теория Лестера, и его она вполне устраивала.

Влияние, которое все эти факты имели на его отношения с такой девушкой, как Дженни, можно проследить по тому, как он воспринимал ее затруднения. Пусть первоначальной целью его к ней внимания был всего лишь поиск удовольствия, а его чувства, когда он впервые обнаружил ее стыдливое, застенчивое, пугливое к себе отношение, – горделивой радостью за свою власть, но теперь, когда он объявил ее своей, он не мог не заметить в ее личности нечто превыше обыденного. Безусловно, она была очень мила, куда милее многих. Теперь к нему возвращались обрывки связанных с ней впечатлений, также весьма приятных. Ему было хорошо в ее присутствии, а еще она отвечала ему простыми словами и была так мягка и застенчива – и все это в совокупности с тем, сколь она естественна и женственна.

«Что за глаза… – вспоминал Лестер. – Что за личико. И такая бедность».

Последнее обстоятельство стоило ему кое-каких мыслей об общественном неравенстве, однако мысли о самой девушке были куда как интереснее.

В жизни иных мужчин наступает время, когда, по причине своего собственного неудачного опыта или же недостаточной остроты рассудка, они начинают рассматривать женскую красоту и молодость не столько в свете идеала вечного блаженства, которое те обещают, но скорее по отношению к окружающим их светским распорядкам и обычаям.

«Неужели, – спрашивают они себя, размышляя о перспективе взять девицу в жены, – меня заставят согласиться со всем этим социальным кодексом, заключить с обществом договор, подписать присягу воздержания и позволить другому созданию распоряжаться своими делами, когда я прекрасно понимаю, что беру за себя столь же изменчивое создание, что и я сам, чьи потребности будут делаться все настойчивей и утомительней в обратной пропорции к ее красоте и желанности?»

В то же самое время существует общественный, или скорее антиобщественный, договор, согласно которому мужчина в этом положении способен избавиться от наиболее существенного затруднения, налагаемого его собственными светскими кругами, взяв себе с этой целью юность и красоту, не столь отягощенные подобными затруднениями. Многие мужчины смотрят на женщин за пределами своего круга как на создания, вполне пригодные для временных отношений. Подобные мужчины, а они составляют существенную часть американских политических сфер, втайне полагают, что можно грешить сколько угодно, делая выбор из доступных тебе красоток, главное здесь – осознавать опасности, таящиеся в возможности слишком увлечься. Истинной же поддержки и заботы по необходимости заслуживают лишь женщины, с которыми сходишься более традиционным образом, – женщины, которые тоже ищут положения в обществе и которые, когда принимаешь их в жены, способствуют росту твоего собственного достоинства.

Когда ты наконец берешь подобную женщину в жены, прошлые ошибки уже ничего не значат. Теперь твоя жизнь соответствует требованиям общества. Поклонившись этому национальному идолу – семейному очагу, можешь жить в мире и достоинстве, если только против него не согрешишь.

Лестер, при всех своих достоинствах, был именно таким мужчиной. Период юношеской влюбчивости для него миновал, и он знал об этом. Невинность и простота идеалов юности ушли. Сегодня он видел женщин, среди которых ему было прилично выбирать жену, в более ясном ключе. Это верно, некоторые из них обладали красотой, но красота в сочетании с прилагающимися к ней кандалами была уже не в такой степени привлекательна. Кроме того, он знал, чего требуют светские ухаживания – демонстрирующей влюбленность галантности, разнообразных безответственных заверений, поэтических полетов фантазии, – а он на все это уже не был готов. Он понимал, что именно означает для влюбленных душ время, проведенное у окна в лунном свете, сколь оно сладко своей новизной и тем, что случается впервые. Увы, для него самого здесь не оставалось особой притягательности.

Срезать путь, выбрать прямой маршрут, геометрически кратчайшую дорогу к женскому сердцу нравилось ему куда больше, а однажды обнаружив возможность действовать подобным образом, он не собирался от нее отказываться. Лестер подождал несколько часов, размышляя. Он прошелся пешком туда, где она, по ее словам, жила, хорошенько проникшись бедностью и обыденностью ее происхождения. Он уже было решил по этой причине вести себя честно и достойно, но на него вновь нахлынули мысли о ее красоте, и его настроение переменилось. Нет, он должен ею обладать – сегодня, немедленно, как можно быстрей. С этим настроением он и вернулся к миссис Брейсбридж.

Глава XVI

Дженни тем временем испытывала все муки человека, перед которым встала сложная и неоднозначная проблема. Перед ее мысленным взором мелькали то дочь, то отец, то братья с сестрами. Что это ты такое делаешь? В какие еще несчастные отношения позволяешь себе впутаться? Как у нее только получится – если вообще получится – объяснить этому мужчине, почему она не желает иметь с ним ничего общего, да и не может? А семье как объяснить, если что-то все же будет… Если он все узнает, то ни за что на ней не женится. Да и в любом случае не женится, учитывая его происхождение и положение. И однако она позволяет себе с ним болтать, не имея на то никакого права. Что теперь делать? Дженни размышляла над этим до самого вечера, решив сперва, что нужно бежать отсюда со всех ног, но тут же с ужасом осознав, что сообщила ему, где живет. Тогда она решила призвать на помощь всю свою храбрость и отказать ему – заявить, что не может и не станет иметь с ним дела. В отсутствие Лестера решение показалось ей приемлемым. Она раз за разом повторяла себе, что именно так и поступит. А потом подыщет себе работу там, где он не сможет с такой легкостью ее видеть. Когда вечером она оделась, чтобы отправиться домой, ей казалось, что решение найдено.

Однако ее напористый возлюбленный имел на этот счет свое мнение. Оставив ее, он, как было описано выше, все четко и тщательно обдумал. Выводы его заключались в том, что действовать следует без промедления. Она может рассказать все своей семье, рассказать миссис Брейсбридж, даже уехать из города. Он хотел больше знать об условиях, в которых она живет, но способ для этого имелся лишь один – поговорить с ней. Ему нужно убедить ее переехать к нему. Она согласится, думал он. Она же признала, что он ей нравится. Ее мягкая уступчивость, которую он с самого начала отметил, предвещала, что он сможет завоевать ее без излишних формальностей, если только того захочет. Он решил так и сделать, поскольку воистину весьма жаждал ею обладать.

В пять тридцать Лестер вернулся к Брейсбриджам – убедиться, что она не сбежала. В шесть улучил момент сказать ей без свидетелей:

– Я хотел бы проводить вас до дома. Будьте добры, дождитесь меня на углу.

– Хорошо, – ответила Дженни, охваченная ощущением, что не может не выполнить его требования. Позже она сама себе объяснила, что ей ведь нужно с ним поговорить, объявить ему окончательно о решении с ним больше не видеться, а время и место для того вполне подходят. В шесть тридцать она нашла предлог – одно дело, о котором совсем позабыла, – чтобы пораньше отпроситься с работы, а вскоре после семи он уже поджидал ее у оговоренного места в закрытом экипаже. Он был спокоен, полностью удовлетворен достигнутым результатом и странным образом счастлив, скрывая это под важным и непроницаемым внешним видом. Чувство было такое, будто он вдыхает аромат духов – тонкий, приятный, чарующий.

Вскоре после восьми он увидел приближающуюся фигуру. Газовый фонарь над головой горел не слишком ярко, но достаточно, чтобы ее узнать. Его окатила приязненная волна, столь привлекательной была Дженни. Когда она оказалась на углу, он вышел наружу и шагнул ей навстречу.

– Садитесь со мной в экипаж. Я отвезу вас домой.

– Нет, – ответила она, – наверно, мне не стоит.

– Садитесь. Я вас отвезу. Так будет удобней поговорить.

Вновь все то же превосходство, все та же убедительная мощь. Она покорилась, понимая, что этого делать не следовало, и они почти сразу двинулись. Кучеру он сказал:

– Пока что покатаемся где-нибудь.

Когда Дженни села рядом, он сразу же заговорил:

– Послушайте, Дженни, я хочу, чтобы вы были моей. Расскажите что-нибудь о себе.

– Я должна с вами поговорить, – ответила она, стараясь придерживаться запланированной диспозиции.

– О чем? – спросил он, пытаясь прочесть в полумраке выражение ее лица.

– Я не могу так поступать, – выговорили ее губы. – Не могу так себя вести. Вы ничего не знаете. Мне не следовало делать то, что я сделала сегодня утром. Мне нельзя больше с вами встречаться. Правда нельзя.

– Сегодня утром вы ничего и не делали, – ответил он несколько парадоксальным образом, вспомнив случившееся. – Это все я. Что до невозможности вам со мной встречаться, это я буду встречаться с вами. – Он взял ее за руку. – Вы меня не знаете, но вы мне нравитесь. Я попросту без ума от вас. Вы принадлежите мне. Теперь послушайте. Я хочу отвезти вас к себе. Вы поедете со мной?

– Нет, нет, нет! – В ее голосе звучала боль. – Я не могу сделать ничего подобного, мистер Кейн. Прошу, услышьте меня. Это невозможно. Вы ничего не знаете. Ах, совсем ничего. Я не могу сделать того, что вы хотите. Я не хочу. И не могла бы, даже если бы хотела. Вы не знаете, как все обстоит. Но я не хочу поступать неправильно. Мне нельзя. Я не могу. И не буду. Ах, нет, нет, нет! Умоляю, отпустите меня домой.

Он выслушал эту лихорадочную взволнованную тираду с сочувствием, даже с какой-то жалостью.

– В каком это смысле не можете? – спросил он с любопытством, заинтересовавшись.

– Ах, я не вправе об этом говорить. Умоляю, не спрашивайте. Вам не нужно этого знать. Но мне нельзя больше с вами встречаться. Добром это не кончится.

– Но я же вам нравлюсь, – возразил он.

– О да, да, нравитесь. С этим я ничего не могу поделать. Но вам нельзя больше ко мне приближаться. Прошу вас.

Лестер повертел ситуацию в голове с важностью судьи. В состоянии сильной влюбленности он был почти неотразим и сам это знал. Девушке он нравился – более того, она была в него влюблена, несмотря на краткость знакомства. Его, как он понимал, тоже сильно к ней влекло – силу эту еще можно было преодолеть, но с большим трудом. Что она такое говорит про неспособность исполнить его желание, правда ли это и меняет ли дело? Что не позволяет ей согласиться, раз уж она сама того хочет? Он был заинтригован.

– Вот что, Дженни, – сказал он. – Я вас услышал. Хотя не понимаю, что означает ваше «не могу», раз уж вы сами хотите. Вы сказали, что я вам нравлюсь. Так почему вы не можете со мной поехать? Вы мне подходите. Вместе нам будет замечательно. Вы и по характеру мне годитесь. Мне хотелось бы, чтобы вы были со мной. Что же вас заставляет говорить, будто вы не можете?

– Я не могу, – повторила она. – Не могу. И не хочу. Мне нельзя. Ах, умоляю, не спрашивайте больше. Вы ничего не знаете. А я не могу вам сказать. – Она думала сейчас о ребенке.

Лестер обладал обостренным чувством справедливости и стремился вести себя честно. Превыше всего он хотел поступать с людьми достойным образом. В нынешнем случае он желал бы отнестись к ней с мягкостью и пониманием и все же суметь ее завоевать. Он немного поразмышлял.

– Послушайте меня, – произнес он наконец, все еще держа ее за руку. – Я, пожалуй, не хотел бы от вас каких-то немедленных действий. Я хочу, чтобы вы все обдумали. Но вы – моя. Вы сказали, что я вам небезразличен. Вы признали это сегодня утром. Я точно знаю. Тогда зачем вы мне сопротивляетесь? Вы мне нравитесь. Я многое для вас могу сделать. И хотел бы сделать. Почему нам не расстаться сейчас добрыми друзьями? Все остальное мы могли бы обсудить и позже.

– Но я не могу поступать неправильно, – настаивала Дженни. – И не хочу. Прошу вас, не приближайтесь ко мне больше. Я не могу сделать то, чего вы хотите.

– Подождите, – сказал он, – вы ведь не это имеете в виду. Зачем тогда было говорить, что я вам нравлюсь? Вы что, передумали? Посмотрите на меня. – (Она опустила взгляд.) – Посмотрите на меня! Вы ведь не передумали?

– Ах, нет, нет, нет, – всхлипывала она, влекомая силой, которой не могла управлять.

– Тогда отчего же сопротивляетесь? Я же говорю, что люблю вас – без ума от вас. Потому я и вернулся. Чтобы вас увидеть!

– В самом деле? – удивилась Дженни.

– Именно так. И я буду возвращаться снова и снова, если потребуется. Я же сказал, что без ума от вас. Вы должны стать моей. Теперь скажите, что вы готовы со мной уехать.

– Нет, нет, нет, – отвечала она умоляюще. – Я не могу. Мне нужно работать. Я хочу работать. И не хочу поступать неправильно. Умоляю, не упрашивайте меня. Не надо. Вы должны меня отпустить. Правда, должны. Я не могу сделать то, что вы хотите.

– Скажите, Дженни, – переменил он тему, – чем занимается ваш отец?

– Он стеклодув.

– Здесь, в Кливленде?

– Нет, в Янгстауне.

– А матушка ваша жива?

– Да, сэр.

– Вы с ней живете?

– Да, сэр.

Это обращение заставило его улыбнуться.

– Не нужно звать меня «сэр», дорогая, – попросил он ее в своей грубоватой манере. – И «мистером Кейном» тоже не стоит. Для вас я больше не «мистер». Вы моя, малышка, моя, – и он привлек ее к себе.

– Прошу вас, мистер Кейн, не надо, – взмолилась она. – Ах, не надо. Я не могу! Не могу! Вы не должны…

Но он заглушил ее возражения поцелуем.

– Послушайте, Дженни, – повторил Лестер свое излюбленное выражение. – Я говорю вам, что вы моя. С каждым мгновением вы нравитесь мне все больше. У меня не было возможности вас узнать. Но я не собираюсь от вас отказываться. Рано или поздно вы уедете со мной. И я не желаю, чтобы вы работали служанкой в господском доме. Вы там больше не останетесь, разве что совсем ненадолго. Я вас увезу. А пока оставлю вам немного денег, слышите меня? Вы обязаны их взять.

Услышав про деньги, она сжалась в комочек и отдернулась.

– Нет, нет, нет, – повторяла она. – Нет, я не возьму.

– Возьмете. Отдайте своей матушке. Я не пытаюсь вас купить. Знаю, что вы подумали. Нет, я не пытаюсь. Я хочу вам помочь. Вам и вашей семье. Я знаю, где вы живете. Посмотрел сегодня на ваш дом. Сколько вас там?

– Шестеро, – отозвалась она уже тише. «Эти бедняцкие семьи», – подумал он.

– Возьмите, – повторил Лестер, доставая бумажник из кармана пальто. – И очень скоро мы увидимся опять. Никуда вы не денетесь, дорогая.

– Нет, нет, – протестовала она. – Я не возьму. Мне не нужно. Не требуйте от меня. Я не стану.

Он продолжал уговаривать, но она твердо стояла на своем, и ему пришлось убрать бумажник.

– В одном вы можете быть уверены, Дженни, – никуда вы от меня не денетесь, – сказал он. – Рано или поздно вы придете ко мне. Сами знаете, что придете. Это по вашему поведению видно. Я от вас не отстану.

– Ах, если бы вы знали, в какое сложное положение меня ставите.

– Разве я ставлю вас в действительно сложное положение? – удивился он. – Нет, конечно.

– Да. Я никогда не сделаю того, о чем вы просите.

– Сделаете! Сделаете! – горячо воскликнул он; при одной мысли, что добыча может ускользнуть, его страсть вспыхнула с новой силой. – Вы будете моей. – И он, несмотря на все протесты Дженни, привлек ее к себе. – Ну вот, – произнес он, когда после некоторого сопротивления связывающее их загадочное нечто вновь подало голос и Дженни притихла. В глазах у нее стояли слезы, но он их не видел. – Разве вы сами не чувствуете? Я вам тоже нравлюсь.

– Я не могу, – всхлипнула Дженни, и Лестера это тронуло.

– Вы ведь не плачете, маленькая моя?

Она не ответила.

– Простите меня, – продолжал он. – Больше я сегодня ничего вам не сделаю. Мы уже почти у вашего дома. Завтра я уезжаю, но мы еще увидимся. Да, дорогая, обязательно. Я не могу сейчас от вас отказаться. Я сделаю все в разумных пределах, чтобы облегчить ваш выбор, но отказаться от вас не могу, слышите?

Она лишь покачала головой.

– Здесь вы выйдете, – сказал он, когда экипаж остановился на углу. Отсюда было видно мерцание лампы за шторами коттеджа Герхардтов.

– До свидания, – сказал Лестер, когда она вышла.

– До свидания, – прошептала Дженни.

– И помните, все только начинается.

– Ах, нет, нет, – взмолилась она.

Лестер смотрел ей вслед.

– Что за красавица! – воскликнул он.

Все тело шагающей к дому Дженни болело, не говоря уже о душе. Она ступила в дом – вымотанная, упавшая духом, пристыженная. Что она наделала? Отрицать не приходится – она себя скомпрометировала, и этого уже не изменишь. Он вернется.

Он вернется. И он предлагал ей деньги. Это было хуже всего.

Глава XVII

Несмотря на то, что разговор при всей своей увлекательности закончился, по сути, ничем, ни у Лестера Кейна, ни у Дженни не было ни тени ощущения, что им все и завершится. Кейн знал, что увлечен, и глубоко. Девушка была красоткой. Даже милее, чем он мог себе вообразить. Ее колебания, ее повторяющиеся возражения, ее мягкое «нет, нет» трогали его подобно музыке. Эта девушка – для него, можете быть уверены. Он ее получит. Любыми возможными для себя способами, но получит. Она слишком мила, чтобы ее упустить. Почему Лестера должно волновать возможное мнение его семьи или окружающих? Эта девушка – для него. Итак, каков же следующий ход?

В этой связи любопытно отметить, что он был довольно стойко убежден, будто Дженни предаст ему себя в физическом отношении, как уже сделала в эмоциональном, если от нее не отставать – хотя он и не мог сказать почему. В ней было нечто – теплая женственность, невинное выражение лица, приязнь к отношениям между полами, не имеющим ничего общего с грубой и откровенной аморальностью, – пронизывающее все ее существо. Она была женщиной, созданной для мужчины – для единственного мужчины. Ее отношение к противоположному полу подразумевало любовь, нежность, служение. Когда этот мужчина появится – а ей не было свойственно придирчиво оценивать качества, которых, как правило, ожидают от жениха: богатство, положение в обществе, силу личности и прочее, – она его полюбит. Он окажется похож на нее саму – он тоже ее полюбит, тогда ему достанется и все остальное, все, что в ней есть. Такова была Дженни, Лестер это понимал. И чувствовал. Он также чувствовал, что он и есть тот самый мужчина. Дженни будет принадлежать ему.

Дженни же, в свою очередь, остро ощущала, что все очень сложно и может закончиться катастрофой. Если он будет за ней следовать, то непременно все узнает. Она не сказала ему про Брандера, поскольку во время разговора испытывала слабую иллюзию, будто сможет от него отделаться. Но после расставания поняла, что он вернется. И знала, вопреки себе самой, что хочет его возвращения. Если бы он уехал и она больше ничего о нем не услышала, она пожалела бы, но сейчас ей было страшно. Она чувствовала, что нельзя уступать, что нужно от него избавиться, жить и дальше все той же скучной жизнью. Таким было ее положение, ее наказание за допущенную ошибку. Кузнецом своего несчастья была она сама.

Особняк семейства Кейнов в Цинциннати, куда Лестер вернулся, расставшись с Дженни, представлял собой величественное сооружение, странным образом контрастировавшее с домиком Герхардтов. Обширная двухэтажная конструкция, выстроенная в стиле французского замка, только из красного кирпича и песчаника. Располагался он среди цветов и деревьев на уединенном участке земли, почти что в парке, и сами камни его говорили о выдающемся достоинстве и утонченной роскоши. Отец семейства, Арчибальд Кейн, отличался крайней невозмутимостью. Он добыл себе огромное состояние, но не хищничеством, наглостью и угрозами, а тем, что осознал серьезную потребность и занялся ее удовлетворением. Еще в молодости он понял, что Америка быстро растет. Это означало существенную потребность в средствах передвижения – фургонах, дилижансах, телегах, – которые кто-то должен был поставлять. Основав небольшую фургонную мастерскую, он превратил ее в крупный бизнес, строя отличные фургоны и продавая их с отличной прибылью. У него была теория, что люди в массе своей честны, что в конечном итоге они ожидают честности и от других и что, если ты даешь им ожидаемое, они будут покупать твой товар, возвращаться к тебе, чтобы покупать снова и снова, пока ты не сделаешься влиятельным и богатым. Он верил в то, что отмерять следует до краев и еще немного сверху. Он часто это повторял и заслужил к старости, как и на протяжении всей жизни, уважение и одобрение от всех, кто его знал. «Арчибальд Кейн, ну, он из приличных, – можно было услышать от его конкурентов. – Проницателен, но честен. Большой человек».

Человек этот приходился отцом двум сыновьям и трем дочерям – все как на подбор здоровые, привлекательные внешне, одаренные исключительным умом, пусть не все столь же щедрые и энергичные, как их долгоживущий и великодушный родитель. Старший из них, сорокалетний Роберт, был правой рукой отца в финансовых вопросах, обладая непреклонной решительностью, которая в некотором роде вполне подходила для внутреннего руководства тем, что можно назвать денежными связями концерна. Он был среднего роста, довольно худощав, обладал высоким лбом с небольшими залысинами, яркими водянисто-голубыми глазами, орлиным носом и тонким жестким ртом. Говорил он немного, действовал медленно, но думал глубоко. Роберт восседал рядом с отцом в качестве вице-президента крупной компании, занимавшей целых два квартала на окраине города. Он был сильным человеком и, как его отец прекрасно знал, готовился унаследовать бизнес.

Лестер, второй из сыновей, был отцовским любимцем. В финансисты, как Роберт, он не годился, но обладал более обширным пониманием всевозможных тонкостей, из которых и состоит жизнь. Он также не был жестким и прижимистым, в отличие от брата, который уже успел жениться, надежно обустроить семью из супруги с тремя детьми и все внимание уделял бизнесу, – но куда более мягким, человечным и с добрым отношением ко всему. Настроений брата он не понимал, был уверен, что в жизни есть место не только для работы, и вел себя, как мы уже видели, намного свободней и без лишних условностей. Однако старик Арчибальд гордился им больше, понимая, что тот обладает широкой душой. Возможно, Роберту полагалось большее доверие при разрешении финансовых затруднений, но основная отцовская любовь причиталась Лестеру.

Дальше шли дочери: тридцатидвухлетняя Эми, замужняя, милая, мать единственного ребенка, мальчика; двадцативосьмилетняя Имоджен, также замужем, но пока без детей; и, наконец, Луиза, двадцати пяти лет, не замужем, самая симпатичная из всех трех девушек, но также самая холодная и критически настроенная. Она больше остальных ценила социальную иерархию, горячей обожала престиж семьи и сильней желала, чтобы семейство Кейнов превзошло всех прочих. Она гордилась положением семьи и имела весьма кичливый вид, который Лестера иногда забавлял, а иногда раздражал. Луиза нравилась ему в том смысле, что Лестер предпочитал ее другим сестрам, но временами ему казалось, что ей стоит относиться к себе не столь серьезно, поскольку это вредит репутации семьи.

Миссис Кейн, мать семейства, была тихой утонченной женщиной шестидесяти лет, которая, поднявшись вместе с мужем из относительной бедности, не стремилась, подобно детям, щеголять своим положением, но в известном смысле радовалась, что такая возможность у ее потомства имеется. Ей казалось приличествующим, что отпрыски такого способного мужа занимают выдающееся положение – как и она сама, его жена. Они всегда хорошо себя вели, доказали, что обладают достойными восхищения интеллектуальными и моральными качествами. Отчего бы обществу не относиться к ним с уважением? Так и должно быть. Как следствие, миссис Кейн в любой ситуации вела себя с подобающей гордостью.

Атмосфера внутри дома была просто очаровательной. Мебель, ковры, стенные украшения и картины были, само собой, высшего качества. Кейн-старший давно уже усвоил, что во всех случаях, когда у него есть причины сомневаться в собственном суждении, задачу следует поручить тому, кто не сомневается и чье суждение заслужило одобрение общества. Соответственно, его дом, с точки зрения как конструкции, так и убранства, был отдан в руки компетентных архитекторов и декораторов. Он был отлично выстроен и меблирован, в зале мелодично отбивали время доставленные из Нюрнберга старинные часы, на стенах висели очаровательные пейзажи Коро, Тройона и Добиньи, пол устилали мягкие ковры изящных расцветок, а занавеси на окнах были шелковыми. В доме имелся рояль для дочерей, большой зал, где можно было устраивать танцы (хотя, будучи католиками, в подходе к мирским развлечениям Кейны отличались консерватизмом), и достаточно спален, чтобы принимать множество друзей и гостей. Присутствовали также великолепная столовая, обставленная в стиле Людовика Пятнадцатого, и библиотека с богатым, пусть и не слишком изысканным, ассортиментом увлекательных книг. Прекрасный дом, по-настоящему комфортабельный американский особняк, о чем было прекрасно известно всем, имевшим хоть какое-то представление о высшем обществе Цинциннати.

Положение во всей этой атмосфере Лестера Кейна совершенно очевидно из приема, который был ему в данном конкретном случае оказан по возвращении. Как только он приехал с вокзала, куда прибыл ранним вечером, его сразу встретил пожилой слуга-ирландец, несший стражу у входной двери.

– Ах, мистер Кейн. Очень рад вашему возвращению. Позвольте пальто. Правда, правда, погода у нас замечательная. Да, да, и в семье все хорошо. Ваша сестра Эми с сыном только что уехали. Ваша матушка в своей комнате наверху. Да, да.

Старый слуга был столь рад снова видеть дома своего любимца, что потирал руки с видом пса, виляющего хвостом. Лестер жизнерадостно ему улыбнулся.

Он поднялся наверх. В комнате с видом на юго-восточную часть сада, отделанной в белых и золотых тонах, он застал за чтением свою мать, седовласую, однако полную сил и моложавую женщину. Когда открылась дверь, она подняла голову, отложила в сторону книгу и встала, чтобы его приветствовать.

– Вот вы где, матушка, – сказал он, обвив руками ее шею и поцеловав. – Как поживаете?

– Ах, Лестер, примерно так же, что и раньше. А ты сам?

– Отлично. Снова заехал к Брейсбриджам на несколько дней. Все равно нужно было остановиться в Кливленде, чтобы встретиться с Парсонсом. Все о вас спрашивали.

– Как Минни?

– Все по-прежнему. Не замечал, чтобы она менялась. Любит принимать гостей, как и всегда.

– Она сообразительная девушка, – заметила его мать, вспомнив миссис Брейсбридж девочкой в Цинциннати. – Всегда мне нравилась. Такая разумная.

– Можешь мне поверить, в этом она все такая же, – важно заявил Лестер. Миссис Брейсбридж нравилась ему за то, что он считал ее выраженной способностью к светской жизни. С которой она управлялась так, как мужчины управляются с бизнесом.

Мать еще некоторое время беседовала с ним о рутинных домашних событиях. Муж Имоджен отправляется в Сент-Луис по каким-то делам. Жена Роберта простудилась. Старик Цвингл, сторож на фабрике, проработавший на мистера Кейна сорок с лишним лет, умер. Муж будет на похоронах. Обычные семейные разговоры.

Выйдя от матери, чтобы направиться к себе в комнату, в коридоре он наткнулся на Луизу. Больше всего к ней сейчас подходил эпитет «эффектная» – она была одета в расшитое бисером платье из черного шелка, хорошо подогнанное по фигуре, а на шее сверкали рубины, удачно оттеняя ее смуглую кожу и черные волосы. Глаза тоже были черными и глядели пронзительно.

– А, вот и Лестер! – воскликнула она. – Давно приехал? Целовать осторожно! Я иду в гости и уже в полной готовности, вплоть до пудры на носу. Ах ты, медведь! – Лестер обхватил ее и отвесил основательный поцелуй. Сильные руки Луизы оттолкнули его прочь.

– Почти ничего и не стер, – усмехнулся он. – Всегда можешь добавить, у тебя пудреница с собой. Хотя и так уже многовато.

– Да ну тебя. Ты к Ноулзам сегодня идешь?

– А что у них такое?

– Будто сам не знаешь? У них большой праздник, совершеннолетие Мэри. Тебя там ждут. Не забыл, надеюсь?

– Я не обещал там быть, – возразил он с некоторой дерзостью. – Да и не пойду, пожалуй. Лучше спать пораньше лягу.

– Будет тебе, пойдем. Миссис Ноулз рассердится. В конце концов, она всегда хорошо к тебе относилась.

– Ну, может, и загляну, но попозже. Сейчас у меня нет настроения куда-то идти.

Он отправился к себе, чтобы переодеться к ужину.

Одной из традиций, которую в последние годы усвоило семейство Кейнов, была вот эта привычка переодеваться к ужину. У них так часто бывали гости, что это сделалось своего рода необходимостью, в частности, Луиза очень на том настаивала. Если у кого-то совсем не было настроения переодеваться, поужинать можно было в небольшой семейной столовой на первом этаже. Сегодня вечером, впрочем, ожидался Роберт, а также мистер и миссис Бернетт, старинные друзья родителей, так что Лестер решил одеться. Он знал, что и отец где-то дома, но не озаботился тем, чтобы его отыскать. Все его мысли были о последних двух днях в Кливленде и о том, когда он снова увидит Дженни.

Глава XVIII

Ужин, беседа с отцом, визит на празднество к Ноулзам еще больше подчеркнули для Лестера исключительный характер его домашней жизни, столь отличный по уровню от отношений, с которыми он столкнулся в Кливленде. Когда он, закончив туалет, спустился вниз, то застал отца за чтением в библиотеке – это вошло у пожилого джентльмена в привычку, если ужин запаздывал.

– Привет, Лестер, – сказал он, поднимая взгляд от газеты поверх очков и протягивая руку. – Откуда вернулся?

– Из Кливленда, – ответил сын, крепко пожимая отцовскую руку и улыбаясь.

– Роберт говорит, что ты и в Нью-Йорке побывал.

– Верно.

– Как там мой старый приятель Арнольд?

– Как обычно, – ответил Лестер. – Похоже, совсем не стареет.

– Да и с чего бы, – добродушно заметил Арчибальд, словно услышав комплимент своему собственному отменному здоровью. – Он всегда отличался умеренностью. Настоящий джентльмен.

Вслед за отцом Лестер прошел в гостиную, где они какое-то время перебирали любопытные светские и домашние новости, пока бой часов в зале не возвестил гостям на втором этаже, что настало время ужина.

Когда гости спустились, Лестер поприветствовал Роберта, Луизу и старинных друзей семьи. Также к ним запоздало присоединилась Эми, вернувшаяся объявить, что отправляется к Ноулзам вместе с Луизой. Эми жила совсем неподалеку на той же улице.

Лестер расположился в этой достойной компании с чувством изрядного комфорта. Ему нравилась домашняя атмосфера – мать, отец, сестры. Лестеру было приятно быть здесь, быть с ними рядом. Оттого он улыбался и был чрезвычайно добродушен.

Эми сообщила, что Леверинги во вторник устраивают бал, и спросила у брата, придет ли он.

– Ты ведь знаешь, что я не танцую, – сухо ответил Лестер. – Что мне там делать?

– Не танцуешь? Иными словами, не хочешь? Слишком обленился, чтобы двигаться. Если уж Роберт иной раз готов станцевать, думаю, и тебе стоит.

– Роберт куда легче меня на подъем, – беззаботно ответил Лестер.

– И вежливей, – вклинилась Луиза.

– Тебе видней, – сказал Лестер.

– Луиза, давай-ка не ссориться, – мудро заметил Роберт.

После ужина мужчины собрались в библиотеке, где Лестер немного обсудил с братом деловые вопросы. Приближалось время пересмотреть ряд контрактов. Он хотел знать, нет ли у Роберта предложений на этот счет. Луиза и Эми уже были готовы садиться в экипаж.

– Ты с нами? – спросила Луиза, просунув в дверь голову.

– Пожалуй, чуть попозже. Скажи им, что я буду.

– Летти Пейс про тебя вчера спрашивала, – сообщила Луиза, прежде чем уйти.

– Очень мило, – ответил Лестер. – Я ей весьма обязан.

– Она хорошая девушка, Лестер, – добавил отец, стоявший рядом у камина. – Хотел бы я, чтобы ты взял ее в жены и остепенился. Она будет тебе хорошей супругой.

– Она очаровательна, – подтвердила миссис Кейн.

– Что это, – поинтересовался Лестер шутливо, – заговор? Сами знаете, что матримониальные вопросы не сильно меня беспокоят.

– Еще как знаю, – полусерьезно подтвердила его мать. – Хотя лучше б наоборот.

Лестер переменил тему.

В десять вечера он отправился к Ноулзам, рассчитывая провести там пару минут. Это было одно из тех исключительно светских домовладений, что составляли внутренний круг Цинциннати. К которому, само собой, принадлежали и Кейны. Лестера приветствовали там весьма сердечно, о чем можно судить хотя бы по поведению хозяйки, воскликнувшей при виде его:

– Боже, Лестер Кейн! Здравствуйте, очень рада вас видеть. Я побаивалась, что вы не придете и Джордж очень расстроится. Он особо про вас спрашивал. Как поживаете?

– Да вы ж меня знаете, – беззаботно усмехнулся Лестер.

– Еще бы, сэр. Пора б вам уже озаботиться выбором жены, а то вы стремительно превращаетесь в старого холостяка.

– Наиболее интересный тип мужчин на свете, – возразил он. – Вот только не начинайте меня изводить матримониальными разговорами. Я успел их дома сполна наслушаться. Только что вырвался от целой толпы, которая хочет меня женить. Попробуйте ради разнообразия пожелать мне обойтись без женитьбы.

– Еще чего захотели, шалунишка! И не подумаю. Вот прямо сейчас – проходите внутрь и выбираете приличную девушку, чтобы сделать ей предложение. Даю вам полгода, иначе я сама ее для вас выберу.

– Эй, полегче! Дайте хотя бы лет десять. Приговаривать, так уж к длительному сроку.

– Шесть месяцев и ни дня больше, – сказала хозяйка, пропуская его внутрь.

Лестер с улыбкой вошел. Светская жизнь отчасти его забавляла. Ему доводилось встречать здесь интересных женщин и, что еще важней, интересных мужчин. Мужское общество ему нравилось. Он любил играть на бильярде и в покер, любил утиную охоту, верховую езду. Иногда попадались мужчины, разделявшие его увлечения, от них можно было услышать много занятного. Когда у него выпадало свободное время, что случалось не слишком часто, он предпочитал их компанию.

Однако сегодня по неизвестной причине он, похоже, был обречен на пытки матримониальными перспективами. Не успел Лестер отойти от миссис Ноулз, как его поймала за пуговицу миссис Уиндом, еще одна влиятельная светская матрона.

– Знаете, Лестер, – сказала она, – у меня для вас хорошие новости. Отойдем в сторонку, я все объясню подробней. Вы будете довольны.

– Что за новости? – с подозрением спросил он, подходя вместе с ней к окну.

– Я вам жену подыскала.

– Опять! – воскликнул он. – О господи!

– Отчего вы так себя ведете? Это не слишком вежливо, я бы даже сказала, грубо. Подумать только!

– Объяснять я отказываюсь, – утомленно отозвался он.

– В таком случае выслушайте, – продолжала миссис Уиндом, решив, что Лестер покорился судьбе. – Девушка ровно того сорта, что вы и сами бы выбрали. Милая, юная, симпатичная, умная – по сути, все добродетели разом. Просто прелесть!

– Вот и славно. – Лестер изобразил энтузиазм. – И кто же она?

– Имени я вам пока не скажу – лишь то, что она молода, красива, располагает собственным состоянием и вообще очаровательна. Посудите сами, не я ли ваш самый лучший друг?

– Ну, более-менее, – ответил он. – С такой комбинацией достоинств можно рассчитывать на определенную имитацию дружбы. И где же тело?

– Лестер Кейн! – воскликнула она. – Как вам только не стыдно? А теперь идемте, я вас представлю.

– Я ее знаю? – поинтересовался он.

– Нет. Только ее семейство. Она лишь прошлой осенью вышла в свет.

– Вы ведь не собираетесь оставить меня с глазу на глаз с шестнадцатилетней красоткой? – Лестер терпеть не мог неоперившуюся молодежь.

– Размечтались, сэр. За ее руку еще придется побороться. Сейчас же вам предстоит ее угадать из вон тех пятерых, у окна.

– Да ни за что. В борцовском трико я выгляжу нелепо, – сказал Лестер, поворачиваясь и вглядываясь. – Пять, – добавил он. – В покере это считается хорошей рукой. Надеюсь, богатую наследницу я все же распознаю.

– Внимательней, сэр, – скомандовала миссис Уиндом.

Он всмотрелся, потом вдруг повернулся к ней и с насмешливым огоньком в глазах уточнил:

– Так говорите, наследница?

– Именно так.

– Тогда не сомневайтесь, – весело заметил он. – К наследницам меня, что называется, магнитом тянет. С закрытыми глазами могу определить. Следовательно… вон та, с эгреткой в волосах.

– Верно! – воскликнула его проводница. И добавила, чуть повысив от возбуждения голос: – Кажется, я подобрала вам пару.

– Давайте ее сюда, – протянул он руку. – У меня сбился каблук.

Она глянула на него с озадаченной искоркой в глазах.

– Теперь ждите здесь, пока я не вернусь, – приказала она. – Я быстро.

– Прямо на этом месте?

– На этом самом месте.

– Уместно ли это?

– Лестер Кейн, не говорите глупостей! Просто ждите.

Она заторопилась прочь, а он двинулся в противоположном направлении и, поболтав еще с одной дамой, вернулся и застал миссис Уиндом в крайнем нетерпении.

– Жизнью клянусь, – воскликнула та, – она тоже проявила к вам интерес. Идемте со мной, я вас представлю.

– С удовольствием.

– И после этого вы с ней побеседуете.

– Да кто вы такая будете? – поинтересовался он. – Уж не брачный ли агент?

– Как вам только не стыдно? Если вам другая жена нужна, этой вы не получите.

– Клянусь небесами… – начал он было, но тут они приблизились к означенной юной леди, так что Лестер оборвал тираду и поклонился. – Я как раз говорил ей, сколь признателен за то, что она привела меня к вам и предоставила мне удовольствие быть представленным.

Юная леди, один из тех амбициозных цветков, что в последнее время в изобилии расцвели на просторах нашей страны, с румянцем оттенка розовых роз, невинная той невинностью, которую обучили себя оборонять и которая полна желания, не знающего, как заполучить желаемое, подчеркнуто модная не только в одежде, но и в идеях, подняла на него глаза – не звезды, но всего лишь зеркала – и улыбнулась.

– Похоже, эта дама и правда всем сердцем обо мне заботится, – беззаботно добавил он.

– Это как? – спросила юная дебютантка, чуть прикусив алую губу белыми зубками.

Лестер пристально посмотрел на нее, пытаясь разглядеть интеллект – к подобным взглядам он последнее время склонялся все чаще, – но нашел лишь кокетливую пустоту, за которой, согласно приобретенному им за годы опыту, скрывалось разве что немного расчета увлечь собеседника. И почти сразу захотел поскорей от нее отделаться.

– Будь вы, подобно вашему покорному слуге, закоренелым холостяком, успевшим набрать веса больше, чем мозгов, вы бы оценили, сколь добрую услугу она мне оказала, – продолжал он все тем же шутливым тоном. – Истинного холостяка хлебом не корми, дай познакомиться с молоденькой девушкой.

Тут он свернул на тропу более или менее обычной, пересыпанной комплиментами болтовни, на которую его собеседница отвечала без затруднений; Лестер же, однако, обнаружил, что качество его речей оставляет, пожалуй что, желать лучшего, и в очередной раз почувствовал, что интересы молодежи его мало трогают. Когда он уже начал беспокоиться, что улизнуть будет непросто, на помощь ему пришел другой приятель-холостяк, помоложе. Он немедленно вышел из гостиной и прошел наверх, в бильярдную, чтобы покурить в тишине.

Подобное больше невозможно переносить, сказал он себе. Что за скука. Такая незрелость. Зря он в это ввязался. Мысли его тем временем вернулись к Дженни и к ее непонятному «Ах, нет, нет!». Вот кто его привлекал! Вот женственность, достойная внимания. Без излишней утонченности, не ищущая для себя выгоды, не расставленная кем-то наблюдательным западня на дороге у мужчины – нет, просто милая девушка, милая подобно цветку, за которым, похоже, никто не наблюдает. Этим вечером у себя в комнате он написал письмо, проставив на нем дату неделей позже, поскольку не хотел выглядеть слишком поспешным и в любом случае не мог уехать из Цинциннати в ближайшие две недели.

«Моя дорогая Дженни,

Хотя за всю неделю вы не получили от меня ни весточки, я о вас не забыл – можете мне поверить. Не оставил ли я о себе дурного впечатления? Я постараюсь его исправить, поскольку люблю вас, моя маленькая – честное слово. Цветок у меня на столе мне о вас напоминает – он белый, нежный, прекрасный. Совсем как вы, память о которой всегда со мной. Вы – средоточие всего, что мне кажется прекрасным. И в вашей власти усыпать мой путь цветами, если вы только пожелаете.

Однако я хотел бы сообщить, что прибываю в Кливленд восемнадцатого и ожидаю возможности вас увидеть. Я приезжаю в четверг вечером и хотел бы встретиться с вами в полдень пятницы в дамском зале „Дорнтона“. Придете? Мы могли бы пообедать вместе.

Поймите, я уважаю вашу просьбу не приходить к вам домой. (И не приду – с одним условием.) Но для доброй дружбы расставания – большая опасность. Напишите мне, что вы приходите. Судите сами, я всецело рассчитываю на вашу щедрость. Но отказа принять не могу, уж точно не сейчас.

Со словами любви,

Лестер Кейн»

Он заклеил конверт и надписал адрес. «В своем роде это замечательная девушка, – подумал он. – Право слово, замечательная».

Глава XIX

Письмо, пришедшее после недели молчания, когда Дженни имела возможность все хорошенько обдумать, помогло ей собрать воедино мысли и чувства не только по отношению к Лестеру, но и к своему дому, своей дочери, себе самой, и стремительно по ним пробежаться, чтобы немедленно принять решение и отправить ответ. Каковы в действительности ее чувства к этому джентльмену? Что она собирается сказать и сделать? И в самом ли деле хочет отвечать на письмо? Да и сможет ли? Но если да, что ей следует написать и как себя вести, чтобы не оскорбить отца, не навредить семье и не подвергнуть риску будущее дочки? До сей поры все ее поступки, включая даже самопожертвование ради Баса в Коламбусе, по сути, касались лишь ее самой. Теперь же, как это ни странно звучит, от них зависело благополучие целой семьи, и Дженни чувствовала, что серьезное внимание со стороны такого высокопоставленного мужчины, как Лестер, не может не привести к трудностям для всех, хотя и не могла сказать, каким именно.

Объяснение в любви, заключенное в письме Лестера, требовало признания и от нее. Она задумалась, не лучше ли будет все объяснить в ответном послании. Она говорила ему, что не хочет поступать неправильно. Может, нужно сообщить про ребенка и упросить больше с ней не видеться? Но послушается ли он? Сомнительно. Оставит ли ее в покое, если она ему откажет? Не исключено. А она сама того хочет?

Необходимость признаться была ей болезненна. Она колебалась, уже начала писать письмо с попыткой все объяснить, потом разорвала его.

Дженни была не уверена и постоянно меняла решения, ее сознание находилось в идеальном равновесии между противоборствующими эмоциями; казалось, обязано произойти нечто, способное лечь на чашу весов и заставить ее принять одну из сторон. Когда она уже была готова написать правду, на волю вырывался неуправляемый поток стыда и смывал всю решимость. Когда она решала не писать и не встречаться, то вздрагивала от подозрения, что он наверняка придет за ней сюда, возможно, прямо в дом. Он ведь такой решительный.

Событием, которое в известном смысле помогло ей разрешить затруднения, пусть и не так, как она намеревалась, послужил внезапный приезд отца, получившего серьезную травму на стеклодувной фабрике в Янгстауне, где он работал.

Письмо от Герхардта пришло вечером среды во второй половине августа. В этот день они получали от него еженедельный перевод, но на этот раз вместо обычного отеческого письма, описывающего по-немецки его дела, и приложенных к нему пяти долларов прибыло сообщение, написанное чужой рукой. В нем Герхардт объяснял, что всего днем раньше, случайно опрокинув ковш с расплавленным стеклом, сильно обжег обе руки и что будет дома уже на следующее утро. Подробностей ожога письмо не приводило, но можно было догадаться, что дело плохо.

– Что же это такое! – воскликнул Уильям, разинувший от неожиданности рот.

– Бедный папа! – У Вероники в глазах стояли слезы.

Миссис Герхардт опустилась на стул, сцепила на коленях руки и уставилась в пол. Все было слишком страшно, чтобы помочь горю слезами, и вскоре, бледная и оцепеневшая, она поднялась на ноги.

– И что нам теперь делать? – испуганно вопрошала она, обращаясь к себе самой. Вероятность того, что Герхардт на всю жизнь останется инвалидом, наводила на мысль о такой веренице трудностей, что у нее не хватало храбрости о них думать.

Бас вернулся домой в полседьмого, Дженни – в восемь. Первый из них выслушал вести с изумленным выражением лица. Бас был из тех, чьи эмоции трудно вывести из равновесия, если несчастье не постигло его самого.

– Ого! Нехорошо вышло, верно? – отозвался он. – В письме сказано, насколько сильный ожог?

– Нет, – отвечала миссис Герхардт.

– Ну, тогда и волноваться рано, – сказал Бас, увидев на ее лице выражение заботы и беспокойства. – Этим не поможешь. Как-нибудь выкарабкаемся. На твоем месте я бы не переживал.

Истина заключалась в том, что не переживать ему помогала совершенно отличная от матери натура. Жизнь не лежала у него на плечах тяжким грузом. Заботы о ком-то он не понимал вообще. Его мозг не был способен вместить все значение и всю тяжесть такого оборота событий.

– Знаю, – произнесла миссис Герхардт, пытаясь вернуть самообладание. – Но ничего не могу поделать. Подумать только, все как раз начало обустраиваться, и тут новая напасть. Иногда кажется, что на нас проклятие лежит. Сплошное невезение.

Когда пришла Дженни, мать инстинктивно попыталась найти в ней поддержку как в единственной надежде.

– Что случилось, мама? – спросила Дженни, стоило ей открыть дверь и увидеть материнское лицо. – Отчего ты плакала?

Миссис Герхардт лишь взглянула на нее и отвела глаза в сторону.

– Папа руки обжег, – со значением сказал Бас. – Завтра приедет.

Дженни обернулась и уставилась на него.

– Руки! – воскликнула она.

– Да, – подтвердил Бас.

– Как?

– Горшок со стеклом опрокинулся.

Дженни посмотрела на него, на мать, и ее взгляд затуманился от слез. Она инстинктивно подошла поближе к матери и обвила ее рукой.

– Не нужно плакать, мама, – сказала она, сама едва держа себя в руках. – Не переживай. Знаю, что ты сейчас чувствуешь, но мы справимся. Не плачь. – Тут ее собственные губы против воли начали кривиться, и она какое-то время боролась с собой, прежде чем смогла воспользоваться собственной храбростью, чтобы помочь остальным.

Эта новость, полученная почти одновременно с письмом Лестера, произвела на нее заметное психологическое воздействие. Невольно в сознании вырисовалась связь между событиями – расплывчатая, в некотором роде, как ей казалось, необоснованная, но очень устойчивая. Что там насчет денег, которые предлагал Лестер? А насчет его изъявления любви? В его страсти, его личности, его желании помочь, его энтузиазме ей виделось то же самое, что руководило Брандером, когда он вызволял Баса из тюрьмы. Обречена ли она на повторную жертву? И какая теперь разница? Разве ее жизнь уже не разрушена? Пока она думала обо всем этом, мать сидела рядом, измученная, расстроенная, уставшая от жизни. Какая жалость, подумала она, что матери постоянно приходится страдать. Разве не обидно, что она никогда не была по-настоящему счастлива?

– Я бы так не расстраивалась, – сказала Дженни чуть погодя. – Может, ожоги не такие сильные, как мы решили. В письме сказано, что он приезжает завтра утром?

– Да, – подтвердила миссис Герхардт, понемногу приходя в себя.

С этого момента они говорили уже тише, и постепенно, когда подробности оказались исчерпаны, в доме воцарилось подобие немого спокойствия.

– Кому-то из нас нужно будет утром встретить его с поезда, – обратилась Дженни к Басу. – Я пойду. Надеюсь, миссис Брейсбридж не рассердится.

– Нет, – мрачно ответил Бас, – тебе нельзя. Я могу встретить.

Новый удар судьбы огорчил и его, что было видно по лицу.

Они обсудили возможные варианты. Потом Дженни с матерью уложили детей спать, а сами сели в кухне, чтобы поговорить еще.

– Не знаю, что теперь с нами будет, – сказала в конце концов миссис Герхардт, совершенно измученная мыслями о финансовых осложнениях, порожденных очередной бедой. Она выглядела совсем слабой и беспомощной, будто была для фортуны и возраста лишь бездушным инструментом, будто все ее надежды медленно рассыпались в золу, и Дженни с трудом могла удержаться от слез. Она знала, о чем всегда мечтала ее мать, как тяжко ради этого трудилась, как всю себя износила – и, выходит, напрасно.

– Не переживай, мама, дорогая моя, – откликнулась Дженни с огромной решимостью в сердце. Мир так велик. Он преисполнен легкости и покоя, которые другим отмеряют щедрой рукой. Конечно, конечно же, несчастье не может быть слишком безжалостным, и у них все наладится.

Она села рядом с матерью, а будущее приближалось к ним зловещей и чуть ли не ясно слышимой поступью.

– Как ты думаешь, что с нами теперь будет? – повторила ее мать, перед глазами которой рассыпались в прах розовые мечты о новой жизни в Кливленде.

– Да ничего, – ответила Дженни, которая ясно все видела и знала, что можно сделать, – все будет в порядке. Я бы на твоем месте не беспокоилась. Все наладится. Все у нас получится.

Она прямо сейчас осознала, что судьба переложила всю тяжесть ситуации на нее.

Прибытие Герхардта лишь усилило ее убежденность. Он оказался дома уже назавтра, и Бас, встречавший его на вокзале, сильно обеспокоился тем, что увидел. Герхардт выглядел очень бледным и, видимо, перенес сильную боль. У него слегка ввалились щеки, а костистый профиль выглядел исхудавшим. Руки были обмотаны толстым слоем бинтов, и он являл собой столь законченную картину осмысленного страдания, что многие останавливались, чтобы взглянуть еще раз.

– Право слово, – сказал он Басу, – обжегся по первое число. Думал уже, что и не вытерплю. Так больно было! Так больно! Право слово, никогда не забуду.

Затем он пересказал подробности происшествия и добавил, что не уверен, сможет ли когда-то еще пользоваться руками. Большой палец на правой руке и два пальца на левой обгорели до кости. У них пришлось ампутировать первую фалангу, большой палец еще есть надежда спасти, но велик риск, что к рукам не вернется подвижность.

– Право слово, – продолжал Герхардт, – все именно тогда, когда позарез нужны деньги. Так некстати! Так некстати!

И он скорбно покачал головой.

Бас пытался его подбодрить, хотя и сам прекрасно понимал всю тяжесть ситуации. Складывалось все ужасно, и он не знал, что делать.

Когда они добрались до дома и миссис Герхардт открыла им дверь, старый рабочий, увидев крайнюю степень ее сочувствия, заплакал. Всплакнула и миссис Герхардт. Даже Бас на секунду-другую утратил над собой контроль, но быстро пришел в себя. Другие дети тоже рыдали, пока Бас не скомандовал им прекратить.

– Хватит вам плакать, – сказал он бодрым тоном. – Слезами все равно не поможешь. И вообще, все не так плохо. Ты скоро выздоровеешь. Мы справимся.

Слова Баса на время произвели утешающее воздействие, к миссис Герхардт с приездом мужа также вернулось присутствие духа. Да, у него перевязаны руки, но уже тот факт, что он способен ходить и больше никак не пострадал, внушал надежды. Может статься, с руками еще не все потеряно. Если бы не вопрос, на что им всем теперь жить, она бы сильно не переживала, хотя, конечно, любые травмы мужа ее очень печалили.

Когда вечером домой вернулась Дженни, она хотела бы подойти поближе к попавшему в беду отцу и принести к его ногам свои любовь и поддержку, но трепетала при одной мысли, что он снова будет к ней холоден.

Беспокоился и сам Герхардт. Он так и не пришел в себя окончательно после стыда, который навлекла на него дочь. То обстоятельство, что ее приняли обратно в семью, что она сейчас здесь и ведет честный образ жизни, он был абсолютно готов принять и даже хотел положить на чашу весов, при этом его собственный приговор относительно того, что она заслужила своим поступком, неким образом удерживал его от личного с ней контакта во время предыдущего приезда. Теперь он пытался придумать какой-то способ мирно жить с ней под одной крышей. Ему хотелось быть к ней добрым, однако чувства его представляли собой совершенную путаницу, и он не понимал, что делать.

Дженни вошла и, переполненная могучим чувством любви и жалости, приблизилась к нему.

– Папа, – выговорила она.

Герхардт казался озадаченным и попытался произнести что-то приличествующее случаю, но безуспешно. На него словно ураганом обрушились все хитросплетения ситуации – его собственная беспомощность, сочувствие дочери к его состоянию, его ответ на ее любовь, благодарность ей за слезы, – так что он снова упал духом и беспомощно заплакал.

– Прости меня, папа, – умоляла она. – Мне так жаль. Ах, как мне жаль!

Он не пытался поднять на нее взгляда, но в водовороте чувств, вызванных встречей, решил, что может ее простить – и простил.

– Я за тебя молился, – сказал он надтреснутым голосом. – Все хорошо.

Когда он успокоился, то опять почувствовал стыд одновременно с облегчением, что смог ответить на ее единственную просьбу, пусть и кратко. Дженни, больше ничего не сказав, ушла в кухню, но с этого момента, пусть они и не сблизились как прежде, Герхардт старался полностью ее не игнорировать, а Дженни – вести себя с подобающей дочери простотой и любовью.

Пока их отношения постепенно восстанавливались, во весь рост встала проблема физического выживания. Бас в эти трудные дни стал отдавать из своего заработка больше, но не чувствовал обязанности делиться последним, так что из скромной суммы в одиннадцать долларов в неделю пришлось из последних сил выкраивать достаточно на аренду, пищу и уголь, не говоря уже о прочих расходах, которые как раз сейчас ощутимо возросли. Герхардту нужно было каждый день являться к доктору на перевязку. Джорджу требовалась новая обувь. Семейный бюджет уменьшился на пять долларов в неделю – тех, что вкладывал Герхардт. Выбор перед ними имелся лишь один: найти еще какой-то источник денег, иначе семейству придется просить в долг и снова испытать муки нужды. У Дженни в голове оформилась вполне определенная мысль.

На письмо Лестера она так и не ответила. Дата его возвращения приближалась. Написать ему? Он мог бы помочь. Разве он не пытался навязать ей деньги? После длительных размышлений она решила, что написать нужно, и в результате отправила ему кратчайшую записку. Она встретится с ним, как он просит. Только не нужно приходить к ней домой. Отправив письмо, Дженни с определенным душевным беспокойством стала ожидать назначенного дня.

Глава XX

Судьбоносная пятница настала, и душевное беспокойство Дженни возросло в энной степени. На нее давила необходимость, даже трагичность поступка; она была сама не своя и утром занималась своим туалетом с ощущением усталости, в последнее время ей не свойственной. В голове у нее вертелись возможные предлоги, чтобы отпроситься у миссис Брейсбридж; как она объяснит матери свое поведение, сделав то, что собирается сделать; что она рано или поздно скажет, вернее, солжет, отцу – все то множество разнообразных осложнений, которое теперь воспоследует. Но выбора нет, думала она. Ее жизнь и так разрушена. К чему сопротивляться? Если она сможет сделать счастливой свою семью, дать Весте хорошее образование, скрыть истинную природу случившегося с ней раньше, не рассказывать про Весту – если, если, – что ж, и прежде случалось, что богатые мужчины женились на бедных девушках. Лестер к ней очень добр, она ему нравится. В семь утра она пошла к миссис Брейсбридж, в одиннадцать отпросилась у нее, чтобы помочь матери, и, покинув особняк, направилась в отель.

Лестер же, которому пришлось выехать из Цинциннати на несколько дней раньше запланированного, ее письма, содержимое которого весьма бы его обрадовало, получить не успел и приехал в Кливленд, сильно обеспокоенный ее холодностью. Он шагал через широкую живописную площадь, совершенно не радуясь тому, что вернулся на место своей прошлой удачи и что Дженни пробудила в нем истинный к себе интерес. Он вспоминал наиболее заметные черты ее лица и поведения, но не как очаровательные подробности, обещающие ему немедленное удовольствие. Она не написала. Этого было достаточно, чтобы почувствовать – его маленькое приключение окончено.

Добравшись до отеля и обнаружив, что записки для него нет и там, он временно оставил мысли о ней, такое неудовольствие ему причинило ощущение поражения. Он был не из тех, на кого легко влияют любовные чувства, но сегодня вечером впал в депрессию и с мрачным видом поднялся к себе в номер, чтобы переменить одежду. После ужина Лестер принялся топить неудовлетворенность в дружеском бильярдном состязании и не расставался со своими приятелями до тех пор, пока ему слегка не полегчало. Проснувшись на следующее утро, он уже подумывал махнуть на все рукой, однако час проходил за часом, время назначенной встречи близилось, и он решил, что будет разумно все же заглянуть в зал. А вдруг придет? Соответственно, уже за четверть часа до полудня он спустился вниз. Какова же была его радость, когда он ее увидел – бледную, сидящую в кресле и безрадостно ожидающую, к чему приведет ее вынужденное согласие. Он стремительно подошел к ней с довольной улыбкой на лице.

– Так вы все-таки пришли, – произнес он с видом человека, сперва потерявшего, а потом вновь нашедшего нечто ценное. – И отчего же вы мне не написали? По вашему молчанию я подумал было, что вы решили не приходить.

– Я написала, – отозвалась Дженни.

– Куда?

– На адрес, что вы мне дали. Три дня назад.

– Тогда понятно. Письмо запоздало. Вам стоило написать раньше. Как ваши дела?

– Ах, все в порядке, – отвечала она.

– По вам не скажешь, – возразил он. – Вы выглядите обеспокоенной. Что случилось, Дженни? Надеюсь, дома все хорошо?

Вопрос пришелся кстати. Он и сам не знал, почему задал именно его. Однако вопрос этот распахнул дверь для того, что она хотела сказать.

– Отец болен.

– Что с ним?

– Обжег обе руки на стеклодувной фабрике. Мы очень беспокоимся. Похоже, он больше не сможет работать.

Она прервалась, по ее лицу было ясно, что она сильно переживает, и он отчетливо понял, как ей сейчас тяжко.

– Это очень печально, – сказал Лестер. – Честное слово, очень. Когда все случилось?

– Ах, уже почти три недели назад.

– Честное слово, печально. Но давайте пообедаем. Я хочу с вами поговорить. Мне с самого отъезда не терпится получше понять ваши семейные обстоятельства.

Проведя ее в обеденный зал, Лестер выбрал столик в стороне от других. Он попытался отвлечь мысли Дженни, предлагая блюда, которые могли бы ей понравиться, но, обнаружив, что ей сейчас не до того, самостоятельно выбрал меню. Потом ободряюще повернулся к Дженни.

– Итак, – произнес он, – я хотел бы, чтобы вы рассказали мне все про свою семью. В прошлый раз я кое-что узнал, но хочу разобраться во всем. Вы сказали тогда, что отец ваш по профессии стеклодув. Очевидно, теперь он выполнять эту работу не может.

– Да, – подтвердила она.

– Сколько всего детей?

– Шесть.

– Старшая вы?

– Нет, мой брат Себастьян, ему двадцать два.

– Чем он занимается?

– Он продавец в табачной лавке.

– Вы знаете, сколько он там получает?

– Кажется, двенадцать долларов, – сказала она задумчиво.

– А другие дети?

– Марта, Уильям и Вероника пока не работают, они слишком малы. Мой брат Джордж – рассыльный в универмаге Вильсона. Ему платят три с половиной доллара.

Лестер быстро произвел в уме вычисления.

– А вы сколько зарабатываете?

– Четыре.

Он остановился, чтобы суммировать все то, на что им приходится жить.

– Сколько вы платите за аренду?

– Двенадцать долларов.

– А сколько лет вашей матери?

– Уже почти пятьдесят.

Он задумался, вращая в руке вилку вперед-назад.

– Сказать вам всю правду, Дженни, я подозревал что-то подобное, – произнес он наконец. – Я много про вас думал. А теперь знаю. Решение у ваших проблем лишь одно, и оно не столь уж плохое, если вы готовы мне поверить.

Лестер сделал паузу, ожидая расспросов, но их не последовало. Ее мысли были слишком заняты ее собственными трудностями.

– Вам что же, не интересно? – спросил он.

– Интересно, – механически ответила она.

– Это решение – я. Позвольте мне вам помочь. Как я и хотел в прошлый раз. Чего-то такого я и ожидал. Но теперь вам нельзя отказываться, вы меня слышите?

– Я тогда думала, что не могу согласиться, – просто откликнулась Дженни.

– Понимаю, что вы думали, – сказал он. – Но это теперь в прошлом. Я собираюсь помочь вашей семье. И прямо сейчас, пока не забыл.

Он достал бумажник и извлек оттуда несколько купюр по десять и двадцать долларов – двести пятьдесят долларов в общей сложности.

– Я хочу, чтобы вы это взяли. И это лишь начало. Я прослежу, чтобы ваша семья больше не нуждалась. Подставляйте руку.

– Ах, нет, – проговорила она, – это слишком много. Я столько не возьму.

– Возьмете, – возразил Лестер, – не нужно спорить. Вот, давайте руку.

Повинуясь требованию в его глазах, она подставила ладонь, и он сомкнул ее пальцы на купюрах.

– Возьмите, дорогая. Эти деньги не имеют ко всему остальному между нами никакого отношения. Я люблю вас, моя девочка. Я не позволю вам страдать. Ни вам, ни кому-либо из ваших.

В ее глазах отразилась немая благодарность, она прикусила губу.

– Не знаю, как вас благодарить.

– Благодарить не нужно. Поверьте, это я вам сейчас благодарен.

Он замолчал, чтобы взглянуть на нее, весь захваченный ее красотой. Она же глядела в стол, ожидая, что последует дальше.

– Ну а теперь расскажите мне, – начал Лестер после паузы, – что вы обо мне все это время думали. Что-нибудь благожелательное? Что до меня, я думал только о вас.

– Я… – Она уже открыла рот, но прервалась.

– Ну, вы… что?

– Я не знаю, что мне думать, – сказала Дженни спустя какое-то время. – Моя семья не хотела бы, чтобы я поступала неправильно. В противном случае я не смогу оставаться дома. Вы не представляете, как страшен мой отец в гневе. Узнав, он не позволит мне остаться. Я не понимаю, что могла бы сделать, не покинув дом. – Она потерянно смотрела на скатерть, а он глядел на нее, сочувственно обдумывая ее затруднения.

– Не хотите ли вы бросить нынешнюю работу и сидеть дома? – спросил он. – Так у вас днем будет свободное время.

– Это невозможно, – ответила она. – Папа не разрешит. Он знает, что я должна работать.

– Тоже верно, – заметил он. – Но вы так мало сейчас зарабатываете. Бог мой! Четыре доллара в неделю! Я с радостью давал бы вам в пятьдесят раз больше, знай я, что у вас будет возможность распорядиться такими деньгами. – Он незаметно для себя перебирал пальцами край скатерти.

– Не будет, – подтвердила она. – Я с этими-то не знаю, что делать. Меня заподозрят. Нужно будет признаться маме.

По тому, как она это произнесла, он решил, что между дочерью и матерью существует некоторая эмоциональная связь, которая позволила бы подобное признание. Он не был жестким человеком, мысль его тронула. Однако и отказываться от своей цели не собирался.

– Насколько я вижу, есть лишь один способ что-то предпринять на этот счет, – начал Лестер очень мягко после небольшой паузы. – Нынешняя работа вам не подходит. Так вы в жизни ничего не добьетесь. Откажитесь от работы и поезжайте со мной в Нью-Йорк, я о вас должным образом позабочусь. Я вас люблю и хочу быть с вами. Что до вашей семьи, беспокоиться о ней вам больше не придется. Вы сможете выбрать для них приличный дом и обставить его по своему вкусу. Как вам такое?

Он остановился, а Дженни, которую это предложение помощи одновременно шокировало и влекло, словно песнь сирены, мысленно оценивала его по отношению к своей матери. Всю свою жизнь миссис Герхардт говорила именно об этом – о приличном доме. Как она была бы счастлива, будь у них приличный дом, побольше размером, с добротной мебелью и деревьями во дворе. В таком доме они избавятся от заботы об аренде, от невыразительности дешевой мебели, от несчастья бедности. Она им поможет, и мать ее наконец перестанет переживать.

Пока она колебалась, Лестер внимательно следил за ее настроением и понял, какую силу привел сейчас в движение. У него получилось. Если ее чем-то и можно поколебать, то именно таким предложением. Он еще чуть подождал и спросил:

– Ну как, вы мне позволите?

– Было бы замечательно, – отвечала она, – но сейчас никак не выйдет. Я не могу уехать из дома. Папа захочет знать, куда я направляюсь. А я не знаю, что ему сказать.

– Что мешает вам сделать вид, будто вы едете в Нью-Йорк вместе с миссис Брейсбридж? – предложил он. – Тут-то возражений не должно последовать, верно?

– Только если они ничего не узнают. – Глаза Дженни округлились от изумления. Такая возможность ей даже в голову не приходила. – Но вдруг они…

– Не узнают, – уверенно сказал он. – Они ведь не следят за миссис Брейсбридж. Дамы часто берут с собой прислугу в долгие поездки. Просто скажите им, что вас позвали ехать – что вам нужно ехать – и поезжайте!

– Думаете, у меня получится? – спросила она.

– Конечно. Что тут такого?

Она задумалась, и ей действительно показалось, что ничего странного тут нет. Миссис Брейсбридж, вполне возможно, именно так раньше и поступала. Но было кое-что еще. Взглянув на Лестера, она осознала, что подобные с ним отношения означают еще одно материнство. Еще одна трагедия родов в столь же тяжелых условиях, если только все не удастся организовать совсем по-другому. Дома это будет невозможно. Она не могла заставить себя рассказать ему про Весту, но сейчас это необходимо. Или она что-то сделает, или уехать не получится. Будет невозможно.

– Я… – выговорила она первое слово своей фразы и запнулась.

– Да, – сказал он. – Вы… что?

– Я… – Она снова остановилась.

Лестеру в ней это так нравилось. Он обожал ее милые неуверенные губы.

– Ну так что же, Дженни? – попытался прийти он на помощь. – Вы такая сладкая. Отчего вы не говорите?

Ее ладони лежали на столе. Он вытянул руку и накрыл их своей загорелой ладонью.

– Я не могу… позволить себе ребенка, – выговорила она наконец и опустила глаза.

Он посмотрел на нее, и очарование ее искренности, ее врожденное приличие перед лицом необычных и непреодолимых обстоятельств, простое, без эмоций признание жизненных фактов подняли его уважение к Дженни еще выше, чем прежде.

– Вы замечательная девушка, Дженни, – сказал он. – Просто чудесная. Не переживайте из-за этого, не нужно. Я разбираюсь во многих вещах, а вы пока нет. Но все можно устроить. Вам не придется рожать ребенка, если вы сами того не захотите. Я же этого от вас не хочу.

Он остановился, а она вновь подняла взгляд – изумленный и несколько пристыженный. Она даже не знала, что так можно.

Лестер прочитал в ее лице вопрос.

– Именно так, – подтвердил он. – Вы ведь мне верите? Вы ведь понимаете, что уж я-то знаю?

– Да, – выговорила она.

– Так оно и есть. Но даже забеременей вы, я бы не допустил для вас никаких неприятностей. Я увез бы вас отсюда. Переживать не о чем. Вот только я сам не хочу детей. В данный момент меня подобная идея не радует. Я бы подождал. Но ничего и не будет, не беспокойтесь. Вы ведь мне верите?

– Да, – ответила она. Она все еще отчасти сомневалась в том, что он именно такое знает и как может быть столь уверенным, но он не позаботился о дальнейших объяснениях.

– Послушайте, Дженни, – продолжил он после паузы. – Я ведь вам нравлюсь, верно? И вы не думаете, что я стал бы сидеть тут и вас упрашивать, если бы вы мне не нравились? Я по вам с ума схожу, в самом буквальном смысле. Вы меня как вино пьяните. Я хочу, чтобы вы уехали со мной. И побыстрей. Я понимаю, как сложно будет все утрясти с семьей, но вы справитесь. Поезжайте со мной в Нью-Йорк. Дальнейшее решим потом. Я познакомлюсь с вашей семьей. Мы сделаем вид, что я за вами ухаживаю, или как вы решите, но сейчас – поехали.

– Вы ведь не хотите сказать, что прямо сейчас? – вздрогнула она.

– Хочу. По возможности завтра. Самое крайнее – в понедельник. Вы сможете все устроить. Послушайте, если бы вас позвала с собой миссис Брейсбридж, вы бы уехали немедленно, и никто бы ничего такого не подумал. Разве не так?

– Да, – ответила она.

– В таком случае, отчего не сейчас?

– Убедительную ложь не так легко сочинить, – задумчиво сказала Дженни.

– Я знаю, но у вас получится. Едем?

– Отчего бы вам немного не обождать, – взмолилась она. – Все вышло так внезапно. Мне страшно.

– Ни единого лишнего дня не смогу выдержать, моя дорогая. Разве вы не видите, что я сейчас чувствую? Посмотрите на меня. Взгляните мне в глаза. Так мы едем?

– Да, – ответила она печально и все же с ноткой любовного трепета, – едем.

Глава XXI

Организовать столь внезапный отъезд оказалось не так сложно, как можно было подумать. Дженни предложила рассказать матери всю правду, а отцу не говорить ничего, помимо того, что она будет сопровождать миссис Брейсбридж по ее распоряжению. Возможно, он станет задавать вопросы, но с чего ему сомневаться? Повода не будет. В этом Лестер ее убедил. Однако, прежде чем вернуться домой, она вместе с Лестером отправилась в универмаг, где обзавелась дорожным сундуком, чемоданом для одежды, дорожным костюмом и шляпкой – в выборе последней ею руководил взыскательный вкус ее возлюбленного, хотя и у самой Дженни вкус был хорош. Лестер очень гордился своей победой и хотел, чтобы Дженни выглядела как можно лучше, но осознавал, что слишком много здесь покупать не стоит.

– Когда мы приедем в Нью-Йорк, я еще кое-что вам добуду, – пообещал он. – Сами увидите, как тогда будете выглядеть.

Он распорядился, чтобы все покупки упаковали в сундук и доставили к нему в отель. Потом договорился с Дженни, что она придет туда в понедельник и переоденется в дорогу. Отъезд планировался после обеда.

Дженни была вне себя от беспокойства – ей предстояло все рассказать матери, отпроситься у миссис Брейсбридж, сделать так, чтобы никто из семьи не провожал ее к поезду, и, наконец, объявить об отъезде отцу, но в конечном итоге все прошло довольно гладко. Она также переживала из-за Весты и того, как происходящее повлияет на нее, однако после признания матери, которое из всего оказалось наиболее сложным, поняла, что это можно устроить.

Когда Дженни вернулась домой, миссис Герхардт, бывшая в кухне, встретила ее обычным заботливым приветствием:

– Ты что, много работала? Выглядишь усталой.

– Нет, – ответила она, – я не устала. Дело не в этом. Просто мне нелегко.

– А что случилось?

– Ах, мама, я должна тебе кое-что рассказать, но это так сложно. – Она замолчала, вопросительно взглянула на мать и отвела глаза в сторону.

– Да что такое случилось-то? – забеспокоилась мать. В последнее время так много всего произошло, что она только и ждала еще больших осложнений. – Ты что, своего места лишилась?

– Нет, – ответила Дженни, с усилием сохраняя свой мысленный настрой, – но я сама собираюсь от него отказаться.

– О нет! – воскликнула мать. – Но почему?

– Я еду в Нью-Йорк.

Мать вытаращила глаза.

– И давно ты это решила?

– Сегодня, – тихо ответила Дженни.

– Ты ведь это сейчас не серьезно? – Миссис Герхардт не отрывала от нее взгляда.

– Серьезно, мама. Послушай. Я должна кое-что тебе сказать. Ты знаешь, какие мы бедные. Нам уже никак не выкарабкаться. Но я встретила того, кто готов нам помочь. Он говорит, что любит меня, и хочет, чтобы в понедельник я уехала с ним в Нью-Йорк. Я решила ехать.

– Ах, Дженни! Нет, конечно! Ты ведь ничего такого не сделаешь после того, что было раньше. Подумай об отце!

– Послушай, мама, – продолжала Дженни. – Пожалуйста, дай мне сперва сказать. Я все обдумала. Так и правда будет лучше. Он хороший человек, я это знаю. У него много денег. И я думаю, что он меня любит. Он хочет, чтобы я поехала с ним, и мне лучше уехать. Когда мы вернемся, он купит для нас новый дом и поможет нам справляться. Он хочет мне помочь.

– Дженни, что ты такое говоришь! – снова воскликнула мать. – Думаешь, отец не захочет узнать, что происходит? Как ты объяснишь ему свой отъезд?

– Знаешь, мама, я долго над этим думала. – Голос Дженни звучал почти трагически. – Я знаю, как все будет. Другого выхода все равно нет. В жены меня никто никогда не возьмет, ты сама понимаешь. Пусть уж будет так. Он меня любит. Когда-нибудь он подарит мне хороший дом – он так говорит. Я тоже его люблю. Отчего мне не уехать?

– А про Весту он знает? – осторожно поинтересовалась мать.

– Нет, – виновато ответила Дженни. – Я подумала, что лучше ему об этом не говорить. Если у меня получится, постараюсь ее не впутывать.

– Боюсь, Дженни, ты сама себе яму роешь, – сказала мать. – Тебе не кажется, что рано или поздно он все равно узнает?

– Я подумала, может, пускай она останется здесь, – предложила Дженни, – пока ей не настанет возраст идти в школу. Тогда я, возможно, сумею ее куда-нибудь определить.

– Ладно, пускай остается, – сказала мать, – но не лучше ли обо всем ему рассказать прямо сейчас? Он не станет хуже к тебе относиться?

– Дело не в этом, а в ней, – сказала Дженни со страстью. – Я не хочу ее впутывать.

Мать лишь покачала головой.

– И где ты с ним познакомилась? – спросила она.

– У миссис Брейсбридж.

– Давно?

– Уже почти два месяца назад.

– И ты все это время молчала, – упрекнула ее мать.

– Я не знала, что он так сильно меня любит, – защищалась дочь.

– Отчего вы не обождете, чтобы он сам сперва к нам пришел? – спросила мать. – Так было бы куда проще. Ты ведь не сможешь уехать так, чтобы отец не узнал.

– Я думала сказать, что уезжаю с миссис Брейсбридж. Она ведь могла бы меня с собой куда-нибудь взять. Я просила, чтобы он не спешил, но он отказывается. Папа ведь не сможет возражать, если я с ней уеду.

– Нет, – задумчиво произнесла мать.

Они молча смотрели друг на дружку. Миссис Герхардт, обладавшая живым воображением, пыталась мысленно нарисовать для себя эту вторгшуюся в их жизнь примечательную личность. Он богат; он хочет забрать к себе Дженни; он хочет подарить им хороший дом. Вот это история! Настроение ее от сравнения нынешней нищеты с возможностью будущего комфорта стало меняться.

– И еще вот что он мне дал, – добавила Дженни, которая, словно обретя дар чтения мыслей, почувствовала материнский настрой. Расстегнув на шее платье, она достала двести пятьдесят долларов и вручила матери.

Та уставилась на них широко раскрытыми глазами. Перед ней было очевидное решение всех ее горестей – с пищей, одеждой, арендой, углем, всеми наследственными болезнями бедноты – в виде небольшой стопки желто-зеленых банкнот. Если в доме будет достаточно денег, Герхардту не придется переживать из-за обожженных рук; с такими средствами Джордж, Марта и Вероника будут окружены комфортом и счастливы. Дженни сможет лучше одеваться, а Веста – со временем получить образование.

– Как по-твоему, решит он когда-нибудь на тебе жениться? – спросила мать наконец.

– Не знаю, – ответила Дженни. – Может статься. Я знаю, что он меня любит.

– Ну, – проговорила мать после долгой паузы, – если ты собираешься что-то сказать отцу, то лучше прямо сейчас. Ему твой отъезд и так странным покажется.

Дженни поняла, что одержала победу. Мать сдалась под напором обстоятельств. Ей было ее жалко, но все равно она чувствовала себя легче.

– Наверно, ты ему сперва что-то скажи, – предложила она, – а я тоже потом упомяну.

Солгать для миссис Герхардт оказалось делом весьма нелегким, но она все же произнесла свою ложь с такой видимой незаинтересованностью, что у Герхардта подозрений не возникло. Сообщили и детям, и когда после всеобщего обсуждения Дженни еще раз повторила ложь своему отцу, выглядело все вполне естественно.

– И как долго тебя не будет? – задал он ей тот же вопрос, что и жене.

– Недели две или три, – ответила она.

– Хорошая должна быть поездка. Я в Нью-Йорк в тысяча восемьсот сорок четвертом приплыл. Он тогда маленький совсем был, не то что нынче.

Втайне он был доволен, что Дженни выпала такая возможность. Похоже, хозяйке она нравится.

Когда наступил понедельник, Дженни объяснила, что уезжает вместе с хозяйкой от Брейсбриджей, провожать ее не нужно. Одежду тоже предоставит миссис Брейсбридж. Она попрощалась с родителями и, выйдя пораньше, отправилась прямиком в «Дорнтон», где ее дожидался Лестер.

– Все-таки пришли, – весело поприветствовал он Дженни, когда та вошла в дамский зал.

– Да, – просто ответила она.

– Вы – моя племянница, – сказал он. – Я снял для вас номер рядом со своим. Сейчас возьму ключ, вы пойдете и переоденетесь. Когда будете готовы, я отправлю сундук на вокзал. Поезд отходит в час. После того как оденетесь, долго ждать не придется.

Она отправилась в номер одеваться, пока он пытался чем-то себя занять, почитал, покурил и наконец постучал к ней в дверь.

Она открыла ему, уже одетая в дорогу.

– Вы очаровательны, – сказал он ей.

Дженни, однако, выглядела не лучшим образом, поскольку нервничала и была расстроена. Весь долгий процесс – планирование, фальшивые россказни, постоянный контроль за тем, как она играет свою роль – успел ее вымотать. Она казалась уставшей и напуганной.

– Вы ведь не огорчаетесь, что решились? – спросил Лестер, увидев, как обстоят дела.

– Н-нет, – откликнулась она.

– Ну же, дорогая. Не нужно так себя изводить. Пока что все в порядке.

Он взял ее под руку, и они пошли по коридору. Его поразило, как ей идет даже совсем простая одежда, лучше которой у нее никогда и не было.

Когда после короткой поездки в экипаже они оказались на вокзале, он, широко шагая, отнес ее чемодан в зал ожидания. Купе было заказано заранее, так что он рассчитал время, чтобы успеть к самому поезду.

Когда они расположились в приватном купе пульмановского вагона, он чувствовал самое глубокое удовлетворение. Жизнь была окрашена в розовые тона. Дженни находилась рядом. Он добился успеха в том, что затеял. Пусть так оно всегда и будет.

Подробностей длительного пути до Нью-Йорка, ставшего завершением прошедших в замешательстве дней, оказалось достаточно, чтобы на время ввергнуть ее в отчаяние. Когда поезд отошел от вокзала и перед ними потянулись просторы полей, Дженни стала было меланхолично их разглядывать, но общее настроение пейзажа навеяло на нее глубокую печаль. Леса стояли голые, без листьев, обширные коричневые поля раскисли от зимних дождей, низенькие фермерские домики, разбросанные посреди плоской прерии, казалось, вросли в землю. Мимо пролетали городки и маленькие деревушки с коттеджами, крашенными белым, желтым и серым, их крыши почернели от дождя и инея. Дженни выглянула в окно и, увидев один такой городок, чьи предместья чем-то напоминали район, в котором они жили в Коламбусе, и где уже начали мигать первые вечерние огоньки, поднесла к глазам платочек и беззвучно заплакала.

Лестер, погруженный тем временем в письмо, не обратил внимания, однако, бросив на нее случайный взгляд и заметив платок, спросил:

– Дженни, я надеюсь, вы не плачете?

Она не ответила. Что-то в этих омытых дождем полях, низеньких домиках и задавленных бедностью матери с отцом, которых она оставила справляться без нее, так переполнило ее сердце, что оно было готово разорваться.

– Тише, тише! – воскликнул Лестер, увидев, что Дженни чуть заметно дрожит. – Так не пойдет. Вам нужно с собой справиться. Если так себя вести, ничего хорошего не выйдет.

Она так и не ответила, и глубина ее молчаливого горя наполнила его неизъяснимым сочувствием.

– Не плачьте, – продолжал он утешающим тоном. – Все будет хорошо. Я ведь вам обещал. Вам не о чем беспокоиться.

Дженни, которая не могла не прислушаться к человеку, к которому уже испытывала глубокое чувство, сделала могучее усилие, чтобы успокоиться, и стала утирать глаза.

– Не нужно так расстраиваться, – продолжал он. – Вам это не пойдет на пользу. Понимаю, что вы чувствуете, оставляя свой дом, но слезами тут не помочь. Вы ведь сами знаете, что это не навсегда. И вообще, вы уже скоро вернетесь. Вы ведь меня любите, дорогая моя, правда? Как я, неплох собой?

– Да, – проговорила она.

Он с ободрительным видом снова уселся поудобней. Дженни, в которой его последняя фраза оживила мысли об их отношениях, нынешних и будущих, принялась думать о том, что делать с Вестой, если отец узнает про их связь или наотрез откажется поддержать планы, связанные с новым домом.

«Придется все ему рассказать, – подумала она, и серьезность этого долга вызвала у нее внезапный наплыв чувств. – Если я вскорости того не сделаю, но продолжу с ним жить и он дознается сам, он меня никогда не простит. Он тогда может от меня отказаться, и куда мне идти? Дома у меня больше нет. И что тогда будет с Вестой?»

Охваченная волной ужаса от дурных предчувствий, Дженни повернулась к нему, однако обнаружила, что ее солидный и обожающий комфорт спутник втихомолку занялся чтением писем, а в его чисто выбритых розовых щеках и удобной позе совершенно не наблюдается ничего воинственного или вызывающего мысли о мстительности. Она уже отводила взгляд, когда он поднял голову.

– Ну как, смыли слезами свои грехи? – весело поинтересовался он.

Она чуть улыбнулась, распознав аллюзию. То, что в шутке заключалась определенная доля факта, придало ей определенную пикантность.

– Надеюсь, – ответила она.

– Из вас вышла бы замечательная Мария Магдалина, – игриво добавил Лестер. – Волосы подходящие, слезы – тоже.

По его довольному виду было ясно, что он втайне горд собственным юмором, и Дженни тоже улыбнулась, в основном чтобы от него не отставать.

– Нельзя так говорить, – робко запротестовала она при этом.

Он с улыбкой перевел разговор на иную тему, а она глядела в окно с утвердившимся пониманием, что нынешняя попытка не удалась. «Но нужно обязательно рассказать как можно скорее», – думала она и утешалась мыслью, что в ближайшее время должна найти в себе достаточно для этого храбрости.

С прибытием на следующий день в Нью-Йорк в голове у Лестера оформился важный вопрос – где им остановиться. Нью-Йорк – огромный город, и особой опасности наткнуться там на знакомого не было, но он решил, что рисковать все равно не стоит, и приказал вознице отвезти их в один из отелей подороже, где снял номер на несколько комнат. Здесь невелик был шанс встретиться с кем-то, кто его знает, и он, соответственно, приготовился остаться здесь на две или три недели, в течение которых приобщить Дженни к ее новой жизни и заодно решить проблемы у нее дома.

– Напишите матери прямо сегодня, – первым делом порекомендовал Лестер по прибытии, и Дженни, которая сама примерно о том думала, поспешила подчиниться. Она хотела заверить мать, что счастлива и в безопасности, а также снять с души камень сомнений относительно того, как дела дома. Если бы только удалось наладить отношения с семьей, так что отъезд не окажется напрасным, она была бы счастлива.

Атмосфера, куда она так стремительно окунулась, оказалась столь чудесной, столь яркой, что она с трудом могла поверить, будто живет в том же мире, что и прежде. Кейн не был любителем вульгарной показухи. Его воспитали в консервативной атмосфере, и он знал из инстинкта и опыта, что такое истинные утонченность и комфорт. В отношении одежды он обладал изысканным вкусом. Предметы обстановки, которыми он себя окружал, всегда отличались простотой и элегантностью. Для временных остановок он выбирал самые роскошные отели, магазины также посещал самые надежные и с наилучшей репутацией. Он с одного взгляда понимал, что нужно Дженни, и делал для нее покупки с вниманием и разборчивостью. При этом, как и впоследствии, он с радостью объяснял для нее традиции и формальности, негромко подсказывал, что ей делать и чего делать не следует. В великолепном номере вместе с Лестером, куда посыльные из магазинов доставляли сделанные покупки, где она постоянно примеряла то шляпки, то платья, то туфли, то белье, ей было совершенно некогда думать о проблемах, которые стояли перед ней еще совсем недавно. Неужели это я, вопрошала она себя, глядя в зеркале своего будуара на девичью фигурку, затянутую в голубой бархат с желтыми французскими кружевами у горла и на запястьях. Неужели это ее ноги обуты в мягкие изящные туфли десять долларов за пару, это на свои руки она сейчас натягивает замечательно подходящие к платью перчатки? Выбранные шляпки придавали ее лицу бойкое выражение, о котором она прежде не могла и мечтать. Она, Дженни Герхардт, прачкина дочь. При этой мысли к глазам подступили слезы. По крайней мере у матери сейчас всего в достатке.

Лестеру тем временем доставляло удовольствие наблюдать за тем, как он способен вылепить из Дженни достойную себя спутницу. Он очень тщательно подходил к этому вопросу, и результат даже его самого удивил. Люди в коридорах, обеденных залах, на улице, в экипажах оборачивались, чтобы получше ее разглядеть.

«Что за поразительная женщина с ним рядом!» – таков был один из самых частых комментариев.

Несмотря на перемену в статусе, Дженни не утратила способности судить о жизни или чувства перспективы и пропорции. Она смутно представляла и раньше, что подобные вещи действительно существуют. Сейчас же у нее было ощущение, будто жизнь временно предоставила ей в пользование нечто такое, что потом заберет обратно. Никакой гордости по этому поводу в ее груди не зародилось. Наблюдавший за ней Лестер это заметил.

– В своем роде вы выдающаяся женщина, – сказал он. – И еще многого добьетесь. До нынешней поры жизнь была к вам неблагосклонна.

Он задавался вопросом, как все это повлияет на его отношения с собственной семьей, если они узнают, поскольку понял, что это отнюдь не временное увлечение. Если он решит приобрести дом в Чикаго или Сент-Луисе (а такая мысль закрадывалась ему в голову), сможет ли он сохранить это в секрете? И захочет ли? Он был отчасти уверен, что и на самом деле ее любит.

Когда стало близиться время возвращения, он принялся давать ей мудрые советы.

– Вам нужно придумать способ, как представить меня своему отцу в качестве знакомого. Это облегчит дело. Наверное, я к вам зайду. Вот бы только район был поприличней. Но вашему отцу, чтобы все уладилось, нужно лишь увидеть меня разок-другой. Тогда, если вы потом скажете, что выходите за меня замуж, он ничего такого не подумает.

Она побледнела при мысли об обмане в отношении Весты, но позднее решила, что, быть может, получится убедить отца ничего пока не говорить про ребенка. Он может согласиться.

Одним из наиболее разумных советов Лестера было не выбрасывать одежду, которую она носила в Кливленде, с тем чтобы переодеться в нее, когда они вернутся.

– Об остальных вещах не беспокойтесь, – добавил он. – За ними приглядят, пока мы что-нибудь для себя не устроим.

Легкое и простое решение. Лестер был опытным стратегом.

С момента отъезда Дженни чуть ли не каждый день писала матери. В письма она вкладывала отдельные записочки, предназначенные только для ее глаз и ничьих более. В одной из них она объяснила планы Лестера нанести визит и попросила подготовить почву, сказав отцу, что она встретила человека, которому понравилась. Она упомянула о сложностях в отношении Весты, и мать сразу начала планировать кампанию, чтобы не дать мужу проговориться. Теперь все обязано быть гладко. Дженни нужно дать возможность для лучшей жизни.

Когда она приехала домой, все были очень рады. Разумеется, на работу возвращаться было нельзя, но миссис Герхардт объяснила семье, что миссис Брейсбридж предоставила Дженни несколько недель отпуска, чтобы та могла подыскать место получше, где ей больше платили бы.

Глава XXII

Решив в первом приближении проблему семейства Герхардтов и своих с ним отношений, Кейн заставил себя вернуться в Цинциннати и к тем деловым обязанностям, которым в обычной ситуации посвящал значительную часть времени. Предметом его особого интереса служил огромный завод, занимавший два квартала на окраине города, а теории относительно управления этим предприятием и его дальнейшего развития были для него заботой и удовольствием куда большим, чем для отца или брата. Ему нравилось думать про огромное здание конторы в центре делового района Цинциннати и его далеко простирающиеся коммерческие связи. Про кареты, которые оттуда отправляют в Австралию, Южную Америку, Китай. Ему было приятно чувствовать себя частью всего этого, по существу – жизненно важной частью. Когда он видел на железной дороге грузовые вагоны с надписью «Производственная компания Кейна – Цинциннати» или замечал продукцию компании за витринами небольших фирм, торгующих каретами в различных городах, то ловил себя на том, что сияет от удовлетворения. Занимать существенную должность в организации столь надежной, столь знаменитой, столь откровенно достойной было не последним делом. Все тем самым с готовностью признавали в нем важную персону. Следовательно, он сам, его брат и отец были большими людьми.

Но одно дело – позволять себе подобные мысли, и совсем другое – быть их достойным, поскольку любой значительный бизнесмен понимает, что с большой коммерческой ответственностью приходит также обязанность быть энергичным, соблюдать приличия, правильно себя вести, поддерживать свой социальный статус, и запросто игнорировать ее невозможно. Если ты не просто акционер, но активный участник в повседневном управлении большим бизнесом, необходимо блюсти светские нормы, поскольку, раз уж ты в фокусе коммерческого и светского внимания, любая твоя сделка, любой твой поступок всесторонне и критически изучаются. Нельзя отступать от честности и при этом долгое время процветать, и уж точно не в области крупной коммерции, а в обустройстве частной жизни также нельзя слишком далеко отклоняться от понимания обществом того, что правильно и приемлемо. От критики не защищены даже наследники крупных каретных компаний, и долго вести двойную или тайную жизнь в смысле отношений полов невозможно. Публика настроена чрезвычайно критически – в те времена это было справедливей даже в большей степени, чем позднее. По пути в родной город Лестер осознал, что вступает в отношения, способные повлечь нежелательные последствия. Однако его влекли характер и дух найденной им девушки. Он считал ее прекрасной. Он обещал приложить все возможные усилия, чтобы их отношения оставались незамеченными. Он несколько побаивался того, как отреагируют отец, а также мать и брат с сестрами, если все выйдет наружу. Отец был человеком достойным, религиозным, высокоморальным. Лестер очень не хотел бы его расстроить.

Другим персонажем, которого ему приходилось серьезно принимать во внимание в любых поступках, был его брат Роберт. Последний, вечно застегнутый на все пуговицы, энергичный, полный сил, являлся в некотором смысле навязанным Лестеру без его согласия образцом поведения. Его подчеркнутое внимание к деловым вопросам, постоянное соблюдение правил в развитии бизнеса, настойчивость в том, что следует добропорядочно себя вести в любом вопросе, включая мораль и частную жизнь, Лестера лишь раздражали. Он знал, что брат не являлся человеком добросердечным или щедрым и в действительности всегда был готов обмануть собственную совесть или, как самое малое, принудить ее к оправданию любых уловок. Что у него при этом было в голове, Лестер не понимал – он был не в состоянии отследить хитросплетений логики, сочетавшей жесткую деловую хватку с моральной и светской безупречностью, но у брата как-то получалось. «Совесть пресвитерианина-шотландца смешалась в нем с азиатским пониманием ловли своего шанса», – заметил он как-то приятелю, и оценка эта была довольно точна. И однако он не мог свергнуть брата с пьедестала или бросить ему вызов, поскольку общественное мнение было отчего-то на стороне Роберта. Тот всегда следовал условностям – способом самым практическим, годным для примера, возможно, даже несколько переусложненным. Сделать тут ничего было нельзя, оставалось лишь держаться настороже.

На самом деле Роберт был не особо заинтересован в процветании Лестера. С личной стороны он неплохо относился к брату, однако не доверял его суждениям по финансовым вопросам, а в силу разницы темперамента между братьями никогда не было согласия в том, как следует вести свою жизнь и свои дела. Лестер втайне презирал брата за его холодную, но настойчивую погоню за всемогущим долларом. Роберт был уверен, что легкомысленный подход Лестера ко всему заслуживает порицания и рано или поздно обязательно приведет к беде. Они не особенно спорили по деловым вопросам – пока всем руководил отец, для того не было особых возможностей, – но постоянно проявляющиеся тут и там мелкие противоречия ясно указывали, куда дует ветер.

К примеру, вопрос отношения к пожилым работникам так и не удалось разрешить к их взаимному удовлетворению. Роберт, сторонник холодного и жесткого подхода к бизнесу, стоял за то, чтобы увольнять стариков, начинавших еще при отце, называя это «корчеванием пней». Лестер ратовал за более человечный подход.

– Я не собираюсь смотреть, как старика, проработавшего в компании с самого основания, выбрасывают на улицу без гроша в кармане, если это от меня зависит. Это неправильно. Фирма заработала деньги и может позволить себе приличное поведение. Я знаю, что бизнес в целом следует вести жестко и экономно, но такое выкорчевывание мне совсем не нравится. Разве мы не способны устроить пенсионную схему для тех, кто того заслуживает? Фирма же заработала деньги.

– А это, Лестер, повлечет за собой дополнительные издержки на стоимость производства, – протестовал его брат. – Это неразумно. Сейчас дела у фирмы идут успешно, но другие производители карет никуда не делись. Мы не можем позволить себе никаких дополнительных рисков или издержек по сравнению с начинающими. Дело бизнеса – зарабатывать деньги, столько, сколько возможно. Если впоследствии ты захочешь что-то сделать для этих людей в частном порядке, это уже твое дело. И потом, пока отец жив, бизнес нам не принадлежит. Его следует вести в интересах всех акционеров.

Вопрос тогда так и остался неразрешенным. Кейн-старший был слишком добр, чтобы встать полностью на одну из сторон, но с коммерческой точки зрения был склонен согласиться с Робертом, хотя в отношении этики и человечности думал, что позиция Лестера выглядит приличней.

Два брата спорили и по другим мелким поводам, хотя всегда вполне доброжелательно друг к другу. Лестер предпочитал развивать дело посредством установления дружеских отношений, скидок, личных контактов и шагов навстречу. Роберт был за жесткий контроль, снижение издержек и финансовые льготы ради удушения конкуренции.

– Думаю, в твоем методе тоже что-то есть, – мог он сказать иной раз. – Отец примерно так и работал. Но этот подход – для тебя. Я предпочитаю противоположный. Мне он определенно подходит. Если этот бизнес устоит, то сам к нему придет, если только я не ошибаюсь. Но бога ради, не обязательно меня слушать. – (Это уже в сторону отца). – Бизнес мне не принадлежит. И я вполне готов со временем из него выйти. Есть иные способы зарабатывать деньги, которые меня привлекают ничуть не меньше.

Старый промышленник всякий раз старался притушить разгорающийся пожар, но предвидел, что рано или поздно все закончится столкновением. Кому-то одному, а то и обоим, придется покинуть компанию. Возможно, ее придется разделить и продать еще до того, как он умрет.

– Если бы только мои мальчики могли договориться, – нередко говаривал он.

– Мне Лестер нравится, – откликался в таких случаях его брат, – но легкомыслие его до добра не доведет. Ничего он не добьется, если будет так печься об интересах противоположной стороны.

Кейн-старший соглашался и с этим, и все же ему нравился подход Лестера. В нем была доброта. Оставалось лишь надеяться, что эти идеи удастся сочетать и с благополучием компании.

Еще одним обстоятельством, беспокоящим Лестера в его отношениях с женщинами, был настрой его отца по отношению к женитьбе – вернее сказать, к женитьбе Лестера. За все те годы, пока Лестер весело порхал с цветка на цветок, отец так и не перестал настаивать на том, что ему следует жениться и что он совершает большую ошибку, этого не делая. Прочие дети, не считая Луизы, состояли в прочном браке. А как же его любимый сын? Лестер был уверен, что это ранит отца – с моральной, светской, коммерческой точек зрения.

– Общество этого ждет от человека твоего положения, – заговаривал с ним отец время от времени. – Брак означает солидность и престиж. Ты обязан найти достойную женщину и завести семью. Что ты станешь делать, когда достигнешь моего возраста – без детей, без семейного очага? Господь заповедал нам определенный порядок вещей. Если ты ему не следуешь, то горько пожалеешь.

– Да будет тебе, отец, – возражал сын. Отношения между ними оставались очень теплыми. – Я и сам все это знаю. Если мне встретится подходящая женщина, то я, надо полагать, женюсь. Но пока что вот не встретилась. Что ты хочешь – чтоб я неизвестно кого взял?

– Нет, само собой, не неизвестно кого, но достойных кандидаток множество. Ты наверняка кого-то найдешь, если приложишь усилия. Взять ту же дочку Пейсов. Как насчет нее? Она же тебе нравилась. Я бы на твоем месте, Лестер, не плыл по течению, ничего хорошего из этого не выйдет.

Его сын в ответ лишь улыбался.

– Давай оставим пока этот разговор, отец. Сам увидишь, все образуется. Однажды я, без сомнения, кого-то встречу. Оказавшись рядом с водой, я захочу напиться.

Пожилой джентльмен каждый раз сдавался, но вопрос для него оставался болезненным. Он хотел, чтобы сын остепенился и сделался истинным бизнесменом.

Тот факт, что подобная ситуация может оказаться враждебна любым прочным отношениям с Дженни, был сейчас даже Лестеру вполне очевиден. Во всех прежних интрижках, количество которых было весьма значительным, он никогда не позволял ни одной женщине поймать его в капкан. Так, он никогда никому не покупал дом или квартиру. В одном или двух случаях он поучаствовал финансово в уже имеющейся у них недвижимости, но непрямым образом. Он очень тщательно выбирал слова на письме и в разговоре, но с Дженни дела отчего-то приняли другой оборот, и ему не хотелось, чтобы было иначе. Дженни не представляла опасности. Она пыталась избавиться от его ухаживаний. Она не понимала смысла того, что он осыпает ее подарками. В этом и заключалось удовольствие. Истинное счастье. Все равно что знакомить ребенка с радостями жизни.

Сидел ли он за своим столом в конторе компании, разбирая накопившуюся корреспонденцию, или находился дома рядом с отцом, матерью и сестрой, или участвовал в неизменных светских мероприятиях, Лестер все время думал о своей жизни с Дженни – о продолжении их отношений. Где? Может, привезти ее в Цинциннати? Какой будет скандал, если вдруг все откроется! Поселить ее в приличном домике неподалеку от города? Семья, скорее всего, рано или поздно что-то заподозрит. Брать ее с собой в многочисленные деловые поездки? Первая, в Нью-Йорк, прошла успешно. Но будет ли так всегда? Он повертел эту мысль в голове. Сложность вопроса добавила ей привлекательности. Может, лучше всего ей будет переехать в Сент-Луис, Питтсбург или Чикаго. Он нередко там бывал, чаще всего именно в Чикаго. Наконец он решил, что, если получится, пускай Чикаго и будет. Он сможет придумывать поводы туда наведываться. В конце концов, можно за ночь доехать. И она тоже сможет быстро к нему приехать, если он даст телеграмму. Да, лучше всего Чикаго. Размер и оживленность города помогут там спрятаться.

Проведя в Цинциннати две недели, он написал Дженни, что скоро приедет в Кливленд, и получил ответ, что, по ее мнению, он может теперь к ним прийти. Отцу про него сказали. Она решила, что сидеть дома не слишком разумно, и устроилась на работу в магазин за четыре доллара в неделю, хотя отец и братья с сестрами считают, что она получает больше. Мысль, что она снова вышла на работу, заставила его усмехнуться, однако ее энергия и соблюдение приличий порадовали.

– Она молодец, – сказал Лестер. – Лучшей мне еще не встречалось.

В следующую субботу он отправился в Кливленд и, зайдя к ней на работу, договорился о встрече этим вечером и о том, что назавтра придет к ней. Ему хотелось, чтобы дело с его представлением в качестве ухажера Дженни разрешилось как можно скорее. Когда он нанес визит, царившие в доме теснота и упадок вызвали в нем определенное неудовольствие, тем не менее Дженни показалась столь же милой, что и прежде. Несколько минут спустя в гостиную, чтобы обменяться с ним рукопожатием, вышел Герхардт, а следом и миссис Герхардт, но Лестер не обратил на них особого внимания. Старый немец показался ему человеком совершенно обыденным. Таких его бригадиры на работу нанимают. Несколько минут спустя он предложил найти поблизости прокатную контору и проехаться в коляске. Дженни оделась, и они вышли. В действительности они отправились на квартиру, которую Лестер снял, чтобы хранить там ее вещи. Когда в восемь вечера Дженни вернулась домой, семья не нашла в том ничего необычного.

Глава XXIII

Прошло совсем немного, какой-то месяц, и Дженни объявила, что Лестер намерен на ней жениться. Само собой, визиты Лестера успели проложить к тому дорогу, и все выглядело вполне естественно. К тому времени на Дженни в семье стали смотреть как на довольно неординарную личность, поскольку с ней все время что-нибудь происходило. Она была знакома с поразительными людьми, успела немного посмотреть мир и постоянно делала что-то необычное. Герхардт, тот единственный человек, которого она по-настоящему хотела убедить, разумеется, сомневался. Он не понимал, как такое в принципе возможно. Хотя, может статься, все и в порядке. Лестер во всех отношениях производил впечатление приличного человека – пожалуй что, даже и слишком приличного, но почему бы и нет, после Брандера-то? Раз уж в Дженни был способен влюбиться, как бы он отвратительно себя при том ни повел, сенатор Соединенных Штатов, то почему бы и бизнесмену не влюбиться в нее? Он много об этом думал и в конце концов решил, что, пожалуй, все в порядке, но лишь после долгих разговоров с женой. Последней пришлось искать объяснение двум поездкам в коляске, на которые Лестер брал Дженни в оба своих визита. Она высказала предположение, что столь приличному человеку вполне естественно не желать слишком долго задерживаться в столь бедном жилище (что было правдой), и Герхардт с ней до определенной степени согласился. Что плохого, если кто-то в воскресенье едет кататься? Когда через миссис Герхардт стало известно, что Лестер попросил руки Дженни и собирается перевезти ее в Чикаго, дети решили, что для нее все складывается замечательно. Герхардт же нахмурился.

– Про ребенка она ему рассказала? – спросил он.

– Еще нет, – ответила жена.

– Еще нет, еще нет. Вечно какие-то недомолвки. Думаешь, он захочет ее в жены, если узнает? К этому подобное поведение и приводит. Ей теперь придется изворачиваться, как воровке. Даже фамилию ребенку дать нельзя будет.

Герхард вернулся к своей газете и своим мрачным мыслям. Его собственная жизнь казалась ему сплошной неудачей. Делать, однако, было нечего, оставалось лишь ждать. Может, со временем все окажется не столь уж катастрофическим. В отношении себя самого он лишь ждал, когда поправится достаточно, чтобы снова найти работу сторожем. Он хотел выбраться наконец из пучины бедности и начать зарабатывать.

Прошло еще немного, и Дженни сообщила матери, что Лестер ей написал и зовет приехать в Чикаго. Сам он не очень хорошо себя чувствует и не хочет ехать в Кливленд. Обе женщины объяснили Герхардту, что Дженни уезжает, чтобы выйти замуж за Кейна. Герхардт вспылил, его подозрения вспыхнули с новой силой. Но поделать он тут ничего не мог, оставалось лишь ворчать, дескать, добром все это не кончится, он уверен.

Когда пришло время, Дженни приготовилась ехать, ничего не говоря отцу. Он отправился искать работу и должен был вернуться лишь к вечеру, к тому времени Дженни уже со всеми распрощалась.

– Я напишу ему оттуда, когда приеду.

Потом она многократно расцеловала дочку.

– Лестер скоро подыщет для нас дом получше, – сказала она. – Он хочет, чтобы мы переехали.

Прозвучало так, будто она сама не собирается оставаться в Чикаго. Ее унес туда ночной поезд; прежняя жизнь закончилась, начиналась новая.

Здесь следует отметить любопытное обстоятельство: хотя интимные отношения с Лестером облегчили давление на семейные финансы уже с того вечера, когда она передала матери полученные от него деньги, Герхардт и дети ничего про это не знали. Для миссис Герхардт обманывать мужа в отношении покупок первой необходимости было несложно, а в прихоти, которые теперь позволял разбухший кошелек, она пуститься не успела. Ее останавливал страх. Но Дженни отдала матери практически все, что получила от Лестера, и объяснила ей, что, когда наступит время тратить, всем детям нужно будет купить хорошую одежду, удобно обставить общую комнату и столовую и что ее мать получит свою уже почти истаявшую мечту – гостиную. Время настало, когда она провела в Чикаго несколько дней, поскольку от нее пришло сообщение, что Лестер хочет их переезда в другой дом. Письмо показали Герхардту, просто ожидавшему все это время возвращения Дженни, чтобы устроить ей сцену. Тот нахмурился, однако новость показалась ему подтверждением, что все образовалось. Если Лестер на ней не женился, зачем им-то помогать? Миссис Герхардт упомянула также крупную сумму присланных Дженни денег, то есть всего того, что она не успела потратить, и это также послужило могучим доказательством чего-то, по меньшей мере страсти. Наверное, Дженни и вправду вышла замуж. Она что же, поднялась высоко в обществе? Ее мужчина был важной персоной, тут никаких сомнений. И вполне при этом приличным. Герхардт почти ее простил – не до конца, но щедрости у нее было не отнять.

В отношении семейства Герхардтов все закончилось тем, что они и правда переехали в новый дом. В конце месяца, по причине вынужденного отсутствия Лестера и воспользовавшись его советом, Дженни вернулась в Кливленд, чтобы помочь матери с переездом. Вместе они обходили улицу за улицей в поисках района потише и поприличней, пока наконец не нашли. За тридцать долларов они сняли дом из девяти комнат с садом и расставили там приличную мебель, поскольку Лестер предупредил, что ей, быть может, захочется какое-то время там жить, если он иногда будет приезжать по делам. Он посоветовал ей, как сделать покупки с умом. Они приобрели хороший полный комплект для столовой, симпатичную неброскую мебель в общую комнату, комплект для гостиной на радость матери и полную обстановку для каждой спальни. В кухню купили всевозможное оборудование, имелась даже ванная – такой роскоши Герхардты еще не знали. В целом дом, хоть и достаточно простой, выглядел привлекательно, и Дженни была счастлива знать, что семье там будет уютно.

Когда настало время собственно переезда, миссис Герхардт была почти что вне себя от радости, поскольку разве не сбывалась ее мечта? Все долгие годы жизни она хотела именно этого. И оно пришло. Новый дом, новая мебель, много места – и все лучше, чем ей когда-либо доводилось видеть. Она сияющими глазами разглядывала новые кровати, столы, шкафы и все остальное. «Ах, ах, разве не замечательно, – восклицала она, – разве не великолепно!» Она потирала ладони, бросала взгляды на Дженни и один раз сжала ее плечо. Дженни улыбнулась и попыталась принять удовлетворенный, но без лишних эмоций вид, хотя на глаза ей навернулись слезы. Она была так рада за мать. Она готова была целовать Лестеру ноги за то, что он сделал для ее семьи.

В день, когда привезли мебель, ее мать, Марта и Вероника помогали все протирать и расставлять. При виде широких комнат и живописного сада, сейчас по-зимнему довольно голого, но обещавшего приятно зазеленеть весной, а также баррикад из еще не распакованной новой мебели, все семейство, за исключением Герхардта, впало в сладостный восторг. Что за красота, что за простор! Джордж, вернувшись с работы, гладил ступнями новые ковры. Бас критически исследовал качество мебели. «Недурно» – гласил его вердикт. Миссис Герхардт бродила туда-сюда, словно во сне. Она не могла поверить, что теперь они живут здесь – где светлые спальни, красивая гостиная, милая столовая. Наконец она остановилась в кухне, оборудованной лучше, чем когда-либо в ее жизни, и заключила: «Какая красота».

Герхардт явился последним. Он отчего-то пожелал задержаться в старом жилище, пока оттуда все не вывезли. Когда его провели по новому дому, на Герхардта неприметно подействовала свалившаяся на него относительная роскошь. Пусть он и пытался ничего не показать, но от энтузиазма в комментариях удерживался с трудом. Шок, испытанный им при виде люстры с круглыми опаловыми плафонами над обеденным столом, наконец позволил ему осознать эту неслыханную прежде роскошь.

– Ничего себе, газ! – воскликнул он.

Герхардт с мрачным видом глядел вокруг себя из-под кустистых бровей – на новые ковры под ногами, длинный раздвижной дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный новой посудой, картины по стенам, светлую чистую кухню. Он покачал головой.

– Право слово, хорошо, – сказал он. – Замечательно. Да, просто замечательно. Теперь нужно быть осторожными, чтобы ничего не сломать. Мебель легко исцарапать, и прощай красота.

Так гласил его отцовский опыт.

Глава XXIV

То обстоятельство, что Лестер пока что не разместил Дженни в ее собственном жилище, было вызвано определенными неприятными осложнениями в его коммерческой и светской жизни. Выяснилось, что, несмотря на принятые им меры предосторожности, кто-то из знакомых видел его в Нью-Йорке и сообщил о том, что Лестер был с девушкой. Подробностей было достаточно, чтобы, не будучи прямым доказательством, послужить косвенными основаниями для сообщений о том, что он тайно женился, разошедшихся между близкими друзьями семьи. Кейна-старшего эти слухи, разумеется, сильно шокировали, хотя он им и не поверил. Миссис Кейн, женщина, всегда питавшая высочайшие амбиции в отношении светских перспектив для детей, оказалась вне себя от стыда и беспокойства. Оба родителя были ревностными католиками, и даже если тайная женитьба была неправдой, оставались еще стыд и позор аморальных отношений. Кейн-старший велел Роберту написать от его имени письмо, поскольку Лестер к тому времени успел уехать в Чикаго, указав там, что сам в эти слухи не верит, но хотел бы услышать все от него лично. Он предложил поговорить с сыном по его возвращении.

Лестер, который в это время жил с Дженни в неприметном, но комфортабельном семейном отеле неподалеку от центра Чикаго, негромко выругался. «Лучше прямо сейчас ничего не предпринимать, – подумал он. – След еще не остыл». Именно поэтому он побудил Дженни вернуться в Кливленд и обустроить семью в новом доме. Позднее он возобновит отношения на лучших условиях. Обычно он целовал ее и говорил, что, наверное, рано или поздно сможет на ней жениться.

– Хотя ты меня еще плохо знаешь, – добавил он.

Дженни, впервые в жизни полюбившая глубоко и осознанно, почувствовала изумление и радость.

– Я буду так счастлива, Лестер.

В то же время на нее тучей накатывало осознание ложной информации, вернее, ее отсутствия, относительно Весты. «А вдруг он теперь все узнает?» – думала она. И несколько раз уже собиралась признаться, но ее останавливал не столько возможный вред для Весты (она больше в это не верила), сколько то, что Лестер о ней подумает. Его настроение по отношению к детям казалось выраженно отрицательным. И он явно их не хотел.

Было решено, что она пока что вернется в Кливленд, а далее что-нибудь организуется.

Будет бесполезно приводить подробную хронику событий последующих трех лет – событий и впечатлений, через которые семейство поднялось из состояния неприглядной бедности к относительной самодостаточности, основанной, само собой, на явном благосостоянии Дженни и щедрости (опять же явленной через нее) ее так называемого мужа. Лестер иногда появлялся на горизонте, значительная фигура, бывающая наездами в Кливленде, а иногда и у них дома, где они с Дженни занимали две лучшие комнаты на втором этаже. Время от времени и она поспешно уезжала в ответ на телеграммы – в Чикаго, в Сент-Луис, в Нью-Йорк. Одним из любимых способов отдыха для него стало снять резиденцию на одном из главных курортов – в Хот-Спрингсе, Маунт-Клеменсе или Саратоге – и на протяжении недели или двух подряд наслаждаться роскошью жизни с Дженни в качестве супруги. В иные времена он организовывал себе проезд через Кливленд только ради возможности провести с ней день. Все это время он прекрасно осознавал, что переложил основной груз сложной ситуации на ее плечи, но не видел, как тому в настоящее время помочь. Он пока что не был уверен, чего именно хочет. Однако все у них было неплохо.

Отношение семейства Герхардт к такому положению дел было не совсем обычным. Поначалу, несмотря на нерегулярность визитов, все выглядело естественно. Дженни сказала, что замужем. Свидетельства о браке никто не видел, но она ведь сказала, что замужем, и, казалось, вела себя соответственно такому своему положению. Правда, она ни разу не ездила в Цинциннати, где жила семья Лестера, и никто из его родственников тоже не появлялся. Да и поведение его, если забыть про сперва ослепившие их деньги, было странным. Он был не особо похож на женатого. На удивление безразличен. Бывало, от него неделями приходили разве что формальные письма. Бывало, она уезжала для встреч с ним всего на несколько дней. Но случались и более долгие периоды отсутствия – единственное хоть чего-то стоящее подтверждение настоящих семейных отношений, но и это было в известном смысле неестественно.

Бас, который вырос в двадцатипятилетнего молодого человека с определенной деловой хваткой и намерением повидать мир, начал подозревать. Он успел неплохо узнать жизнь и интуитивно ощущал – что-то не так. Девятнадцатилетний Джордж, которому более или менее удалось закрепиться на обойной фабрике и который планировал сделать там карьеру, также беспокоился. И он чувствовал – происходит что-то не то. Марта в свои семнадцать лет была еще в школе, как и Уильям с Вероникой – им предоставили возможность учиться столько, сколько нужно, – но покоя ни у кого не было. Все помнили про дочь Дженни. Соседи очевидным образом сделали собственные выводы. Друзей у Герхардтов почти не было. Герхардт тоже наконец пришел к выводу, что дело нечисто, но он сам позволил ситуации дойти до такого состояния, а теперь спорить было уже поздно. Он несколько раз хотел ее расспросить, намереваясь, если возможно, направить на путь истинный, но худшее уже произошло. Теперь все зависело от Лестера, и он это понимал.

Все постепенно приближалось к состоянию, когда крупных потрясений не избежать, но вмешалась жизнь с одной из своих своевременных развязок. Здоровье миссис Герхардт стало слабеть. Сама по себе крепкая и прежде довольно активно настроенная, в последние годы она обрела явную привычку к малоподвижности, которая в сочетании с сознанием, по природе склонным к беспокойству, придавила ее, словно целый список серьезных и опасных болезней, а теперь, похоже, дошла до своего предела, медленно, но очень уверенно ее отравляя. Она стала откровенно медлительной в движениях, быстрее уставала даже в тех мелких делах, которые еще остались на ее долю, и в конце концов пожаловалась Дженни, что ей стало очень трудно подниматься по лестнице.

– Я нехорошо себя чувствую, – призналась она. – Похоже, захворала.

Дженни встревожилась и предложила отвезти ее на воды неподалеку, но миссис Герхардт ехать отказалась.

– Не думаю, чтобы это мне помогло, – сказала она.

Теперь она просто сидела или выезжала с дочерью на прогулки в коляске, но увядающий осенний пейзаж вгонял ее в депрессию.

– Не нравится мне болеть осенью. Когда вижу опадающие листья, то начинаю думать, что мне уже не выздороветь.

– Нельзя так говорить, мама! – заявила ей Дженни, тем не менее чувствуя испуг.

Насколько среднее домохозяйство зависит от матери, сделалось очевидным, когда все начали опасаться, что конец уже близок. Бас, подумывавший о том, чтобы жениться и покинуть домашнюю атмосферу, временно оставил эту идею. Герхардт, пораженный и очень расстроенный, болтался по дому, словно человек, ожидающий катастрофы и сильно впечатленный самой ее возможностью. Дженни, в вопросах смерти совершенно неопытная, чувствовала себя так, будто жизнь матери каким-то образом от нее зависит. Не переставая надеяться вопреки неблагоприятным обстоятельствам, она оставалась рядом, бледный символ терпения, ожидания и услужливости.

Развязка наступила однажды утром, после месяца болезни и нескольких дней бессознательного состояния, когда в доме царила тишина и все ходили на цыпочках. Ясным бодрящим ноябрьским утром, когда огненные отблески на гниющих листьях и чистой воде озера могли бы предвещать долгожданное возвращение сил, миссис Герхардт испустила свой последний вздох, глядя на Дженни в те несколько минут сознания, которые подарила ей жизнь перед самой кончиной. Дженни уставилась ей в глаза с тоскливым ужасом.

– Ах, мама, мама! – вскричала она. – Ах, нет, нет!

Из сада прибежал Герхардт и, бросившись на пол у кровати, принялся в отчаянии заламывать костлявые руки.

– Я должен быть умереть первым! – рыдал он. – Я должен был умереть первым!

Смерть миссис Герхардт немедленно обозначила грядущий распад семейства. Хотя до сей поры дети воздерживались от любых поступков, способных разрушить домохозяйство с его относительной полнотой, теперь они казались чуть ли не необходимыми. Дженни не могла постоянно быть дома. Бас, у которого уже некоторое время была девушка, сразу женился. Марта, чьи взгляды на жизнь успели расшириться и укрепиться, также намеревалась съехать. Она чувствовала, что на семье лежит некое клеймо – как и на ней, по сути, пока она живет дома. Доброта и услужливость Дженни не могли на нее повлиять ни в одну, ни в другую сторону. Та разрушила свою жизнь, причем собственными руками, думала Марта, да и что в той жизни хорошего. Так что она обратила свой взгляд на государственные школы как на источник заработка и вскоре объявила, что собирается стать учительницей. Герхардт, оставшись один, с трудом представлял себе, куда двигаться. Он работал сейчас ночным сторожем. Как-то Дженни застала его плачущим в кухне и немедленно разрыдалась сама.

– Папа, не надо, – умоляла она, – все не так плохо. У тебя всегда будет дом, ты и сам знаешь, пока у меня самой есть хоть что-то. Ты сможешь переехать ко мне.

– Нет, нет, – принялся возражать отец. Он и не хотел переезжать к Дженни. – Дело не в этом, – продолжал он, – от всей моей жизни ничего не осталось.

Прежде чем Бас, Джордж и Марта окончательно съехали, прошло еще немного времени, но наконец они, один за другим, покинули Дженни, ее отца, Веронику и Уильяма. Герхардт тоже собирался уехать, когда Дженни переберется в собственный дом. Вряд ли Лестер захочет, чтобы она жила в Кливленде. Он так редко сюда наведывался. Во время всех этих печальных перемен он не смог приехать ни разу, хотя Дженни ездила с ним повидаться.

История маленькой безотцовщины Весты в эти три года относительного процветания представляла собой постепенное развитие малышки, а также ее реабилитацию в глазах своего прежнего непримиримого противника – Герхардта. С того момента, как он признал в ней человека с душой, заслуживающей спасения, во время обряда крещения в свой первый визит в Кливленд, за последующие мрачные дни в доме на Лорри-стрит, где он замечал, как она растет (в те нерегулярные интервалы, когда он находил удобным приехать на несколько дней), за тот период, пока он сидел дома с обожженными руками и глядел, как она играет – сгусток энергии, пусть надоедливый, но глаз не оторвать, – он постепенно пришел к чрезвычайному обожанию ребенка. Не ее вина, что у нее нет фамилии. Она не выбирала, явиться ли в этот мир. Это Дженни совершила против нее величайшее преступление, и это Дженни по-прежнему отказывается все исправить. Ради нее – то есть Дженни – в то время, когда он полагал, что та честно выходит замуж (найдя себе честного возлюбленного), он согласился под уговорами жены ничего не говорить о Весте или о прошлом Дженни, помогая как следует прятать девочку и не привлекать к ней внимания. Он продолжал это делать все годы, пока они жили в новом доме, поскольку, согласно Дженни, она собиралась все рассказать Лестеру, когда станет уверена в своем будущем. Миссис Герхардт всегда просила перед ним за Дженни, чтобы он не мутил воду. «У нее сейчас все в порядке. Отчего ты хочешь устраивать скандал? Вдруг он ее бросит? Ты не представляешь, как ей могло быть тяжело все это с ним обустроить. Когда сможет, сама расскажет».

Герхард кипятился. Что за обман! Что за жульничество!

– Господь Бог обязательно ее накажет, – объявил он по-немецки. – Попомни мои слова. За это ее ждет наказание.

– Вот не надо пророчеств, – потребовала миссис Герхардт. – У нее было достаточно бед. Отчего ты не оставишь ее в покое!

– Оставишь в покое! Оставишь в покое! – подчеркнул он голосом. – Можно подумать, я не оставлял ее в покое. То-то и оно. Если б я не оставил ее тогда в покое, она была бы сейчас достойной женщиной.

Но Лестеру так ничего и не рассказал.

Сей достойный персонаж даже ни разу не видел ребенка. В те короткие периоды, не более двух или трех дней подряд, когда он снисходил до посещения дома, миссис Герхардт как следует заботилась о том, чтобы не показывать Весту. На верхнем этаже имелась игровая комната со спальней, так что все было не слишком сложно. Лестер из своих комнат почти не выходил. Он предпочитал проводить время с Дженни, которая подавала ему еду в той из комнат, которая годилась на роль столовой. Он вовсе не проявлял любопытства и не стремился знакомиться или общаться с прочими членами семьи. Он совершенно не возражал против того, чтобы пожать руки или обменяться парой стандартных фраз – но исключительно стандартных. Все понимали, что девочка не должна перед ним появиться – она и не появлялась.

Для Герхардта в ее печальной истории имелась, однако, светлая сторона, поскольку он понимал всю грусть ситуации и служил девочке одновременно отцом и матерью, хотя и не превосходил Дженни во внимании и любви, когда у нее выдавалась к тому возможность. Ей тоже было по совести жаль Весту, но она не знала, как добиться желаемого результата. Лестер, когда на него находило, мог быть грубоват и даже откровенно груб. Она боялась ему сказать, поскольку воображала, что за этим последует ужасная сцена.

Между старостью и детством существует необъяснимое притяжение – милое и одновременно печальное. В течение первого года на Лорри-стрит Герхардт, пока никто не видит, возил Весту на закорках и щипал за пухлые розовые щечки. Когда она подросла достаточно, чтобы пойти, именно он, пропустив ей для страховки полотенце под мышками, жизнерадостно и терпеливо водил ее повсюду, дожидаясь, пока она сможет сделать несколько самостоятельных шагов. Когда она и вправду стала готова пойти, именно он поощрял ее на попытку, застенчиво, мрачно, в основном без свидетелей, но всегда с любовью. По странной прихоти судьбы беспомощные пальчики этого клейма на семейной чести, пятна на общепринятой морали переплелись со струнами его сердца. Он любил маленькую безотцовщину – со всей страстью и надеждой. Она была единственным светлым лучиком в темной, ущербной жизни, и он не переставал задумываться о том, какая судьба ее ждет – признает ли ее Дженни в конце концов перед Лестером, чтобы та обрела дом, или ребенка так и будут швырять по миру из угла в угол, сделают дурным примером и объектом презрения из-за ее прошлого, так что не останется даже воспоминания о том, что она вообще когда-то жила. Думать о таком было нелегко.

Как раз в период наибольшего процветания после переезда в новый дом в Герхардте начали проявляться самые отеческие чувства к малышке.

– Он пытается научить ее молитвам, – сообщила как-то Дженни миссис Герхардт после того, как сама заметила прогресс в этом направлении, достигнутый шепелявым еще ребенком.

– Скажи «Отче наш», – требовал Герхардт у нетвердо пока держащейся на ногах девочки, оставшись с ней наедине.

– Оф феваф, – пыталась она повторить за ним хотя бы гласные.

– «Иже еси на небесех».

– Иве си на невесе, – повторял ребенок.

– Зачем ты учишь ее так рано? – возмутилась, услышав их, миссис Герхардт – ею руководила жалость к малышке, не справлявшейся с согласными и гласными.

– Потому что я хочу научить ее христианской вере, – упрямо возразил Герхардт. – Ей нужно знать молитвы. Если она не начнет сейчас, то никогда не выучит.

Миссис Герхардт улыбнулась. Многие из религиозных предрассудков мужа ее забавляли. Вместе с тем ей было приятно видеть сочувственный интерес, который тот проявлял к воспитанию девочки. Если б он только не был временами столь жестким, не мыслил так узко. Сам себя мучает и остальных тоже.

Занятия с тех пор повторялись ежевечерне, и теперь, когда Герхардт перестал скрывать свой интерес к девочке, его беспокойство о ее судьбе вышло наружу, и он постоянно заводил разговоры о том, как обустроить ее жизнь.

С приходом весны он начал брать ее ранними ясными утрами на первые прогулки.

– Пойдем-ка, – говорил он, – сходим немного погулять.

– Гулять, – щебетала Веста в ответ.

– Да, гулять, – отзывался Герхардт.

Иной раз миссис Герхардт надевала на Весту одну из ее красивых шляпок – в те дни Дженни очень заботилась о гардеробе дочери. Герхардт брал ее за руку и шагал вперед, стараясь помедленней переставлять ноги, чтобы малышка не отставала.

Природа вокруг расцветала и кипела активностью – щебетали птицы, возвещая о своем возвращении с юга, весело жужжали насекомые, наслаждаясь краткими мгновениями жизни. На дорогах чирикали воробьи, в траве важно вышагивали малиновки, лазурные дрозды вили гнезда под крышами простых домиков. Он с радостью объяснял девочке чудеса жизни, возникающие перед ее восхищенными глазами.

– О-о-о! О-о! – восклицала Веста, поймав взглядом алую вспышку – это малиновка вспорхнула на ветку неподалеку. Веста тянула вверх маленькую ручку, глаза ее были круглыми от восторга.

– Да, – подтверждал Герхардт, радостный, будто сам только что впервые обнаружил это чудесное создание. – Малиновка. Птичка. Малиновка. Скажи «малиновка».

– Линофка, – говорила Веста.

– Да, малиновка, – повторял он. – Сейчас она будет искать червячка. А потом строить гнездышко. Знаешь, что такое гнездо?

Веста понятия не имела обо всех этих премудростях, да и не обращала на них внимания. Вывернув головку так далеко назад, как ей только позволяла короткая, но гибкая шейка, она посвящала весь свой интерес удаляющимся от нее сейчас чудесам.

– Да, это малиновка, – продолжал Герхардт, хотя его и не слушали. – Сейчас мы посмотрим хорошенько и попробуем найти гнездо. Кажется, я его видел где-то на дереве.

Он мирно ковылял вперед, пытаясь отыскать старое заброшенное гнездо, которое где-то приметил, время от времени пускаясь в разглагольствования.

– А, вот оно, – сказал он наконец, приблизившись к небольшому, все еще лишенному листьев деревцу, с ветвей которого свисали едва пережившие зиму остатки птичьего дома. – Вот, погляди-ка, – и он поднял ее высоко вверх.

Веста вознеслась к небесам, радуясь полету, но не особо понимая его причину, да и не заботясь о ней.

– Смотри, – сказал Герхардт, свободной рукой указывая на пучок сухой травы. – Гнездо. Птичье гнездышко. Видишь?

– О-о, – повторила за ним Веста, в подражание его пальцу указывая своим. – Несс-о-о.

– Да, – сказал Герхардт, снова опустив ее. – Это гнездо крапивников. Они улетели. Больше не вернутся.

Они брели дальше, он – объясняя в подробностях самые простые факты жизни, она – удивляясь им, как свойственно детям. Пройдя квартал-другой, он неторопливо разворачивался, словно достигнув края света.

– Пора обратно, – говорил он.

Так прошли ее первый, второй, третий, четвертый и пятый годы жизни; Веста росла, становилась милей, смышленей, жизнерадостней. Он не уставал поражаться вопросам, которые она задавала, загадкам, которые предлагала.

– Что за ребенок! – восклицал он иной раз, обращаясь к жене. – Все-то ей нужно знать. «А где боженька? А что он делает? А куда он ножки ставит?» Прямо смех иной раз берет.

Он вставал рано утром, чтобы ее одеть, укладывал вечером спать, когда она скажет молитвы. Веста сделалась для него главным утешением в жизни. Эта мысль и заставила Герхардта расплакаться, когда Дженни застала его на кухне. Без этого ребенка, этой безотцовщины, ему предстояло закончить свои дни в полном одиночестве.

Глава XXV

В особняке семейства Кейнов в Цинциннати также происходили события, наводившие на мысль о приближающихся переменах. За те три года, которые Лестер провел в ни к чему его не обязывавшей и удобной для себя связи с Дженни, его настрой значительно переменился, пусть он сам того и не понимал. Неосознанно и безэмоционально он начал больше ценить ее как компаньонку – родственную душу или спутницу жизни, существуй тогда подобные термины, – полагаться на ее поддержку, которую та оказывала множеством способов, когда они были вместе, и с нетерпением ожидать очередного нерегулярного воссоединения, поскольку в ее присутствии ему было хорошо. С другой стороны, его очарование тем миром, куда он должен бы был стремиться, таяло. Интерес с его стороны к светским событиям Цинциннати был практически нулевой. То же относилось и к матримониальным перспективам, объектом которых он выступал. Шанс для себя он ощущал в организации отцовского бизнеса, получи он над ним контроль, но как раз способа этого добиться и не видел. Роберт делил c ним руководство, оставаясь в той же постоянной к нему оппозиции, так же критикуя его методы и так же настаивая, что они нуждаются в изменении. Раз или два Лестер подумывал о том, чтобы уйти в совершенно иной бизнес или предложить услуги другой каретной компании, но чувствовал, что это окажется против совести. Брат же его, напротив, делал успехи, вкладывая в посторонние проекты деньги, полученные от предыдущих инвестиций. В Цинциннати о нем говорили как о восходящей звезде, как о новом финансовом гении. Ходили слухи о его выгодных вложениях в трамвайные маршруты. Лестера эти слухи лишь раздражали. Чем это таким занят Роберт? В то же время он не был уверен, что ему самому охота чем-то заниматься. Он получал пятнадцать тысяч годового жалованья как секретарь и казначей компании (его брат был вице-президентом) и еще тысяч пять от внешних инвестиций. Однако в них он не был столь же удачлив или столь же предусмотрителен, как Роберт, – помимо приносящего эти пять тысяч годовых капитала, у него ничего не было. Роберт, напротив, безусловно, стоил сейчас от трехсот до четырехсот тысяч, не считая доли в основном бизнесе, от которого, как проницательно полагали оба брата, им должна была достаться немалая часть. Они думали, что на них придется по четверти, а на сестер – по одной шестой. Казалось естественным, что Кейн-старший должен поступить именно так, учитывая, что они очевидным образом делают работу и всем управляют. Вот только уверенности не было. Пожилой джентльмен мог поступить как угодно или вообще никак. Вероятней всего, он будет очень щедр и справедлив. При этом Роберт явно опережал Лестера в жизненном соревновании. Что же Лестер собирался делать по этому поводу?

В жизни любого думающего человека наступает время, когда он, сбавив обороты, проводит «ревизию» своих достижений, спрашивает себя, каково его состояние как индивида в совокупности – интеллектуальное, моральное, физическое, материальное. Оно наступает, когда беззаботные эскапады юности уже позади, когда уже проявлена инициатива, сделаны мощные усилия, и человек начинает ощущать неуверенность в их результате и в той окончательной ценности, которую видит во всем. Во многие умы закрадывается тогда леденящее ощущение бесполезности – лучше всего оно передано в книге Экклезиаста, когда проповедник не видит ничего нового под солнцем.

Пусть Лестер и не считал себя в то время интеллектуальным, моральным или каким-либо еще неудачником, перед глазами его стоял яркий иллюзорный блеск его брата. Пусть он не хуже других понимал, что общественная репутация по большей своей части не более чем мишура, что жизнь любого индивида в своей основе и сумме есть лишь беспокойство и неудовлетворенность, на него давили часы, проведенные им в недовольстве самим собой, скромностью своих достижений и тем, как он лишь плывет по течению и наслаждается жизнью.

«Какая, собственно, разница, – говорил он иной раз в качестве самоутешения, – буду я жить в Белом доме, или здесь, в семейном особняке, или на курорте?» Однако сам вопрос подразумевал, что разница есть, как и нужда в утешении. Белый дом представлял собой карьерный взлет и заслуженное достижение выдающегося общественного деятеля. Особняк же и курорт никаких усилий не требовали.

Лестер решил, что настало время – это было примерно тогда же, когда скончалась мать Дженни – предпринять усилия, чтобы поправить свое положение. Он прекратит бездельничать – многочисленные поездки с Дженни отнимали уйму времени. Он займется инвестициями. Если брат нашел способ разбогатеть, найдет и он. Он приложит усилия, чтобы утвердить свое положение в компании – будет брать руководство на себя, а не позволять ему уплыть к Роберту. Не бросить ли Дженни? Эта мысль также приходила ему в голову. У нее нет на него никаких прав. Протестовать она тоже не станет. Он обдумал такой вариант, однако тот отчего-то не выглядел возможным. Он казался жестоким, бессмысленным, но более всего, хотя Лестер и не хотел того признавать, неудобным для него лично. Дженни ему нравилась, он ее даже, пожалуй, любил – эгоистичной любовью. И не видел способа ее бросить.

В нынешнюю его бытность в Цинциннати как раз выдался случай проверить, кто с большей вероятностью управляет заводом. Брат намеревался разорвать отношения со старой и солидной лакокрасочной компанией из Нью-Йорка, производившей для них особую краску, и вложиться в новый концерн из Чикаго, который активно сейчас развивался, используя средства и методы, многое обещавшие в будущем. Лестер, хорошо знакомый с руководством фирмы с восточного побережья, знавший их как надежных партнеров, их давние и дружественные отношения с их компанией, возражал. Отец, казалось, поначалу принял сторону Лестера. Однако Роберт вступил с ними в спор в кабинете Кейна-старшего, изложив свои аргументы в свойственной ему холодной, логичной манере и не отводя от брата взгляда голубых глаз.

– Мы не можем до бесконечности держаться за старых приятелей только потому, что отец вел с ними бизнес, или потому, что они тебе нравятся. Нам нужны перемены. Бизнес обязан быть силен и прочен.

– Как отец решит, так и будет, – сказал Лестер. – Принципиальных возражений у меня нет. Можно поступить и так и сяк, мне все равно. Ты утверждаешь, что мы в результате выиграем финансово. Я уже изложил аргументы против.

– Я склонен думать, что прав Роберт, – спокойно произнес Арчибальд Кейн. – До сих пор его предложения по большей части срабатывали.

Краска бросилась в лицо Лестеру.

– Коли так, то и обсуждать больше нечего, – заявил он, встал и вышел из кабинета.

Шок от поражения, случившегося именно тогда, когда Лестер намеревался сделать над собой усилие, подействовал на него весьма подавляюще. Само по себе мелкое, оно оказалось последней соломинкой, а отцовское замечание относительно деловых способностей брата было еще обидней. Он начал подозревать, что отец может в конечном итоге распорядиться наследством не в его пользу. Быть может, он что-то прослышал о его связи с Дженни? Недоволен его частыми отлучками? У Лестера не было ощущения, будто он пренебрегал какими-либо важными обязанностями. Он со всей ответственностью подходил к любым деловым предложениям, с которыми сталкивался. Он оставался в компании главным оценщиком подобных предложений, специалистом по контрактам, советником для отца и матери, но его отодвигали на вторую роль. И чем такое закончится? Он думал над этим, но не мог прийти к определенному выводу.

Его брат Роберт тем временем пришел в отношении бизнеса к выводу вполне определенному и планировал сразу после смерти отца переворот, который однозначно отдаст все в его руки. Насколько он понимал, отец собирался сперва разделить акции компании пополам и отдать по четверти ему и Лестеру, так что они, как и в настоящем, останутся доминирующими владельцами. Вторую половину предстояло разделить на три равные доли, по одной для каждой из дочерей, но до смерти миссис Кейн все оставалось бы в доверительном управлении. Идеей, которая возникла у Роберта по зрелом размышлении, было заручиться поддержкой каждой из сестер, делая для них небольшие успешные инвестиции, чтобы они чувствовали себя финансово ему обязанными и позволили голосовать своими акциями. Если он соберет все эти акции вместе или выступит в роли доверенного финансового советника сестер, то сможет немедленно реорганизовать компанию под свои цели. Он ожидал, что, само собой, будет избран ее президентом. В будущем он видел союз нескольких каретных компаний, что сделало бы его самого магнатом. Компания Кейна уже сейчас была в своей отрасли самым мощным концерном всей страны. Если Роберт сможет тайно приобрести акции нескольких других, то получит возможность влиять на перспективы их объединения, на которое надеялся. Время было для него важным, но приемлемым фактором. Он совершенно не возражал обождать. Он был холоден, расчетлив и дальновиден. Сидя в своем конторском кресле вице-президента компании, он уже сейчас видел, к чему приведут его планы. Он планировал не изгнать Лестера, но использовать его в своих целях или, возможно, расстаться с ним к взаимному удовлетворению, предложив разумную цену за его долю.

Лестер, со своей стороны, не закрывал глаза на то, что Роберт может рассматривать подобную схему. Ему – да и кому угодно, как он полагал – было совершенно очевидно, что брат хотел бы встать во главе бизнеса. Он и сам бы хотел на его место. Лично он не смог бы вести такую же жесткую финансовую политику, как его брат. С чего бы ему заботиться о жалованье, или о связях с правительством, или о финансовом превосходстве? Он от этого счастливей станет?

Тем временем Роберт предложил схему, которая, внешне и вправду очень прогрессивная и целенаправленная, была частью плана по отстранению Лестера от непосредственной связи с бизнесом и одновременно продвижению интересов компании. Он предложил ни больше ни меньше как построить на Мичиган-авеню в Чикаго огромный демонстрационный зал со складом и переместить туда часть готового товара. Чикаго был более значительным центром по сравнению с Цинциннати. Там было бы легче продвигать свой товар покупателям с Запада и из провинции. Все предприятие стало бы значительной рекламой компании, блестящим свидетельством ее статуса и процветания. Кейн-старший и Лестер сразу же одобрили идею. Оба прекрасно видели ее достоинства. Роберт предложил, чтобы Лестер взял на себя строительство здания и, возможно, частично сделал бы Чикаго своей резиденцией. Там следовало открыть региональное отделение компании.

Лестер все обдумал, предложение показалось ему привлекательным, хотя ему пришлось бы отсутствовать в Цинциннати большую часть времени, если не вообще постоянно. Он решил, что и в самом деле мог бы достичь таким образом значительных коммерческих успехов. Пост был солидный и вполне соответствующий его положению в компании. Он мог бы жить в Чикаго и поселить там Дженни, не привлекая к ней внимания. План по найму для нее квартиры можно было теперь реализовать без излишних затруднений. Он проголосовал «за».

– Уверен, что отдача будет достойной, – улыбнулся Роберт.

Результатом всего явилось то, что компания решила строить, а Лестер – перевезти Дженни в Чикаго. Архитекторам было предложено немедленно разработать проект, чтобы сразу же начать строительство. Лестер решил, что будет большую часть времени жить в Чикаго. У него там было немало друзей. Вследствие этого он отправил Дженни вызов, они вместе присмотрели квартиру в Норт-сайде – просторную, на тихой улочке неподалеку от озера, – которую он обставил по своему вкусу. Его не особо волновало, что их увидят вместе. Он будет соблюдать всю возможную осторожность, но работать в любом случае придется. Он решил, что, живя в Чикаго, станет изображать из себя холостяка. Приглашать друзей к себе домой необходимости нет. Они всегда смогут встретиться с ним в его конторе, в клубах или отелях. С его точки зрения, все было организовано почти идеально. Так что, как только обустройство завершилось, он предложил Дженни переезжать.

Разумеется, это решение стало важным событием для семейства Герхардтов. Дженни объявила, что будет жить в Чикаго. С одной стороны, Герхардт обрадовался – похоже, это предвещало перемены к лучшему, однако это также означало, что семейная жизнь в Кливленде подходит к концу. Гарантией тому стало отбытие Баса, Марты и Джорджа. Вероника, которой было пятнадцать, примерила на себя обязанности домохозяйки, но идея ей не особо глянулась. Уильяма все еще устраивала школьная жизнь, и он особо не возражал – пока что все у него было в порядке.

Единственной заботой Дженни и Герхардта оставалась Веста. Как уже было сказано, Герхардт все больше и больше ее обожал. Движимый тем особым интересом, который старость проявляет к детству, он не мог думать о ее отъезде без, как самое малое, боли. Ему казалось естественным, что Дженни заберет ее с собой. Она же мать?

– Ты ему рассказала? – спросил он в тот день, когда она заговорила о планах отъезда.

– Нет, но уже скоро, – заверила она его.

– Всякий раз только «скоро», – покачал Герхардт головой. У него сдавило горло. – Слишком все нехорошо. Это большой грех, боюсь, не покарал бы тебя Господь. Девочке нужен кто-нибудь. Я уже слишком стар, иначе оставил бы ее у себя. Дома больше никого нет, чтобы целый день приглядывать за ней, как должно. – И он снова покачал головой.

– Знаю, – неуверенно произнесла Дженни. – Но теперь я все исправлю. И скоро заберу ее жить с собой. Я ее не брошу – ты и сам знаешь.

– Но фамилия, – настаивал он. – У ребенка должна быть фамилия. Еще год, и она пойдет в школу. Будут спрашивать, из чьей она семьи. Она не может всегда оставаться как есть.

Дженни и сама это прекрасно понимала. Дочку она любила до безумия. Самым тяжким из крестов, которые ей приходилось нести, были постоянные разлуки, логически вытекающие из них обвинения в пренебрежении ребенком и столь же логичные обвинения в несправедливости по отношению к дочери. Собственное поведение и вправду казалось Дженни не совсем честным – и все же она не представляла себе, что здесь можно изменить. У Весты была добротная одежда и все прочее, что ей требовалось. Неудобств она, во всяком случае, не испытывала. Дженни рассчитывала дать ей приличное образование. Если бы только она с самого начала не скрыла от Лестера самый факт ее существования! Теперь говорить было уже почти что слишком поздно, и все равно казалось, что и раньше этого делать не стоило. Она решила отыскать в Чикаго добропорядочную женщину или семейство, с кем могла бы на какое-то время оставить Весту. А уже потом, потом… при мысли об этом она занервничала и побледнела. Но знала, что время еще придет. Обязано прийти.

Проблема с переездом для Весты – с тем, чтобы перевезти ее без риска быть обнаруженной – представлялась непростой. Лестер теперь будет в Чикаго почти непрерывно, так, во всяком случае, ожидалось. Дженни надеялась найти такой дом – спокойную семью или по-настоящему добрую женщину, – где согласятся принять Весту за вознаграждение. Прежде чем ее перевезти, Дженни вернулась в Чикаго и все доступное время разыскивала там подходящих людей и подходящий район. Наконец в шведском квартале к западу от Лассаль-авеню нашлась пожилая женщина, вроде бы воплощавшая в себе все требуемые добродетели – аккуратность, простоту, честность. Она была вдовой и днями работала, но была вполне готова за оплату, которую могла позволить себе Дженни, вместо того уделять время Весте. Последняя должна была отправиться в детский сад, как только найдется подходящий. Она должна была иметь достаточно игрушек и внимания, миссис Ольсен также следовало сообщать Дженни о любых изменениях в здоровье ребенка. Дженни обещала ежедневно к ним заглядывать. Она подумала, что иногда, если Лестера не будет в городе, Веста сможет пожить с ней в квартире. Жили ведь они вместе в Кливленде, и Лестер так ничего и не узнал. В мыслях у нее было, что, если дать имя Лестера Весте не удастся, то хотя бы получится обеспечить дочери хорошее образование и приличное положение под вымышленным именем.

Все организовав, она при первой же возможности вернулась в Кливленд, чтобы забрать Весту. Герхардт, чьи мысли не покидала приближающаяся потеря, сделался даже более озабочен о ее будущем и настоящем, чем прежде.

– Из нее должна вырасти хорошая девушка, – сказал он. – А ты должна дать ей приличное образование, она ведь такая умница.

Он заговорил также о том, что Весте нужно ходить в лютеранскую школу и церковь, но Дженни была в этом не столь уверена. Время и компания Лестера склонили ее к мысли, что лучше всего будет государственная школа. Против лютеранской церкви она не возражала, хотя религия теперь не так чтобы служила для нее объяснением жизни.

На второй день после приезда, когда она была готова ехать опять, Дженни привела аккуратно одетую и ухоженную Весту в гостиную, чтобы попрощаться. Вероника и Уильям должны были проводить их к поезду. Пока Весту одевали, Герхардт бродил по дому, словно потерянная душа, когда же час наконец пробил, он изо всех сил старался сдержать чувства. Ему было ясно, что пятилетней девочке совершенно невдомек, как много для него значит происходящее. Веста была больше занята собой и предвкушением путешествия на поезде, о котором не переставала щебетать.

Дженни, та все чувствовала. Ей было больно за отца, но она не представляла, что тут можно поделать. Он всегда настаивал, чтобы она забрала девочку – даже прямо сейчас.

– Веди себя хорошо, – сказал он, взяв Весту на руки, чтобы поцеловать. – Учи катехизис, помни про молитвы. И не забывай дедушку, что бы ни… – Он пытался продолжать, но голос его подвел.

Дженни, опасавшаяся, что так и случится, тоже задавила в себе эмоции.

– Послушай, если бы я знала, что ты так себя поведешь… – Она не договорила.

– Поезжайте, – выпалил Герхардт решительно. – Поезжайте. Так будет лучше.

Пока они выходили, он мрачно стоял у дверей. Потом вернулся в свою излюбленную обитель, на кухню, и застыл там, глядя в пол. Они покидали его один за другим – миссис Герхардт, Бас, Марта, Дженни, Веста. Он по своей старой привычке сжал вместе ладони и принялся качать головой, снова и снова.

– Так и есть! Так и есть! – повторял он при этом. – Все меня покидают. Жизни конец.

Глава XXVI

За те три года, что Дженни и Лестер находились в связи, между ними выросло определенное взаимопонимание. Стороннему наблюдателю оно могло бы показаться слабым и неудовлетворительным, но были в нем и сильные составляющие. Действительно, начать стоит с того, что Лестер не был отчаянно влюблен в Дженни, как подобало бы юнцу, и однако она прекрасно понимала, что он ее любит свойственным для себя образом. Образ тот был мощным, эгоистичным и решительным, основанным на могучих животных инстинктах и все же воспитавшим в себе тонкое понимание и благодарные чувства куда превыше низменных животных страстей. Она ему нравилась – нравился стыдливый испуганный огонек, мерцавший иногда в ее взгляде, нравился внимательный и щедрый характер, который не хотел ссориться, да и не мог. Нравилась утонченность души, или выражения лица, или чего-то еще, что есть в человеке и что сделало эту девушку именно такой – уступчивой, мягкой, сочувствующей. Когда он глядел на ее лицо и фигуру, то иной раз оказывался тронут страстью, другой – сочувствием, иногда – тонкой эстетикой ее красоты. Она была очаровательна и – Лестер это знал – отнюдь не сильной или способной в любом из смыслов, в которых принято оценивать способности, но обладающей чем-то куда лучше способностей любого активного и властного человека. Она была мила, и разве в этом не заключается великая и глубокая повелительная сила? Он полагал, что да. Во всяком случае ее было достаточно, чтобы его все это время удерживать. Насколько той силы хватит, он не знал, но все три года она заставляла его снова и снова возвращаться к Дженни, и он не чувствовал, чтобы его интерес к ней начал уменьшаться. Да, она очаровательна.

Дженни, со своей стороны, научилась любить его истинно, глубоко и со всей искренностью. Поначалу, когда он сшиб ее с ног, завладел ее душой, поборол всю ее храбрость и использовал ее нужду в качестве цепи, которой привязал к себе, она отчасти сомневалась, отчасти его побаивалась, хотя он ей и нравился – ее к нему попросту влекло. Однако мало-помалу – живя с ним, узнав его лучше, наблюдая смену его настроений – она пришла и к любви. Он был такой большой, такой красноречивый, такой красавец! Его взгляды на все и мнения обо всем были столь положительны! Там, где она норовила согнуться и семенить подобно мышке, Лестер вставал против мира прямо и во весь рост. И, очевидно, ничего не боялся – ни бога, ни черта, ни людей. Его любимая присказка – «Наше дело – рубить, а щепки пусть себе летят» – застряла у нее в мозгу как самая лучшая для него характеристика. Случалось, что он брал ее за подбородок своими сильными загорелыми пальцами и, вглядываясь в нее, говорил: «Ты такая милая, спору нет, но тебе нужны также храбрость и решительность. А их в тебе не хватает». В ее взгляде, которым она с ним встречалась, была лишь немая мольба. Она знала, что у нее этих качеств нет и никогда не будет, что ей нужен защитник. Но она хотела при этом, чтобы он оставался таким большим и могучим, как есть, а ей позволил оставаться такой, как есть она. Он это чувствовал, и ему хотелось быть воспитанным и добрым. «Не переживай, – добавлял он тогда, – в тебе есть кое-что другое». И целовал ее.

На Дженни произвели такое впечатление его храбрость, его мудрость, его щедрость, его очевидная способность к большим свершениям, что она влюбилась в него отчаянно и всей душой. Показать этого открыто она не умела, поскольку не могла выразить себя в словах, не владела утонченными жестами и прочими искусствами кокетства. Слова и фразы были для нее загадкой. Она могла лишь глядеть и чувствовать, но чувствовать очень глубоко. Ее чувства могли пробить шкуру этого большого животного, доставая иной раз прямо до сердца. Он ощущал ее чувства – сам не зная как, но был в том уверен. В своем молчании она его понимала, была для него достаточно важна, достаточно мила. Ему нравилось, когда они молчат вместе, поскольку всегда при этом ощущал ее присутствие, как можно ощущать присутствие рядом цветка. Когда они гуляли, он чувствовал, что с ним кто-то, на кого приятно посмотреть и с кем радостно быть рядом. Она все понимала. Ему многое приходилось объяснять, но она понимала, о чем он рассказывает, что представляют собой люди, что руководит их поступками, как устроена жизнь, – просто не вступала в споры. Казалось, она всегда готова быть терпимой, извиняться, думать, что люди не столь плохи, как полагают некоторые. Его привлекал этот способ принимать жизнь, щедрый и достойный, пусть даже он отрицал как агрессию, так и способность к материальным приобретениям.

Однажды, вспомнилось ему, они шли по 23-й улице Нью-Йорка, и ее внимание привлек некий потрепанный жизнью представитель человечества, которого сам Лестер едва заметил. Она же всегда сразу видела и лохмотья, и разбитую обувь, и морщины от забот на лицах.

– Ох, послушай, – сказала она, дергая его за рукав, – давай что-нибудь ему дадим.

– Странная ты девушка, Дженни, – отозвался он. – Вечно замечаешь что-то в этом духе. Но дела их не всегда столь плохи, как тебе кажется.

– Как это? – без особого интереса спросила она, поскольку мысли ее были заняты нищим, двинувшимся сейчас им навстречу.

– Не все они бедны. Среди них попадаются профессиональные попрошайки. Они этим себя вполне обеспечивают.

– Не может быть! – недоверчиво воскликнула она.

– Еще как может – я точно знаю. Время от времени их выводят на чистую воду. Просто ты слишком добросердечна. У тебя в душе есть меланхолическая нотка, но это должно пройти.

Она опустила глаза, не понимая, верить ли ему. Когда он прочитал в ее лице сомнение и жалость, то продолжил:

– Удача – такая штука, которая автоматически подстраивается под способности и желания человека. Если тебе попадется кто-то, кому сильно что-либо нужно и он способен получить от желаемого удовольствие, оно ему, скорее всего, и достанется. Не то чтобы всегда, но большинство получают то, чем могут насладиться. А вот жалость и беспокойство никому еще не помогали. Лучше действовать. Бочонок муки лучше сотни бочонков со слезами.

И зашагал вперед, вполне уверенный, что все объяснил логически, в то время как Дженни, восхищенная его убедительными фразами, вернулась к разглядыванию окружающей толпы.

Одной из самых привлекательных для Лестера черт Дженни оказалась за эти три года та простота, с которой она пыталась оградить себя от того, чтобы показывать окружающим свои многочисленные недостатки. Она была не слишком сильна в письме, и как-то раз он нашел записанный ею на листке бумаги список слов, которые употреблял сам, разъясненных совершенно неправильно. Он улыбнулся. Но даже больше ее за это полюбил. В другой раз в ресторане в Сент-Луисе, причем такое случалось и раньше, он заметил, как она имитирует отсутствие или потерю аппетита, потому что ей кажется, что обедающие ее разглядывают, а манеры за столом у нее не самые лучшие. Она иногда путалась в том, для чего предназначены тот или иной нож или вилка, и не всегда правильно держала прибор, резала, отпивала; но он знал, что она смотрит на него и пытается следовать его примеру.

– Отчего ты не ешь? – спросил он тогда добродушно. – Ты ведь голодная, правда?

– Не очень.

– Наверняка голодная. Послушай, Дженни, я понимаю, в чем дело. Но ты не должна так себя чувствовать. С твоими манерами все в порядке, иначе я бы тебя сюда просто не привел. Ты инстинктивно все схватываешь. Нет нужды чувствовать себя неловко. Если что-то будет не так, я тебе сразу подскажу. – Его карие глаза дружелюбно поблескивали.

– Я и правда иной раз нервничаю, – признала она, благодарно улыбнувшись.

– Нет нужды, – повторил он. – Все с тобой в порядке. Не переживай. Сейчас я тебе покажу, как нужно. – Что он и сделал.

Со временем она начала понимать пользу комфорта и соответствующие обычаи. Семейство Герхардтов все время было вынуждено обходиться лишь абсолютно необходимым. Теперь же она была окружена всем, что можно пожелать – сундуки, одежда, предметы туалета, удобное оборудование, – и, хотя все это ей нравилось, ее чувство меры и уместности не пострадали. В Дженни не было никакого тщеславия, лишь ощущение радости от представившихся возможностей и привилегий. Ей было приятно думать, что она может что-то сделать для других – отца, сестер и братьев, дочери. Все эти годы она жила в беспокойстве за свою семью, свою дочь и ее будущее, понимая в то же время, что ее собственная жизнь предоставила ей привилегии и возможности, за которые нужно быть благодарной. А сколько привнесла в ее жизнь любовь – настоящая любовь. Ей казалось, она никогда не сможет быть достаточно благодарной за то, что нашла Лестера – что он был ей ниспослан. Может, все случилось и не лучшим образом, но лишь бы он у нее остался, лишь бы только остался!

Когда подробности обустройства Весты неподалеку от себя наконец утряслись, Дженни погрузилась в рутину домашней жизни, которая, как ей, по большому счету, начинало казаться, никогда уже не наступит. Лестер, занятый своими многочисленными делами, то приходил, то уходил. Он снял для себя многокомнатный номер в «Гранд-Пасифике», лучшем на тот момент отеле в Чикаго, считавшийся его резиденцией. Обедал и ужинал он в клубе «Юнион». Один из первых пользователей телефонной связи, он установил аппарат в своей с Дженни квартире, чтобы при необходимости быстро с ней сообщаться. Домой он приходил два-три раза в неделю, иногда чаще. Если он не был ничем занят и уже день-другой не ночевал дома, то мог позвонить Дженни и заехать к обеду. Поначалу он настаивал, чтобы та наняла служанку для работы по дому, но позднее нехотя согласился на предложенный ей более разумный распорядок, при котором кто-то будет приходить лишь для уборки. Ей нравилось работать по своему новому дому, чему способствовали ее врожденное трудолюбие и любовь к порядку.

Лестер любил завтракать ровно в восемь утра. Ужин требовалось накрывать в семь вечера. Серебро, хрусталь, заграничный фарфор – все было обустроено так, чтобы ему угодить. Свои сундуки и гардероб он держал на квартире.

В течение первых нескольких месяцев такой жизни не случилось ни задоринки. Все шло гладко. У него вошло в привычку время от времени брать Дженни в театр, а опасность кого-либо там встретить компенсировалась тем обстоятельством, что он в подобных случаях представлял ее как мисс Герхардт. При этом он был совершенно откровенен, демонстрируя свои с ней отношения, во всяком случае их не скрывая. Регистрируя ее в отеле как свою жену, он, как правило, если его визит мог быть обнаружен, пользовался вымышленным именем. Когда такого риска не было, а Лестер пытался как можно чаще останавливаться в эксклюзивных и малоприметных заведениях, то он был не прочь подписаться собственным именем. До сих пор никакого вреда это не приносило.

Он был глубоко удовлетворен самим фактом того, что с ней живет. Он давно уже успел привыкнуть к ее обычаям и свойствам, как и она к его, но до конца они друг дружку понять пока не успели. Он не вполне осознал всю глубину ее эмоциональной натуры. Она не видела, насколько добрым, по сути, он был под внешней грубоватостью. И все же постепенно они завоевывали подходы один к другому. Если Лестер оставался ночевать, то каждое утро вставал вскоре после нее и, если не брился и не занимался туалетом, то околачивался, ничего не делая, в кухне или столовой, иногда наряженный в длинный, расшитый цветами халат. Настроение у него в подобных случаях было отчасти мрачное, отчасти смешливое, истинная пропорция в определенной степени зависела от того, как рано он вчера добрался до дома; он сидел и отпускал замечания насчет того, как Дженни со всем управляется.

– Ну-с, посмотрим, чего достигло нынче утром твое хваленое кулинарное мастерство, – мог сказать он. Или: – В домашней жизни есть свои достоинства, но и терпения она требует немалого, стоит лишь подумать, как долго приходится иной раз ждать завтрака.

Иногда он просто стоял и лениво глазел в выходящее на задний двор окно, отпуская замечания насчет предполагаемой жизни соседей. Дженни, хорошо понимавшая перепады его настроения, могла просто над этим посмеяться или посплетничать с ним о том, что видела, – о характере мясника, проступках и ошибках молочника, заботах ее прачки и тому подобном. Бывало, когда она проходила мимо, он мог ущипнуть ее за щечку или сжать плечо. Иногда, если его пробор оказывался не слишком ровным, она могла сбегать за его расческой и щеткой для волос. Атмосфера в доме была любовной и сердечной, и лишь условности, случай и общественное неравенство не позволили тому прочно установиться с самого начала.

Недостаток ситуации заключался в том, что Дженни была прочно связана с риском и соответствующими переживаниями по отношению к обману насчет Весты, а также естественным беспокойством об отце и об оставшемся без пригляда доме. С самого ее отъезда он не написал ни строчки, да и, как она понимала, не напишет, если в том не будет чрезвычайной нужды, но Вероника сообщала, что он хочет теперь отказаться от большого дома, считая расходы на него напрасными, что становится все более странноватым и суетливым и что жить с ним сделалось невозможно. Дженни опасалась, что, согласно намекам Вероники, она и Уильям переедут к Марте, которая поселилась в пансионе в Кливленде, а Герхардт останется в одиночестве. Сейчас он представлялся ей столь жалким со своими искалеченными руками и единственной доступной ему профессией сторожа, что ей было больно при мысли, что ему придется остаться одному. Не согласится ли он переехать к ней? Она знала, что нет – при его-то нынешних чувствах. А примет ли его Лестер? Она и в этом не была уверена. Но если он приедет, то нужно будет объясняться насчет Весты. Так что повод для беспокойства имелся.

Что до Весты, с ней все было очень сложно. Из-за ощущения, что она поступает с дочерью крайне несправедливо, Дженни особенно остро реагировала на все с ней связанное, готовая сделать тысячу разных вещей взамен той, которую сделать не в состоянии. Она ежедневно посещала миссис Ольсен, принося с собой игрушки, конфеты и все прочее, что приходило ей в голову как способное заинтересовать или порадовать ребенка. Она любила сидеть с Вестой и рассказывать ей истории про фей и великанов, которые та слушала, вытаращив глаза. В конце концов она решилась взять Весту к себе в квартиру, пока Лестер навещал родителей, и, поскольку никакой беды не случилось, а она была уверена в продолжительности его отсутствия, повторила опыт. С того момента у нее мало-помалу появилась возможность регулярно это делать при его отъездах. Время шло, и когда она научилась понимать его привычки и держать их в памяти в той мере, в которой это касалось Весты, она сделалась смелей, хотя слово «смелость» к Дженни навряд ли применимо. Она стала предприимчивей подобно, к примеру, мышонку. Она могла рискнуть и привести Весту даже в непродолжительную его отлучку – на какие-то два или три дня. Беда Дженни заключалась в том, что ей не была свойственна хитрость. Она не умела действовать втихомолку. Не знала, как скрытничать.

В эти несколько посещений дочери у нее была прекрасная возможность почувствовать, сколь замечательной могла бы стать жизнь, будь у нее возможность изменить совсем немногое – как очаровательно было бы стать достопочтенной женой и счастливой матерью в столь обустроенном доме. Веста же была очень наблюдательной девочкой. Ее невинные детские вопросы не одну сотню раз проворачивали в ране кинжал самоуничижения, и без того уже насквозь пронзивший сердце Дженни.

– А можно я буду с тобой жить? – таким был один из ее самых простых и часто задаваемых вопросов, на который Дженни отвечала, что мама пока так сделать не может, но уже скоро, так скоро, как только возможно, ее дочь сможет переехать.

– А когда точно, ты не знаешь? – уточняла Веста.

– Нет, радость моя, не знаю. Но уже очень скоро. Ты ведь согласна еще чуть-чуть подождать. Разве тебе не нравится у миссис Ольсен?

– Нравится, – отвечала Веста, – но она… у нее… у нее нет таких красивых вещей. У нее все старое.

Дженни, которая не знала способа удовлетворить просьбы дочери, пыталась ее утешить, говоря, что та может просить себе все, что захочет, и что она будет часто ее навещать, но ответы эти оставляли болезненный осадок.

Само собой, Лестер ни о чем не подозревал. Его наблюдения относительно происходящего дома были довольно поверхностны. Его занимали работа и собственные удовольствия, а Дженни он полагал натурой самой искренней и всегда готовой услужить, ему и в голову не приходило, будто она способна что-то скрывать. Однажды он, приболев, вернулся рано и не застал Дженни дома – та отсутствовала от двух до пяти дня. Его это несколько раздосадовало, по ее возвращении он принялся ворчать, но досада его была ничем рядом с изумлением и испугом Дженни, обнаружившей его дома. Она побелела от одной мысли, будто он что-то заподозрил, а обнаружив, что это не так, попыталась дать как можно более правдоподобное объяснение. Она была у прачки. Потом не спеша занялась покупками. Ей и в голову не пришло, что он может быть дома. Так жалко, что она упустила случай за ним поухаживать. Но с тех пор она поняла, к чему все, скорее всего, приведет.

Случилось так, что три недели спустя после описанного случая Лестеру выдалась возможность на неделю вернуться в Цинциннати, и Дженни снова взяла Весту в квартиру. Соблазн был велик, поскольку, как и в первый раз, Лестер написал в письме, что решил задержаться, и сообщил точную дату своего возвращения. Письмо, на которое в его случае и так вполне можно было положиться, добавило дополнительной уверенности припиской, что, если он передумает, то обязательно даст знать. Соответственно, Дженни взяла Весту домой, и последующие четверо суток мать и дочь были совершенно счастливы.

Воссоединение прошло бы так же, как и в прошлый раз, и совершенно точно не повлекло бы за собой никаких неудобств, если бы не одно упущение со стороны Дженни, о далеко идущих последствиях которого ей еще предстояло пожалеть. Заключалось оно в том, что под большим кожаным диваном в гостиной, на который Лестер неизменно любил прилечь, чтобы покурить, осталась забыта игрушечная овечка. Это было смешное миниатюрное существо, маленькое и пыльное, с неподвижным взглядом и крошечными копытцами. На шее у нее был миниатюрный колокольчик на голубой ленточке, и он тихонько звенел, если игрушку встряхнуть. Веста забралась на диван и с необъяснимой детской ловкостью намеренно уронила овечку за его спинку, чего Дженни в тот момент не заметила. Позднее, собирая всевозможные игрушки перед тем, как отвезти Весту обратно, она про нее не вспомнила, и овечка осталась там, невинно взирая на освещенные солнцем просторы игрушечной страны, пока не вернулся Лестер.

Тем же вечером, лежа на диване и мирно наслаждаясь табаком и газетой, он случайно уронил зажженную сигару и, стремясь достать ее, пока не случилось худшего, наклонился и заглянул под диван. Так сигару разглядеть не удалось, поэтому он поднялся на ноги и отодвинул диван от стены, тут же обнаружив овечку там, куда Веста ее уронила. Нагнувшись и достав игрушку, он принялся крутить ее в руках, недоумевая, как она могла там оказаться.

Лестер вовсе не был тем ненавистником детей, каким его считала Дженни. Несмотря на все его торжественные заверения, будто он не годится в отцы, и нежелание иметь ребенка на своей шее, в его настроении по отношению к детям была какая-то выраженная нежность. Иной раз он подумывал, что иметь ребенка-другого было бы весьма замечательно, будь у него только намерение взять себя в руки и остепениться, и найденная овечка вновь пробудила в нем подобные мысли.

Овечка! Не иначе Дженни привела в дом соседского ребенка. Она ведь обожает детей. Надо будет по этому поводу над ней подшутить.

В соответствии с замыслом он, с довольным видом держа перед собой игрушку, вошел в столовую, где у сервировочного столика трудилась Дженни, и с делано-серьезным видом осведомился:

– А это у нас откуда?

Дженни, совершенно не подозревавшая о существовании этого свидетельства ее двуличности, обернулась и, увидев, как Лестер протягивает его в ее направлении, немедленно прониклась мыслью, что он заподозрил истину и готов обрушить на нее праведный гнев. Кровь тут же прилила к ее пламенеющим щекам и столь же быстро их оставила. Страх заставил ее побледнеть и лишил храбрости.

– Ну, ну, это… – забормотала она, – просто игрушка, я ее купила.

– Я и сам вижу, что игрушка, – отозвался он дружелюбно; хотя виноватая дрожь не ускользнула от его взгляда, ее причины и важности он пока не осознавал. – Гуляет тут по загону одна-одинешенька. Не пора ли нам купать наших куколок, с этой и начнем?

Он коснулся колокольчика у нее на шее, а Дженни застыла, не в силах вымолвить ни слова. Колокольчик чуть звякнул, и он снова поднял на нее взгляд. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки, пока он не заметил ее состояния. По его шутливому настроению было очевидно, что ничего он не заподозрил. Но прийти в себя ей оказалось почти невозможно, силы совсем ее оставили.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– Ты выглядишь так, будто овечка тебя ужасно напугала.

– Я забыла ее убрать, только и всего, – ответила она наугад.

– Выглядит она так, словно ею вдоволь наигрались, – добавил он уже более серьезным тоном, но, заметив, что дискуссия явно причиняет ей боль, сменил тему. Овечка не предоставила ему ожидаемого повода для веселья.

Лестер вернулся в гостиную, прилег на диван и задумался. Отчего она так разнервничалась? Как можно побледнеть из-за простой игрушки? Нет ничего зазорного в том, чтобы принимать в гостях соседского ребенка, пока она одна – если ей так хочется, пускай себе приходит и играет. Нервничать-то зачем?

Глава XXVII

Об инциденте с игрушечной овечкой больше не заговаривали. Время вполне могло бы выветрить впечатление о нем из памяти Лестера, не вызови его подозрение что-нибудь еще, но любое недоразумение, похоже, с неизменностью влечет за собой цепочку других. Как-то раз ему показалось, что она слишком резко захлопнула шкафчик, когда он вошел в комнату; в другой день он нашел спрятанную под покрывалом детскую книжку, о чем не стал заговаривать, пусть находка и была довольно неожиданной. Наконец он по чистой случайности обнаружил детское платьице. Он искал в верхнем ящике шифоньера носовой платок и, не найдя искомого, стал выдвигать другие ящики. В третьем сверху он наткнулся на небольшой розовый сверток странной формы. Пусть он ничего пока и не подозревал, в последнее время на глаза ему попадалось столько странного, что он не смог противостоять искушению и развернул его. Взору его предстало простенькое детское платье, и смысл найденного показался ему весьма существенным. Либо она водит совершенно невинную дружбу с какой-нибудь соседской девочкой, про которую, зная, как он иной раз отзывается о детях, боится ему рассказать, – или же во всем есть какая-то тайна, в отношении которой она пытается его обманывать. Подобная идея применительно к Дженни оказалась не из приятных.

Эта последняя мысль, пусть и крайне возмутительная, была еще недостаточно основана на фактах, чтобы применить его обычно резкие и, как правило, энергичные меры в делах, касающихся обмана. Пусть он терпеть не мог тайн и считал ложь преступлением, в своем к нему отношении Дженни всегда была столь честной, ласковой и, по всей видимости, откровенной, что он не смог побудить себя к немедленному действию. Лестер решил обождать. Быть может, все прояснится само собой.

Убрав платье обратно в шифоньер, он мрачно вернулся в свой кабинет, но судьба с ним еще не закончила. Как-то вечером, когда он задержался на квартире дольше обычного, в дверь позвонили. Дженни была на кухне и не могла слышать звонка, так что он открыл дверь сам. За ней оказалась женщина средних лет, которая при его виде беспокойно нахмурилась и на ломаном языке с сильным шведским акцентом попросила Дженни.

– Обождите, – сказал он и, пройдя к внутренней двери, позвал ее.

Дженни вышла и, увидев, кто это, нервно выбежала в коридор, закрыв за собой дверь, что немедленно показалось ему подозрительным. Раньше он такого поведения за ней не замечал. Он нахмурился и решил как следует во всем разобраться. Мгновение спустя вернулась Дженни. Лицо ее было бледным и явно обеспокоенным, а нервно движущиеся пальцы, похоже, не знали, за что ухватиться.

– Что случилось? – спросил он, а только что испытанное раздражение добавило его голосу грубые нотки.

Дженни застыла на мгновение, не зная, с чего начать, но явно собираясь что-то сказать.

– Мне придется ненадолго уйти, – смогла она наконец выговорить, и Лестер, которого эти нервы и тайны все больше озадачивали и раздражали, заметно подчеркнутым тоном произнес:

– Отлично. Но ты ведь можешь мне рассказать, что случилось, верно? Куда ты собралась?

– Я… я… – начала Дженни, заикаясь. – Я должна…

– Да? – мрачно перебил он.

– Я должна выйти по делам, – повторила она, безнадежно пытаясь хоть как-то оттянуть допрос. – Я… мне некогда. Я расскажу тебе, Лестер, когда вернусь. Прошу тебя, сейчас не спрашивай.

Она неуверенно на него посмотрела, ее обеспокоенный вид все еще выдавал заботу и желание поскорей уйти, и Лестер, который никогда еще не видел у нее на лице печати столь глубокой ответственности, был одновременно тронут и раздосадован.

– Все в порядке, – сказал он, – только зачем такие тайны? Почему просто не открыться мне и не сказать, в чем дело? Зачем шептаться за дверью?.. Куда ты собралась?!

Он остановился, пораженный собственной резкостью, но Дженни, сильно взбудораженная как новостями, так и непривычным жестким допросом, которому подверглась, уже дошла до незнакомого ей прежде крайне эмоционального состояния.

– Я расскажу, Лестер, я все расскажу! – взмолилась она. – Только не сейчас. Мне некогда. Я все тебе расскажу, когда вернусь. Умоляю, не надо меня задерживать.

Она бросилась в соседнюю комнату за верхней одеждой, но Лестер, который так и не достиг ясного понимания, что все это значит, упрямо последовал за ней к самой двери.

– Постой! – воскликнул он самым яростным голосом. – Ты поступаешь неверно. Что с тобой происходит? Я желаю знать!

Он стоял в дверном проеме, всем телом демонстрируя агрессивность и твердую решимость того, кому положено подчиняться. Дженни, дошедшая в своем беспокойстве до крайности, наконец обернулась.

– Это моя дочь, Лестер! Моя дочь умирает. Мне некогда разговаривать. Умоляю, не задерживай меня. Я все тебе расскажу, когда вернусь.

– Твоя дочь? – изумился он. – Что это еще за чертовщина?

– Я не смогла… – проговорила она. – Мне было страшно. Давно уже нужно было тебе рассказать, но я только хотела… хотела… О, позволь мне идти, я все тебе расскажу, когда вернусь!

Он в изумлении уставился на нее. Это – та самая Дженни, что и всегда? Женщина, с которой он прожил четыре года, ни разу не заподозрив ее во лжи? Здесь наверняка какая-то ошибка. Он отступил в сторону, поскольку не хотел больше ее удерживать.

– Хорошо, иди. Не хочешь, чтоб тебя кто-нибудь проводил?

– Нет, – ответила она. – Миссис Ольсен здесь. Я с ней пойду.

Она с бледным до синевы лицом заторопилась прочь, а он остался стоять в глубоком раздумье. И он еще думал, что знает эту женщину! А она четыре года его обманывала. Дженни! Бледное личико! Простушка!

– Будь я проклят! – объявил он. – Будь я проклят, черт побери!

Причина, по которой Дженни потребовалось бежать, была не чем иным, как одним из тех детских припадков, ни наступления, ни возможного исхода которых нельзя предсказать еще за пару часов до того. Веста серьезно слегла с пленочным крупом каких-то несколько часов назад, и хворь развивалась столь стремительно, что несчастная шведская нянька перепугалась до полусмерти. Требовалось немедленно позвать миссис Кейн. Сообщение, столь нервозным образом переданное той, чьей единственной целью было доставить Дженни на место, породило в ней душераздирающий ужас и заставило пересилить страх перед тем, что Лестер, как и было описано выше, все узнает.

Покинув квартиру, Дженни отчаянно устремилась вперед, одержимая единственной мыслью – успеть к дочери до того, как смерть протянет руку, чтобы ее отнять. На душе у нее тяжким грузом повисла целая тьма страхов. Что, если она не успеет вовремя? Что, если Весты уже не будет? Инстинктивно она все больше ускоряла шаг, уличные фонари пролетали мимо и исчезали во мраке, она уже забыла ту боль, которую ей причинили слова Лестера, забыла свой испуг, что он выставит ее за дверь и она останется в большом городе одна-одинешенька с ребенком на руках; она помнила лишь о том, что Веста тяжело больна, может статься, умирает, и что она и есть непосредственная виновница того, что дочери сейчас нет рядом. Если бы не она, если бы не потребность в ее заботе и внимании, Веста была бы сейчас здорова и в полном порядке.

«Лишь бы успеть, – раз за разом повторяла Дженни про себя. И добавляла с отчаянным безрассудством, столь типичным для движимой инстинктом матери: – Нужно было понимать, что Господь меня накажет за противоестественную жизнь. Нужно было понимать… нужно было».

На углу рядом с трамвайными путями ей пришлось задержаться, каждое мгновение, пока она пропускала трамвай, казалось ей вечностью, и все это время она засыпала себя упреками, вопрошала, неужели добрый Бог, в которого она верует, не будет столь милосерден и не убережет ее ребенка до тех пор, пока она не придет, повторяла себе, что это возмездие за ее прошлые грехи и клялась, что, как бы ни обернулись дела, если Бог сейчас пощадит Весту, она станет себя вести, как подобает матери, и больше никогда ни на миг ее не оставит.

Достигнув ворот, она бросилась по дорожке к дому, где в своей кроватке лежала Веста – бледная, безмолвная, слабая, но чувствующая себя куда лучше. Рядом с ней находилось несколько соседок-шведок и пожилой доктор, все с любопытством уставились на Дженни, когда она упала на колени рядом с кроваткой и обратилась к Весте. Та была в сознании и ответила ей, но Дженни, слишком взвинченная сейчас, чтобы выражать эмоции, лишь гладила ее по голове и выслушивала всевозможные объяснения соседок и доктора, которые почти единодушно сходились во мнении, что опасность миновала и что завтра утром Весте, несомненно, будет намного лучше.

Утешительные новости помогли ей успокоиться, но ничуть не поколебали ее решимости. Она согрешила против своей дочери, согрешила тяжко, однако теперь исправит все, что только возможно. Лестер был к ней очень мил, но она больше не станет его ни в чем обманывать. Если он ее бросит (как ни болезненна была подобная мысль), придется это вытерпеть. Веста не должна оставаться ничейным ребенком. Завтра же, как только дочь выздоровеет, у нее будет дом и мать рядом с ней. Где будет Дженни, там должна быть и Веста.

Сидя у изголовья кроватки в скромном домике шведского квартала, Дженни теперь ясно видела, на какую долгую и извилистую тропку завела ее изначальная бессмысленная скрытность, сколько беспокойства и боли все это стоило ее семье, свои собственные многомесячные муки рядом с Лестером, страдание, обрушившееся на нее сегодня вечером – и все ради чего? Тайное все равно стало явным. Лестера оттолкнет от нее обман, которого легко можно было избежать с самого начала, а Веста все это время жила без матери. Она сидела в глубоких раздумьях, не зная, что будет дальше, и Веста сперва притихла, а потом крепко заснула.

Тем временем Лестер, оправившись от первоначального тяжкого удара, вызванного открытием, также потратил некоторое время на размышления о его важности. Больше всего его сейчас заботила потребность решить, что именно делать. При этих мыслях на него странным образом снизошла некая тень жалости к себе, и вина в той тени лежала почти целиком на Дженни. Она жестоко его обманула, занималась каким-то постыдным жульничеством, сущность которого он до сих пор толком не понимал. Она жила ложной жизнью, он не мог сказать, как долго, и вот теперь все вышло наружу – самым трагическим образом, чему он лично стал свидетелем.

Чуть ли не первым вопросом, который он себе задал, был: чья это дочь? Кто ее отец, какое место он занимает в жизни Дженни, сколько девочке лет, как и каким именно образом она оказалась в Чикаго, где Дженни исхитрилась ее пристроить? Поскольку он не знал ничего, что могло бы пролить свет на все эти вопросы, двуличие Дженни выглядело еще постыдней.

Сейчас, удивительным образом, на память к нему пришла их первая встреча у миссис Брейсбридж. Что в ней так его тогда привлекло? Почему он решил, поглядев на нее несколько часов, что сможет ее соблазнить и подчинить собственной воле? Что на него так подействовало – ее моральная распущенность, ущербность или что-то еще? Он думал и думал, но не мог ничего установить с определенностью. Но в этом виделась сноровка, как следует отработанная сноровка обманщицы, а обмануть столь уверенного в себе человека, как он, было не простым обманом – но неблагодарностью.

Неблагодарности же Лестер терпеть не мог, поскольку она была последним и самым отвратительным из качеств низменных натур, и обнаружить ее приметы в Дженни было весьма неприятно. До сих пор она ее никак не проявляла, это верно, даже наоборот – и тем не менее теперь он наблюдал явные ее признаки, и это наполняло горечью его чувства по отношению к ней. Как она могла провиниться подобным к нему отношением – к нему, который, если можно так выразиться, извлек ее из ничтожества и сделал своей подругой?

Стоя и размышляя, он возвращался в уме к событиям предыдущих дней и видел, сколь убедительно они складываются в единую картину. Вот она возвращается и с испугом обнаруживает, что он уже дома – да, связь тут совершенно очевидна. Как она побледнела, когда он принес овечку – теперь с этим ясно. Внезапно захлопнутый шкаф, детская книжка, платьице – он вспоминал все по очереди, и вина Дженни выглядела совершенно неоспоримой. И что ему теперь с этим делать?

Поднявшись с кресла, он начал медленно расхаживать по тихой комнате, поскольку тяжесть содеянного требовала всей его решимости. Ее вина, как он чувствовал, заслуживает наказания. Первоначальная скрытность была злом, длящийся обман – еще большим. Наконец, имелось еще то соображение, что она делила свою любовь – ему доставалась лишь часть, остальное дочери, и подобное открытие мужчина в его положении не мог встретить благосклонно. При этой мысли он раздраженно дернулся, сунул руки в карманы и снова зашагал по комнате.

Тот факт, что мужчина вполне достойных личных качеств наподобие Лестера способен решить, что Дженни его опозорила, всего лишь скрыв своего ребенка, появившегося на свет в результате поступка ничуть не более дурного, чем когда она впоследствии предала себя ему, есть свидетельство одного из необъяснимых изъянов суждения, в которые почти неизменно впадает сознание человека в его роли хранителя чужой чести. «Не судите, да не судимы будете» – вот мудрость милосердия, однако же разум настаивает на том, чтобы судить, поскольку охраняет тем самым устоявшийся порядок. Но если кто-то хочет охранять некий моральный кодекс, истинный или ложный, то судить по нему следует действия всех представителей рода человеческого. Если кто-то истинно верит в доктрину или теорию, то имеет право судить остальных в ее пределах, не более того.

Лестер, если оставить в стороне его собственное поведение (поскольку мужчины редко принимают его в расчет в подобных суждениях), верил, как в идеал, что женщине в любви следует полностью открыться мужчине, и тот факт, что Дженни этого не сделала, его опечалил. Он ведь как-то на пробу спросил ее о прошлом. Она стала умолять не расспрашивать дальше. Вот тогда ей и следовало признаться про ребенка. Теперь же… он покачал головой.

Первым его импульсом после того, как он все обдумал, было уйти и оставить ее. Он предпочитал решительные и уверенные действия, причем без задержек. В то же время ему хотелось узнать прочие подробности. Он, однако, надел пальто со шляпой и вышел наружу, остановившись у первого же бара. Затем сел в трамвай и отправился в клуб, где принялся ходить из комнаты в комнату, заговаривая со знакомыми. Он был беспокоен, раздражен и в конце концов после трехчасовых колебаний нанял извозчика и вернулся домой. Он хотел услышать всю историю целиком.

Расстроенную Дженни, сидевшую рядом со спящей дочерью, наконец убедили, что та спокойно дышит и что всякая опасность миновала. Больше она ни для чего здесь не требовалась, так что к ней постепенно стали возвращаться мысли о брошенной квартире, о данном Лестеру обещании и о том, что ей нужно оставаться верной обязательствам до самого конца. Лестер, вероятно, ждет ее. И вполне возможно, что перед полным разрывом захочет услышать остаток ее рассказа. Пускай уверенность в том, что Лестер ее бросит – а Дженни считала именно так, – пугала ее и тревожила, она чувствовала, что если тому и бывать, то она ровно этого и заслужила – справедливого наказания за все свои проступки.

В тяжких думах о том, как нелегко будет еще раз посмотреть ему в глаза, и о поисках работы, предстоящих завтра, когда все будет кончено, она наконец встала и отправилась домой. Добралась она туда уже после одиннадцати, когда в подъезде потушили лампу. Она поднялась по лестнице и, заметив сквозь стекло над дверью, что в квартире горит свет, попробовала, не отперта ли дверь, потом вставила в замок ключ. Внутри было тихо, входя, Дженни ожидала увидеть прямо перед собой сурово глядящего на нее Лестера. Но дома его не оказалось. Он попросту забыл выключить газ. Она быстро огляделась вокруг, но, увидев лишь пустую комнату, сразу же пришла к иному выводу, что он уже ее бросил – и застыла на месте, задумчивая, беспомощная.

«Ушел!» – думала она.

Дженни все еще оставалась в этом состоянии, подобно призраку, застывшему над местом безвозвратно сгинувшего счастья, когда подкатила коляска Лестера и сей достойный муж поднялся по лестнице. Он все еще был в том же решительном настроении, его шляпа была низко надвинута на широкий лоб, пальто застегнуто на все пуговицы до самой шеи. Не глядя на нее, он снял пальто и повесил на вешалку. Потом столь же демонстративно снял и тоже повесил шляпу. Закончив с этим, он повернулся к Дженни, которая смотрела на него круглыми глазами.

– Я хочу знать обо всем, с начала и до конца. Чей это ребенок?

Прямой и существенный характер вопроса еще больше перепугал Дженни. Хотя она всей душой желала во всем признаться и, как полагала, успела к тому подготовиться, единственная фраза продемонстрировала ей всю глубину требуемого откровения, все темные страницы прошлого, в которые предстоит заглянуть. Мгновение она колебалась подобно человеку, которому предстоит шагнуть во тьму, потом машинально открыла рот и призналась:

– Сенатора Брандера.

– Сенатора Брандера? – откликнулся Лестер, в ушах которого имя мертвого, но все еще знаменитого государственного деятеля прозвенело с неожиданной и шокирующей силой. – Как тебе удалось с ним познакомиться?

– Мы с мамой для него стирали, – просто объяснила она.

Лестер остановился, прямота ответа отрезвила даже его злобный настрой. Ребенок сенатора Брандера, думал он. Так, значит, этот выдающийся выразитель интересов простого народа совратил ее – дочь прачки, как она сама призналась. Вот она, трагедия бедности.

– И давно это было? – спросил он, потемнев лицом.

– Уже почти шесть лет тому.

Он подсчитал в уме, сколько времени прошло с их знакомства, и продолжил расспросы:

– Сколько лет девочке?

– Чуть больше пяти, – ответила Дженни.

Лестер сделал шаг вперед, потребность все серьезно и последовательно обдумать на основании этих утверждений добавила ему резкости, убавив, впрочем, горечь. Ушла отчасти и горячность, вызванная употребленным алкоголем, ее сменило холодное осознание того, что он делает, и того, что сделала она.

– Где ты ее все это время скрывала?

– Она оставалась дома, пока ты прошлой весной не уехал в Цинциннати. Я тогда съездила за ней.

– Когда я приезжал в Кливленд, она тоже там была?

– Да, – ответила Дженни, – но я не позволяла ей выходить туда, где ты мог ее увидеть.

– Я думал, ты сказала своим, что мы женаты! – воскликнул он, не понимая, как это сочеталось с жившим в семье ребенком.

– Я так и сказала, – уверяла она, – только не хотела тебе про нее говорить. Но они все это время думали, что я вот-вот расскажу.

– И что тебе помешало?

– Я боялась.

– Чего же ты боялась?

– Я не знала, что со мной будет, Лестер, когда уехала с тобой. И не хотела, насколько в моих силах, чтобы ей это как-то повредило. Мне было стыдно. А когда ты сказал, что не любишь детей, то еще и страшно.

– Страшно, что я тебя брошу?

– Да.

Он остановился, ее простые ответы отчасти сняли подозрения в искусном обмане, которые изначально над ним довлели. Оказывается, все дело в неблагоприятных обстоятельствах и моральной трусости. Ну и семейка у нее, оказывается! Что за странная у них антимораль, если они терпели подобное положение дел.

– Но разве ты не понимала, что рано или поздно все вскроется? – вопросил он в конце концов. – Ты ведь должна была видеть, что так вырастить ребенка не получится. Отчего было не сказать мне с самого начала? Я бы тогда ничего такого не подумал.

– Знаю, – сказала она, – но я хотела ее защитить.

– И где она сейчас?

Дженни объяснила.

Она стояла сейчас перед ним и сама удивлялась своим противоречивым ответам и его реакции. Спустя какое-то время она еще раз попыталась все объяснить, но Лестер понял лишь то, что она наделала ошибок без каких-либо коварных замыслов со своей стороны – это казалось столь очевидным, что в любой иной ситуации он мог бы ее пожалеть. Но теперь над ним довлело откровение насчет Брандера, и он в конце концов вернулся к этому вопросу.

– Ты сказала, что твоя матушка для него стирала. А ты-то как с ним связалась?

Дженни, которая до сих пор переносила его расспросы, не выдавая боли, скривилась. Сейчас он добрался до самых тяжких воспоминаний в ее жизни. Похоже, этот вопрос требовал от нее признаться во всем.

– Я была такой юной, Лестер, – взмолилась она. – Мне было только восемнадцать. Я ничего еще не понимала. Я ходила в отель, где он останавливался, чтобы забрать одежду для стирки, а в конце недели приносила ее обратно.

Она прервалась, но после того, как он уселся на стул с таким видом, будто ожидал услышать все до конца, продолжала:

– Мы были очень бедны. Он давал мне деньги, чтобы я передала маме. Я ничего не понимала.

Дженни снова замолчала, совершенно не в силах продолжать, а он, поняв, что она не сможет все объяснить без подсказок, возобновил расспросы и постепенно выяснил всю скорбную историю. Брандер, как она призналась, намеревался взять ее замуж. Он написал об этом в письме, но умер, не успев за ней вернуться.

Во время всего рассказа Лестера, который не мог удержаться от сравнений с собственной семьей, поражали и неприятно тяготили открывшиеся ему свидетельства невежества и нищеты. Такая низость со стороны человека, подобного Брандеру, – и такая едва ли не преступная бестолковость со стороны ее родителей. Низкое происхождение, тут не поспоришь. Некоторые люди попросту ни на что не годны. А его семья – какое отвращение они испытали бы, обнаружив, что он замешан в подобных делах.

Минут пять он просто молчал, положив руку на каминную полку и глядя в стену, а Дженни ждала, не зная, что последует дальше, и не способная ни о чем умолять. Часы громко тикали, а лицо Лестера не выдавало ни его мыслей, ни чувств. Он обдумывал ее рассказ – довольно спокойно, довольно трезво, пытаясь понять, что ему теперь делать. Дженни стояла перед ним, словно преступница в зале суда. А он, праведный, высокоморальный, чистый сердцем, восседал в судейском кресле. Настало время вынести приговор – выбрать наиболее подходящий образ действий.

Он сидел и думал, но, странно сказать, теперь, когда он услышал все, определиться оказалось непросто. События, безусловно, приняли нежелательный оборот – человеку его положения и богатства впутываться в подобное явно не следовало. Ребенок, его присутствие сделали положение почти невыносимым – и однако заговорить он не был готов. Какое-то время спустя Лестер повернулся, серебристый звон пробивших три французских часов на каминной полке заставил его вспомнить о Дженни – бледной, неуверенной, застывшей на том же самом месте.

– Ложись спать, – сказал он заботливо и возвратился к собственным мыслям.

Дженни осталась стоять, широко раскрыв глаза в ожидании, готовая в любой момент услышать его решение относительно своей судьбы. Но ждала она напрасно. После длительных размышлений он встал и направился к вешалке у двери.

– Ложись спать, – повторил он безразлично. – Я пошел.

Она инстинктивно дернулась, чувствуя, что даже в этот переломный момент могла бы чем-то услужить, но он не видел ее. И без каких-либо еще слов вышел наружу.

Она глядела ему вслед, чувствуя себя обреченной, его шаги на лестнице звучали погребальным колоколом. Что она наделала? И что теперь сделает он? Она стояла, раздираемая отчаянием, и когда внизу хлопнула дверь, она в муке подавленного отчаяния протянула вперед руку.

«Ушел! – думала она. – Ушел!»

Когда занялась поздняя заря, Дженни все еще сидела в гостиной в тяжких думах, слишком озабоченная своим ближайшим будущим, чтобы плакать.

Глава XXVIII

Мрачный и философически настроенный Лестер был вовсе не столь тверд в своих последующих действиях, как могло показаться. Он был серьезен и задумчив, но при этом не вполне уверен, есть ли у него право жаловаться. Существование ребенка все сильно усложнило. Он не был рад видеть перед собой живое свидетельство прежних прегрешений Дженни, но, надо отметить, признавал, что вполне мог бы заставить Дженни все о себе рассказать, будь он настойчив. Она не солгала бы ему, это он знал. Он мог бы с самого начала потребовать от нее полного отчета о прошлом. Чего он не сделал. Теперь же – теперь было слишком поздно. Единственным принятым им решением было то, что о женитьбе теперь даже думать бессмысленно. Для человека его положения это невозможно. Лучшее, что он мог сейчас сделать, это разумным образом ее обеспечить – и удалиться. В отель он вернулся в твердой уверенности, что так и поступит спустя какое-то время, но не сказал себе, что сделает это немедленно.

Теоретизировать над подобными ситуациями мужчине легко, и совсем иное дело – действовать. Наши привычки, аппетиты и пристрастия по мере удовлетворения лишь растут, а Дженни была для него не просто привычкой, а именно пристрастием. Почти четыре года в постоянной с ней связи научили его столь многому про нее и про себя самого, что он не был готов отпустить ее легко и быстро. Потребовались бы слишком большие усилия. Он мог думать об этом днем, когда вокруг кипела работа большой компании, но вечером наступало иное время. К своему немалому удивлению, Лестер обнаружил, что тоже способен испытывать одиночество, и это сильно его обеспокоило.

Одной из затронутых тем, заинтересовавших его в нынешней ситуации, была изначальная теория Дженни насчет того, что вовлечь Весту в зародившиеся отношения между ними означало бы навредить ребенку. Он хотел знать, откуда у нее взялось подобное ощущение. Его жизнь была куда более обустроенной по сравнению с ее. Какое-то время спустя к нему откуда-то пришло понимание, что она могла быть и права. Она не знала, кто он такой и как с ней поступит. Он мог очень скоро ее бросить. Будучи в неуверенности, она хотела защитить ребенка. Не так уж дурно с ее стороны. Кроме того, ему было любопытно взглянуть на девочку. Дочь такого человека, как сенатор Брандер, вряд ли была заурядным младенцем. Он был ярким мужчиной, Дженни – очаровательной женщиной. Думая об этом, Лестер испытывал раздражение, но вместе с этим росло и любопытство. Нужно будет вернуться, чтобы посмотреть на ребенка, он имеет на это полное право – однако он колебался, помня о своих первоначальных намерениях. На самом-то деле он должен бы ее оставить, а вместо того сам себя сейчас уговаривает.

Истина заключалась в том, что оставить ее он не мог. Три года жизни с Дженни, в течение которых он получал от нее влюбленное и сочувственное внимание, вызвали в нем эмоциональную от нее зависимость. Сейчас он был рядом с той, что в любое время, лишь бы только оно ему подходило, предоставляла ему те самые внимание и атмосферу, в которых он нуждался для счастья и комфорта. Был ли ему прежде кто-то так же близок? Мать его любила, но у нее всегда имелись светские амбиции, и ее к нему отношение диктовалось не столько собственно любовью, сколько теми амбициями. Отец… ну, отец, как и он сам, был мужчиной. Сестер явно интересовали их собственные заботы, а с Робертом они не сходились характерами. Рядом с Дженни он был по-настоящему счастлив, жил истинной жизнью. Она была ему нужна; чем дольше ее не было рядом, тем больше он ее жаждал. Наконец он решил поговорить с ней напрямую, чтобы достичь определенного взаимопонимания. Ей нужно взять дочь к себе и о ней заботиться. Она должна понимать, что он может рано или поздно ее оставить. Следует заставить ее почувствовать, что произошли явные перемены, пусть даже и не означающие немедленного разрыва. Разумеется, она не окажется сразу же в опасности или нужде. Он всегда будет заботиться, чтобы у нее имелись средства. Тем же вечером, когда Лестер все это продумал, он привычным маршрутом направился к ней на квартиру, намеренный разрешить все сомнения.

Все время его отсутствия Дженни серьезно беспокоилась за свою судьбу. Хотя она даже не знала после его ухода, вернется ли он когда-нибудь, она не чувствовала себя готовой что-либо сделать, пока он как-то не проявит своих намерений. Квартира оставалась на месте, вместе с ней – все его личные вещи и мебель, и она не покинула бы ее, будь даже у нее такое намерение, пока он обо всем не позаботится. Соответственно она продолжала жить обычной жизнью, готовила завтраки и ужины, к которым он не являлся, а в оставшееся время в первый же день рискнула посетить Весту, которая оказалась так близка к полному выздоровлению, что дурные предчувствия Дженни почти полностью развеялись. Она не сказала няньке, что собирается ее забрать, но мысли ее все это время были заняты тем, что она будет делать, как только Лестер даст понять, что не вернется. А предстояло ей забрать Весту и искать работу – быть может, вернувшись в Кливленд. Какую именно, она почти не представляла, но что-нибудь должно найтись.

Мысли эти переполняли ее сознание тем вечером, когда из столовой, где она занималась приготовлениями на случай, если придется срочно подавать ужин, услышала, как открывается входная дверь, и увидела вошедшего Лестера. Отложив все, она вышла, чтобы его встретить. Он спокойно снял шляпу и пальто, прежде чем повернуться к ней.

– Насколько я вижу, есть одно дело, которое необходимо выполнить в связи со всем этим, – начал он со своей обычной прямотой и без обиняков. – Забери девочку и возьми ее сюда, где ты сможешь о ней заботиться. Негоже ей оставаться с чужими людьми.

– Я так и сделаю, Лестер, – покорно сказала Дженни. – Я всегда этого хотела.

– Очень хорошо, тогда немедленно так и сделай. – Он достал из кармана вечернюю газету и прошел к одному из выходящих на улицу окон, потом повернулся к ней. – Нам с тобой необходимо понять друг друга, Дженни. Я теперь вижу, как все произошло. С моей стороны было глупостью не расспросить тебя заранее и не добиться ответа. С твоей же было глупо скрывать, даже если ты не хотела впутывать жизнь девочки в мою. Тебе следовало понимать, что из этого ничего не выйдет. Сейчас же мы оказались и не тут, и не там. Я хочу обратить особое внимание на то, что именно подобные вещи делают отношения между мужчиной и женщиной совершенно неудовлетворительными. Невозможно жить вместе и поддерживать отношения без доверия. Я думал, что между нами оно существует. Я рассказывал тебе о том, что со мной происходит. А вот ты, понимаешь ли, этого не делала. На основании этого я при всем желании не вижу, как наши отношения могут когда-либо превратиться в формальные. Все слишком запутано. И способно дать богатую пищу для скандальной хроники.

– Понимаю, – сказала Дженни.

– Но я не предлагаю никаких поспешных действий. Со своей стороны не вижу препятствий к тому, чтобы все продолжалось как обычно, во всяком случае пока, но я хочу, чтобы ты понимала, каким мне все представляется. Чтобы ты взглянула фактам в лицо.

Дженни вздохнула.

– Я понимаю, Лестер. Понимаю.

Он вернулся к окну и глянул наружу. Во дворе, где сейчас темнело, росли деревья. Он не знал, что из всего этого выйдет, хотя домашняя атмосфера ему очень нравилась. Покинуть сейчас квартиру и отправиться в клуб?

– Ну и где мой ужин? – поинтересовался он спустя какое-то время, с недовольным видом повернувшись к ней, хотя внутренне был не столь холоден, как внешне. Какая досада, что жизнь нельзя организовать поприличней! Он вернулся к себе в комнату, а Дженни взялась за готовку. Она думала о Весте, о ее собственной неблагодарности по отношению к Лестеру, о его окончательном решении на ней не жениться. Одна ошибка – и мечте конец.

Она постелила скатерть, зажгла красивые серебристые свечи, которые ему нравились, приготовила его любимые хлебцы, поставила запекаться в печь небольшую баранью ногу и вымыла зелень для салата. Все это время она размышляла над тем, что из всего этого выйдет. Рано или поздно он, вне всякого сомнения, ее оставит. Уйдет, чтобы на ком-то жениться. Она была обречена лишь на то, что есть, но не такова ли вся ее судьба? Разве когда-то ей доставалось надолго то, чего она желала? Нет. Что ж, она перенесет и этот удар, пусть он и разорвет ей сердце. Ее Лестер…

«Что ж, – подумала Дженни в конце концов, – он ведь не собирается прямо сейчас меня бросить – это уже кое-что. И я могу привести сюда Весту».

Подавая на стол, она вздохнула. Если бы только жизнь позволила ей одновременно иметь Лестера и Весту, но с этим покончено. Лучшее, на что она теперь могла в конечном итоге надеяться, не было сказано им прямо, но подразумевалось. Только она и Веста.

Глава XXIX

После бури на какое-то время воцарились покой и тишина. На следующий день Дженни отправилась за Вестой. Сложностей в объяснениях со шведской нянькой не возникло, здоровье Весты оказалось подходящим поводом. За этим последовало воссоединение матери и дочери в доме, насчет которого уверенности пока не было, но радость от этого события превзошла многие из печалей. «Теперь я смогу как должно о ней заботиться», – думала Дженни и три или четыре раза за день ловила себя на том, что тихонько напевает.

Поначалу Лестер появлялся лишь изредка. Он пытался убедить себя, что ему следует что-то предпринять в отношении перемен в собственной жизни – то есть в отношении неизбежного разрыва отношений, о котором он говорил. Ему не нравилась мысль, что в квартире ребенок – тем более вот этот самый. Но, промучившись так некоторое время в соответствии с собственными планами, он все же начал возвращаться в квартиру почаще. Несмотря на все недостатки, она оставалась местом, где его ждали мир, покой и значительные личные удобства.

В первые несколько дней по возвращении Лестера Дженни было нелегко понять, как все обустроить – как добиться, чтобы подвижная, беспокойная, почти неуправляемая девочка не мешала серьезному, внимательному к другим и озабоченному коммерческими вопросами мужчине. Она знала, что за Вестой нужно внимательно приглядывать, иначе та от него не отстанет. В первый же вечер, когда Лестер позвонил и предупредил о своем приходе, она весьма строго предупредила Весту, что дядя очень вспыльчив, что он терпеть не может детей и что к нему поэтому нельзя приближаться.

– Не надо болтать, – сказала она, – не нужно задавать вопросов. Мама сама спросит, что тебе нужно. И ни в коем случае его не трогай.

Веста с серьезным видом пообещала, но идея беспрекословного подчинения не сказать чтобы глубоко запала ей в душу.

Лестер пришел в семь. Дженни, которой стоило больших усилий нарядить Весту так, чтобы она выглядела как можно более привлекательно, ушла в спальню внести последние штрихи в собственный туалет. Весте было велено находиться в кухне. Вместо этого она последовала за матерью до двери гостиной, где ее легко можно было заметить. Лестер повесил шляпу и пальто, повернулся и увидел ее в первый раз. Он сразу отметил, что она очень мила – одетая в белое фланелевое платье в голубой горошек с отделкой из синих звездочек на воротнике и манжетах, в белых чулочках и желтых туфельках. Веселые рыжие кудряшки обрамляли лицо. Картину дополняли голубые глаза, розовые губки и розовые же щечки. Лестер смотрел на нее, почти уже собравшись что-то сказать, но удержался. Веста потупила взгляд и удалилась.

Когда Дженни вышла, он упомянул о появлении Весты.

– Довольно милое дитя. Долго тебе пришлось ее уговаривать?

– Не особенно, – ответила она.

Дженни вышла в столовую, и до него донесся первый обрывок разговора между матерью и дочерью.

– Кто это? – спросила Веста.

– Тс-с. Это твой дядя Лестер. Разве я не просила тебя помолчать?

– И твой дядя тоже?

– Нет, радость моя. Хватит болтать. Беги в кухню.

– Он только мой дядя?

– Да. Беги скорей.

– Хорошо.

Против собственного желания Лестер улыбнулся.

Чем бы все кончилось, окажись девочка малопривлекательной, уродливой, капризной или всем вместе, трудно представить. Даже будь Дженни чуть менее тактичной, хотя бы поначалу, у него могло бы остаться неблагоприятное впечатление. Однако естественная красота девочки в сочетании с мягкой предупредительностью матери, не выставлявшей ее напоказ, послужила тому, что у него осталось лишь мимолетное впечатление чего-то юного и невинного, что не может не радовать глаз. Прошло три часа, за которые он видел ребенка лишь единожды, когда только вошел, но впечатление не отпускало. Так вот она какая, дочь покойного и оплаканного сенатора Брандера, который, останься тот жив, женился бы на Дженни!

Очевидно, что столь успешное знакомство не могло не привести к благоприятным последствиям. Дженни с большой предусмотрительностью переоборудовала спальню служанки в комнату для игр, где Веста и оставалась во время визита Лестера. Особых свидетельств принуждения, насколько он мог судить, не было заметно, и в доме царил покой. Дженни любила свою малышку и именно любовью добилась от нее послушания. От внимания Лестера это не ускользнуло.

Как-то вечером, когда он сидел дома и, по своему обыкновению, тщательно рассматривал в уме ситуацию, его поразила мысль, что Веста была у Дженни все эти годы. Притом что она никогда не имела ее при себе, будучи с ним, и не дала ни малейшего повода заподозрить, что мысли ее заняты ребенком, она, и это был совершенно очевидно, очень любила Весту, а Веста – ее.

– Удивительно, – произнес он. – Что за необычная женщина.

Однажды утром Лестер сидел в зале у окна, читая газету, когда ему показалось, будто он слышит какое-то движение. Повернувшись, он с удивлением заметил, что его сквозь щель приоткрытой двери разглядывает большой голубой глаз, что и вправду было весьма неожиданным. Обычный глаз при подобном конфузе немедленно бы исчез, но этот, оказавшись куда более храброго десятка, остался на своем месте, не проявляя ни малейшего стыда и явно надеясь смутить его самого. В то же самое время глаз был изумленным, таращился на него в своей невинности, и подобная комбинация наглости и простоты лишила его способности серьезно рассуждать. Он еще раз с самым серьезным видом оторвал взгляд от газеты. Глаз был на месте. И еще раз. Глаз все там же. Закинув ногу на ногу, он посмотрел еще раз. Надо же, глаз исчез.

В появлении глаза, самом по себе малозначительном, присутствовал, однако, спасительный оттенок комичности, к которой Лестер был весьма восприимчив. Совершенно не собираясь проявлять мягкости по поводу случившегося, он обнаружил, что таинственное явление подействовало на его сознание подобно легкой щекотке и что уголки его рта чуть шевелятся, собираясь изогнуться вверх. Не поддаваясь этому чувству, он углубился в газету, но случай отчетливо ему запомнился. Юная искательница приключений произвела на него первое по-настоящему важное впечатление.

Вскоре после того, тоже утром, когда Лестер сидел за завтраком, спокойно пережевывая мясо и изучая газету, случился другой визит – уже не такой банальный. Весту Дженни покормила раньше и усадила играть самостоятельно, пока Лестер не уйдет. Она сидела с ним за столом и наливала кофе, когда вдруг появилась Веста и деловито прошествовала через столовую. Лестер поднял голову, Дженни порозовела и встала.

– Что случилось, Веста? – спросила она, направляясь за ней следом.

Веста, однако, к тому моменту успела достичь кухни, ухватила там маленькую метелку и вернулась, сияя комичной решимостью.

– Мне метелка нужна! – объявила она и спокойно двинулась обратно, Лестер же при виде столь явного присутствия духа снова внутренне дрогнул, на этот раз позволив появиться на губах легчайшей тени улыбки.

За этим последовали другие эпизоды, в том числе мытье стекол, когда Веста с закатанными рукавами усердно терла одно из окон в зале, словно маленькая амазонка, и некое недоразумение на лестничной площадке, в исходе которого одна из его участниц осталась не вполне уверена; Лестер услышал ее восклицание в адрес матери: «А вот пусть она меня не трогает, а то?» – и не смог сдержать усмешки.

«Вот это неплохо было, – подумал он. – „А то?“» И он снова улыбнулся.

В результате всего этого его чувство неприязни к девочке постепенно исчезло и сменилось своего рода терпимостью, признанием за ней достоинств человеческого существа. Далее последовало открытое предложение, чтобы Веста сидела с ними за столом.

– Раз уж она здесь живет, то пусть хоть иногда будет с нами, – предложил он, и Дженни, которую он этими словами вроде как объявил ответственной за то, что та не показывает Весту, послушно ее привела.

События последующих шести месяцев еще более ослабили недовольство, до сих пор владевшее Лестером. Пусть даже он и не смирился с не вполне высокоморальной атмосферой, в которой жил, и втайне ощущал, что в произошедшем ранее много низкого и позорного, однако в доме, который он в итоге обрел, ему было столь уютно, что он не мог заставить себя от него отказаться. Слишком тот напоминал пуховую перину. Дженни его боготворила. Безусловная свобода, которой он пользовался в отношении своих прежних связей в обществе, в сочетании с покоем, простотой и любовью, ожидавшими его дома, манила слишком сильно. Он продолжал жить той же жизнью, и по мере этого в нем росло и росло чувство, что стоит все оставить как есть.

За этот срок несколько окрепли и его отношения с маленькой Вестой. Благодаря собственной забавной смекалистости и тому, что Дженни охраняла его от ее назойливости, Веста, как выяснилось, развлекала его куда больше, чем он мог ожидать от ребенка, тем более такого. Он не привык к детям и никогда не водил с ними достаточно близкого знакомства, чтобы понять, сколь привлекательным может оказаться сообразительное и симпатичное дитя. Лестер был склонен считать, что ребенок обязательно окажется досадной помехой, но в этой мысли уже успел благополучно разочароваться. Теперь же он обнаружил, что в действиях Весты явно наличествует юмор, и привык ожидать очередного его проявления. В результате за завтраком и ужином, как он ни пытался не выказывать внимания к любым ее поступкам, ее неугомонная индивидуальность так бросалась в глаза, что долго сохранять спокойствие не удавалось. Она постоянно делала что-то интересное, и, хотя Дженни присматривала за ней с заботой, которая сама по себе сделалась для него откровением, Веста все равно исхитрялась обойти любые ограничения и весьма кстати что-нибудь заявить. Как-то раз, к примеру, когда она пилила большим ножом на большой тарелке свой маленький кусочек мяса, Лестер заметил Дженни, что стоило бы купить ей детский столовый набор.

– Она с такими ножами едва справляется.

– Да, – немедленно отозвалась Веста, – мне нужен маленький ножик. У меня ведь ручка маленькая.

Она подняла вверх свою ладошку. Дженни, никогда не знающая, чего ожидать дальше, заставила ее опустить руку, Лестер же с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

Вскоре после этого, тоже за завтраком, она, наблюдая, как Дженни кладет сахар в чашки себе и Лестеру, вмешалась:

– Мама, можно мне тоже два кусочка?

– Нет, милая, – ответила Дженни, – сахар тебе не нужен. Ты ведь молоко пьешь.

– А вот у дяди Лестера два кусочка, – возразила Веста.

– Верно, – сказала Дженни, – но ты у нас маленькая девочка. Потом, за столом нельзя говорить такие вещи. Это неприлично.

– А дядя Лестер слишком много сахара ест, – немедленно объявила Веста, в ответ на что наш гурман широко улыбнулся.

– Ну, я бы так не сказал, – заметил он, впервые снисходя до прямого к ней обращения. – Но вышло очень похоже на басню про лису и виноград. – Веста в ответ улыбнулась, лед тем самым был расколот, и с тех пор она могла трещать без ограничений.

Были и другие интересные ему события. Как-то раз он, придя домой, застал Дженни сидящей на полу. Она строила для своей малышки игрушечный домик из кубиков, а Веста с большим любопытством за ней наблюдала.

– Мама, а где теперь труба? – спросила она, разбрасывая кубики.

Дженни улыбнулась ему и встала.

– Не буду вас тревожить, – сказал Лестер. – Играйте, а я прилягу и почитаю.

– Не уходи, мама, – захныкала Веста. – Не уходи.

– Мама достроит домик в другой раз, – сказала Дженни, целуя дочь в щечку. Ему это понравилось. В этом было нечто милое и драгоценное.

В другой раз он услышал, как Дженни рассказывает Весте сказку про поросенка и волка, в которой последний «пыхтел и кряхтел», изо всех сил пытаясь сдуть домик поросенка.

Веста, возбужденная развитием сюжета, тоже «пыхтела и кряхтела» вслед за матерью в критические его моменты.

– А на этот раз волк его поймал? – спросила она с неподдельным интересом, заглядывая матери в лицо.

– Нет, моя милая, – услышал он слова Дженни. – Поросенок бежал и бежал, волк гнался за ним, но поросенок первым добежал до двери и захлопнул ее перед самым носом волка. Бах! Вот так.

Лестер улыбнулся.

– А далеко ему пришлось бежать? – с сочувствием продолжала Веста.

– Довольно далеко, да. По склону холма к самому подножию, – объяснила Дженни.

– И он устал? – проницательно уточнила девочка.

– Ха! Ха! – негромко усмехнулся Лестер. – «И он устал?» Вот это неплохо было.

Чуть позже он вышел из комнаты посмотреть, как Дженни переодевает дочку и укладывает спать. Он понемногу начал обожать малышку за ее сообразительность.

– Она у тебя умница, – заметил он как-то раз Дженни. – С первого раза все схватывает.

Он даже попытался сам разговаривать с Вестой и наконец добился успеха, рассказывая ей забавные истории про клоунов в огромных башмаках – плакатами, возвещающими о приезде цирка, был сейчас увешан весь город, – и про дрессированных тюленей, которых ему как-то довелось видеть.

– Я тоже хочу тюленя! – воскликнула Веста, когда Лестер окончил рассказ.

– Ну еще бы, – заметил он, – вот только держать его дома будет нелегко. Тюленям нужно много воды. А у нас тут ее маловато.

– Можно, я его тогда в ванне поселю? – спросила Веста.

– Ну и весело же ему будет в ванне, – расхохотался Лестер. – Плавай сколько влезет!

Подошла Дженни, чтобы ее забрать. Ей тоже было смешно, но она побаивалась, что Веста утомит Лестера. Та же была совершенно уверена, что план относительно тюленя вполне выполним.

В конце концов Лестер начал чувствовать девочку своей; он был готов обеспечить ей долю в возможностях, обусловленных его деньгами и положением – при том, разумеется, условии, что он останется с Дженни и они сумеют договориться о таком положении вещей, которое не войдет в заметное противоречие со стоящим за его спиной миром, о котором ему постоянно приходилось помнить.

Глава XXX

Следующей весной новый торговый зал и склад были достроены, и Лестер перенес свое рабочее место в помещение компании. До сей поры он вел дела в отеле «Гранд-Пасифик» и в клубе. С этого момента он мог чувствовать, что прочно обосновался в Чикаго – как если бы его дом был отныне здесь. На него обрушилось множество хлопот – управление значительных размеров представительством и проведение различных важных сделок. Зато больше не было необходимости много путешествовать, эти обязанности перешли к мужу Эми под началом Роберта. Последний изо всех сил преследовал сейчас собственные интересы, которые не ограничивались постепенным взятием под крыло сестер, но включали также реорганизацию завода, пока брат отсутствует. Теперь ему было несложно постепенно, одного за другим, заменять сотрудников, которые его не устраивали, и в значительной степени окружить себя на ответственных позициях людьми, которые были ему за это обязаны. Несколько человек, которых Лестер лично ценил, также были под угрозой увольнения. Но Лестер о том ничего не знал, а Кейн-старший склонялся к тому, чтобы дать Роберту свободу действий. Возраст начал на нем сказываться. Он был только рад, что кто-то, обладающий уверенным стилем работы, возьмет на себя управление компанией. Лестер, похоже, не возражал. Его с Робертом отношения складывались лучше, чем когда-либо.

Так могло продолжаться еще долго без особых ухудшений, если бы не частная жизнь Лестера с Дженни в Чикаго, скрыть которую оказалось не слишком легко. Время от времени люди, знакомые с ним в деловом или светском качестве, видели, как он едет с ней куда-нибудь. Он был склонен игнорировать эти риски на том основании, что холост и свободен иметь дело с кем пожелает. Дженни могла быть любой девушкой из приличной семьи, к которой он проявляет интерес. Она хорошо выглядела и обладала приличными манерами – он неплохо ее вышколил. Он не предлагал представить ее кому-либо, если этого только получалось избегать, и всегда требовал, чтобы его возили побыстрей, чтобы ни у кого не возникло возможности остановить его и заговорить. В театре, как уже упоминалось, если иного выхода не было, она оказывалась просто «мисс Герхардт».

Проблема заключалась в том, что многие его друзья были наблюдательны не менее его самого. Его поведение их совершенно не заботило. Вот только в прошлом его видели с той же женщиной и за пределами Чикаго. Вероятно, он ее содержит вне брака. Ну так что с того? Богатым и юным душой положены свои причуды. Дошли слухи и до Роберта, который, однако, был себе на уме. Если Лестер желает так себя вести, то на здоровье. Но он видел, что рано или поздно до добра это не доведет. Наступит момент, когда все откроется.

В известном смысле это и произошло через полтора года после того, как Лестер и Дженни поселились в своей норт-сайдской квартире. Случилось так, что в период затяжной осенней непогоды Лестер подхватил легкий грипп. Почувствовав первые симптомы, он понадеялся, что вскоре все пройдет, и попытался немедленно излечиться, приняв горячую ванну и изрядную дозу хинина. Но инфекция оказалась сильней, чем он рассчитывал, и к утру Лестер лежал пластом с высокой температурой и раскалывающейся головой.

Длительный период отношений и совместного проживания с Дженни лишил его осторожности. Порядок требовал от него немедленно ехать в отель и болеть там в одиночестве. Он, однако, был очень рад, что находится в квартире вместе с ней, поэтому попросил ее позвонить в контору, сказать, что он нехорошо себя чувствует и день-другой не появится на работе, после чего со всем удовольствием отдался ее внимательному уходу.

Дженни, само собой, была лишь счастлива, что он дома, здоровый или больной. Она заставила его вызвать доктора, чтобы тот выписал лекарства. Она приносила ему подогретый лимонад и непрерывно обтирала ему лицо и ладони холодной водой. Позднее, когда он начал поправляться, она подавала ему питательный мясной бульон и овсянку.

Во время болезни и случилась первая катастрофа. Сестра Лестера Луиза, гостившая у приятелей в Сент-Поле и написавшая ему оттуда, что, возможно, заедет с визитом на обратном пути, решила вернуться домой раньше, чем планировалось. В Чикаго она приехала, когда Лестер лежал в квартире больной. Зайдя в контору и обнаружив, что его там нет и еще несколько дней не будет, она спросила, где его можно найти.

– Наверное, у себя в номере в «Гранд-Пасифике», – неосторожно ответила секретарша. – Он плохо себя чувствует.

Этот вопрос ей задавали уже не раз, иначе вторая ремарка не прозвучала бы. Луизу же она заставила пуститься на поиски, и, позвонив в «Гранд-Пасифик», она выяснила, что его там не было уже несколько дней – как и то, что в номере его можно застать не чаще одного-двух раз в неделю. Заинтригованная Луиза позвонила в клуб.

Случилось так, что мальчику, отвечающему в клубе за телефон, уже не раз доводилось звонить Лестеру на квартиру. О том, что адрес никому сообщать нельзя, Лестер его не предупредил – сказать по правде, о таком его никто никогда не предупреждал. Когда Луиза объявила, что она сестра Лестера и хочет немедленно его отыскать, мальчик ответил:

– По-моему, он живет на Шиллер-стрит, дом 19.

– Чей это ты адрес назвал? – поинтересовался проходивший мимо клерк.

– Мистера Кейна.

– Адреса сообщать не положено. Ты что, до сих пор не знаешь?

Мальчик извинился, однако Луиза уже повесила трубку.

Час спустя, исполненная любопытства насчет третьего из адресов брата, она приехала на Шиллер-стрит и с удивлением обнаружила, что здание не столь претенциозно, как она ожидала. Поднявшись по лестнице – дом оказался двухэтажным на несколько квартир, – она увидела на двери, ведущей на второй этаж, имя «Кейн». Она позвонила в звонок, дверь открыла Дженни, с изумлением увидев на лестнице столь элегантно одетую молодую особу.

– Квартира мистера Кейна, я полагаю, – начала Луиза снисходительно, шагая на лестничную площадку и заглядывая в открытую дверь у Дженни за спиной. Встретив здесь молодую женщину, она несколько удивилась, но, не зная наверняка, как именно Лестер организовал свою жизнь, была вынуждена довольствоваться смутными догадками.

– Да, – ответила Дженни.

– Насколько мне известно, он болен. Я его сестра. Можно войти?

Будь у Дженни время собраться с мыслями, она нашла бы повод отказать, но Луиза с бесцеремонностью, основанной на происхождении и положении, шагнула мимо еще прежде, чем Дженни успела хоть что-то произнести. Оказавшись внутри, Луиза принялась придирчиво оглядываться. Она обнаружила, что находится в гостиной, дверь оттуда вела в спальню, где лежал сейчас Лестер. Случилось так, что в углу гостиной в это время играла Веста, которая встала, чтобы разглядеть вновь прибывшую. За дверью спальни, оставшейся отворенной, можно было видеть Лестера, лежащего с закрытыми глазами в кровати рядом с окном. Увидев его, она воскликнула:

– Вот ты где, приятель? Что за напасть тебя скрутила? – и кинулась внутрь.

Лестер, при звуке ее голоса открывший глаза, тут же понял, что происходит. Он приподнялся, опершись на локоть, но не знал, что сказать.

– А, Луиза, привет, – выдавил он из себя наконец. – Откуда ты тут взялась?

– Из Сент-Пола. Вернулась раньше, чем думала, – проговорила она неуверенно, поскольку на нее давило чувство, будто что-то не так. – Еле тебя разыскала. Кто твоя… – Она уже собиралась было сказать «симпатичная экономка», но обернулась и увидела ошарашенную Дженни, которая собирала в соседней комнате какие-то вещи и выглядела ужасно расстроенной.

Лестер безнадежно закашлялся.

Его сестра обвела спальню внимательным взглядом. Она обратила внимание на открытый гардероб, где кое-какие предметы одежды Лестера хранились рядом с вещами Дженни, тем самым случайно открывшимися ее взгляду. Поперек кресла лежало платье Дженни, и столь красноречивая картина заставила мисс Кейн встревоженно подобраться. Она посмотрела на брата, в чьих глазах застыло странное выражение – слегка озадаченное, но холодное и дерзкое.

– Тебе не следовало сюда приходить, – произнес он наконец, прежде чем она смогла дать выход зреющему в сознании вопросу.

– Что значит – не следовало? – воскликнула она, разгневанная столь наглым признанием, – поскольку прозвучало все именно признанием в аморальности. – Ты мне брат или кто? С чего бы тебе иметь жилище, куда мне не следует приходить? Мне это начинает нравиться – получи и распишись!

– Послушай, Луиза, – сказал он, приподнимаясь на локте повыше. – Ты знаешь о жизни не меньше моего. Нам нет нужды затевать спор. Я не знал, что ты приезжаешь, иначе организовал бы все по-другому.

– Ну да, организовал бы по-другому, – передразнила она. – Кто бы сомневался. Подумать только!

Ее здорово разозлило, что она угодила в подобную западню; со стороны Лестера это было некрасиво.

– Я бы на твоем месте так себя не вел, – объявил он, уже начав терять терпение. – Я не извиняюсь за собственное поведение. Я сказал, что организовал бы все по-другому, это отнюдь не то же самое, что просить прощения. Если не хочешь быть вежливой, твое дело.

– Ого, как ты заговорил, Лестер Кейн! – Щеки Луизы пылали. – Я была о тебе лучшего мнения, честное слово. Я думала, ты бы постыдился того, чтобы жить здесь в открытом… – здесь она сделала паузу, не произнося самого слова, – …притом что у нас тут полный город знакомых. Чудовищно, и ты сам это понимаешь. Я думала, в тебе больше приличия и ответственности.

– Приличия, тоже мне, – взорвался он. – Я уже сказал тебе, что не извиняюсь. Если тебя не устраивает, сама знаешь, что тебе делать.

– Вот как! – воскликнула Луиза. – И это говорит мой собственный брат? Ради такого вот существа! Чей ребенок? – вопросила она требовательно и гневно, однако не без любопытства.

– Неважно чей, не мой. Будь даже и мой, это неважно. Я предпочел бы, чтобы ты не лезла в мои дела.

Дженни, находившаяся в это время в столовой рядом с гостиной, слышала все острые замечания в свой адрес и морщилась от боли.

– Не надо себе льстить. Я больше и не собираюсь, – отрезала Луиза. – И я ведь еще считала, что из всех мужчин именно ты превыше подобных делишек – тем более с женщиной явно более низкого происхождения. Я-то думала, это твоя… – Она собиралась было сказать «экономка», но ее оборвал Лестер, разгневанный настолько, что забыл про вежливость.

– Неважно, что ты там про нее думала, – взревел он. – Она будет получше кое-кого из тех, кто думает о прочих свысока. Знаю я прекрасно, что ты думаешь. Но уверяю тебя, мне все равно. Я живу как живу, твои мысли мне безразличны. Можешь меня за это винить. Но не нужно мне говорить, что ты там думаешь.

– Поверь, я и не намерена. Я не могла бы… – Она начала заново. – Совершенно очевидно, что твоя семья для тебя ничего не значит. Но будь у тебя, Лестер Кейн, хоть какие-то представления о приличии, ты никогда не позволил бы своей сестре угодить в подобное этому место, я уверена. Мне сейчас попросту противно, так же будет и с остальными, когда они узнают.

Резко развернувшись, она с оскорбленным видом направилась к выходу, наградив при этом испепеляющим взглядом Дженни, имевшую неосторожность оказаться рядом с дверью столовой. Веста куда-то исчезла. Чуть погодя Дженни вошла в спальню и притворила дверь. Что сказать, она не знала. Лестер, чьи зачесанные назад густые волосы открывали сейчас взгляду полное эмоций лицо, с мрачным видом облокотился на подушку. Чертовски не повезло, думал он. Теперь она вернется домой и все расскажет. Отец узнает, мать тоже. Роберт, Имоджен, Эми – все обо всем услышат. Отговориться не получится – она все видела собственными глазами. Он задумчиво разглядывал стену.

Тем временем Дженни, вернувшаяся к своим делам по дому, тоже размышляла. Вот, значит, каково ее истинное положение в их глазах. Теперь она понимала, что об этом думает общество. Его семейство столь от нее далеко, будто они живут на разных планетах. Для его братьев и сестер, отца с матерью она – падшая женщина куда ниже его на общественной лестнице, куда ниже разумом и моралью, уличное существо. А она-то надеялась реабилитировать себя в глазах общества. Ей сейчас было больно так, как не было никогда еще в жизни. В ее чувствах словно открылась огромная зияющая рана. Она и в самом деле низкая и падшая в глазах этой Луизы, в глазах общества, по большому счету и Лестера тоже. Могло ли быть иначе? Дженни продолжала что-то делать, медленно и машинально, но в глубине души ее терзали муки поражения, позора и банального стыда. Ах, если бы только знать способ исправиться в глазах общества, жить правильно. Быть приличной. Но как этого добиться, если оно вообще возможно… Она знала, что способ должен существовать, только какой?

Глава XXXI

Бурю чувств, которую, как предполагал Лестер, должны были вызвать новости от Луизы, довольно скоро стало возможно ощутить даже в Чикаго. Уязвленная в своей семейной гордости, Луиза немедленно вернулась в Цинциннати, где и поведала о своем открытии в самых живописных подробностях. Согласно ее рассказу, в дверях ее встретила «бестолкового вида бледная женщина», которая, услышав ее имя, даже не пригласила войти, просто стояла «с самым что ни на есть виноватым видом». Лестер также постыдно себя вел, изображая перед ней невиновного, а когда она потребовала сказать ей, чей ребенок, отказался. «Не мой», и только.

– Боже, боже! – воскликнула миссис Кейн, оказавшаяся первой из слушательниц. – Лестер, сын мой! А я так в него всегда верила.

– И еще это существо! – с чувством подчеркнула Луиза, будто слова, чтобы обрести хотя бы тень истинности, требовали повторения.

Миссис Кейн от изумления и расстройства сплела руки и раскрыла рот. Луиза продолжала перечислять прочие существенные подробности, в том числе как Лестер заявил, что не приглашал ее туда, и как позволил ей уйти, не предложив никаких объяснений.

– А я-то туда отправилась исключительно ради того, чтобы ему помочь. Я подумала, что за словом «нездоров» может скрываться серьезная хворь. Откуда мне было знать?

– Бедный Лестер! – отозвалась ее мать. – Подумать только, что он дошел до такого!

Луиза вздохнула: так или иначе, Лестер оставался ее любимым братом, которого она уважала больше всех на свете.

– Потом я пожалела, что ушла так быстро, – сказала она покаянно, – но тогда сильно рассердилась и даже не понимала, что делаю. Надо было указать этому существу ее место.

– Ты поступила совершенно правильно, милая моя, – печально проговорила миссис Кейн, в которой недовольство Лестером смешалось с определенной дозой материнского сострадания его мукам, которые, вероятно, вызвала болезнь. – Разумеется, в подобной ситуации остаться было невозможно. Не настолько же он болен, в противном случае он бы дал нам знать! Придется отправить туда Роберта, чтобы тот за ним приглядел, если Лестер действительно сейчас в нас нуждается. В этом случае мы не можем оставить его одного.

Миссис Кейн всесторонне рассмотрела эту сложную проблему и, не найдя ничего похожего в своем жизненном опыте, позвонила Арчибальду, который приехал с завода и просидел с мрачным видом всю последующую дискуссию. Итак, Лестер открыто живет с женщиной, про которую они даже не слышали. Вероятно, он будет дерзок и невозмутим в соответствии с силой своего характера. Смотреть на это с позиций родительского авторитета бессмысленно. Лестер сам себе безусловный авторитет, и, если потребуется искать подходы с целью изменить его поведение, делать это придется со всей возможной дипломатией.

Арчибальд Кейн вернулся на завод расстроенный и в дурном настроении, но и в решимости что-то сделать. Он посоветовался с Робертом, который признался, что время от времени до него доходили нежелательные слухи, но он не хотел передавать их дальше. Он выразил печаль по поводу ошибочного поведения Лестера и доказал свою проницательность, предположив, что если что-то и можно сделать по этому поводу, то делать должен будет сам Лестер. Женщина, с которой он сейчас развлекается, наверняка хитрое существо, сумевшее на время вскружить ему голову, поскольку Лестер уж точно никогда не женится на той, кто значительно его ниже статусом. Для человека с его мозгами и общественным положением подобные отношения – недостойный и дикий поступок. Какие тайные махинации потребовались, чтобы такое вообще могло произойти? В данном случае он теряется в догадках.

Старик Арчибальд в конце концов решил, что кто-то должен поехать к Лестеру – и, разумеется, это Роберт. Он рассудил, что такое моральное падение стоит обсудить с точки зрения здравого смысла и, если это вообще возможно, побудить Лестера к тому, чтобы он, как обычно, взглянул на факты, пользуясь собственной здравой логикой.

– Он должен увидеть, что, если это будет продолжаться, последствия для него самого окажутся непоправимы, – сказал мистер Кейн. – Не может ведь он надеяться, что ему такое сойдет с рук. Никто не смог бы. Пусть либо женится на ней, либо ее оставит. Я хочу, чтобы ты передал ему это от моего имени.

– Передать-то я могу, – ответил Роберт, – но как его заставишь? Не хотел бы я за это браться.

– Надеюсь, у меня рано или поздно получится, – сказал Арчибальд, – но все равно будет лучше, если ты поедешь сейчас и тоже попробуешь. Попытка не пытка. А так он, глядишь, опомнится.

– Не думаю, – возразил Роберт. – Он сильный. Ты знаешь, как о нем здесь хорошо отзываются. Но я все равно поеду, если это хоть как-то облегчит твои чувства. Мама тоже об этом просит.

– Да, да, – сказал его отец задумчиво, – поезжай.

Роберт так и поступил. Все время поездки, если не считать сон, он самым серьезным образом размышлял над стоящей перед ним задачей, над тем, с каким недовольством Лестер воспримет его вторжение, над тактом и благорасположенностью, которые надо будет проявить, и, наконец, над призывом, который потребуется выразить. Переубедить Лестера вряд ли удастся, но если воззвать к его прирожденному уважению к отцу и матери – не сможет же он и дальше упорствовать, если дать ему понять, что они чувствуют.

Не позволяя себе даже в мыслях рисовать какие-либо картины успеха своего предприятия, Роберт, однако, со всем комфортом доехал до города, уверенный в том, что мораль и справедливость целиком на его стороне, и успокоенный тем соображением, что даже если на брата повлиять не удастся, свой долг он в любом случае выполнит.

Приехав в Чикаго на третий день после визита Луизы, он отправился в представительство, но Лестера там не было. Тогда он позвонил к нему домой и со всем тактом договорился о встрече. Лестеру все еще нездоровилось, однако он предпочел встретиться в конторе, куда и приехал. Роберта он принял в своем кабинете, как обычно, веселый и беззаботный, и какое-то время они обсуждали деловые вопросы. Постепенно его брат стал направлять беседу к тому единственному делу, ради которого и приехал, Лестер же продолжал спокойно глядеть ему в глаза.

– Ну, надеюсь, ты знаешь, почему я здесь? – спросил Роберт.

– Пожалуй, что догадываюсь, – ответил Лестер.

– Все очень обеспокоились, узнав, что ты слег, – мама в первую очередь. Надеюсь, болезнь все-таки отступила?

– Похоже на то, – отозвался Лестер.

– Луиза сказала, что обстановка в твоем доме показалась ей необычной. Ты, случайно, не женился?

– Нет, – сказал Лестер.

– И эта молодая женщина, которую видела Луиза, просто… – Он выразительно помахал рукой.

Лестер кивнул.

– Не хочу тебя допрашивать, Лестер. Я не за тем приехал. Меня послали сюда по решению семьи. Мама так расстроена, что я приехал бы сюда только ради нее одной – хотя теперь, когда я здесь, не вижу толком, что можно сделать. Может, ты сам что-то посоветуешь?

Он умолк, и Лестер, тронутый как бесстрастностью тона, так и уважением к его личности, почувствовал, что должен объясниться, пусть даже из чистого дружелюбия. Тем более что объяснения явно требовались.

– Не знаю, смогут ли любые мои слова чем-то помочь, – ответил он задумчиво. – Да и сказать-то особо нечего. У меня есть женщина, а у семьи – возражения по этому поводу. Основное затруднение, похоже, в том, что мне не повезло и все открылось.

Он остановился, а Роберт прикинул, в чем заключается суть этих мудрствований. Лестер говорил очень спокойно. И, как обычно, выглядел совершенно здравомыслящим и убедительным.

– Ты ведь не думаешь на ней жениться? – спросил он после раздумья.

– Пока что нет, – ответил Лестер холодно.

Они молча глянули друг на друга, после чего Роберт перевел взгляд на городской пейзаж вдалеке.

– Наверное, нет смысла спрашивать, насколько серьезно ты в нее влюблен? – рискнул он наконец.

– Не знаю даже, готов ли обсуждать с тобой сие божественное чувство, – ответил Лестер с ноткой мрачного юмора в голосе. – Поскольку никогда еще не испытывал полагающихся при этом ощущений. Знаю лишь одно: в настоящее время общество этой дамы мне крайне приятно.

Они снова умолкли, но прежде, чем Лестер успел подумать еще о каких-то словах, вновь заговорил Роберт:

– Насколько я вижу, Лестер, речь идет о благосостоянии, твоем собственном и нашей семьи. Мораль тут совершенно ни при чем – во всяком случае, не нам с тобой ее обсуждать. Твои чувства по этому поводу, само собой, есть твое личное дело. Но… вопрос твоего благосостояния кажется мне достаточно существенным основанием, чтобы о чем-то тебя попросить. Затронутые чувства и гордость семьи тоже довольно важны. Не то, чтоб я думал, будто поступки кого-либо из нас способны приуменьшить личную честь остальных, но чувств это не отменяет, а отец, как ты знаешь, человек того склада, который почитает семейную честь куда выше, чем большинство прочих. Тебе это, само собой, не хуже моего известно.

– Что чувствует отец, я понимаю, – ответил Лестер. – Происходящее мне столь же очевидно, как и любому из вас, вот только я не вижу, что тут вот так запросто можно сделать. Такие дела не завязываются в один день и одним днем не решаются. Девушка здесь. В определенной степени я ответствен за то, что она здесь. Не собираюсь вдаваться в подробности, но в этом и подобных делах их куда больше, чем попадает в судебные отчеты. К сожалению, в настоящий момент я единственный, кто имеет здесь право судить.

– Само собой, я понятия не имею, что у вас с ней за отношения, – возразил Роберт, – и не хочу выяснять, но не видится ли тебе здесь определенная несправедливость – разве что ты намерен на ней жениться?

– Я и в этом мог бы с тобой согласиться, – сказал Лестер, – если бы от того была какая-то польза. Ситуация такова, что женщина здесь, а семье про это известно. Если что-то и требуется сделать, то сделать это должен я. За меня тут никто ничего не решит.

Лестер умолк, а Роберт встал и, походив немного по кабинету, снова подошел к нему, чтобы сказать:

– Ты говоришь, что не имеешь намерений на ней жениться… или во всяком случае пока не решил. Я бы, Лестер, на твоем месте этого не делал. На мой взгляд, ты совершил бы величайшую в своей жизни ошибку, причем с любой точки зрения. Не хотелось бы, чтобы прозвучало слишком помпезно, но человеку твоего положения есть что терять. Ты этого не можешь себе позволить. На кону много всего помимо семейных соображений. Ты попросту пустишь собственную жизнь под откос…

Он замолчал, вытянув вперед правую руку, как делал всегда, будучи глубоко серьезным, и Лестер не мог не почувствовать всю простоту и честность этого призыва. Роберт его не критиковал. Он его упрашивал, а это совсем другое.

Призыв, однако, остался без ответа, и тогда Роберт зашел с другой стороны, на этот раз обрисовав, как старик Арчибальд обожает Лестера и как всегда надеялся, что тот женится на какой-нибудь подходящей девушке из Цинциннати – католичке, если такая найдется, но уж по крайней мере соответствующей его положению. Точно такие же чувства испытывает и миссис Кейн, чего Лестер, само собой, не может не понимать.

– Я прекрасно знаю, что они все чувствуют, – перебил его в конце концов Лестер, – только не вижу, что тут прямо сейчас можно сделать.

– Ты хочешь сказать, что не считаешь необходимым немедленно от нее отказаться?

– Я хочу сказать, что она была ко мне исключительно добра и что я чувствую себя морально обязанным обходиться с ней самым лучшим образом. Но каким именно, я не готов сообщить.

– Жить с ней и дальше? – хладнокровно поинтересовался Роберт.

– Во всяком случае, не выставлять ее за дверь, раз уж она привыкла жить со мной, – ответил Лестер.

Роберт снова сел, как если бы решив, что его призыв пропал втуне.

– Не способны ли семейные обстоятельства побудить тебя к тому, чтобы по-хорошему обустроить ее жизнь и расстаться? – спросил он.

– До тех пор, пока я все должным образом не обдумал, – нет, не способны.

– Не можешь ли ты хотя бы меня обнадежить, что все завершится быстро, дав мне тем самым разумный повод несколько облегчить страдания семьи?

– Я был бы исключительно рад сделать все что угодно, лишь бы унять их беспокойство, но истина есть истина, и я не вижу ни малейшей причины для нас с тобой говорить обиняками. Повторюсь, в подобных отношениях имеются обстоятельства, которые невозможно обсуждать – это будет нечестно по отношению ни ко мне, ни к женщине. Никто не знает, как именно их разрешить, за исключением непосредственных участников отношений, и даже им не всегда все ясно. Я был бы последним сукиным сыном, если бы сейчас встал и дал тебе слово поступить не самым лучшим образом.

Лестер замолчал, Роберт снова поднялся и зашагал по кабинету, но вскоре подошел и спросил:

– По-твоему, прямо сейчас сделать ничего нельзя?

– Прямо сейчас – нельзя.

– Хорошо. Похоже, пора мне ехать. Не знаю, о чем тут еще можно разговаривать.

– Не хочешь остаться и пообедать со мной? Думаю, у меня хватит сил добраться до отеля, если ты останешься.

– Нет, спасибо, – ответил Роберт. – Кажется, я еще могу успеть на поезд в Цинциннати, который уходит в час. Во всяком случае, попытаюсь.

Сейчас они стояли друг против друга – бледный и несколько расслабленный Лестер, аккуратный, бесцветный, подобранный и жесткий Роберт, – и было видно, сколь разными их успело сделать время. Роберт был аккуратен и решителен, Лестер исполнен сомнений. Роберт олицетворял собой воплощенные деловую энергию и целостность, Лестер – коммерческую самодостаточность без особой уверенности во взоре. Вдвоем они представляли разительный контраст, дающий пищу для размышлений не менее глубоких, чем те, что переполняли сейчас их голову.

– Что ж, – произнес спустя какое-то время старший брат, – не думаю, будто могу сказать что-то еще. Я надеялся вызвать у тебя относительно всего этого те же чувства, что и у всех нас, но ты здесь, само собой, наилучший себе судья. Если ты сам не видишь, мои слова тебя не убедят. И однако мне кажется, что ты поступаешь очень неправильно.

Лестер слушал. Он ничего не ответил, но глядел на него с той же решимостью.

Роберт потянулся за шляпой, и они вместе подошли к двери кабинета.

– Постараюсь представить твой рассказ в наилучшем виде, – сказал Роберт и вышел.

Глава XXXII

Представляется, что в нашем с вами мире жизнь животных ограничена плоскостью или кругом, словно это неминуемая потребность для всех существ на планете, которую законы физики вынудили обращаться вокруг солнца. Рыба, к примеру, не может покинуть своих морских кругов, не рискуя погибнуть; так же и птица не может посетить царства рыб, не заплатив за это дорогой ценой. От живущих в цветке паразитов до чудовищ, населяющих джунгли и бездны – везде мы ясно видим ограниченную природу их коловращений, то, как подчеркнуто их жизнь заключена в сферу, и спокойно наблюдаем за комичными и неизбежно убийственными результатами любых попыток с их стороны покинуть естественную среду обитания.

В случае людей, впрочем, действие этой теории ограничений до сих пор не удавалось наблюдать столь же отчетливо. Законы, управляющие общественной жизнью человека, пока что поняты не настолько, чтобы позволить ясные обобщения. И однако всевозможные мелкие мнения, просьбы, споры и скандалы, фактически не выступая силами, способными схватить человека и извергнуть из общества, столь похожи на них в своих проявлениях, что вполне могут считаться их разновидностью. Когда мужчина или женщина ведет себя неправильно, то есть покидает свою привычную сферу, это не совсем то же самое, как вторжение птицы в воду или дикого зверя – в человеческое поселение. Смерть не наступает немедленно. Люди могут ограничиться тем, что в удивлении вздернут брови, саркастически усмехнутся или, если ошибку допустил их друг, вскинут вверх руки в знак протеста, и однако четко определенная сфера социальной активности обставлена такими условностями, что покинувший ее обречен. Привыкнув к своему окружению, индивид уже не может приспособиться к иному состоянию. Он подобен птице, привыкшей к определенной плотности атмосферы и не способной жить ни выше, ни ниже. Он становится жертвой теории ограничений, и любой выход за пределы знакомой сферы с неизбежностью делается началом конца.

Когда Лестер столь неудовлетворительным образом расстался с братом, он прекрасно понимал, как беспечно пренебрегает чувствами семьи, как жестоко нарушает моральные устои, представителем которых в настоящий момент является Роберт. Даже если ради семьи брат решит не описывать того упрямства, с которым Лестер отказывается свернуть с возмутившего их курса, Роберт в любом случае обладает теперь знанием о его слабости, что само по себе большая неприятность. Сможет ли он теперь, после такого разоблачения, вернуться домой? Сможет ли помыслить о том, чтобы встретиться с отцом, матерью и остальными, столь открыто выразив свое к ним отношение? Он задумался. Это правда, что его отец, как и сказал брат, будет очень огорчен; мама будет возмущена в тех деликатных чувствах, из которых происходит ее представление о себе как о гордой и любящей матери. Роберт, Эми, Луиза – по состоявшимся разговорам с двумя из трех перечисленных он прекрасно понимал, как теперь будет смотреть на него вся семья.

Хуже всего было то, что честь не позволяла выработать плана действий, способного смягчить эффект от открытия Луизы. Когда приехал Роберт, он не мог сказать ему ничего такого, что сгладило бы последствия удара для тех, кто надеялся на смягчающие обстоятельства. Дженни все еще была с ним. Что еще хуже, он чувствовал, что, несмотря на все ожидаемые неблагоприятные последствия этого, она имела право с ним быть. То, сколь она полезна и как его обожает, казалось для того достаточным основанием. Сам факт, что она нежно за ним ухаживала в дни нынешней болезни, похоже, исключал любую возможность думать о ней иначе как с ласковой заботой о ее настоящем и будущем.

После того как брат ушел, Лестер сидел в кресле у окна и задумчиво разглядывал процветающий город. Под ним простиралась сама жизнь с сопутствующими ей энергией, надеждами, богатством и удовольствием – он же под неожиданным ударом судьбы временно отлетел на обочину, его цели и перспективы заволокло туманом. Сумеет ли он столь же радостно двигаться теми маршрутами, которыми привык доселе следовать? Не подействует ли с необходимостью на его отношения с Дженни внезапно окатившая его волна неприязни? Не остался ли теперь его собственный дом далеко в прошлом с точки зрения прежних беззаботных отношений? Дух незапятнанной любви его покинул. Приветливое одобрение, которое он всегда видел в глазах отца, – сохранилось ли оно? Роберт, его связи с компанией, все, что было частью прошлой жизни, попало под удар в результате непредвиденного вторжения Луизы.

«Чертовски неудачно вышло» – вот на какой мысли он остановился, после чего решил переключиться с бестолковых сожалений на то, что теперь можно, если еще можно, сделать.

– Думаю съездить в Маунт-Клеменс завтра или, во всяком случае, не позднее четверга, если только сил хватит, – сказал он Дженни, вернувшись домой. – Я себя чувствую не так хорошо, как хотел бы. За несколько дней должен поправиться. – Лестер хотел остаться один и все обдумать. В назначенное время Дженни собрала его чемодан, и он отбыл – в невеселом, задумчивом настроении.

Впрочем, в течение последующей недели у него было достаточно времени поразмыслить, и в результате он пришел к выводу, что решительные действия в данный момент не требуются. Еще неделя-другая или даже больше не возымеют особой практической разницы. Ни Роберт, ни прочие члены семьи, скорее всего, не будут пытаться сейчас искать с ним новой встречи. Его деловые связи будут по необходимости продолжаться как прежде, поскольку на них завязано благополучие компании. Принуждать его никому в семье и в голову не придет. Над душой тенью витали лишь разрушенные отношения с родственниками – потерянные уважение и доверие отца и матери, скрытое презрение – и, вероятно, потайная радость – брата. «Плохи дела, – думал Лестер. – Плохи». Но менять ничего не собирался.

Какое-то время, значительную часть года, это неудовлетворительное положение дел длилось, никак не проявляя себя на поверхности, однако в глубине при этом происходили медленные изменения, которым еще предстояло проявиться впоследствии. Лестер не появлялся дома шесть месяцев; затем, когда важное деловое собрание потребовало его присутствия, приехал и вел себя так, будто ничего существенного не случилось. Мать расцеловала его с любовью, хотя и с ноткой печали; отец приветствовал, как обычно, крепким рукопожатием; Роберт, Луиза, Эми, Имоджен – все, точно сговорившись, решили избегать одной конкретной темы и вести себя так, будто ничего не было. Однако заметное ощущение отчужденности все же присутствовало, Лестер ее почувствовал и вскоре уехал. С тех пор он посещал Цинциннати так редко и с такими большими перерывами, как только мог себе позволить.

Глава XXXIII

Дженни тем временем испытывала собственные угрызения совести. Впервые в жизни, если не считать отношения собственной семьи, ставшего для нее тяжким испытанием, ей довелось узнать, что о ней думает внешний мир. Она поступила дурно – и сама это знала. Дважды она поддалась давлению обстоятельств, которым, как иногда думала, могла бы найти возможность противостоять. Если бы ей только хватило храбрости! Если бы ее постоянно не преследовало чувство страха! Иногда она думала, что страх – проклятие, которое она унаследовала от матери с отцом. Обстоятельства, казалось, обступали ее со всех сторон и заставляли делать не то, что ей хотелось. Теперь же, как ей представлялось, выдался случай, когда нужно подняться над собой и что-то сделать. Она сумеет прожить самостоятельно. Лестер никогда на ней не женится. Да и зачем ему? Она его любит, но способна его оставить, и так для него будет лучше. Если она вернется в Кливленд, отец, может статься, согласится с ней жить. Если Дженни ему все расскажет, он сможет ее уважать за то, что она нашла в себе силы на достойный поступок. И однако мысль о том, чтобы оставить Лестера, была для нее ужасна – он был к ней так добр; что же до отца, она не была уверена, что тот ее примет.

Какое-то время после трагического визита Луизы она подумывала поднакопить немного денег, потихоньку откладывая, поскольку ничего подобного раньше не делала, но поступить так оказалось невозможно с моральной точки зрения. Лестер обеспечивал ее всем, в чем она, по его мнению, нуждалась. С тех пор как она помогла обставить дом в Кливленде, она каждую неделю посылала туда пятнадцать долларов в виде помощи семье – сумму, на которую они жили прежде, не имея иного внешнего источника дохода. Двадцать долларов она тратила на продукты, поскольку Лестер требовал всего самого лучшего – фруктов, мяса, десертов, спиртного и прочего. За квартиру они платили пятьдесят пять долларов, а расходы на одежду и все остальное от недели к неделе менялись. Он без лишних вопросов выдавал ей пятьдесят долларов в неделю, но все куда-то расходилось. Она размышляла о том, чтобы начать экономить, но в этом было что-то неправильное. Ей подумалось, что если уж уходить, то ничего с собой не прихватывая. Иное было бы неприлично.

После явления Луизы Дженни думала об этом каждую неделю, пытаясь взвинтить себя достаточно, чтобы обрести способность что-то сказать или сделать. Лестер был неизменно щедр и заботлив, но иногда она чувствовала, что он и сам желает того же, что и она. Он сделался задумчив и отстранен. Ей казалось, что после сцены с Луизой он сделался немного другим. Если бы только она могла объяснить ему, что ее не устраивает нынешняя жизнь, после чего его покинуть. Но он сам ясно показал после того, как узнал про Весту, что ее чувства по этому поводу для него мало что значат – она знала, что для него присутствие ребенка было явной причиной никогда на ней не жениться. Он все еще желал ее присутствия, только на иных условиях. Но он был столь убедительным – у нее никогда не получалось с ним спорить. Она решила, что, если решит уйти, лучше всего будет написать ему письмо с объяснениями. Тогда он, быть может, поймет ее чувства, простит ее и выкинет из головы.

Тем временем дела в семействе Герхардтов не улучшались. Марта с момента ее отъезда успела выйти замуж. Проработав несколько лет учительницей в государственных школах Кливленда, она познакомилась с молодым архитектором, который без памяти в нее влюбился, и они соединили свои судьбы уже вскоре после обручения. Марта всегда немного стеснялась своей семьи с тех пор, как подросла достаточно, чтобы осознать ее шаткий фундамент, и теперь, когда забрезжила заря новой жизни, постаралась максимально ослабить свою с ней связь. Она лишь вскользь предупредила членов семьи о приближающейся свадьбе, Дженни вообще не поставив в известность, а на самой церемонии пожелала видеть лишь Баса и Джорджа, у которых дела шли сравнительно успешно. Герхардт, Вероника и Уильям не были приглашены и даже толком не упомянуты. Герхардт это никак не комментировал. Его уже не первый раз так игнорировали. Вероника обиделась. Она надеялась, что жизнь еще предоставит ей возможность отплатить сестре тем же. Уильям, само собой, не обратил особого внимания. Его больше интересовала возможность выучиться на инженера-электрика, поскольку один из учителей в школе сказал ему, что эта карьера обещает богатые возможности.

Дженни узнала о свадьбе Марты уже после самого события, получив от Вероники письмо с кратким ее описанием. С одной стороны, она была рада, но при этом поняла, что братья и сестры все больше от нее отдаляются. Связи с ними со всеми были почти окончательно и бесповоротно разорваны.

Вскоре после свадьбы Марты съехали и Вероника с Уильямом, переселившись к Джорджу, что было вызвано поведением Герхардта. С самой кончины жены и отъезда детей он впал в весьма мрачное настроение, из которого его редко удавалось вывести. Казалось, жизнь для него была окончена, пусть ему и было всего шестьдесят пять. Все амбиции, которые он когда-то питал на этом свете, завершились ничем. Себастьян, Марта и Джордж жили отдельно, фактически его игнорируя и не вкладывая ничего в домохозяйство. Веронике и Уильяму тоже было неуютно. В дом поменьше, как он настаивал, они переезжать не хотели. Они также не хотели бросать школу и идти работать, хотя лучше б они работали, чем жили на деньги, которые, как он давно умозаключил, не были честными. Ему и самому-то не следовало здесь находиться, поскольку его не удовлетворяли истинные взаимоотношения между Дженни и Лестером. Поначалу он думал, что они женаты, но то, как подолгу он не приезжал, то, как Дженни срывалась с места по первому его зову, ее страх рассказать ему про Весту – как-то получалось, что все указывает в одном направлении. Дома свадьбу не устраивали. Герхардт никогда не видел ее брачного свидетельства. Быть может, она вышла замуж уже после отъезда, но он в это не верил.

Был еще вопрос насчет должного воспитания Весты и заботы о ней, который не переставал его беспокоить. Что с этим? Дженни написала ему, что Лестер все знает, что дочь сейчас с ней, но правда ли это? Герхардту не довелось побывать в Чикаго, чтобы убедиться самому. Дженни могла, как обычно, его обманывать. И даже если Веста живет у Кейна, удочерили ли ее с точки зрения закона? Дают ли ей религиозное образование? Воспитывают ли должным образом? Он долго и утомительно об этом размышлял. Все казалось ему бесконечным циклом сплошных трудностей – и неверных поступков.

Проблема с Герхардтом заключалась в том, что он сделался чрезвычайно мрачен и раздражителен, так что молодежи становилось невозможно с ним жить. Вероника и Уильям это чувствовали. Им не нравилось, что после ухода Марты он взял на себя полный контроль за расходами, ссорился с ними, если они тратили слишком много на одежду или развлечения, настаивал на переезде в дом поменьше и припрятывал часть присланных Дженни денег ради целей, о которых они могли лишь догадываться. В действительности Герхардт старался отложить как можно большую сумму, чтобы в конечном итоге ее вернуть. Он полагал, что жить таким образом грешно, и это был один из его способов искупления, другим же были попытки что-то заработать самостоятельно. Он полагал, что, если бы остальные дети его поддержали, ему не пришлось бы в столь почтенном возрасте полагаться на благотворительность той, кто, несмотря на все свои достойные качества, явно не вела праведную жизнь. Так что ссоры продолжались.

Все закончилось как-то зимой, когда Джордж, получивший прибавку к жалованью и давно уже утомленный ссорами с Герхардтом и его желанием – по сути, окончательным – переехать в жилье поменьше, согласился поселить у себя своих недовольных брата и сестру при условии, что и они найдут себе заработок. И тот, и другая приняли условия. Герхардт, когда это случилось, уже тратил свои воскресенья на поиски небольшой квартиры. Сначала он никак не отреагировал на новость, но потом сказал, что дети могут забрать с собой мебель и жить, как пожелают. Его щедрость вызвала в них приступ сочувствия, так что они на всякий случай предложили ему тоже переехать с ними, однако он отказался. Он решил вернуться к уже опробованному трюку и попросить у бригадира фабрики, где работал сторожем, права ночевать где-нибудь на чердаке или в другом укромном месте. Он, как обычно, пользовался уважением и доверием. К тому же это позволило бы немного сэкономить.

Так он противоречия ради и поступил, и блеклыми зимними ночами можно было видеть, как старик охраняет территорию в отдаленном безлюдном пригороде, пока огромный город веселится вдалеке. На верхнем этаже склада, подальше от шума и грохота цехов, ему выделили небольшой угол, где он отсыпался днем. Иногда после полудня он вставал и отправлялся на пешую прогулку к деловому центру города, или вдоль берега Кайахоги, или к озеру, или туда, где кипели жизнью заводы. Руки он при этом, как правило, держал за спиной и в раздумье морщил лоб. Иногда даже заговаривал сам с собой – краткими репликами наподобие «право слово!» или «вот оно как», отражавшими его мрачное настроение. В сумерках Герхардт возвращался, чтобы в одиночестве встать у ворот, где находился его пост. Питался он в расположенном неподалеку общежитии для рабочих – той пищей, которую полагал для себя достаточной.

Размышления пожилого немца в это время носили необычно серьезный и возвышенный характер. Что это за штука – жизнь? Чем все заканчивается – после невзгод, треволнений и горестей? Куда все уходит? Люди умирают. И больше от них ни весточки. Вот ушла его жена. В какие края отлетел ее дух?

Беда с этими размышлениями заключалась в том, что они были перемешаны с довольно догматическими религиозными убеждениями, которых непосредственные свидетельства жизни не смогли опровергнуть, но пошатнули, запутали, продемонстрировали их ограниченность – вот только веровать он не перестал. Он верил в ад и в то, что грешники туда попадут. Но как насчет миссис Герхардт? И Дженни? Он верил, что обе тяжко согрешили. Он также верил, что праведники получат награду в раю. Но где они, эти праведники? Ему такие, если задуматься, попадались нечасто. Миссис Герхардт обладала добрым сердцем. Дженни – щедрой душой. Взять, к примеру, его сына Себастьяна – хороший мальчик, но холодный и довольно безразличен к отцу. Взять Марту – амбициозная, но явно эгоистична. Почему-то казалось, что дети, за исключением Дженни, сосредоточены на себе. Они не пытались вносить в семью разумную долю – по сути, как только начинали что-то зарабатывать, сразу переставали делиться. Бас, женившись, тут же отдалился и никому уже не помогал. Марта настаивала, что ей самой едва хватает на жизнь. Джордж некоторое время что-то вносил, но потом отказался. Веронику и Уильяма вполне устраивало жить здесь на деньги Дженни, пока он позволял, хотя они и знали, что это неправильно. Само его присутствие на фабрике не есть ли доказательство эгоизма детей? А он уже так стар. Герхардт покачал головой. Тайна тайн. Жизнь воистину странна, темна и ненадежна. И однако он полагал, что не хотел бы жить с кем-то из детей. Они его недостойны – все, кроме Дженни, а та грешна. И он печалился.

Дженни об этом положении вещей довольно долго ничего не знала. Поначалу она адресовала письма Марте, потом, когда она съехала, самому Герхардту. Тот распоряжался, чтобы Вероника раз в неделю посылала ей ответ с благодарностью и последними новостями, теперь же, когда его покинула и Вероника, Герхардт написал сам со словами, что денег больше не нужно. Вероника и Уильям будут жить с Джорджем. У него хорошее место на фабрике, там он какое-то время и поживет. Он вернул ей умеренную сумму, которую успел отложить, сто пятнадцать долларов, со словами, что ему она не требуется. Дженни этого не поняла, но, поскольку остальные ей не писали, она неуверенно предположила, что, может, все в порядке – отец заявлял об этом со всей твердостью. Постепенно, однако, ее охватило ощущение того, как дела, должно быть, обстоят на самом деле, – ощущение, что далеко не все хорошо, и она переживала, разрываясь между тем, оставить ей Лестера или нет, поехать ли заботиться об отце вне зависимости от того, оставляет ли она Лестера. Может, отец к ней приедет? Но уж, во всяком случае, не сюда. Будь она замужем – возможно. Живи одна – не исключено. Только если она при этом не найдет работу, за которую хорошо платят, их ждут нелегкие времена. Проблема была все той же, что и прежде. Как заработать? Тем не менее она решилась действовать. Если выйдет получать пять или шесть долларов в неделю, они выживут. Сто пятнадцать долларов, сэкономленные Герхардтом, вероятно, позволят им продержаться в самое трудное время.

Глава XXXIV

Проблема с планом Дженни заключалась в том, что он явно не учитывал вменяемым образом настроений Лестера. Он любил ее любовью дикаря-гиперборейца, но его сдерживали идеи и условности мира, в котором он был воспитан. Утверждать, что его любви было достаточно, чтобы на ней жениться – сделать законным ее двусмысленное положение и храбро объявить миру, что взял в жены ту, кто ему нужна, неважно, насколько она соответствует идеям тех, кого общество полагает достойными судить, – было бы, пожалуй, определенным преувеличением, но он ее любил и в настоящее время совершенно не рассчитывал ее потерять.

Приближался тот возраст, когда его пристрастия по отношению к противоположному полу должны утвердиться и больше уже не изменятся. До сих пор, в своем личном кругу и в окружении своих знакомых, он не повстречал никого, кто подходил бы ему так же, как Дженни. Та была нежной, умной, доброй, готовой услужить любой его потребности; он, со своей стороны, обучал ее хитростям и требованиям светской вежливости до тех пор, пока она не сделалась столь достойной спутницей, что лучше нельзя и пожелать. Когда они шли в театр, Лестера радовали ее суждения о том, что представляют собой естественные человеческие чувства – смешные, патетические или какие-то еще. Когда они отправлялись кататься, ему нравились ее комментарии о жизни и природе. Дома он наслаждался тем, как умело она управляет всем, что их касается, сколь чудесны ее отношения с Вестой и способность ее контролировать. Ему и сама малышка уже нравилась, он шутил с ней, поддразнивал и уже несколько раз торжественно обещал, что в должное время отправит ее в достойную школу для девочек. При этом и государственные школы, на его взгляд, вполне годились любому ребенку.

Эти обстоятельства, даже невзирая на удары неблагосклонной к нему судьбы, обусловили то, что его подход к отношениям с Дженни практически не изменился – он сердился и досадовал на вызванные ими неприятности, но отказываться от них не желал.

Дженни, однако, продолжала свои размышления в поисках такой формулировки, которая верно передавала бы ее собственные чувства и не выглядела неблагодарной по отношению к чувствам Лестера. Она попыталась изложить свои взгляды на бумаге и успела начать с полдюжины черновиков, пока наконец не сумела написать такое письмо, которое хоть отчасти обрисовало ее чувства насчет себя самой, не критикуя при этом то, чего он не сделал. По ее меркам письмо вышло довольно длинным. Вот оно.

«Дорогой Лестер,

Когда ты получишь это письмо, меня здесь не будет, но я не хочу, чтобы ты подумал обо мне дурно, не прочитав его до конца, ведь я забираю Весту и ухожу, поскольку считаю, что так будет лучше. Лестер, так надо. Ты знаешь и сам, что, когда мы познакомились, моя семья была очень бедной, я не думала, что мной может заинтересоваться приличный мужчина, когда же появился ты и сказал, что меня любишь, я была едва способна думать о том, как мне следует поступить. Ты заставил меня полюбить себя, Лестер, хоть я и не собиралась.

Я ведь говорила тебе тогда – я не хотела больше поступать неправильно и не была достойной, но отчего-то, когда ты был рядом, я не могла ни о чем думать и не представляла, как от тебя отделаться. Папа тогда был дома, он болел, и нам было почти нечего есть. Мы остались совсем без денег. У моего брата Джорджа даже не было приличной обуви, и мама очень переживала. Я часто думаю, Лестер, что если бы маме тогда не пришлось столько переживать, она все еще была бы с нами. Я подумала, что, если тебе нравлюсь, притом что и ты мне нравился – я люблю тебя, Лестер! – может быть, не нужно слишком заботиться о себе. Ты ведь мне сразу сказал, что хочешь помочь моей семье, и мне показалось, что, возможно, так будет правильно. Мы ведь были так бедны!

Милый Лестер, мне стыдно уходить от тебя подобным образом, это выглядит так недостойно, но, если б ты только знал, как я себя сейчас чувствую, ты бы меня простил. О Лестер, я люблю тебя, правда, правда, но я уже не первый месяц об этом думаю, с самого визита твоей сестры, и чувствую, что поступила неправильно, и что больше так нельзя, потому что знаю, как все неправильно. Неправильным уже было водить знакомство с сенатором Брандером, но я тогда была совсем юной и едва ли понимала, что делаю. Неправильным было не сказать тебе о Весте, когда мы познакомились, пусть тогда это и казалось верным. Ужасно неправильным было все это время прятать ее здесь от тебя, Лестер, но я тогда тебя боялась – того, что ты скажешь и сделаешь. Когда появилась твоя сестра, мне отчего-то все сделалось ясно, и с тех пор я уже не могу ничего из этого считать правильным. Все сложилось неправильно, Лестер, но тебя я не виню. Только себя.

Я не прошу тебя на мне жениться, Лестер. Я знаю твои чувства по отношению ко мне, по отношению к твоей семье, и не думаю, что так будет справедливо. Они никогда не захотели бы, чтобы ты так поступил, и мне тебя просить тоже неправильно, однако и продолжать так жить мне не следует. Веста уже скоро начнет все понимать. Сейчас она думает, что ты в самом деле ее дядя. Я столько уже об этом думаю. Я думала много раз, что нужно с тобой обо всем поговорить, но я тебя боюсь, когда ты делаешься серьезен, и не могу сказать того, что хочу. Вот я и подумала, что если написать все это и уехать, то ты меня поймешь. Ты ведь понимаешь меня, Лестер, правда? Ты не будешь на меня сердиться? Я знаю, так будет лучше для нас обоих. Я должна так поступить. Прости меня, Лестер, умоляю – и не думай обо мне. Я справлюсь. Но я люблю тебя – как я тебя люблю! – и никогда не смогу быть достаточно благодарной за все, что ты для меня сделал. Желаю тебе всего самого-самого наилучшего. Умоляю, Лестер, простить меня. Я люблю тебя, правда. Я люблю тебя.

Дженни

P. S. Я собираюсь вернуться в Кливленд к папе. Я ему нужна. Он одинок. Но не надо за мной приезжать, Лестер. Так будет лучше».

Положив письмо в конверт, заклеив его и спрятав пока что на груди, она стала ждать удобного случая для отъезда.

Прошло несколько дней, прежде чем Дженни смогла заставить себя взяться за выполнение плана, но вот, когда однажды вечером Лестер позвонил и сообщил, что его день-другой не будет дома, она упаковала необходимую одежду для себя и Весты в несколько дорожных сундуков и вызвала посыльного, чтобы их забрать. Поначалу она хотела телеграфировать отцу о своем возвращении, но, поскольку у того не было адреса, решила просто приехать и найти его. Джордж и Вероника взяли не всю мебель. Герхард писал, что большая ее часть сдана на хранение. Ее можно будет забрать, чтобы обставить небольшой домик или квартирку. Она уже полностью собралась, оставалось лишь дождаться посыльного, но тут открылась дверь и вошел Лестер.

Сей достойный гражданин в силу непредвиденных обстоятельств переменил планы. Он никогда не считал себя телепатом или склонным к предвидению, и все же в данном случае чувства что-то странным образом ему подсказали. Лестер собирался отправиться с друзьями на утиную охоту в болотах Канкаки, но, уже позвонив Дженни, в конце концов передумал и решил, напротив, вернуться пораньше. Он и сам не смог бы сказать почему.

Уже подходя к дому, он подумал, что нелепо возвращаться так рано, но, увидев посреди комнаты два сундука, застыл совершенно ошарашенный. Куда это собралась Дженни, уже одетая и готовая к отъезду? Как и Веста? Он изумленно смотрел на все это, в его карих глазах светился вопрос.

– И куда это ты собралась?

– Я… я… – начала Дженни, отступая на шаг. – Я собиралась уехать…

– Куда?

– Я думала поехать в Кливленд.

– Зачем?

– Я… я… я намеревалась сказать тебе, Лестер, что мне вряд ли стоит и дальше здесь оставаться. Это неправильно. Я хотела тебе сказать, но не решилась. Я письмо написала.

– Письмо? – воскликнул Лестер. – Это еще что за чертовщина? И где оно, то письмо?

– Вот, – машинально ответила она, указывая на маленький журнальный столик, где положила его на видном месте поверх книги.

– И ты собиралась меня бросить, оставив лишь письмо, – сказал он, взяв его в руки и слегка повысив голос. – Клянусь небом, я тебя не понимаю. В чем вообще дело? – Вскрыв конверт, он пробежал глазами начало. – Пусть лучше Веста выйдет из комнаты, – посоветовал он.

Дженни так же машинально вывела Весту. Вернувшись, она застыла на месте, бледная, испуганная, глядя на стену, на сундуки, на него, в первую очередь на него – но не в силах шелохнуться. Лестер задумчиво читал письмо. Раз или два он переступил с ноги на ногу, потом уронил листок на пол.

– Вот что я скажу тебе, Дженни, – начал он наконец, глядя на нее с удивлением и спрашивая сам себя, как ему поступить. У него появился еще один шанс закончить отношения, пожелай он того. Он, правда, не мог утверждать, что того желал, поскольку все шло так гладко. Они столько прожили вместе, что разрыв казался нелепым. Однако жениться он не хотел. – Ты неправильно все понимаешь, – продолжил он неспешно. – Не знаю, что на тебя иной раз находит, но ты видишь ситуацию в неверном свете. Я тебе уже говорил, что не могу на тебе жениться – во всяком случае, не сейчас. Здесь множество разных существенных обстоятельств, про которые тебе ничего не известно. Но я тебя люблю, и ты это знаешь. Иначе разве я жил бы с тобой четыре года? Правда, я обязан также помнить о своей семье и о бизнесе. Ты не можешь видеть всех связанных с этим сложностей, но я-то могу. При этом я не хочу, чтобы ты меня покинула. Я слишком тебя для этого люблю. Само собой, остановить тебя я не могу. Если ты так захочешь, то можешь ехать. Только мне не кажется, что тебе стоит. Присядем-ка на минутку.

Дженни, которая всецело рассчитывала на то, что получится ускользнуть незаметно, была сейчас ошарашена и напрочь лишилась храбрости. Она знала, что ей, в известном смысле, следует уехать, но знала также, что уезжать она не хочет. Решиться на такое ей было трудней, чем ему. А он предлагает ей спокойно все обсудить – практически просит. Ей сделалось больно. Он, Лестер, ее просит – а она так его любит!

Она подошла к нему, и он взял ее за руку.

– Послушай, – сказал он, – если ты меня сейчас оставишь, лучше никому не будет. Куда ты собиралась ехать? – спросил он еще раз.

– В Кливленд.

– И как ты думала там жить?

– Я думала взять к себе папу, если он согласится, ведь сейчас он живет один, и, наверное, найти себе работу.

– Ну и что ты такое могла бы делать, Дженни, чего раньше не делала? Ты ведь не собиралась снова пойти в служанки? Или продавщицей в магазин?

– Я думала, что смогла бы теперь устроиться экономкой, – ответила Дженни. Она много размышляла над возможностями, и это было лучшей из пришедших ей в голову мыслей.

– Нет же, нет, – проворчал Лестер, качая головой. – Ничего подобного. Во всем этом твоем намерении нет ничего, кроме самой идеи. С моральной точки зрения к лучшему ведь ничего не изменится. Прошлого не поменяешь. Да и нет тут никакой разницы. Жениться на тебе сейчас я не могу. Может статься, смогу в будущем, но сейчас ничего утверждать нельзя, а обещать я не хочу. Моего согласия на то, чтобы ты тотчас от меня уехала, нет, но даже если б ты меня оставила, я бы не позволил тебе вернуться к тому, о чем ты сейчас говоришь. Я о тебе позабочусь. Но на самом деле, Дженни, ты ведь не хочешь уезжать, верно?

Пока он обстоятельно излагал свои чувства и мысли, Дженни, как обычно, делалась все эмоциональней. Для нее было слишком сложно рассуждать о житейских «почему» и «вследствие того». Она старалась все обдумывать, и постепенно все лучше понимала, как устроен мир, но на это требовалось время. Столкнувшись с его личностью, его логикой, его страстью к ней, ее любовью к нему, все ее выводы и решения рассыпались вдребезги. Одного лишь касания его руки было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Она расплакалась.

– Не плачь, Дженни, – сказал он ей. – Все еще может закончиться лучше, чем тебе кажется. Давай не торопиться. Снимай-ка дорожную одежду. Ты ведь уже меня не бросаешь, верно?

– Не-е-ет, – всхлипнула она.

Лестер усадил ее к себе на колени.

– Оставим пока все как есть, – продолжал он. – В этом мире все сложно. За одну минуту ничего не изменишь. Но в конечном итоге может получиться. Мне и самому приходится мириться с такими вещами, которых я в обычное время не потерпел бы.

В конце концов он добился, чтобы она относительно успокоилась и теперь лишь печально улыбалась ему сквозь слезы.

– Теперь давай-ка убери все обратно, – мягко сказал он, указывая на сундуки, – и я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– Что? – спросила Дженни.

– Больше ничего от меня не скрывай, слышишь? Не выдумывай ничего самостоятельно и не действуй потом, не ставя меня в известность. Если у тебя остались какие-то мысли, я хочу, чтобы ты все мне сказала прямо сейчас. Я тебя не съем! Чему тебе на самом деле нужно научиться, так это смотреть в глаза фактам. Если тебя что-то беспокоит, поговори со мной. Я помогу тебе разрешить проблему, а если это невозможно, по крайней мере между нами не будет тайн. Людям ведь так жить нельзя, Дженни. Ты и сама знаешь, разве нет? Из этого всегда происходят неприятности.

– Я знаю, Лестер, – сказала она горячо, глядя ему прямо в глаза. – Обещаю, что больше никогда не буду от тебя ничего скрывать – честное слово. Я боялась, но теперь не буду. Ты можешь мне верить.

– Звучит правильно, – ответил он. – Я знаю, ты так и сделаешь. – И он отпустил ее.

Следствием этого соглашения было то, что несколько дней спустя предметом их обсуждения стали дела ее отца. Дженни все время переживала о нем с тех пор, как дала свое обещание, и вдруг сообразила, что об этом надо поговорить с Лестером. Соответственно, как-то за ужином она рассказала о происходящем в Кливленде.

– Я знаю, что он чувствует себя там очень несчастным из-за одиночества, – сказала она. – Меня мучает, что он в таком состоянии. Я собиралась взять его к себе, вернувшись в Кливленд. А теперь не знаю, что делать.

– Отчего ты не пошлешь ему денег? – коротко спросил Лестер.

– Он больше не хочет брать у меня денег, Лестер, – объяснила она. – Он думает, что я плохая – что веду себя неправильно. Он не верит, что я замужем.

– И у него есть для того причина, верно? – спокойно заметил он.

– Но мне тяжко думать, что он ночует на фабрике. Он такой старый и совсем один.

– А остальное семейство в Кливленде? Они не хотят для него что-то сделать? Твой брат Бас?

– Наверное, они не хотят с ним связываться, он ведь такой невыносимый.

– Замечательно! – воскликнул он. – Что за достойные дети! Даже и не знаю, что здесь можно посоветовать. Пожилому джентльмену следовало бы быть не столь раздражительным.

– Знаю, – сказала она, – но он уже так стар. И прожил нелегкую жизнь.

Какое-то время Лестер все это обдумывал, трудясь над запеченной бараниной.

– Вот какие у меня мысли по этому поводу, Дженни, – произнес он наконец. – Если мы все равно больше не скрываемся, жить и дальше, как сейчас, бессмысленно. Я подумывал о том, чтобы подыскать нам дом в Гайд-парке. От конторы далековато, но жить в этой квартире мне не слишком нравится. Вам с Вестой тоже будет лучше с собственным двором. Если я так и сделаю, ты могла бы взять отца жить вместе с нами. Вреда от его присутствия все равно не будет. Может статься, он и помог бы следить за домом.

– Ах, если только папа согласится, это будет как раз для него, – отвечала она. – Он обожает все чинить, он мог бы подстригать траву и присматривать за печью. Но он не приедет, если не будет уверен, что я замужем.

– Не знаю, как этого добиться, не показав пожилому джентльмену свидетельства о браке. Похоже, того, что ему требуется, так просто не добыть. А мог ведь и вправду присматривать за печью в загородном доме, чем не занятие? – добавил Лестер задумчиво.

Дженни не обратила внимания на мрачный характер шутки. Ее мысли были слишком заняты тем, насколько все в ее жизни запутано, сколь безрезультатным оказалось ее нынешнее моральное усилие. Герхардт не приедет, даже если у них будет уютный дом – а ведь как было бы замечательно, если бы он обрел дом. Нужно, чтобы он воссоединился с Вестой. Это сделает его счастливым.

Она размышляла над этим до тех пор, пока Лестер, уловивший направление ее мыслей, не добавил:

– Не знаю, как все устроить. Бланки брачного свидетельства так просто не раздобыть. Да и подделывать такой документ – дело серьезное, даже, думается, уголовно наказуемое. Я бы не желал связываться ни с чем подобным.

– Ах, Лестер, я ничего такого от тебя не хотела бы. Просто переживаю, что папа такой упрямый. Если что-то запало в голову, его уже не переубедить.

Видя, как Дженни заинтересована, он обдумал все это за нее и наконец сказал:

– Лучше подождать, пока все не обустроится после переезда. Потом ты сможешь поехать в Кливленд и лично с ним переговорить. Может быть, у тебя выйдет его убедить.

Ему нравились ее чувства по отношению к отцу. Они были очень достойными, он даже сожалел, что не способен помочь ее плану. Герхардт его особо не интересовал, но и не вызывал отторжения, и если тот готов помогать им с большим хозяйством, то почему нет? На какое-то время они оставили этот вопрос, чтобы потом снова к нему вернуться.

Глава XXXV

На то, чтобы воплотить предложение о переезде в Гайд-парк, ушло не слишком много времени. Несколько недель спустя, когда все треволнения утихли, Лестер пригласил Дженни отправиться вместе с ним в Южный Гайд-парк, чтобы присмотреть резиденцию, и уже в первую поездку они нашли дом, который ему – и, как следствие, ей – весьма понравился, старинный особняк на одиннадцать комнат, расположенный на квадратном участке стороной в двести футов под сенью деревьев, посаженных, еще когда город только начинался. Дом оказался живописным, тихим и очень уютным. Желание Лестера сменить обстановку на тот момент было обусловлено чувствами. Начать с того, что он несколько устал от квартиры на Шиллер-стрит, в основном потому, что она была для него связана с рядом неприятных воспоминаний – открытия насчет Весты, визита Луизы, намерения Дженни его покинуть. Он думал, что в большом доме, окруженном лужайкой и клумбами, она будет чувствовать себя спокойней и что ему удастся найти приемлемое жилище в неприметном районе, которое не вызовет излишних забот с точки зрения общественного внимания. В конце концов, квартира на Шиллер-стрит на общественное мнение особо не повлияла, так чем хуже дом в южных пригородах? Поискав какое-то время, он наткнулся на этот особняк, который, поскольку чем-то напоминал семейный дом в Цинциннати, очень ему понравился. Дженни тоже восхитилась размерами и загородным окружением, хотя ее и печалило то, что она не въезжает в новый дом в желаемом качестве. Она смутно надеялась, планируя отъезд, что заставит тем самым Лестера кинуться за ней и предложить женитьбу. Теперь с этим было покончено. Она обещала остаться и должна будет довольствоваться тем, что есть. Дом был прекрасен, но красота – ничто без должной атмосферы. Она сказала было, что места для них слишком уж много, но Лестер лишь отмахнулся.

– К нам, скорее всего, будут нередко приходить гости, – сообщил он. – Давай пока что все обставим и посмотрим, что выйдет.

Он потребовал от агента оформить аренду на пять лет с перспективой продления и немедленно задействовал необходимые механизмы по приведению недвижимости в порядок.

Дом был покрашен, декорирован, лужайку привели в должный вид, было также сделано все прочее, чтобы он выглядел прилично и аккуратно. Туда перевезли прежнюю мебель из квартиры и добавили новую сообразно необходимости. Теперь в доме имелись большая уютная библиотека с читальней, просторная, красиво обставленная столовая, зал для приемов с книжными полками и украшениями по стенам, гостиная с небольшим роялем, обширная кухня с отдельной сервировочной – словом, на первом этаже присутствовало все необходимое. На втором этаже находились спальни, ванные, еще один зал посередине и комната для прислуги. Когда обустройство закончилось, все внутри выглядело уютно и гармонично. Были наняты служанка и человек, в чьи обязанности входили уход за газоном, печью и прочие поручения.

Все время, связанное с переездом, Дженни была душой процесса, хотя, как уже было сказано, и несколько печальной. Она предпочитала лично заниматься собственными вещами, и ее можно было видеть там и тут вместе с помогавшей ей шведкой, миссис Ольсен, которую стали призывать в подобных случаях еще с тех пор, когда у нее жила Веста.

– На твоем месте я бы не тратил на это столько времени, – поделился своим мудрым советом Лестер, но Дженни лишь улыбнулась в ответ.

– Мне нравится этим заниматься, Лестер. Я люблю, когда есть занятие.

– Ты хозяйка, тебе видней, – все, что он нашелся ответить.

Совсем скоро все было налажено, и Дженни, с позволения Лестера, написала отцу и пригласила его приехать. Она не упомянула свадьбу, оставив место для догадок, поскольку понимала, что переезд в большой дом явно подразумевает устойчивость семейного положения. Зато подробно расписала живописную местность, размеры участка и все прочее.

«Здесь так замечательно, – добавила она в конце. – Тебе должно тут понравиться, папа. Веста с нами, она каждый день ходит в школу. Отчего бы тебе не переехать к нам? Это куда лучше, чем жить на фабрике. Я так хочу, чтобы ты приехал».

Герхардт придирчиво изучил пришедшее письмо. Правда ли все это? Разве они переехали бы в большой дом, не будучи связаны прочными узами? В конце концов, время в подобных случаях лучший свидетель, а они довольно долго вместе. Может статься, он ошибался? Что ж, правда оно или нет, жениться им давно уже следовало – а вот надо ли ему ехать? Он уже так долго живет один – не пора ли перебраться к ней в Чикаго? Звучало привлекательно, но он отчего-то решил не ехать. Если сразу же согласиться, это будет выглядеть, словно он ее за все простил. И однако кто из его детей предложил подобным образом облегчить его участь? Только Дженни. Ее предложение дышало истинной любовью, это он видел.

Когда Герхардт написал, что не приедет, она искренне опечалилась. «Отчего папа так себя ведет? – думала она. – Такое хорошее предложение, но он отказывается. А мог бы быть тут так счастлив». Обсудив все с Лестером, она решила, что спустя какое-то время съездит с ним повидаться. Лестер полагал, что она сможет его уговорить. В конечном итоге, с его согласия, она отправилась в Кливленд и отыскала там фабрику – огромное мебельное производство в одном из беднейших районов города. В конторе она справилась об отце. Клерк в конце концов нашел в списках его имя как сторожа, все это время искоса поглядывая на нее и прикидывая, кто она такая. Ведь не родственница же? Слишком уж хорошо одета. Но он все же отправил ее к отдаленному складу, сказав, что там кто угодно сможет позвать для нее Герхардта. На складе грузчик вскарабкался на самый верх, в каморку отца, и передал, что его хочет видеть какая-то дама. Он выбрался из своей убогой койки и медленно спустился вниз, недоумевая, кто бы это мог быть. Когда Дженни увидела, как он выходит из темного дверного проема – пыльная мешковатая одежда, седые волосы, кустистые брови, – ее пронизала острая жалость. «Бедный папа!» Он подошел к ней, слегка смягчив вопросительный взгляд, поскольку почувствовал, что ее привела сюда любовь.

– Что ты тут делаешь? – спросил он с осторожностью.

– Папа, я хочу, чтобы ты уехал со мной, – с искренней мольбой ответила она. – Нельзя тебе здесь оставаться. Мне сама мысль невыносима.

– И ты только поэтому приехала? – озадаченно уточнил он.

– Да. А ты бы на моем месте не приехал? Сколько можно так жить?

– У меня тут кровать хорошая, – объяснил он, словно извиняясь за свой внешний вид.

– Верю, – сказала она, – но у нас теперь такой замечательный дом, и Веста с нами. Отчего ты не хочешь ехать? Лестер тоже тебя зовет.

– Скажи мне только одно, – потребовал он. – Ты замужем?

– Да, – солгала она от безнадежности. – И уже давно. – Она едва могла выдержать его взгляд, но старалась изо всех сил, и вышло так, что Герхардт ей поверил. – Когда приедешь, сам спроси у Лестера, – добавила она.

– Что ж, – отозвался он, – давно было пора.

На это она не ответила, но призыв ее, похоже, сработал.

– Поехали со мной, папа, – взмолилась Дженни еще раз.

Герхардт в свойственной ему манере всплеснул руками. Происходящее тронуло его до глубины души.

– Хорошо, я поеду, – сказал он, отворачиваясь, но плечи его выдали. Она поняла, что он плачет.

– Поедем сейчас, папа?

Вместо ответа он направился внутрь темного склада, чтобы собрать вещи.

Глава XXXVI

С приездом Герхардта дела в отношении Лестера, Дженни и их дома достигли значительного прогресса. Должным образом обустроившись, Герхардт, пусть и довольно изможденный старик, немедленно озаботился задачами, до которых, как он инстинктивно чувствовал, имел касательство. Он взял на себя двор и печь, возмущенный тем, что какой-то чужак будет получать за это приличные деньги, пока он сам бездельничает. Он объявил Дженни, что деревья в ужасном состоянии. Если Лестер купит ему садовый нож и пилу, к весне он приведет их в порядок. Немцы, в отличие от безалаберных американцев, знают, как о них заботиться. Следом он потребовал инструменты и гвозди, и вскоре все шкафы и полки пришли в идеальный порядок. В двух милях от дома нашлась лютеранская церковь, и Герхардт объявил, что она куда лучше кливлендской. Пастор, разумеется, был святым посланником небес. Веста должна регулярно посещать церковь вместе с ним, тут вопросов не допускалось, и он с неудовольствием отнесся к тому, что сама Дженни ходить отказывалась. Часть вины за это он возлагал на Лестера – несчастного язычника, не приобщенного к религии и готового по воскресеньям валяться в постели. Что до Дженни – ее пренебрежение церковью рано или поздно до добра не доведет.

Дженни и Лестер привыкли к новому распорядку жизни, весьма наслаждаясь окружающей атмосферой. Для него это означало жить на более широкую ногу и, соответственно, подходило ему больше, чем прежние условия, хотя в известном смысле подразумевало дополнительные сложности и риски. Для нее – возможность утвердиться в своих претензиях на замужество, поскольку укрепляло их любовь друг к другу и позволяло ей более открыто исполнять роль супруги, пусть и не вполне законной. Она, однако, не предвидела всех затруднений, связанных с переменой атмосферы. До сих пор Лестер представлял ее всем как «мисс Герхардт» и особо не выставлял напоказ, но теперь, поселившись в доме у всех на виду, где он был вынужден признавать ее в качестве жены по крайней мере перед соседями, он чувствовал себя странновато и озадаченно. В Норт-сайде Дженни было несложно избегать соседей и ничего им не рассказывать. Здесь же, где все было куда солидней и основательней, ближайшие соседи считали себя обязанными наносить визиты, и ей нужно было играть роль опытной хозяйки. Они с Лестером обсудили ситуацию. Соседи обязательно заглянут и попытаются завязать дружбу, Лестер и Дженни понимали, что этого не избежать. Он сказал, что пусть их лучше считают мужем и женой, поскольку это необходимо. Визитеров ей следовало принимать со всей вежливостью, угощать, если не откажутся, чаем и описывать им, если придется, свою прошлую жизнь так, как она посчитает нужным, – но история всякий раз должна быть одна и та же. Весту нужно было представлять ее дочерью от первого брака – ее муж, мистер Стовер (девичья фамилия ее матери), скончался сразу после рождения ребенка. Лестер был, само собой, приемным отцом. Следовало также признать, что они какое-то время жили в Норт-сайде. Гайд-парк был на таком отдалении от роскошного центра Чикаго, что Лестер не слишком опасался повстречать здесь много знакомых. Он объяснил ей, как следует развлекать визитеров, и к моменту прибытия первой гостьи Дженни была вполне готова ее принять, уверенная, что действует в пределах желаний Лестера и ко благу для себя и всех остальных.

Не прошло и недели с момента переезда, как вышеупомянутая гостья явилась к ним в лице миссис Джейкоб Стендаль – женщины весьма видного положения в округе, которая, заметив, что дом выглядит невероятно респектабельно с точки зрения атмосферы и тонкого вкуса, решила заглянуть. От Дженни она жила в пяти домах – каждый из которых был расположен на обширном участке, – и заехала к ней в коляске, возвращаясь из дневной поездки по магазинам.

– Миссис Кейн дома? – спросила она Жанетту, новую служанку, нанятую Дженни.

Девушка, увидев коляску, открыла дверь пошире.

– Да, мадам. Позвольте вашу карточку?

Визитка была вручена и передана Дженни, которая с любопытством в нее вгляделась.

Когда она спустилась вниз, в прихожую, откуда можно было попасть в зал для приемов, миссис Стендаль, высокая брюнетка самого любознательного вида, сердечно ее приветствовала.

– Я решила, что могу позволить себе это вторжение, – начала она весьма уверенно. – Я одна из ваших соседей, живу на противоположной стороне улицы в нескольких участках отсюда. Быть может, вы видели – дом с белокаменными столбами ворот?

– Конечно же, – отозвалась Дженни, – я прекрасно его знаю. Мы с мистером Кейном пришли от него в восхищение в первый же день.

– Разумеется, я слышала о вашем муже. Мой супруг связан со стрелочным производством Уилкса.

Дженни вежливо кивнула. По тону миссис Стендаль ей было ясно, что речь о важной и прибыльной компании.

– Мы уже довольно давно здесь поселились и просто обожаем наш район. Представляю себе, каково вам сейчас оказаться в совершенно незнакомой части города. Надеюсь, вы сможете найти время и как-нибудь после обеда ко мне заглянуть. Буду весьма рада вас видеть. Обычно я принимаю гостей по четвергам.

– Обязательно постараюсь, – ответила Дженни, слегка волнуясь, поскольку очень старалась не допустить ошибки. Она знала, что это одна из светских тягот, к которым придется привыкать. – Заглянуть к нам было очень мило с вашей стороны. Мистер Кейн, как правило, очень занят, но когда он дома, то будет, я уверена, очень рад познакомиться с вами и вашим супругом.

– Вам обоим нужно непременно заехать к нам как-нибудь вечером, – откликнулась миссис Стендаль. – Мы ведем очень тихую жизнь. Мой муж не особенно любит шумные сборища. Но с соседями мы дружим.

Дженни с улыбкой заверила ее в совершеннейшем почтении. Она проводила миссис Стендаль до входа, где они обменялись рукопожатием.

– Рада, что вы оказались столь очаровательны, – заметила миссис Стендаль со всей откровенностью.

– Ах, что вы. – Дженни чуть покраснела. – Я не заслуживаю подобной похвалы.

– Что ж, теперь жду вас как-нибудь у себя. До свидания, – и она грациозно помахала ручкой.

«Не так все плохо прошло, – решила Дженни, глядя, как отъезжает коляска миссис Стендаль. – По-моему, она очень мила. Надо будет рассказать Лестеру». И она подумала о прочих визитерах, которые наверняка появятся: как они будут выглядеть, как она с ними управится. Не так уж было и сложно, да?

Среди прочих визитеров обнаружились мистер и миссис Кармайкл Берк, заглянувшие чуть погодя, миссис Хэнсон Филд, миссис Тимоти Боллинджер и еще несколько других, все оставили свои карточки и задержались на несколько минут для беседы. Дженни заметила, что ее вполне серьезно воспринимают как важную персону, жену выдающегося человека, и она изо всех сил старалась соответствовать. И в самом деле, в качестве жены столь влиятельного и заметного мужчины, как Лестер, за которую ее теперь принимали, она была чрезвычайно успешна. Она вела себя очень гостеприимно и дружелюбно. У нее была добрая улыбка и совершенно естественные манеры, так что она оставляла о себе весьма благоприятное впечатление. Поначалу она нервничала, но нервозность ее была того вида, который не проявляется заметным трепетом или бессмысленной суетливостью. Она лишь слегка бледнела и чувствовала определенную скованность, но гостям это отчего-то казалось дополнительным свидетельством ее достойных манер. В самых приятных выражениях она описывала, что до недавнего времени жила в Норт-сайде, что «ее муж», мистер Кейн, давно собирался переехать в Гайд-парк, что отец с дочерью живут здесь вместе с ней и что Лестер для ребенка – отчим. Она говорила, что благодарна за визит, надеется вскорости нанести ответный и установить доброе соседство.

Лестер узнавал про визиты лишь поздно вечером, так как знакомиться с соседями желанием не горел. Если кто-то приходил после восьми, он обязательно делал вид, что отсутствует или занят, но поскольку большинство визитов совершали жены в дневное время, особого беспокойства они ему не доставляли. Дженни же они отчасти начали нравиться. Она хорошо относилась к людям, а еще надеялась, что из всего этого выйдет нечто определенное и поможет Лестеру увидеть в ней хорошую жену и идеальную спутницу жизни. Если она будет стараться и дальше, кто знает – может, он однажды и впрямь захочет на ней жениться.

Проблема нынешней ситуации заключалась, что касается Дженни, в отсутствии должной основательности – будь то речь о личных качествах или возможностях. Как уже отмечалось, она не принадлежала к светскому типу – даже применительно к среднему классу, который здесь, в этом районе, занимал себя вопросами успешных, перспективных людей умеренного достатка. Любой его житель располагал светскими и деловыми связями, число которых постоянно росло. Каждый пытался преуспеть и подняться в жизни, от должностей средней ответственности и доходности применительно к мужчинам или же зарождающихся связей в обществе для женщин – к истинному финансовому успеху для первых и столь же истинному признанию в свете для вторых. Они не намеревались поселиться здесь надолго и в массе своей в любом случае не остались бы. Все постоянно менялось. Чикаго быстро рос. Женщины были, как правило, интересны и умны, но Дженни была выше всего этого. Ее королевское достоинство не имело, по сути, отношения ни к обществу ее нынешнего окружения, ни к так называемому высшему свету, в котором естественным образом вращался Лестер. Она принадлежала к миру мечтателей, которые растут медленно и приходят к истинному пониманию сути вещей лишь спустя длительное время. Даже когда она что-то замечала, если и замечала вообще, эти люди не могли бы ее заинтересовать. Интересовали ее природа и течение жизни. Поскольку Дженни любила Лестера и страстно желала продемонстрировать себя подходящей для его мира, она прилагала усилия к, назовем их так, светским делам. Она старалась обзавестись друзьями, быть к ним доброй и располагающей, и в определенном отношении преуспела. Женщинам она нравилась, однако им не хватало широты души, чтобы одобрить нечто, выходящее за рамки привычных условностей жизни – а если бы и хватило, страх их остановил бы.

Лестеру, с его стороны, по причине условностей, в которых его воспитали, было свойственно склоняться к выводам, пусть и сочувственным к Дженни, но не слишком одобрительным по отношению к ее общественным усилиям. Она чрезвычайно ему нравилась, можно было воистину сказать, что он любил ее, и все же его семейство и его общество держали Лестера прочной хваткой. Он отказался жениться на Дженни исключительно чтобы избежать комментариев, которые ее присутствие в качестве его супруги вызвало бы в свете, а теперь, понаблюдав за ней какое-то время, пришел к выводу, что у нее не тот темперамент, чтобы ввести ее в формальную светскую жизнь, даже пожелай она того – в чем он сомневался. Он думал, что ее это не интересует, и не мог поверить в обратное. В ней не было блеска и веселья, свойственного всем привилегированным членам золотых семейств, от юнцов до пожилых. У нее не было ощущения традиции, не было семьи, она не была тесно знакома с разнообразными сферами – искусства, литературы, светских сплетен, – являвшими собой разменную монету светской жизни. На званом обеде она бы не блеснула. Многие нашли бы ее скучной, особенно те, кто без устали гоняются за информацией, связанной с мелочами, из которых и состоит светский блеск. Она, однако, обладала интеллектуальным и эмоциональным притяжением, которые могли бы понять более широкие натуры. Она размышляла, пусть и смутно, лишь о важном и очень медленно приходила к идее или поступку. Но путь ее мыслей был возвышенней, чем обычный, более поверхностный подход, так же как спокойное течение реки превосходит своей величавостью бег автомобиля.

Лестер, однако, видел, что ей нравится иная разновидность общественной жизни – спокойный обмен мыслями и чувствами среди соседей, который и являет собой суть и основу истинного общества. Когда речь шла о радостях, заключенных в том, чтобы интересоваться соседским домом, соседскими детьми, здоровьем и процветанием соседей или же их болезнями и неудачами – тут она была личностью, с которой следует считаться. Не то чтобы Дженни отличалась разговорчивостью или активностью – ее дух был молчалив, – но она притягивала к себе все то, что чувствовала в той или иной степени правильным. Со временем те, кто жил по соседству – а среди них не было сколь-нибудь выдающихся светских фигур, хотя все обладали деньгами и уютом, – увидели и почувствовали, что в их доме установилась совершенно исключительная атмосфера, которой она заправляла. Они видели, как Лестер по утрам выходит из дома и его уносит в город упряжка довольно-таки резвых гнедых, как появляется Веста, иногда чуть раньше, иногда чуть позже, а иногда и вместе с отчимом, который отвозит ее в школу, где уже началось ее образование. Он являл собой фигуру, способную произвести впечатление на жителей любого приличного района, поскольку был силен, хорошо сложен, красив, строго одевался и имел вид такой отстраненности, такого превосходства, что не обратить внимания было невозможно. Веста же была милой и веселой девочкой, легко порхавшей, подобно мотыльку, и всегда одетой чрезвычайно прилично или по последней детской моде, являя собой в том образец совершенства. Ее можно было видеть в изящном платьице, с большим бантом на голове, с расшитой цветами сумкой для книг, она скакала на одной ножке к воротам или бежала вдоль тротуара, а мать с улыбкой смотрела ей вслед. Видели и Дженни – как она садится в семейный экипаж вместе с мужем и дочерью, иногда по вечерам, иногда воскресным днем, чтобы отправиться на прогулку, или как прохаживается по двору, когда на клумбах распустятся цветы. С первым снегопадом появлялись сани, на которых Лестер катал Дженни и Весту, бубенцы на упряжи весело позвякивали, когда они исчезали вдали. Разумеется, быстро поползли слухи, что это один из сыновей знаменитого семейства Кейнов и что эта довольно очаровательная идиллия оплачивается бесконечным денежным потоком.

Глава XXXVII

Как мы все прекрасно знаем, первое впечатление, произведенное на соседей, редко остается в неизменности, и в данном случае оно просто не могло не измениться, поскольку было слишком уж положительным. Дженни была приятна взгляду и приветлива, но начали возникать различные слухи. Некая миссис Сомервиль, заглянув в гости к миссис Крейг, одной из ближайших соседок Дженни, сообщила, что ей известно, кто такой Лестер.

– Да, именно так. И знаете что, дорогая моя, – продолжала она, – его репутация чуть-чуть… – Она приподняла брови и слегка пошевелила рукой.

– Быть не может! – с любопытством в голосе отозвалась ее подруга. – На вид он весь такой серьезный, даже консервативный.

– В известном смысле так оно и есть, – отозвалась миссис Сомервиль. – Семейство у него из самых лучших. Но, как говорит мой муж, он связался с какой-то молодой женщиной… не знаю, о ней ли речь, но он представлял ее знакомым как мисс Горвуд или что-то в этом роде, а сам жил с ней в Норт-сайде как муж с женой.

Услышав эту довольно поразительную новость, миссис Крейг несколько раз цокнула языком.

– Да что вы говорите. Если вдуматься, наверное, это та самая женщина. Фамилия ее отца – Герхардт.

– Герхардт! – воскликнула миссис Сомервиль, вспоминая. – Конечно, так и есть. Похоже, с ней еще до того был связан какой-то скандал – во всяком случае, у нее уже имелся ребенок. Женился он на ней потом или нет, не знаю. Но если я правильно поняла, его семейство не желает ее признавать. По крайней мере, в здешних кругах ее не принимают.

– Как интересно! – воскликнула и миссис Крейг. – Подумать только, что он все-таки на ней женился – если женился, конечно. Но он в ней, кажется, души не чает. И ведь никогда не догадаешься, с кем тебя в наши дни судьба столкнет!

– Вот уж правда. В жизни иной раз столько всякого понамешано. Но я даже не сомневаюсь, что женщина эта, как вы говорите, на вид само очарование.

– Она просто прелесть! – отозвалась миссис Крейг. – И такая наивная. Успела мне понравиться.

– Ну, – заметила гостья, – может статься, это какая-то другая женщина. Я могу ошибаться.

– Да нет, не думаю. Герхардт! И она упоминала, что они жили в Норт-сайде.

– Тогда это точно она. Как странно то, что вы про нее говорите!

– И верно, странно, – протянула миссис Крейг, размышляя о том, как ей в будущем относиться к Дженни.

Слухи просочились и из других источников. Нашлись люди, которые видели Дженни и Лестера в коляске в Норт-сайде, где ее представляли как «мисс Герхардт», и которым были известны чувства семейства Кейнов. Все сходились в том, что Лестер – выдающаяся личность, что он вполне мог с тех пор на ней жениться, что ей, возможно, ужасно не повезло или, напротив, здорово повезло, но у нее есть прошлое и с этим нужно считаться. А женаты ли они на самом деле – кто знает? Конечно же, ее нынешнее богатство (вернее, богатство ее мужа, если это муж), их чарующий образ жизни, достоинство Лестера, красота Весты – все это помогало смягчить ситуацию в ее пользу, поскольку никакие разговоры не могли лишить ее теперешнего положения, если, конечно, оно – результат женитьбы. Видно, что она очень предупредительна, замечательная жена и мать и в целом слишком хороша, чтобы на нее сердиться.

Первая молния надвигающейся грозы ударила Дженни в тот день, когда Веста, вернувшись из школы, неожиданно спросила:

– Мама! А кто был мой папа?

– Его звали Стовер, дорогая, – ответила мать, пораженная мыслью, будто кто-то мог сказать что-то неодобрительное, будто пошли разговоры. – Почему ты спрашиваешь?

– А где я родилась? – продолжала Веста, не обратив внимания на встречный вопрос и озабоченная лишь тем, чтобы разобраться с собственной персоной.

– В Коламбусе, штат Огайо, мышонок. А что такое?

– Анита Боллинджер сказала, что у меня, если я хочу знать, не было никакого папы, что ты даже замужем не была, когда я родилась. Она сказала, что я вообще никакая не девочка, а никто. Я так разозлилась, что ее стукнула.

Дженни смотрела перед собой остановившимся взглядом. Анита Боллинджер была восьмилетней дочкой миссис Тимоти Боллинджер, которая посетила ее с визитом вскоре после того, как они поселились в Гайд-парке, и с тех пор неизменно вела себя по-добрососедски. Она производила впечатление очаровательной женщины, приветливой, исполненной достоинства, внимательной. Дженни всегда считала ее очень заботливой и готовой прийти на помощь, а тут ее дочка говорит подобное Весте. Где ребенок мог это услышать?

– Не обращай на нее внимания, милая, – постаралась, насколько возможно, успокоить ее мать. – Она ничего не понимает. Твоего папу звали мистер Стовер, ты родилась в Коламбусе. А драться с другими девочками нельзя. Если драться, они станут говорить всякие гадости – иногда даже не понимая, что говорят. Просто не трогай ее и больше с ней не водись. Тогда она ничего тебе и не скажет.

Объяснение было не самое убедительное, но Весту оно пока что устроило.

– Если она попробует меня стукнуть, то и я ее стукну, – стала она настаивать.

– Просто не подходи к ней, мышонок, ты меня слышишь? Тогда она и не будет к тебе приставать, – возразила ей мать. – Ссориться нельзя. Хорошие девочки так себя не ведут. Просто учись, а на нее не обращай внимания. Она не сможет с тобой ссориться, если ты ей не дашь.

Веста отправилась к себе, но Дженни много думала о случившемся, и не один день. Она не могла ничего сказать ни Лестеру, ни, естественно, кому-то другому, поскольку больше ей не с кем было говорить. Ей пришлось размышлять об этом, понимая, что среди соседей пошли разговоры, что ее прошлое сделалось темой для сплетен. Только откуда они узнали?

Но одно дело залечить единственную рану, и совсем другое, когда в одно и то же место приходится удар за ударом. Веста пока что не приносила из школы новых неприятных известий, но в один из дней Дженни, отправившись с визитом к миссис Хэнсон Филд, своей ближайшей соседке, которая прекрасно к ней относилась, несмотря на все слухи, оказалась случайно представлена миссис Уиллистон Бейкер, пившей там чай. Миссис Бейкер, жившая не столь близко, многое знала о Кейнах, о том, что случилось с Дженни в Норт-сайде, и о настроениях в семействе Кейнов. Эта худая, умная и энергичная женщина, чем-то напоминавшая миссис Брейсбридж, очень заботилась о качестве своих знакомств. Она всегда полагала, что миссис Филд разделяет ее строгий подход, и, обнаружив, что Дженни заходит сюда в гости и ее принимают, внешне не подала виду, но внутри была весьма раздосадована.

– Миссис Бейкер, это миссис Кейн, – представила ее миссис Филд с улыбкой на лице и в полной уверенности, что обе будут рады знакомству, тем более что Дженни в свои двадцать девять выглядела молодой и простой, словно полевой цветок. Миссис Бейкер окинула ее взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Миссис Лестер Кейн? – уточнила она.

– Да, – подтвердила миссис Филд.

– Вот как, – продолжила та ледяным тоном. – Я много про вас наслышана.

Она повернулась к миссис Филд, полностью игнорируя Дженни, и вернулась к своим комментариям относительно светской активности их общей знакомой.

– И в должной степени консервативна, – добавила она к ее характеристике в качестве аккуратного напоминания миссис Филд, что той стоит быть разборчивей насчет того, кому разрешено заходить в гости.

Дженни беспомощно стояла рядом, неспособная сформулировать мысль, уместную в столь неблагоприятной ситуации. Миссис Бейкер же немедленно объявила, что ей пора, хотя изначально намеревалась остаться куда дольше.

– У меня нет ни единой минуты. Я обещала миссис Нил, что обязательно сегодня к ней загляну. Я вас и так, наверное, успела утомить.

Она направилась к двери, даже не удостоив Дженни взглядом. Лишь уже выходя из комнаты, она посмотрела в ее сторону и холодно кивнула.

– С кем только не доведется иной раз познакомиться, – сообщила она напоследок хозяйке.

Миссис Филд не чувствовала в себе способности как-то защитить Дженни, поскольку ее собственное общественное положение было не слишком выдающимся, и она, как любая женщина среднего класса, пыталась соответствовать ожиданиям. Она не рискнула бы обидеть миссис Уиллистон Бейкер, которая стояла на общественной лестнице куда выше Дженни. С извиняющейся улыбкой она вернулась туда, где сидела Дженни, но была при этом несколько взвинчена. Дженни, само собой, находилась не в своей тарелке. Она рассчитывала на веселую и приятную беседу, однако сейчас обе могли выдавить из себя разве что какие-то бестолковые фразы, лишь бы не молчать. Наконец Дженни придумала какой-то повод, чтобы отправиться домой. Случившееся больно ее ранило, да и миссис Филд, видимо, теперь понимала – само знакомство с ней было ошибкой. Больше взаимных визитов не будет, она это знала. Притом рядом все это время не было никого, кто мог бы помочь, удержать от мыслей о том, что ее жизнь – сплошная неудача, что исправить уже ничего невозможно, да и будь даже возможно, все равно не получилось бы. Лестер не намеревался на ней жениться и выправить ее положение. Ею владела глупая идея, что, женись он на ней, все каким-то образом изменится, но она не имела ни малейшего представления о том, сколь долгую и тяжкую борьбу за то, чтобы она вошла в его круг, ему пришлось бы вести, решись он на такое.

К несчастью для Дженни, она пока что не понимала, насколько сильно повсеместное общественное расслоение, которое управляет жизнью людей почти что помимо их воли, разве что они окажутся особенно могучи и агрессивны, да и в этом случае успех часто не на их стороне. Она знала, что семейство Лестера настроено против нее, но не знала, что общество требует много такого, чего не достичь ни богатством, ни знатностью, – общество того рода, который предпочитал Лестер. Он (если оставить в стороне его любовь к Дженни) обожал в людях сообразительность, остроту реплик и даже некоторое высокомерие. Это правда, что, если за всем этим не стояли глубокий ум и чувства, он яростно возражал бы, но в противном случае его эти качества крайне привлекали. С этой точки зрения ему мало кто подходил, хотя такие были, и к его удовольствию – в его кругу. К ним относилась Летти Пейс, девушка, которой Лестер весьма интересовался, пока не влюбился в Дженни, но она с тех пор вышла замуж за богатого и деловитого Малкольма Джеральда и уехала в Европу. Еще была миссис Брейсбридж, а также миссис Ноулз из Цинциннати, с которой он мог с удовольствием поболтать, а иной раз и серьезно побеседовать о сложных материях. У них не было того, что имела Дженни, однако было нечто иное – иногда почти столь же привлекательное. Он несколько раз пытался прояснить для самого себя, что именно его привлекает в Дженни, и наконец пришел к выводу, что дело в ее отношении к жизни – простом, добром, сочувственном, с отзвуком прирожденной силы характера, подобным доносящейся издалека мелодии органа. В ней было что-то такое, он мог за это поручиться собственной жизнью. Он знал, что не интересуется глупцами и не желает с ними связываться. В Дженни же было нечто – мощное эмоциональное притяжение, которое его не отпускало.

В их нынешней семейной жизни стала проявляться еще одна ее сладостная сторона. Если исключить поведение разнообразных лиц, кто первоначально, поскольку богатство и утонченность новых соседей были очевидны, поторопился обозначить дружественные намерения, и кто впоследствии, когда стало известно об их прежних отношениях, начал демонстрировать посредством замечаний, намеков, отсутствия визитов или даже, применительно к Дженни, прямых оскорблений, что они не желают иметь ничего общего с домохозяйством или людьми, чей моральный облик подозрителен (Лестер о таком поведении пока что ничего не знал, поскольку Дженни ему не рассказывала), то атмосфера в доме была вполне счастливая. Еще в норт-сайдской квартире выяснилось, что Дженни – прекрасная домохозяйка, спутница жизни, подруга и помощница. На новом месте все эти качества, нисколько не умалившись, проявили себя даже с большей пользой. После усилий, пришедшихся на первые недели, по настоянию Лестера она оставила попытки делать что бы то ни было помимо общего руководства. Как уже упоминалось, на то, чтобы исполнять обязанности, ранее приходившиеся на долю наемного работника, теперь имелся Герхардт, который делал все куда более ответственно и эффективно. Несмотря на свой возраст – а он был уже изрядно стар и сделался раздражительным, сварливым, подозрительным, – он день напролет возился в доме и на участке, собирал сучья и принесенные ветром бумажки, обменивался приветствиями с конюхом, почтальоном, молочником, разносчиком газет и любым другим, кто имел постоянное или временное отношение к его хозяйству. Из житейской пучины, в которой любая жизнь, и в первую очередь собственная, казалась ему бессмысленной и где кроме смерти нечего было и желать, Герхардт вознесся туда, где чувствовал, что ему еще отпущено какое-то время и он способен сделать для мира кое-что существенное. К Лестеру он теперь ощущал мужское расположение, поскольку этот джентльмен относился к нему с вниманием и неизменной вежливостью, и был склонен отныне считать все, что Дженни утверждает насчет замужества, безусловной истиной, ведь ее дом был столь великолепен, а те, кто его посещает, явно были уверены, что все тут в порядке – да и как иначе? Так что он занимался своими многочисленными обязанностями, недовольный, если хоть что-то в доме делалось без его участия.

Одной из таких обязанностей – или причуд характера, как это виделось и Лестеру, и Дженни – было следовать по всему дому за Лестером, Дженни или слугами, выключая газовые и электрические лампы, которые случайно оставили гореть, и жалуясь на расточительность. Дорогая одежда Лестера, которую тот без тени сомнения выкидывал, проносив несколько месяцев, была для бережливого старика-немца постоянным поводом для жалоб. Он горевал над замечательными ботинками, выброшенными оттого, что на коже появилось несколько складок, слегка сбился каблук или протерлась подошва. Герхардт требовал отдавать их в починку, но Лестер о том и слышать не хотел. На жалобный вопрос старика, что не так с «этими башмаками», он попросту отвечал, что те сделались неудобными.

– Что за расточительность! – упрекал Герхардт Дженни. – Что за ненужные траты! Ничего доброго из этого не выйдет. Настанет день, когда все сменится нуждой.

– Он ничего тут не может поделать, папа, – выгораживала Лестера Дженни. – Его так воспитали.

– Ха! Тоже мне воспитание. Эти американцы ничего не смыслят в экономии. Им бы в Германии хоть немного пожить, поняли бы тогда, чего стоит лишний доллар.

Кое-что из этого доходило до Лестера посредством Дженни, однако он лишь улыбался. Герхардт его забавлял.

Одной из печалей Герхардта в эти дни было то, как Лестер расходует спички. У него имелась привычка чиркнуть спичкой во время беседы, подержать ее в руке и выкинуть, так и оставив сигару незажженной. Иногда прежде, чем сигара наконец будет раскурена, уходило две-три минуты и множество спичек. В одном углу веранды имелось место, где он любил присесть весенними или летними вечерами, чтобы покурить. Дженни присаживалась вместе с ним, в результате куча спичек зажигалась и летела потом вниз. Подстригая траву, Герхардт не раз находил там, к своему ужасу, не десяток-другой, но буквально несколько коробков полусгоревших спичек, гниющих под опавшими листьями. То, что он был при этом расстроен, еще мягко сказано. Собрав обличительные улики – немалое их множество – на газету, он тащил их в комнату, где сидела за шитьем Дженни.

– Посмотри, что я нашел! – требовательно восклицал он. – Ты только взгляни! Только взгляни! У этого человека чувства экономии меньше, чем у… чем у… – Он был не в силах подобрать подходящее слово. – Он сидит и курит, а со спичками вот что делает. Коробок стоит пять центов, целых пять. Как только можно так себя вести и рассчитывать на достаток, хотел бы я знать? Только взгляни!

Дженни глядела и качала головой.

– Лестер такой транжира.

Герхардт нес находку в подвал. По крайней мере там их можно сжечь в печке. Он бы использовал их, чтобы собственную трубку раскуривать, зажигая от огня в печи, но для этого лучше годились старые газеты, которые у него тоже хранились целыми пачками – еще одно свидетельство прискорбных мотовских наклонностей его хозяина и повелителя. Работать в таком месте было очень печально. Почти все здесь было против него. Он продолжал со всей присущей ему отвагой сражаться с тратами и постыдной расточительностью, но желанной победы так и не достиг.

Венцом его экономии стало отношение к выброшенной Лестером одежде. Герхардт мог бы ушить все его старые костюмы под свой размер, будь у него шанс их носить, но при его собственной рачительности это было исключено. Его одежда никогда не изнашивалась. Он надевал один и тот же черный костюм – перешитый портным из сделанного Лестером не один год назад капиталовложения – в церковь каждое воскресенье, раз за разом. Если чуть напрячь воображение, можно было сделать вид, что ботинки Лестера подходят ему по размеру – он носил и их. То же и с галстуками, черными во всяком случае, они были в полном порядке. Знай он, где перешить рубашки Лестера, он бы так и делал, с бельем же Герхардт управлялся сам, одолжив по дружбе иголку у кухарки. Носки Лестера, само собой, вполне годились. Так что расходов на одежду Герхардта не требовалось.

Прочие оставшиеся от Лестера предметы гардероба – обувь, рубашки, воротнички, костюмы, галстуки и все остальное – он хранил неделями и месяцами, после чего, в печальном и мрачном настроении, приглашал портного, скупщика старой одежды или же обуви, чтобы продать все вместе по максимально возможной цене. Из этого процесса он вынес знание, что все старьевщики – хищники и что их причитаниям не следует верить ни в малейшей степени. Каждый лгал. Каждый уверял, что крайне беден. Некоторые при закупках даже пускали слезу, жалуясь на нищету, притом что на деле купались в деньгах. Герхардт проверял их россказни, шел за ними следом и сам мог убедиться, что они делают с купленным.

– Жулики! – возмущался он. – Предлагают мне десять центов за пару обуви, после чего я вижу, как эти самые ботинки висят у входа в лавку за два доллара. Сущий грабеж! Бог ты мой! Вполне могли бы мне доллар заплатить.

Дженни улыбалась. Как правило, жаловался он только ей одной. Деньги он, впрочем, оставлял себе, и она подозревала, что у него где-то припрятана небольшая сумма. На деле он отдавал большую часть своей любимой церкви, где считался образцом добропорядочности, честности и веры – по сути, вообще всех достоинств, которым положено сопровождать истинно благочестивую старость.

В дополнение к Герхардту в доме имелась кухарка миссис Фрисселл, которую Герхардт также считал бессмысленной тратой, не переставая удивляться, что Дженни не позволено готовить самой. Присутствовала также Жанетта Стивенс, весьма старательная и миловидная служанка, которая сверх всякой меры обожала Дженни и Лестера, отлично прислуживала за столом, любила уделять внимание домашним мелочам и считала Весту и Герхардта как членов семьи по-своему идеальными. С тремя столь совершенными помощниками самой Дженни было особенно нечего делать, но на ней оставалось все, связанное с общим руководством. Днем она ходила из комнаты в комнату, контролируя, как идут дела. Она следила, чтобы все было в порядке и в должном соответствии. Нужно было проверять столовое серебро – не потемнело ли; иметь достаточный запас постельного белья; отправлять в стирку вещи Лестера и всех остальных. Из опыта работы у миссис Брейсбридж и советов Лестера она знала, что нужно просто стоять и распоряжаться, а Жанетта приведет в порядок все указанное. Большую часть она вполне могла бы сделать и сама, но Лестер неоднократно советовал ей так не поступать.

– Способ тут только один, – настаивал он. – Пусть кто-то другой сделает работу, твое дело – убедиться, что она сделана. Так ты больше узнаешь, добьешься лучших результатов и будешь яснее видеть, что происходит. Твои руки и голова должны быть свободны. Тогда ты сможешь думать.

Она старалась следовать его совету.

Во многих отношениях она научилась понимать его даже лучше, чем он себя сам. Она понимала перемены его настроения – что означают пасмурные дни; как приближение дождя или снегопада делает его грубым и раздражительным; много или мало он съест за завтраком – она определяла это по звуку его голоса сразу после пробуждения. Дженни почти что по часам могла рассчитать, когда он захочет того или иного, чем он занят, как себя чувствует. Ее интуиция по отношению к нему достигла такой степени, что она могла по движению его головы или наклону плеча определить, когда он хочет чего-то или думает о чем-то, чего не желает произносить вслух. Ее взгляд скользил по нему, и ей делалось ясно, быть может, посредством телепатии, о чем именно речь. И оно тут же, если имелось в наличии, появлялось перед ним. Иногда Лестер улыбался, иногда вообще ничего не говорил, но признавал эту ее способность за окончательное доказательство совместимости их характеров. За завтраком, за ужином, в ванной, когда он брился – всякий раз она в точности знала, что ему требуется, и приносила.

– А, вот оно где, – говорил он непринужденно, почти не замечая, что она предчувствовала его потребность. Он сделался так от нее зависим, что даже несколько раздражался, если ее не оказывалось под рукой.

Все это время, несмотря даже на постепенную перемену погоды в общественной жизни, Дженни жила такой жизнью, о которой могла лишь мечтать. Лестер, несмотря на посещавшие его иной раз сомнения в мудрости выбранного пути, обожал обнимать ее своими сильными руками и, целуя, добродушно рассказывать в общих чертах, как у него дела.

– Все в порядке? – спрашивала она, когда он вечером возвращался домой.

– Еще бы! – отвечал он, или: – Само собой! – чтобы потом ущипнуть ее за подбородок или щечку.

Она следом за ним проходила в комнаты, а Жанетта, всегда наготове, принимала его пальто и шляпу. Зимой они усаживались в библиотеке перед разожженным большим камином. Весной, летом или осенью он предпочитал выходить на крыльцо, с одного угла которого открывалась панорама газона и улицы вдалеке, чтобы выкурить перед ужином сигару. При этом он обычно рассказывал о чем-то, что случилось или должно было случиться – отец намерен пересмотреть процентную систему вознаграждения пожилых работников; или сделалось нелегко нанять помощников, у которых хватает соображения претворять в жизнь его планы; или он подумывает съездить с ней отдохнуть дней на семь-десять в Маунт-Клеменсе, Уайт-Салфэре или Саратоге. Его интересовало многое – качество стрижки газона, здоровье лошадей, состояние соседского дома, чья-либо болезнь или смерть. Дженни присаживалась к нему сбоку на стул и перебирала его волосы. Иногда она терлась о его макушку щекой и гладила ему руку.

– Твои волосы, Лестер, даже не начинают редеть, ты рад? – говорила она. Или: – Зачем ты так морщишь лоб? Не нужно этого. Ты сегодня утром галстук не переменил, уважаемый. Отчего это? Я ведь для тебя новый приготовила.

– Забыл, – отвечал он, или прогонял со лба морщины, или говорил, что если до сих пор не начал лысеть, то скоро начнет наверняка. Она гладила ему шею и висла у него на руке, когда он вставал, чтобы пройтись, потому что знала, что он этого от нее ждет.

В гостиной или библиотеке, где их могли видеть Веста и Герхардт, она вела себя с такой же любовью, хотя и чуть сдержанней. Она обожала различные головоломки и, если ей попадалась новая, обязательно ее покупала. Лестеру и самому нравилось это занятие. Если нужно, он мог часами трудиться над особенно сложной, пока не найдет решение. Дженни тоже была довольно сообразительна. Иногда она подсказывала ему, что делать, и была при этом очень довольна собой. Или же просто стояла у него за спиной и наблюдала, положив подбородок ему на голову и обвив руками шею. Он не возражал и был счастлив купаться в ее любви. Ее мягкость, чувствительность, такт создавали чрезвычайно приятную атмосферу, но больше всего его привлекали ее молодость и красота. Он и сам чувствовал себя молодым, забывал про возраст и мог убедить себя в том, что вокруг все еще беззаботная атмосфера его детства. Если Лестеру в себе что-то и не нравилось, так это то, что ему предстояло увянуть и сделаться бестолковым старцем. Он ненавидел эту перспективу, не полагал ее неизбежной и намеревался избегнуть такого конца, если получится. «Или останусь молодым, или молодым умру» – такой была одна из его любимых присказок, и Дженни начала его понимать. Она радовалась, что сама сейчас молода – радовалась за него. Если она постарается, он всегда будет чувствовать себя молодым, и она была лишь рада стараться.

Едва ли не самым ярким звеном во всем домохозяйстве была подрастающая и взрослеющая Веста, которую Лестер постепенно все сильней обожал. С тех пор как они уехали с Шиллер-стрит и он смог видеть ее в приятной домашней обстановке, она стала нравиться ему больше прежнего. Он обнаружил, что Веста очень быстро все схватывает; по вечерам она сидела за большим столом в библиотеке, штудируя учебники, Дженни шила рядом, а Герхардт одну за другой читал свои бесконечные немецко-лютеранские газеты, к которым теперь имел доступ. Его заметно печалило, что Веста не может ходить в лютеранскую приходскую школу, но Лестер ни о чем подобном и слышать не желал.

– Не требуется нам этих твердолобых немецких премудростей, – сказал он Дженни, когда она сообщила ему о жалобах Герхардта. – Государственные школы – то, что нужно любому ребенку. Передай ему, чтобы от нее отстал.

Иногда совместно проведенное время для всех четверых было по-настоящему замечательным. Лестеру нравилось поставить семилетнюю школьницу перед собой между коленей, чтобы поддразнить. Он любил выворачивать наизнанку так называемые факты жизни, обсуждать ее парадоксы и наблюдать, как со всем этим справляется развивающийся детский ум.

– Что такое вода? – мог спросить он ее и, услышав в ответ «то, что мы пьем», непонимающе вглядеться и уточнить: – Это правда, но что она такое? Вас что, этому не учат?

– Но это правда то, что мы пьем, разве нет? – упорствовала Веста.

– Тот факт, что мы ее пьем, не объясняет, что она такое, – отвечал он. – Спроси сама учителя, что такое вода. – И оставлял ее с этой животрепещущей проблемой в юной душе.

Пища, фарфор, ее собственное платье, все что угодно разлагалось им на химические составляющие, после чего Лестер оставлял ее разбираться в тех туманных соображениях, что за поверхностным видом вещей кроется что-то иное, пока она не пришла от него в полный восторг. Прежде чем отправиться утром в школу, Веста обязательно демонстрировала ему, как хорошо сегодня выглядит, – привычка, порожденная его постоянными критическими замечаниями относительно ее внешнего вида. Он хотел, чтобы она выглядела красиво, настаивал на том, чтобы ей повязывали большой голубой бант, чтобы с наступлением осени не забывали сменить туфельки на сапожки и чтобы цветовая гамма ее одежды соответствовала цвету лица и характеру.

– Характер у ребенка легкий и веселый. Не нужно надевать на нее ничего темного, – заметил он однажды.

Дженни поняла, что в этом с ним следует консультироваться, и часто говорила:

– Беги к папе, пусть посмотрит, как ты выглядишь.

Веста подбегала к нему, быстро кружилась на месте и всякий раз спрашивала:

– Ну как?

– Да. Все в порядке. Можешь идти.

И она шла.

Он так ею гордился, что по воскресеньям, а иногда и в будние дни, когда они с Дженни отправлялись кататься, Лестер обязательно сажал Весту между ними. Он настоял, чтобы Дженни отправила ее в танцевальную школу, чем разгневал и опечалил Герхардта.

– Такое пренебрежение к религии, – пожаловался он Дженни. – Вся эта дьявольская чепуха. А теперь еще танцы. Чего ради? Чтобы сделать из нее негодницу – существо, которого следует стыдиться.

– Нет же, папа, – возразила Дженни. – Тут нет ничего дурного. Это ужасно хорошая школа. Лестер говорит, что ей нужно туда ходить.

– Лестер, Лестер, опять Лестер! Много он знает о том, что хорошо для ребенка. Картежник, и пьет виски!

– Хватит, папа, не надо так говорить, – с теплотой отвечала Дженни. – Он хороший человек, и ты это знаешь.

– Ну да, ну да. Хороший. В чем-то может статься. Но не в этом. Нет.

Он ушел с причитаниями, хотя в присутствии Лестера ничего не сказал.

Это правда, что в подвале в немалом количестве хранились пиво, виски, наливки и ликеры и что Лестер их пил. Не отказывался и сам Герхардт, если хорошенько попросить. Напитки всегда стояли на столе. Только если он гневался, виски оказывался пороком, как вот сейчас.

Старого Герхардта так заботило, чтобы Веста хорошо училась, что он стремился постоянно контролировать ее занятия.

– Почему ты бросила учебник? – восклицал он, если она вставала из-за стола, чтобы подойти к окну или сбегать к роялю, или просто оставляла свое занятие, чтобы его поддразнить. Его требования не действовали на девочку, поскольку она давно обнаружила, что его сварливая грубость применительно к ней ничего не значит.

– Снова ты за свое, – говорила она, дергая его за рукав или гладя седую щеку. После этого Герхардт уже не сопротивлялся. Он терял над собой контроль – что-то поднималось изнутри и перехватывало горло. Он жаждал внимания и любви и, получив все это от Весты, своей малышки, уже не волновался о том, что она там делает.

– Опять эти твои штучки! – восклицал он. Веста в ответ тянула его за ухо. – Перестань! Хватит уже!

Впрочем, трудно было не заметить, что переставать от нее не требовалось, а равно и возвращаться к учебникам, если она сама того не захочет. Герхардт терял всяческое желание командовать девочкой, если она сама того не желала.

Глава XXXVIII

На протяжении всего того времени, пока Лестер делал свое «семейное» положение все более демонстративным, семейство Кейнов воспринимало его упрямое игнорирование условностей со смешанным чувством боли и неудовлетворения. Им было очевидно, что со временем из этого не выйдет ничего, кроме откровенного скандала. До них уже начали доходить слухи. Люди, похоже, все понимали, хотя напрямую ничего и не высказывали. Кейн-старший с трудом мог себе представить, что такое нашло на его сына, чтобы он подобным образом презрел условности, а потом намеренно остался на избранном пути. Будь та женщина кем-то выдающимся – волшебницей сцены, мира искусства или литературы, возможно, все удалось бы если и не одобрить, то хотя бы объяснить, но это существо было, согласно Луизе, совершенно обычным, безликим ничтожеством. Такого он понять не мог.

А ведь Лестер был человеком столь одаренным, при этом хорошим судьей жизни и женщин. До сих пор его выбору подруг можно было лишь завидовать. Стоило лишь взглянуть на тех женщин в Цинциннати, кто его знал и был к нему неравнодушен. Взять, к примеру, Летти Пейс. Отчего, во имя здравого смысла, он на ней не женился? Миловидная, добрая, талантливая. На него заглядывались многие родовитые и богатые девушки – и вот до чего дошло. Старик очень печалился и постепенно начал охладевать в своем к нему отношении. Казалось позором, что Лестер так к нему относится, а также к своей матери и сестрам. Неестественно, неоправданно, неприлично. Арчибальд Кейн размышлял над этим, пока не почувствовал, будто что-то нужно менять, хотя он и не мог пока что сказать, что именно. Лестер сам себе хозяин. И долго был его любимым сыном.

Определенные перемены лишь приблизили развязку. Через несколько месяцев после катастрофического визита в Чикаго Луиза вышла замуж, так что семейный особняк опустел, если не считать забегающих в гости внуков. Лестер на свадьбе не был, хотя получил приглашение. Затем скончалась миссис Кейн, что потребовало переписать семейное завещание. По этому случаю Лестер приехал, опечаленный тем, что в последнее время редко видел мать, и тем, что нанес ей такую рану, но никак не объяснился. Отец намеревался с ним поговорить, однако передумал, поскольку Лестер явно был не в настроении. Он вернулся в Чикаго и еще несколько месяцев не давал о себе знать.

После смерти миссис Кейн отец переехал к Роберту, поскольку трое внуков отчасти скрашивали ему старость. Бизнес, если не считать окончательных изменений, которые должны были случиться после его смерти, находился в руках Роберта. Последний держался неизменно предупредительно с сестрами и их мужьями, имея в виду свои надежды заполучить в конце концов полный контроль. Его никак нельзя было назвать подхалимом, но лишь умным и расчетливым бизнесменом, куда умней, чем мог представить его брат. Он уже был вдвое богаче любого из наследников, но держал это знание при себе и делал вид, что не особо состоятелен. Он понимал, сколь опасна зависть, и предпочитал спартанское существование, делая ставку на наличность, которую трудно отследить, но которая надежна и всегда готова к использованию. Пока Лестер качался на волнах собственных эмоциональных отношений, Роберт не переставал работать.

Случилось так, что планы Роберта по отстранению брата от контроля за бизнесом оказались не слишком нужны, поскольку его отец, как следует поразмыслив над происходящим в Чикаго, пришел к четкому выводу, что мало-мальски значительная доля его состояния Лестеру достаться не должна. Очевидно, Лестер оказался не столь сильным, как он думал. Длительная совместная деятельность с Робертом, возможность близко наблюдать его методы, холодные, но чрезвычайно практичные, привели его к мнению, что с коммерческой точки зрения выбор между ними очевиден. Быть может, Лестер выше интеллектуально и эмоционально. С точки зрения артистизма и светскости о сравнении вообще речи не идет, но тихий эффективный подход Роберта давал коммерческие результаты. Если Лестер не способен должным образом собраться в этой фазе матча, сможет ли он вообще когда-нибудь? Состояние лучше оставить тому, кто сможет о нем позаботиться. Арчибальд Кейн серьезно подумывал о том, чтобы поручить адвокату негласно переписать его завещание таким образом, что Лестеру, если тот не изменит своего поведения, останется лишь чисто номинальная доля. Но отец решил дать ему еще один шанс – по сути, попросить его о том, чтобы он оставил свою нынешнюю фальшивую жизнь и показал миру, что прочно стоит на ногах. Было еще не поздно. Перед ним открывалось большое будущее. Неужели он в здравом уме его отринет? Старик Арчибальд написал Лестеру, что хотел бы с ним поговорить, когда у того выдастся возможность, и по прошествии тридцати шести часов Лестер уже был в Цинциннати.

Результат беседы оказался ничуть не более удовлетворительным, чем разговор Лестера с Робертом после визита Луизы, пусть и в чем-то более определенным. Отец, сделав вид, что нездоров, принял Лестера в своей большой уютной комнате в резиденции Роберта. После нескольких формальных вопросов о погоде в Чикаго и общих перспективах бизнеса Арчибальд напрямую перешел к предложению, которое было у него на уме.

– Я решил еще один раз переговорить с тобой, Лестер, на тему, о которой мне говорить нелегко, – сказал он. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, понимаю, – спокойно ответил Лестер.

– Когда я был гораздо моложе, то думал, что матримониальные дела моих сыновей не должны меня заботить, но со временем я изменил свое мнение на этот счет. Через свои деловые отношения я начал понимать, насколько помогает мужчине правильная женитьба, и тогда весьма озаботился тем, каких жен найдут мои сыновья. Я стал беспокоиться о тебе, Лестер, и до сих пор продолжаю. Твоя нынешняя связь не перестает меня волновать. Твою мать она тоже беспокоила до самого конца. Это было главной ее печалью. Не думаешь ли ты, что зашел слишком далеко? Скандальные слухи дошли даже сюда. Насчет Чикаго не знаю, но и там это вряд ли секрет. Это не на пользу ни тамошнему бизнесу компании, ни уж тем более тебе самому. Все длится так долго, что ты успел навредить собственным перспективам во многих отношениях, и однако ты продолжаешь. Почему?

– Надо полагать, потому что люблю ее, – ответил Лестер.

– Это несерьезно, – возразил Арчибальд. – Если бы ты ее любил, то женился бы. Ты ведь не можешь годами жить с женщиной так, как жил с ней, позоря ее и себя, и при этом утверждать, что ее любишь. Ты можешь испытывать к ней страсть, но не любовь. Иначе давно бы взял ее в жены.

– Откуда ты знаешь, что это не так? – уточнил его сын с напором. Он хотел посмотреть, как отец отреагирует на подобную идею.

– Ты это сейчас не всерьез? – Пожилой джентльмен приподнялся на подлокотниках и уставился на него.

– Нет, не всерьез, – ответил Лестер, – но все может статься. Не исключено, что еще женюсь.

– Невозможно! – воскликнул его отец со всей страстью. – Я не могу в это поверить. Не могу поверить, что столь умный человек, как ты, Лестер, решится на такое. Где твой рассудок? Ты годами жил с ней в открытом разврате, а теперь говоришь о женитьбе? Во имя господа, если ты собираешься так поступить, почему не сделал это сразу? Опозорить родителей, разбить сердце матери, навредить бизнесу, оказаться в центре публичного скандала – чтобы жениться на его причине? Не могу поверить.

Старик Арчибальд вскочил на ноги.

– Отец, не надо эмоций, – торопливо сказал Лестер. – Так мы с тобой ничего не добьемся. Я сказал, что, возможно, на ней женюсь. Я понимаю, что твои слова справедливы, хотя бы отчасти. По крайней мере, они производят такое впечатление. И все равно я, возможно, женюсь. Она вовсе не дурная женщина, и я не хотел бы, чтобы ты говорил о ней подобным тоном. Ты ее никогда не видел и ничего о ней не знаешь.

– Я знаю достаточно, – упрямо продолжал настаивать Арчибальд. – Знаю, что добропорядочные женщины так не поступают. Приятель, ее ведь твои деньги интересуют. А что же еще? Ты просто дальше собственного носа не видишь.

– Отец, – сказал Лестер все еще спокойно, но глухим тоном, не предвещавшим ничего хорошего, – зачем ты так говоришь? Ты никогда не видел эту женщину, отродясь ее не встречал. Приехала Луиза, перевозбужденная после нашей встречи, а вы все приняли ее слова за чистую монету. Она вовсе не такая дурная, как ты думаешь, и я на твоем месте не говорил бы о ней подобные слова. Ты – мой отец, я тебя уважаю. И хотел бы уважать и дальше. В большинстве случаев я старался жить так, чтобы соответствовать твоим ожиданиям. Ты пристрастно отнесся к порядочной женщине и по какой-то причине не желаешь быть справедливым, хотя обычно являешь собой образец такой справедливости. Я этого не понимаю, но ссориться с тобой не хочу. Я слишком тебя для этого уважаю.

– Справедливость! Справедливость! – подал голос Арчибальд еще до того, как Лестер успел закончить. – Он еще говорит о справедливости. А справедливо было по отношению ко мне, к твоей семье, к твоей покойной матери подобрать уличную женщину и с ней жить? Справедливо ли…

– Отец, остановись! – воскликнул Лестер, вскидывая руку. – Я тебя предупреждаю, что не стану выслушивать подобное. Ты говоришь сейчас о женщине, с которой я живу, на которой, возможно, женюсь. Я люблю тебя, но не потерплю, чтобы ты говорил неправду. Она не уличная женщина, и ты не хуже меня знаешь, что с такой я бы связываться не стал. Она порядочная, уверяю тебя, что бы она ни сделала, на самом деле или по вашему мнению. Либо мы все обсудим спокойно, либо я здесь не останусь. Прости, мне очень жаль. Но я не могу просто стоять и все это слушать.

Старик Арчибальд сбавил тон. Несмотря на все возражения, мнение собственного сына он уважал. Он снова сел в кресло и уставился на пол. Как ему со всем этим справиться?

– Вы живете все там же? – начал он наконец.

– Нет, мы переехали в Гайд-парк. Я снял там дом.

– Я слышал что-то насчет ребенка. Он твой?

– Нет.

– А свои дети у тебя есть?

– Нет.

– Хвала богу хоть за это! – объявил он.

Лестер лишь поскреб подбородок.

– И ты настаиваешь, что на ней женишься?

– Этого я не говорил, – отозвался сын. – Я сказал, что такое возможно.

– Возможно! Возможно! – воскликнул отец, закипая снова. – Какая трагедия! И это с твоими перспективами, с твоими способностями. Неужели ты думаешь, будто я мог бы доверить хотя бы часть своего состояния человеку, столь мало уважающему то, что общество полагает достойным и правильным? Такое чувство, Лестер, что ни каретный бизнес, ни семья, ни личная репутация ничего для тебя не значат. Не могу понять, что случилось с твоим рассудком, с твоей гордостью. Все это выглядит диким, невозможным капризом. Как ты можешь себя так вести?

– Объяснить, отец, нелегко. Я и сам на это не очень способен. Я только знаю, что начал эти отношения и обязан довести их до конца. Возможно, все образуется. Может, я не женюсь на ней. Может, женюсь. Сейчас я знаю только, что не готов сказать, как поступлю. Мне еще нужно хорошенько над всем подумать. Бросить ее вот так сразу я не могу, об этом и речи нет. Не то чтобы все началось с какой-то бессмысленной глупости. Нет, оно зрело очень долго. Сейчас я могу сказать тебе только одно – я обо всем этом размышляю и пытаюсь что-то решить. Тебе придется подождать. Я сделаю все что смогу.

Арчибальд лишь с пренебрежением покачал головой.

– Ты все здорово испортил, Лестер, – произнес он наконец. – Уж поверь мне. Но я полагаю, ты все равно намерен поступать по-своему. Мои слова на тебя, похоже, не действуют.

– Сейчас – нет, отец. Прости.

– В таком случае я тебя предупреждаю, что если ничего не изменится, если ты не продемонстрируешь хоть какого-то уважения к чести семьи и достоинству собственного положения, то я поменяю свое завещание. Я не могу спокойно смотреть на все это, не принимая морального или иного участия. И не буду. Либо оставь ее, либо женись на ней – тебе определенно придется сделать выбор. Если ты ее оставишь, то все в порядке. Мы забудем прошлое, и я не стану о нем напоминать. Мое отношение к тебе никак не изменится. Ты сможешь позаботиться о ней так, как пожелаешь. Тут я возражать не стану. Если вы договоритесь о компенсации, я охотно ее выплачу. Ты получишь свою долю наравне с другими детьми, как я и планировал. Если ты на ней женишься, изменения будут. Не могу сказать, какие именно, но будут. Я не в силах смотреть, как ты сам себя уничтожаешь, и не возражать. Я добьюсь, чтобы тебе это далось нелегко, так нелегко, как только возможно. Если ты возьмешь ее в жены после всего скандала, тебе придется за это заплатить. Можешь теперь поступать, как тебе заблагорассудится. Но меня потом не вини. Я тебя люблю. Я твой отец. Я делаю то, что полагаю своим неукоснительным долгом. Подумай об этом и дай мне знать свое решение.

Лестер вздохнул. Он видел, что спорить бессмысленно. Сейчас отец, вероятно, был готов поступить именно так, как сказал, – но поступит ли на самом деле? Исключит ли его из завещания? И что он сам может сделать, чтобы этому противостоять? Что может сказать? Может ли он оставить Дженни и оправдаться перед самим собой? Следует ли так поступить? Не пожалеет ли он? Лишит ли отец его наследства? Да нет же! Пожилой джентльмен все равно его любит – это видно. Отец обеспокоен, расстроен и не знает, что делать. Попытка принуждения разозлила Лестера. Подумать только, что его, Лестера Кейна, заставляют что-то сделать – и не просто что-то, а бросить Дженни. Он уставился в пол.

Старик Арчибальд понял, что его пуля угодила в цель.

– Что ж, – произнес наконец Лестер, – продолжать обсуждение сейчас нет смысла, это очевидно, да? Я не могу сказать, как поступлю. Мне нужно время подумать. На ходу такие решения не делаются.

Они посмотрели друг на друга. Лестер жалел о том, что так устроено общество и что его отец всем этим опечален. Кейн-старший жалел собственного сына, но намеревался дождаться того, как он поступит. Он не был уверен, что сумел перевоспитать и переубедить сына, хотя надеялся на это. Может быть, Лестер еще к нему вернется.

– До свиданья, отец, – сказал Лестер, протягивая руку. – Я, пожалуй, успею еще на поезд в два десять. Ты хотел от меня чего-нибудь еще?

– Нет.

Когда Лестер вышел, старик сел и задумался. Что за поворот карьеры? Что за конец великолепным возможностям? Что за дурацкое упорство в грехах и заблуждениях? Он покачал головой. Роберт, тот умней. Он и должен управлять бизнесом. Он холоден и консервативен. Вот бы и Лестер оказался таким. Кейн-старший думал и думал. Лишь спустя долгое время он наконец пошевелился. Отчего-то он все еще испытывал добрые чувства к своему блудному сыну.

Глава XXXIX

Информация об изменившихся обстоятельствах жизни Лестера в Чикаго, постепенно доходившая до семейства, по существу, не сделала противостояние более жестким, чем прежде, хотя и раздула пламя заново. Пусть сестрам и брату пришлось поверить новостям, они не считали перемены ни естественными, ни мало-мальски долговременными. Как мог он – Лестер – поселиться в одном доме на каких бы то ни было условиях с женщиной, которая ничего не знает, с малообразованным существом, до встречи с ним ведшим дурную жизнь? А он при этом в перспективе – наследник доли в полмиллиона? Силы небесные! Долго ли такое продлится, если мир еще не совсем свихнулся? Имоджен, Эми, Луиза и Роберт испытывали, и это еще мягко выражаясь, отвращение. Сама тема превратилась в табу. Если Лестер хочет с ней жить, его дело, но она никогда не омрачит их жилищ своим присутствием, уж будьте уверены. В своей семье он сделался черной овцой.

Лестер тем временем вернулся в Чикаго. Он понимал, что сильно обидел отца, но не мог сказать, насколько сильно. Ни разу прежде во время личной беседы Лестер не видел его таким взвинченным. Но даже сейчас он не представлял, чем можно помочь делу. И почувствовал, что, вероятно, было ошибкой в самом начале позволить незаконной страсти повлиять на его благоразумие, хотя с тех пор он серьезных ошибок не допускал. Разумеется, традиции диктовали совершенно иную линию поведения, но, честное слово, не мог же он в самом деле подчинять собственную жизнь традициям? Это означало бы оставить Дженни – разве он того хочет? Разговор поставил перед ним непростую проблему для обдумывания, но он не мог ничего решить. Любое из решений казалось жестоким. Лестер застыл в неподвижности. Тем временем его якобы женатая жизнь в Чикаго продолжала естественным путем развиваться, и не без сложностей, которые в известном смысле соответствовали тому, что произошло между ним и его семейством. Пусть даже в Дженни, Весте и Герхардте он нашел три стихии, каждая из которых доставляла ему определенную радость: Дженни мила и услужлива, Веста – веселая игрушка и очаровательное произведение искусства, Герхардт – персонаж, чьи причуды неизменно вызывали улыбку; однако имелись также и внешние обстоятельства, уже не столь приятные.

В личном круге общения Лестера, к примеру, происходили определенные события, которые демонстрировали ему столь же ясно, как и значительный опыт с собственной семьей, что нарушитель общественных конвенций, во всяком случае, в определенных сферах, с точки зрения своих светских, коммерческих, политических и прочих амбиций вынужден дорого расплачиваться за ошибки – разве что, с его точки зрения, то, что общество предпочитает считать ошибкой, вовсе ею не является, и удовлетворение от полученного таким путем результата вполне покрывает цену, которую считает нужным взыскать общество. В его кругу, как уже отмечалось, многие знали о прежних отношениях с Дженни в Норт-сайде и прочих местах, но предпочитали смотреть на них сквозь пальцы до тех пор, пока они выглядели временным отклонением от устоев – запоздавшей вспышкой молодежного энтузиазма. Теперь же, когда он столь откровенно поселился на юге Чикаго, так что по крайней мере для некоторых это выглядело результатом женитьбы, природу его нового положения начали тщательно изучать, и те, кому он нравился, спрашивали себя – что они обо всем думают и как намерены поступать. Те из его многих высокопоставленных знакомых, особенно из финансовых и светских кругов, кто его уважал и был склонен считать его по-настоящему сильным человеком, обладающим здравым рассудком и перспективами (пусть даже он был сыном богача, а не добился всего сам), теперь смотрели искоса, сомневаясь в своих прежних чувствах и в его благоразумии, и приходили к выводу, что у него, оказывается, имеются и слабые стороны. С чего Лестер Кейн женился на женщине или во всяком случае живет с ней как муж с женой, если она явно не соответствует ему по социальному положению? Как он ее такую раскопал и где? Правда ли она была служанкой, как поговаривают? Похоже, обнаружились следы ее работы у миссис Брейсбридж. Кто-то из побывавших у нее в гостях, когда Дженни там прислуживала, узнал ее впоследствии или по крайней мере так утверждал. Так она что же, туповата или, напротив, расчетлива? Что же он в ней нашел?

Подобные мелочи, явно слишком банальные, чтобы стать темой для беседы, тем не менее имеют большое и существенное значение в делах общества. Личная безупречность, качество, не поддающееся определению, значит столь много для успеха в бизнесе, в свете, в интеллектуальной сфере. Люди шарахаются от признаков слабости или даже ее тени. «Лучше уж держаться подальше от неудачи в ее самых ранних проявлениях» – похоже, подсознательно или сознательно так думает и чувствует вообще все в природе. Процесс «отдаления» иногда длится довольно долго, он не обязательно сразу же бросится в глаза, его ранние шаги могут показаться бесконечно медленными, но можно ручаться, что они присутствуют и работают вовсю, подобно законам тяготения и механики.

Как-то раз Лестер случайно повстречался с Берри Доджем, миллионером и главой компании «Додж, Холбрук и Кингсбери», которая в бакалейном мире занимала то же положение, что компания Кейна в каретном – с той разницей, что пост президента Берри унаследовал от отца. С того дня, как Лестер поселился в Гайд-парке, прошло полгода. Он уже начал замечать в Додже признаки то ли неуверенности, то ли отстраненности или чего-то еще, Лестер решить не мог, но во всяком случае перемен в настроении, которых он прежде не видел. Додж был одним из его самых ценных знакомств в свете, если вообще не близким другом. Лестер знал его столь же хорошо, как Генри Брейсбриджа из Кливленда или Джорджа Ноулза из Цинциннати. Он бывал у Доджа в гостях в одном из самых царственных особняков Чикаго у самого озера. Жена Доджа, Элис, была умной женщиной, в семье было также двое одаренных и развитых детей. Находиться в списке постоянных гостей Доджа кое-что да значило, хотя для Лестера это было и не так важно, как могло показаться людям, не настолько уверенным в собственном будущем.

– О, Лестер, рад тебя видеть, – сказал Додж. Они столкнулись на Мичиган-авеню, недалеко от здания компании Кейна. Додж обменялся с ним довольно формальным рукопожатием и держался холодновато. – Я слышал, с момента нашей последней встречи ты успел жениться.

– Вроде того, – небрежно ответил Лестер тоном человека, который предпочитает, чтобы его понимали без лишних объяснений.

– А зачем тогда такая секретность? – спросил Додж, стараясь казаться веселым, хотя уголки его рта изогнулись в суховатой усмешке. Он пытался быть вежливым и с честью выйти из трудной ситуации. – В таких вещах приятелям не терпится узнать подробности. Мог бы с друзьями и поделиться.

– Ну, – ответил Лестер, чувствуя, как клинок общественного мнения входит ему под ребра, – я решил все сделать по-новому. Меня как раз подобные вещи не слишком волнуют.

– Дело вкуса, не так ли? – несколько рассеянно заметил Додж. – Ты ведь, конечно, в центре поселился?

– В Гайд-парке.

– Милая местность. А в остальном у тебя как дела? – И он быстро переменил тему беседы, прежде чем без особой теплоты распрощаться.

Лестер сразу же обратил внимание, что если бы Додж действительно верил, будто он женился, то задал бы еще множество вопросов. В обычной ситуации приятель попытался бы узнать о новоиспеченной миссис Кейн куда больше. Вероятней всего, кое-что он уже знал бы и так – кто ее родители, кто друзья, откуда она родом, а если не знал, то захотел бы узнать. Обнаружились бы всевозможные общие знакомства, столь типичные для людей одного светского круга, он пригласил бы его прийти с женой в гости и обязательно пообещал бы заехать сам. Ничего подобного не произошло. Доджи были осведомлены о природе его несовершенства.

Примерно то же произошло с семействами Бернема Мура, Генри Олдрича и десятком других его столь же близких знакомых. Очевидно, до всех дошли слухи, что Лестер женился и завел дом. Всех интересовало, где они живут, что делают, правда ли все это. Ему пришлось немало потрудиться, объясняя. Все с удовольствием подшучивали над его скрытностью, но никто не пожелал обсудить с ним предполагаемую миссис Кейн или его новое положение. Они знали, какова ситуация на самом деле. Похоже, все знали обо всем. Он начал понимать, что это его решение может в результате дорого стоить.

Одну из самых глубоких ран – и самую болезненную, поскольку нанесена она была, по сути, непреднамеренно – он получил от старого приятеля Уилла Уитни как-то вечером в клубе «Юнион». Лестер ужинал там со Стоунменом Хэммондом, своим деловым товарищем, и столкнулся с Уитни в библиотеке по дороге от гардероба к стойке с сигарами. Последний представлял собой классический светский типаж – высокий, худой, гладко выбритый, безупречно одетый, чуть циничный, а сейчас еще и несколько подвыпивший.

– Эй, Лестер, – окликнул он его. – Что такое слышно насчет домика в Гайд-парке? Говорят, ты там поселился. И как ты все это объяснишь будущей жене после свадьбы?

– Ничего я не собираюсь объяснять, – недовольно ответил Лестер. Он не хотел, чтобы их услышали. – Меня пока что на допрос не вызывали.

– Надо же! Ну и дела! Ха-ха! Ты у нас темная лошадка, право слово! – бестолково продолжал Уитни. – Ты хоть кому-то о своих делах рассказываешь, а? Что?

– Ну, не такая уж и темная, – ответил Лестер. Он уже заметил, что Уитни слегка разгорячен. – Отчего тебя вообще так волнуют мои дела? Сам-то, наверное, не без греха?

– Ничего себе, ха-ха, недурно сказано, верно? Ты, случайно, не на той красотке женился, с которой по Норт-сайду раскатывал? А? Ха-ха! Ну и дела! Ты женился! Или все-таки нет?

– Хватит, Уитни, – грубо оборвал его Лестер. – Ты с катушек сорвался, несешь невесть что. Не забудь, речь о моих личных делах. Давай-ка поаккуратней.

– Извини, Лестер, – сказал его собеседник все так же развязно, но трезвея. – Прошу у тебя прощения. Видишь, я слегка навеселе. Восемь коктейлей подряд вон там, в соседнем зале. Извини. Поболтаем еще, когда я буду в норме. Договорились, Лестер? А? Ха-ха! Что-то меня и вправду развезло. Ну, пока! Ха-ха!

Лестер с трудом мог вынести это громогласное «Ха-ха!». Его это ранило, пусть даже из уст подвыпившего светского джентльмена. «Красотка, с которой по Норт-сайду раскатывал. Женился, или все-таки нет?» Он повторял это себе снова и снова. Черт возьми, становится уже слишком. Ему никогда не приходилось терпеть подобного – ему, Лестеру Кейну. Он призадумался. Ужин быстро ему надоел. Вечера в клубе – тоже. Определенно, этот переезд дорого обойдется. Мало ему было разгневанной семьи.

Глава XL

Идти наперекор социальным условностям своего времени, бросить вызов тому, что люди считают правильным и достойным, демонстрировать миру решительный и своевольный настрой в вопросах своих желаний кажется достаточно яркой и интересной идеей, чтобы о таком задуматься, но ее очень нелегко успешно довести до логического конца. Условности, как им свойственно, столь же неумолимы в своем действии, как законы гравитации и термодинамики. Обществу как единому целому присущ дрейф, толкающий его в определенном направлении и интересующийся не отдельными личностями, но лишь общим результатом. В течение многих веков дрейф этот был направлен к развитию идеи дома и совершенствованию семьи, и, даже если во времена Лестера и Дженни эта тенденция, как и параллельные ей идеи гарема и мормонского многоженства, уже начала увядать, она все еще доминировала и готова была уничтожить любого, осмелившегося выйти наперекор. Она проявляла себя во многих неожиданных мелочах, начиная с того момента, как семью можно было считать прочно осевшей на новом месте, и не прекращала действовать всю оставшуюся ей жизнь.

Соседи продолжали судачить, даже несмотря на то, что Лестер был человеком известным, завидного положения и, очевидно, вполне мог себя защитить. Вскоре всему городу (да и всей стране) сделалось известно, что он женился неудачно или наперекор принятому в семье Кейнов, вернее сказать, известным сделался результат. Лестер, один из главных наследников, женился на служанке! Наследник многомиллионного состояния! Подумать только!

Американская публика любит сплетни насчет богатых, во всяком случае, любила в те времена. Ее чрезмерно интересовало все, связанное с обретением денег и их тратой, поскольку это чуть ли не единственный и важнейший интерес, объединяющий нацию. Некое семейство обладает миллионом долларов, или двумя, или десятью. Как они их потратят? За кого выйдут замуж их дочери? Сколько денег получат дети? В кого они влюблены? Делом газет было вести всему этому учет, особенно в воскресных выпусках, а некоторые светские издания тиражом поменьше всецело тому посвящались.

После того как Лестер дерзко прожил нынешним образом в Гайд-парке несколько лет, пусть иной раз и падая духом, то в одном, то в другом небольшом светском листке стали появляться намеки на то, что он неудачно женился, точнее, бросил тем вызов мнению семьи, что женился он на девушке темного происхождения, что переживает весьма романтический период, избегая публичности и внимания, хотя мог бы взять в жены кого-то из знаменитостей и блистать в светских кругах Чикаго. То обстоятельство, что он, может статься, и вовсе не женат, этими заметками вежливо игнорировалось, поскольку для их авторов романтический союз между богачом и бедной работницей выглядел более привлекательно. Бедным и зачастую низкооплачиваемым сотрудникам небольших изданий казалась поразительной сама подобная возможность. Такой лакомый кусочек газетные корреспонденты телеграфировали из города в город как пример истинной романтики нашего времени и нашей жизни. Небольшая светская газета под названием «Саут-сайд баджет» анонимно описала его как «сына известного и богатого каретного фабриканта из Цинциннати» и вкратце поведала известную ей часть истории. «Что до миссис… – благоразумно продолжала статья, – о ней сведений не так много, не считая того, что она некогда прислуживала в семье, хорошо знакомой светскому обществу Кливленда, а прежде, как утверждается, была работницей в Коламбусе, штат Огайо. Можно ли после столь живописной романтической истории в высшем обществе утверждать, что любви не существует?»

Лестер статью видел. Газету эту он не читал, но какая-то добрая душа позаботилась о том, чтобы отчеркнуть заметку и отправить экземпляр ему по почте. Он был сильно раздражен, поскольку сразу заподозрил, что планируется какой-то шантаж. Но что именно теперь делать, он толком не представлял. Конечно, он предпочел бы, чтобы подобные сообщения прекратились, но ему также подумалось, что, если он попытается их остановить, может выйти лишь хуже. Его беспокоило, что подумают его семья и его друзья в чикагском обществе, однако он не стал пока что ничего предпринимать в надежде, что новых статей не будет. Со временем, однако, за этой заметкой последовали другие, которых он уже не видел, и, когда он наконец созрел для действия, на них успели обратить внимание некоторые газетчики в местных журналистских кругах. Они начали выяснять, о ком идет речь. Скрытые упоминания о нем стали появляться в других небольших газетах. Наконец у редактора одного из воскресных выпусков, более предприимчивого, чем остальные, зародилась мысль сделать об этой любовной истории большую публикацию. Она казалась поразительной со многих точек зрения. Ему виделась статья на целую полосу в воскресном выпуске с кричащим заголовком наподобие «Пожертвовал миллионы ради возлюбленной служанки», фото Лестера, Дженни, дома в Гайд-парке, завода Кейна в Цинциннати, торгового зала на Мичиган-авеню и так далее. Мысль показалась ему такой замечательной, что он посоветовался со старшим редактором, который, несмотря на престиж семейства, решил, что попробовать стоит. Компания Кейна не давала рекламы ни в ежедневных, ни в воскресных выпусках. Газета была им ничего не должна. Если бы кто-то предупредил Лестера, он мог бы еще все остановить, посоветовавшись с собственным рекламным отделом, дав рекламу в газету или обратившись напрямую к издателю. Он, однако, ничего не знал и потому был не в силах предотвратить публикацию.

Одним из достойных, хотя, по сути, еще более катастрофических для Дженни и Лестера поступков воскресного редактора было то, что он тщательно проверил все факты. Местным корреспондентам в Цинциннати, Кливленде и Коламбусе приказали телеграфировать все, что в их городах известно о Дженни. У семейства Брейсбридж в Кливленде уточнили, действительно ли Дженни работала там. Из Коламбуса пришла местами искаженная история семейства Герхардт. Было обнаружено, что Дженни проживала в Норт-сайде как миссис Кейн за несколько лет до предполагаемой свадьбы, и все факты очень удачно улеглись в статью. Редактор вовсе не намеревался быть жестоким или критически настроенным, тон планировался скорее одобрительный. Все неприятные подробности, такие как предполагаемая незаконнорожденность Весты, предполагаемая аморальность того, что Лестер и Дженни живут как муж с женой, ими не являясь (газетчики так и не смогли выяснить истину или ложность утверждений о их женитьбе или ее отсутствии), предполагаемые причины, по которым семейство Лестера, что было хорошо известно, возражала против этой пары, надлежало опустить. Задумкой воскресного редактора было подать более или менее историю Ромео и Джульетты, где Лестер выглядел бы страстным, до самопожертвования влюбленным, а Дженни – бедной и красивой девушкой из рабочего класса, которую верность увлеченного ею миллионера подняла к вершинам богатства и светского общества. Все выглядело столь замечательно, что для иллюстрирования различных стадий любовной истории наняли известного газетного художника, и все вместе было оформлено по высшим стандартам желтой прессы.

Лестер так и не узнал, как газета заполучила его фото, хотя оно было попросту куплено у его семейного фотографа из Цинциннати. Дженни тоже не знала, выходя утром из ворот, чтобы отправиться в город, что ее «щелкнул» газетный репортер. На ней был нарядный прогулочный костюм, и она очаровательно выглядела, так что не придала снимку значения, решив, что в том нет ничего дурного, хотя понимай она, в чем дело, в ужасе бы отпрянула. Сфотографировали их дом, торговый зал компании и все остальное. Наконец, словно бы ниоткуда, появилась статья – очень одобрительная, усыпанная сахарными фразами, и тем не менее, несмотря на все благие намерения, за ней можно было смутно разглядеть мрачную и печальную действительность. Дженни не сразу ее увидела. Лестер вырвал этот лист из газеты, когда она случайно попалась ему на глаза. Он был ошарашен, выведен из себя, раздражен настолько, что не передать словами. «Кто мог представить, что треклятая газета так поступит с частным гражданином, спокойно занятым своим делом», – подумалось ему. Он бросился прочь из дома, чтобы не выдать своего глубокого внутреннего ужаса. Избегая населенных районов города, в первую очередь делового центра, он поехал по Коттедж-гроув-авеню в сторону открытой прерии. Под громыхание трамвая он думал о том, что сейчас на уме у его друзей – Доджа, Бернама Мура, Генри Алдрича и всей их обширной компании приличных людей. Воистину сенсация! Отчего он не занялся тогда предыдущей заметкой? Адвокат, хорошенько поработав с прессой, мог бы все остановить. Теперь уже поздно. Ущерб нанесен. Гневаться бессмысленно. Лучшее, что он мог сейчас сделать, это принять храбрый вид и ничего не говорить или попросту безразлично от всего отмахнуться, сохраняя видимость того, что женат. В одном он был уверен – дальнейшие комментарии можно будет предотвратить. Домой он вернулся уже более спокойным и внешне выглядел как обычно, хотя сгорал от желания на следующее утро отправиться в контору и связаться со своим адвокатом Уотсоном. Он не хотел ничего говорить Дженни, потому что не чувствовал себя готовым обсуждать с ней эту тему.

На следующее утро он как можно раньше поехал в контору с ощущением, что ему предстоит чрезвычайно сложная задача. Было тяжело ехать или идти, находясь в некотором смысле под прицелом множества любопытных или укоризненных взглядов. Его подчиненные обо всем знают. Тем, кто не читал статью, расскажут остальные. Все узнает и семья в Цинциннати. Там читают кое-какие чикагские издания, и кто-нибудь обязательно озаботится тем, чтобы привлечь к этому материалу внимание отца и брата, не говоря о сестрах. Он был уверен, что весь Чикаго уже в курсе. От этого он совсем упал духом.

Получив телефонное сообщение, мистер Уотсон явился по вызову. Это был крупный спокойный мужчина, чуть лысоватый, голубоглазый, довольно румяный и гладко выбритый, напоминавший своим видом некоторые из опубликованных изображений Роберта Г. Ингерсолла, знаменитого юриста-агностика. Он глядел на Лестера с улыбкой, поскольку предчувствовал, что срочный вызов был как-то связан со статьей.

– Вы видели вчерашнюю статью в… про меня, надо полагать, – начал Лестер.

– Видел, – ответил Уотсон, который этого и ожидал, но, конечно, никаким образом не подал вида.

– Нет смысла говорить, Уотсон, что я бы многое отдал ради того, чтобы она не появилась.

– Я вас прекрасно понимаю, – согласился адвокат.

– Теперь, когда коня уже угнали, остается разве что запереть конюшню. Я не хочу никаких дальнейших публикаций, если это возможно предотвратить.

– Вполне возможно, – успокоил его Уотсон. – Предоставьте это мне.

– Я в вас не сомневался, поэтому и вызвал. Жалею только, что не обратился раньше. Шесть месяцев назад в «Саут-сайд баджет» вышла небольшая заметка, которую можно было считать предупреждением, но я этого не сделал. О чем теперь искренне сожалею.

– Давайте не горевать о том, что уже в прошлом, – сказал адвокат. – Я читал статью, в ней нет никакой клеветы. Если оставить в стороне то обстоятельство, что она делает вас женатым в глазах публики, и определенные упоминания прежней бедности миссис Кейн, я считаю ее для вас весьма приятной. Вы можете принять в качестве факта одну вещь, хотя я понимаю, что для вас это мало что значит: она делает из вас кого-то наподобие народного героя в глазах рабочего класса – так называемого пролетариата.

Лестер мрачно нахмурился. Ему не нравилась идея насчет женитьбы.

– К дьяволу их всех, – отозвался он. – Меня бы вполне устроило поменьше внимания ко мне в будущем как со стороны пролетариата, так и газетчиков. Я требую от вас обязательно сделать все, что в вашей власти, чтобы это прекратить. Если только возможно, никаких больше публикаций.

– Их не будет, – уверенно подтвердил Уотсон.

Лестер поднялся.

– Удивительно устроена наша с вами треклятая страна! – воскликнул он. – У человека хоть с какими-то деньгами частной жизни не больше, чем у монумента на площади.

– Человек хоть с какими-то деньгами, – заметил Уотсон, – все равно что кот с колокольчиком на шее. Любой крысе доподлинно известно, где он находится и что делает.

Шок, который предстояло испытать Дженни, материализовался лишь несколько дней спустя, когда одна из ее соседок-подруг, не столь тактичная, как остальные, привлекла, пусть и из лучших побуждений, ее внимание к статье, упомянув, что ее видела. Сперва Дженни не очень поняла, в чем дело.

– Статья про меня! – воскликнула она.

– Про вас и мистера Кейна, – подтвердила гостья. – Про вашу любовную историю.

Дженни стремительно покраснела.

– А я ее и не видела, – пожаловалась она. – Вы уверены, что это про нас?

– Ну конечно, – рассмеялась миссис Стендаль. – Как я могла перепутать. У меня газета дома есть. Когда вернусь, я ее к вам пришлю с Мари. Вы там такая красивая на фото.

Дженни поморщилась.

– Спасибо за газету, – неуверенно сказала она.

Ее беспокоило, где они взяли ее фотографию, что написано в статье, видел ли ее Лестер, что он подумал, если увидел, отчего в таком случае ничего не сказал. Нет, он не мог ее видеть, иначе обязательно упомянул бы про это. Обычно он обо всем говорит напрямую, будь оно хорошим, плохим или нейтральным. Раз он ничего не сказал, то, вероятно, и не видел, значит, ожидал бы, что она ему расскажет – или нет? Ее до боли озадачил этот неожиданный поворот событий, и она печально крутила все в голове, пока соседская дочка наконец не принесла упомянутую газетную страницу. Публикация ее испугала – своим кратким, прямым, огромным, сразу бросающимся в глаза заголовком во весь разворот: «Миллионер влюбился в служанку», ограниченным слева фото Лестера, а справа – Дженни. Она смотрела со снимка без малейшего намерения что-то изображать, но восхищенным, любопытствующим взглядом, делавшим ее очень приятной глазу. Лестер смотрел прямо перед собой, как всегда, решительно и твердо. Имелся также подзаголовок, разъяснявший, что Лестер, отпрыск знаменитого семейства каретных фабрикантов из Цинциннати, пожертвовал своим выдающимся общественным положением и перспективами, чтобы жениться на избраннице своего сердца. Ниже были разбросаны рисунки – Лестер обращается к Дженни в особняке миссис Брейсбридж, Лестер стоит с нею рядом перед важным, традиционного вида священником, Лестер катается с ней в красивой коляске – разумеется, в одном из городских парков, Дженни стоит у окна величественного особняка (то, что это именно особняк, подчеркивалось самого роскошного вида гобеленами) и смотрит на изображенный в отдалении скромный домик рабочего. Особой попытки достичь портретного сходства с ней художник не делал, и однако рисунки отчего-то казались на нее похожими. Она была ошарашена, придавлена, поражена увиденным, поскольку не знала, как это воспримет Лестер. Она сама-то не знала, что ей чувствовать. А что должен чувствовать он, если все это уже видел, спрашивала она себя раз за разом. За себя она не сильно переживала – по сути, статья ей льстила, это ей было понятно, – но Лестер, Лестер, что чувствует он? И его семья? В собственной душе Дженни последнее время думала о его родне не самым лучшим образом, поскольку никогда их не видела, не слышала от них ни слова приветствия – напротив, лишь оскорбления от Луизы – и не могла испытывать к ним дружеских чувств, но Лестера ей было жаль. Ему-то не все равно. Он любит свою семью. Он, похоже, всегда считал, что ей принадлежит последнее слово в светских, интеллектуальных и прочих вопросах. Теперь они получили в руки еще одну дубину, чтобы обрушить на него и на нее. Не сделается ли она теперь мишенью газетчиков? Дженни попыталась не беспокоиться об этом, управлять собственными эмоциями, но, как всегда, на глаза навернулись слезы – правда, на этот раз слезы горечи поражения. Она не хотела, чтобы ее выслеживали подобным образом. Она желала лишь, чтобы ее оставили в покое. Отчего это невозможно – всего на какие-то несколько лет? Сейчас она пытается все делать правильно. Отчего общество вместо того, чтобы ей помочь, стремится ее уничтожить?

Глава XLI

Тот факт, что Лестер видел газету, сделался для Дженни совершенно очевидным уже вечером, поскольку он принес ее домой, решив по зрелом размышлении, что обязан это сделать. Он сказал ей однажды, что между ними не должно быть секретов, и эта статья, каким бы жестоким ударом по их покою она ни являлась, была тем не менее показательным тому примером. Он решил сказать ей, чтобы она ничего не брала в голову, что статья мало что значит – пусть даже для него самого она значила все на свете. От последствий этой леденящей душу истории никогда не избавиться. Те, кто ее читал – включая весь свет, к которому он принадлежал, и многих за его пределами, – могли видеть в подробностях всю его жизнь. Статья, сопровождаемая иллюстрациями, описывала, как Лестер последовал за Дженни из Кливленда в Чикаго, какой скромной и неприступной она была, как долго ему пришлось за ней ухаживать, чтобы добиться согласия. Все это потребовалось, чтобы объяснить их совместную жизнь в Норт-сайде. Он понял, что все это было лишь идиотской попыткой приукрасить истину, и разозлился. Однако лучше уж так, чем более жестокий подход. Придя домой, он достал газету из кармана и расстелил поверх стола в библиотеке. Дженни, стоя рядом, наблюдала за ним и уже знала, что сейчас произойдет.

– Тут есть кое-что для тебя интересное, Дженни, – сказал он сухо, закончив разглаживать страницу.

– Я это уже видела, Лестер, – ответила она устало. – Миссис Стендаль мне показала сегодня днем. Я только не знала, видел ли ты.

– Довольно возвышенное описание моих чувств, не так ли? Я и не подозревал в себе столь влюбленного Ромео.

– Мне так жаль, Лестер. – сказала Дженни. Под сдержанным юмором Дженни разглядела, насколько для него все это важно. Она давно уже поняла, что Лестер не выражает своих истинных чувств – своих значительных несчастий (значительных настолько, что запросто их исправить выше человеческих сил) – словами. Над неизбежным, неотвратимым он был склонен подшучивать, представлять его незначительным. Это легкое на словах отношение означало лишь: «Тут уже ничем не поможешь, постараемся воспользоваться хоть тем, что есть».

– О, не нужно об этом переживать, – продолжил он, – сейчас уже все равно ничего не изменишь. Наверное, они действовали из лучших побуждений. Просто так вышло, что теперь все взоры направлены на нас.

– Понимаю, – сказала Дженни, подходя к нему. – И все равно мне очень жаль.

Вошел Герхардт, и он свернул газету, следом невесть откуда появилась Веста, пританцовывая и держа перед собой картинку с домиком, которую она нарисовала и хотела показать матери. Она брала сейчас уроки рисования, они ее главным образом и занимали.

– Да, – сказала ей Дженни, – очень красиво.

Пришла служанка, чтобы объявить ужин, инцидент с газетной статьей на этом завершился. Но для обоих она осталась болезненной темой.

Длительное время этот последний из ударов судьбы занимал основное место в сознании Дженни, поскольку ясно указал направление, в котором движется ее жизнь. Теперь ей стало совершенно очевидно, что для Лестера она во многих отношениях была значительной обузой. Для него было бы куда лучше, думала она, если бы он отпустил ее, когда она сама того хотела. С ее стороны, как она теперь понимала, было слабостью согласиться, но она так хотела быть с ним. О небо! Неужели в жизни нет места искуплению? Бросит ли он ее теперь? Ее жизнь оказалась неудачей. Будет куда лучше – лучше для него, – если она сейчас его оставит. Но она нужна ему, это она помнила. Он ее не отпустит. А ей так хочется остаться. Ее любовь и уважение к нему от этих мыслей лишь преумножались. Он такой замечательный человек, в самом лучшем смысле этого слова – большой человек, однако направляет собственную жизнь под откос, и повинна в этом она. Ему вообще не следовало с ней связываться.

Лестер, со своей стороны, тоже размышлял. Полученные им доказательства того, что он теряет общественные позиции, выглядели весьма убедительно. Отец при последней встрече изложил ему это фактически открытым текстом, но газетная шумиха не оставляла места сомнениям. Претензии на особые отношения со своим прежним миром можно оставить в прошлом. Обратно в этот мир его уже не примут, консерваторы так уж точно. Оставалось несколько холостяков, несколько женатых мужчин широких взглядов, кое-кто из образованных женщин, замужних или нет, кто, как он знал, все понимает и хорошо к нему относится, но светское общество ими не исчерпывалось. Общество определяется его самыми консервативными членами, которые почти неизбежно оказывались и самыми влиятельными. Их власть и заключается в консерватизме. Так что, по сути, Лестер был теперь за его пределами.

Вопроса, что делать в подобных обстоятельствах, по существу, в настоящее время перед ним не стояло. Спроси он сам себя с практической точки зрения, то ответил бы – здравый смысл требует, чтобы он немедленно оставил Дженни, обеспечив ее разумными средствами, и больше никогда к ней не приближался. Покончи он со всем этим, Лестер имел бы надежду восстановить к себе расположение. Только он не хотел так поступать. Сама мысль была болезненной и неприятной. Он не хотел показать себя перед Дженни мерзким человеком, который сперва заставил ее уехать с ним, а потом отказался от нее при первых признаках неблагоприятного поворота событий. Как грубо это вышло бы. Дженни продолжала расти интеллектуально. Она начинала видеть все в столь же ясном свете, что и он сам. Она не была дешевым, амбициозным, стремящимся наверх существом. Она хотела быть его достойной и заботилась о его истинных потребностях. В известном отношении она была выдающейся женщиной. Предать ее, и к тому же такую красавицу, было бы позором. Лестеру было сорок шесть, Дженни тридцать один, но выглядела она лет на двадцать пять – двадцать шесть. Исключительное дело – найти в другом человеке красоту, молодость, совместимость с тобой, ум, свою собственную точку зрения, но смягченную и окрашенную очаровательными эмоциями. Как выразился отец, эту кашу он заварил сам. Стоит ли ее теперь расхлебывать?

Прошло совсем немного времени после нежелательного инцидента с газетой, и Лестер получил сообщение, что отец серьезно болен, его состояние ухудшается, и может потребоваться по первому же вызову ехать в Цинциннати. Работа практически не отпускала его до того момента, как пришли вести, что отец скончался. Лестер, само собой, был ими поражен, глубоко опечален и вернулся в Цинциннати, погруженный в горестные мысли и воспоминания о прошлом. Отец очень много для него значил – это был замечательный и интересный пожилой джентльмен, даже если забыть про то, что Лестер был его сыном. Он еще помнил, как в детстве отец качал его на колене, рассказывая истории про свою молодость в Ирландии и про свои последующие коммерческие усилия в более зрелом возрасте, как впечатывал в него постулаты своей деловой карьеры и коммерческой мудрости, когда он вырос. Старик Арчибальд был безукоризненно честен. Благодаря ему Лестер инстинктивно склонялся к простым формулировкам и прямым фактическим утверждениям. «Никогда не лги, – неизменно, раз за разом повторял Арчибальд. – Никогда не пытайся подать факты иначе, чем ты сам их видишь. Правда – это дыхание самой жизни, на ней основано истинное достоинство, а коммерческий успех сделает того, кто придерживается правды, выдающейся личностью». Лестер в это верил. Он чрезвычайно уважал своего отца за неуклонное следование правде, и теперь, когда его окончательно не стало, чувствовал скорбь. Если бы только обстоятельства сложились так, что они успели бы помириться! Он был практически уверен, что, познакомься Арчибальд с Дженни, та ему бы понравилась. Он не думал, что ему представилась бы хоть какая-то возможность оправдаться, и все равно чувствовал, что Арчибальду понравилась бы Дженни.

Когда он добрался до Цинциннати, там шел снег и дул сильный ветер. С неба непрерывно сыпались густые хлопья. Городской шум от этого казался приглушенным. Когда он сошел с поезда, его встретила Эми, которая была рада его видеть, несмотря на все раздоры. Из всех сестер она была самой терпимой. Лестер обнял ее обеими руками и поцеловал, затем они направились к экипажу, и зажигающиеся вечерние фонари отчего-то вторили его мрачноватому настроению.

– Ты встретила меня сейчас, Эми, – заметил он, – будто бы в прежние времена. Как семья? Надо полагать, все в сборе. Бедный отец, пробил его час. Но он прожил достаточно, чтобы увидеть все, что хотел. Надеюсь, он остался доволен собственной жизнью.

– Да, – ответила Эми, – но после смерти мамы он был очень одинок.

До дома они доехали в сравнительно добрых чувствах, болтая о прежних временах. Когда Лестер прибыл, вся ближайшая семья, а также прочие родственники, собрались в старом семейном особняке, куда привезли тело для прощания. Он обменялся со всеми приличествующими случаю соболезнованиями, понимая при этом, что отец прожил достаточно долго. Жизнь его оказалась успешной, и он пал, как падает с дерева созревший плод. Глядя на него, лежащего посреди зала в черном гробу, Лестер гадал, что теперь довелось узнать пожилому джентльмену, если, конечно, довелось. Глядя на его решительное, с четкими чертами, внимательное лицо, он улыбнулся.

– Старик всегда был по-своему прав, до самого конца, – сказал он Роберту, который тоже присутствовал. – Найти другого такого будет нелегко.

– Попросту невозможно, – торжественно подтвердил его брат.

Они прошлись по залу, желая лишь того, чтобы церемония поскорей завершилась, поскольку связанные со смертью тонкости семейство, разумеется, не интересовали. Старик Арчибальд не хотел пышных похорон. Все давно уже предчувствовали, что он скоро умрет. Теперь, когда смерть наступила, нужно было лишь завершить процедуры наиболее приемлемым образом. Лестеру не терпелось как можно быстрее от всего отделаться и вернуться в Чикаго.

Сразу после похорон было решено огласить завещание. Муж Луизы стремился вернуться в Баффало, Лестеру хотелось быть в Чикаго. Общее собрание членов семьи назначили на второй день после похорон в конторе Найта, Китли и О'Брайена, поверенных покойного фабриканта.

Контора располагалась в обычном здании из красного кирпича в центре города, рядом со старым кладбищем. Морозным утром Лестер, Эми и Луиза вместе отправились туда. Земля была плотно укрыта хрустким и сверкающим снегом. Пока они ехали, Лестер перебирал в мыслях подробности своей прошедшей здесь юности. Пора его совершеннолетия в Цинциннати оказалась буйной – столько приятелей, столько девушек! Старый дом, откуда они только что выехали и который перед тем покинули мать и отец, повидал множество незамысловатых, но неизменно веселых вечеринок. Когда-то он предвкушал, что рано или поздно женится на Летти Пейс, которая часто у них тогда бывала, но замуж в итоге вышла за Малкольма Джеральда. Теперь она была весьма богата, с несколькими миллионами капитала, а некогда строила ему глазки. Прежние времена казались сейчас больше похожими на сон, на уже рассказанную историю. Не верно ли будет думать, что после стольких лет уже начинает приближаться конец? Да, и сомневаться тут нечего. Лестеру сорок шесть, и самые утонченные радости жизни уже позади.

По дороге он даже не подозревал, что отец мог предпринять какие-то действия в ущерб его интересам. Их последняя беседа состоялась не так давно, он попросил время, чтобы все обдумать, и отец согласился его дать. Ничего такого, способного повлиять на события в худшую сторону, произойти с тех пор не могло. Он также чувствовал, что старый джентльмен, если оставить в стороне связь с Дженни, хорошо к нему относился, и ожидал, что после его смерти получит достойную долю. Ничего особо дурного он не сделал. Его деловые решения шли на пользу компании. Какие могут быть причины для дискриминации? Такой возможности он не предполагал.

Когда они добрались до конторы юридической фирмы, мистер О'Брайен, низенький и суетливый, но вполне уверенного вида человечек, приветствовал всех членов семьи и различных прочих наследников и бенефициаров сердечным рукопожатием. Он двадцать лет был личным поверенным Кейна-старшего, знал все его привычки и капризы и считал себя, по существу, кем-то вроде отца-исповедника. Он обожал всех детей Кейна, в особенности Лестера. Ему было доподлинно известно, какие именно распоряжения сделаны, но он не позволял себе выдать, взглядом или намеком, как будет распределено весьма значительное состояние фабриканта.

– Я полагаю, мы в полном сборе, – произнес он наконец, достав из кармана очки в массивной роговой оправе и с мудрым видом оглядев присутствующих. – Замечательно. Теперь можно перейти к делу. Я зачитаю завещание без каких-либо предварительных комментариев.

Повернувшись к столу, он взял лежащий на краю лист бумаги, развернул его, прокашлялся и приступил к чтению.

Документ был в определенных отношениях необычным, поскольку начинался он с наименее значительных распоряжений – небольших сумм, завещанных долговременным сотрудникам, слугам, приятелям и им подобным. За ними последовали несколько пожертвований в различные фонды, после чего дело наконец дошло до непосредственных родственников, начиная с дочерей. Имоджен, как верной и любящей дочери, досталась одна шестая акций каретной компании и одна пятая прочих активов покойного, которые (все вместе, не только ее доля) составляли около восьмисот тысяч долларов. Эми с Луизой каждая получили то же самое количество. Внукам по достижении совершеннолетия причитались небольшие награды за хорошее поведение. Затем документ перешел к Роберту и Лестеру, приняв весьма своеобразную литературную форму.

«В силу определенных осложнений, возникших в делах моего сына Лестера, – значилось в нем, – я полагаю своей обязанностью установить определенные условия, согласно которым будет распределяться оставшаяся часть моего имущества, следующим образом: четверть акций „Каретной компании Кейна“ и одна пятая часть моих прочих активов, включая недвижимость, личную собственность, деньги, акции и облигации, переходят к моему дорогому сыну Роберту в знак признательности за верное исполнение им своего долга, в то время как четверть акций „Каретной компании Кейна“ и оставшаяся одна пятая прочих активов, включая недвижимость, личную собственность, деньги, акции и облигации, передаются ему же в пользование от имени его брата Лестера до тех пор, пока не окажутся выполнены изложенные ниже условия. Я желаю, чтобы мои дети содействовали ему в его управлении „Каретной компанией Кейна“ и в прочих вверенных ему обязанностях до тех пор, пока он добровольно не откажется от управления или не предложит им более благоприятных условий».

Лестер негромко выругался. Его щеки порозовели, но он не шелохнулся. Устраивать скандал в его намерения не входило. Похоже, сам по себе он даже не будет упомянут в завещании.

Условия же, «изложенные ниже», во многом затрагивали Лестера, хотя вслух они на общем собрании зачитаны не были, поскольку мистер О'Брайен заявил, что это было бы против желания отца. Но сразу после него Лестер узнал, что ему назначено десять тысяч долларов в год в течение трех лет, за это время ему предоставлялось выбрать один из двух вариантов. Первый: оставить Дженни, если он к тому моменту не успел на ней жениться, и привести тем самым свою жизнь в моральное соответствие с желаниями отца, в каковом случае его доля наследства немедленно переходила к нему. Второй: жениться на Дженни, если он еще этого не сделал, в каковом случае выплаты десяти тысяч в год, особо выделенных для него на три года, продолжались бы в течение всей его жизни – но только его. Дженни после его смерти ничего не причиталось. Указанные десять тысяч представляли собой годичные дивиденды с двухсот акций одной из компаний, выделенных в особый фонд до тех пор, пока он не сделает выбор. Ему самому эти акции не доставались ни при каких обстоятельствах. Если Лестер не пожелает ни оставить Дженни, ни жениться на ней, по истечении трех лет он оставался ни с чем. После его смерти акции, с которых ему выплачивалось содержание, будут распределены поровну между оставшимися в живых членами семьи. Если кто-то из наследников или получателей выплат пожелает оспорить завещание, их доля немедленно обнуляется.

Лестера поразило, сколь подробно отец расписал для него варианты. Во время чтения условий он начал подозревать, что в их составлении принял участие его брат Роберт, хотя уверен он, само собой, быть не мог. Роберт никогда не проявлял к нему прямой враждебности.

– Кто писал завещание? – потребовал он ответа у О'Брайена чуть погодя.

– Ну, все понемногу, – сказал О'Брайен чуть пристыженно. – Документ оказался не самым простым. Но, сами понимаете, мистер Кейн был не тот человек, на которого можно давить. Он проявил твердость. Когда обозначались условия, делал он это чуть ли не наперекор собственным желаниям. Но, вы же знаете, на дух его повлиять мы не могли. Это были ваши с ним дела. Мне все это не доставило ни малейшего удовольствия.

– Ну, это я понимаю, – сказал Лестер. – Не переживайте.

Мистер О'Брайен выразил глубочайшую признательность.

Во время чтения Лестер оставался по-воловьи невозмутим. Спустя какое-то время он вместе с остальными поднялся, напустив на себя безразличный вид. Роберт, Эми, Луиза и Имоджен были шокированы, но не то чтобы вполне и безусловно исполнены жалости. Лестер ведь и вправду дурно себя вел. У отца был серьезный повод так поступить.

– По-моему, старик несколько переусердствовал, – сказал сидевший рядом с ним Роберт. – Я определенно не ожидал, что дойдет до такого. Будь уверен, на мой взгляд, можно было бы обойтись более удовлетворительным образом.

– Это неважно, – мрачно улыбнулся Лестер.

Имоджен, Эми и Луиза хотели как-то его утешить, но не знали, что сказать. Лестер ведь сам виноват.

– По-моему, Лестер, папа был не совсем прав, – попробовала утешить его Луиза, но он отмахнулся едва ли не с грубостью.

– Переживу как-нибудь.

Он стоял и прикидывал, на что может рассчитывать, если пойдет против желаний отца. Двести акций, на бирже такие стоят около тысячи за штуку. Дивиденды на них составляют от пяти до шести процентов, в один год побольше, в другой поменьше. В таких условиях больше десяти тысяч в год не выходит, и это ему причитается за долгие годы работы, за все высокие ожидания.

Члены семейства начали расходиться, каждый двинулся своей дорогой, и Лестер вернулся в дом к сестре. Он хотел как можно скорее покинуть город и, сославшись на дела, чтобы ни с кем не обедать, сел на первый же поезд до Чикаго. В пути он размышлял.

Вот, значит, как сильно отец его любил. Возможно ли такое? Он, Лестер Кейн, – и десять тысяч в год всего на три года, а далее лишь при условии, что он женится на Дженни. Другой вариант сейчас его не интересовал. И что ему делать – жениться? В душе он чувствовал безнадежность, поскольку всем его перспективам был конец, если он только не оставит Дженни, чего он делать не собирался. Семья будет знать, что он так поступил под принуждением.

– Десять тысяч в год, – думал он, – и всего три года! Черт возьми! Такие деньги любой приличный клерк получает. Подумать только, что он так со мной поступил.

Глава XLII

Нынешняя попытка принуждения была именно тем, что могло определенно и твердо настроить Лестера против семьи, во всяком случае временно. В последнее время он ясно понял, какую совершил ошибку, не женившись на Дженни с самого начала, открыто и честно, избежав тем самым скандала, или же не приняв ее предложения, когда она хотела оставить его и вернуться в Кливленд. Так могло выйти куда лучше. Но раз уж тогда он того не пожелал, сейчас определенно настало время что-то сделать – или жениться на ней, или ее оставить. Других вариантов не существовало, слишком уж он напортачил. Нужно было либо как-то выбираться из отношений, либо настоять на своем и открыто объявить себя ее мужем. Полностью отказаться от состояния он не мог себе позволить, слишком мало у него имелось собственных денег. Дженни была несчастна, это он понимал. С чего ей быть счастливой? Он и сам был несчастен, а твердая решимость отца заставить его слушаться все лишь ухудшила. Готов ли он потерять эквивалент восьмисот тысяч? Готов ли окончательно выпасть из светского общества? Готов ли принять жалкие десять тысяч в год, даже пожелай он на ней жениться? Может ли согласиться на медленное сползание в заурядную жизнь, которое наверняка ему грозило – причем, очевидно, прямо сейчас. Лестер знал, что тратит на раздумья драгоценное время, но что тут можно поделать? Готов ли он бросить Дженни?

Проблема, представшая перед ним в нынешнем виде, была чудовищно сложной, он размышлял над ней сутками, неделями, месяцами. То обстоятельство, что его личным финансам может настать столь окончательный конец, никогда всерьез не приходило ему в голову, а когда все наконец случилось, он с трудом мог в это поверить. Подумать только, что его отец, который в прошлом на протяжении многих лет относился к нему с большой симпатией, мог так с ним поступить! «К чему были эти условия?» – думал он. Зачем лишать его наследства таким неубедительным, вызывающим способом? Развязавшаяся из-за Дженни война была столь чертовски глупа, и в то же время Лестер отчасти понимал, что это не так. Виноват был он сам. Он сам создал дурацкую ситуацию. Почему? Во-первых, из-за любви. Во-вторых, из-за семьи. Он рассчитывал, что сумеет добиться общественного принятия их тайной связи, но теперь понимал, что ему это не удалось. Другие тоже могли добиваться своего, не только он. Другие могли диктовать, что делать, и ставить условия. Да, это было жестоко, однако с ними приходилось считаться. В пасмурные дни, глядя из окна конторы на туманный берег, на колышущиеся воды озера, он по-настоящему горевал. Черт возьми, что за путаница эта жизнь, что за загадка! Как ему достойным образом отыграть свою роль? Как действовать? Бедная Дженни, какую мишень она всю жизнь представляла для мстительной судьбы.

Что до него самого, своего личного к ней отношения он, как сам понимал, изменить не мог. Пусть она не была женщиной великой или выдающейся, но уж точно очаровательной. Лестер повторял себе, что уже давно все это обдумал. Зачем каждый раз возвращаться в мыслях к одному и тому же? Конечно, он ее любит. Но отчего не хочет на ней жениться? В восьмистах ли тысячах состояния дело или в том, что равновесие, в котором он хочет оставаться, не позволяет действовать? Не боится ли он полностью потерять свои связи в светском обществе, которые и без того уже постепенно утрачивает? Последнее следовало принять со спокойным рассудком. Общество кое-что для него значило. Взяв Дженни в жены, он сжег бы за собой мосты, перешел Рубикон. И мог впоследствии о том пожалеть. В конце концов, он привык к иной жизни.

С другой стороны, он видел, что, если подумать, ему с ней хорошо. Возможно, она не соответствует социальному статусу его семьи, тут он вполне готов согласиться. С точки зрения поверхностной, основанной на манере одеваться и разговаривать – да, не соответствует. Но разве это важно? В своем роде она выдающаяся женщина: добрая, умная, склонная к сочувствию. О некоторых из женщин, готовых взирать на нее свысока, не скажешь и малой доли того. Что касается его лично, так не отправиться бы им ко всем чертям. Но как ему поступить по отношению к собственному будущему?

Когда Лестер вернулся домой после похорон, Дженни сразу же поняла, что с ним что-то не так. Он делал вид, что не изменился, если не принимать во внимание естественное горе из-за кончины отца, но помимо этого – что ее печалило, поскольку он горевал – она чувствовала что-то еще. И пыталась понять, что же это такое. Дженни стремилась сблизиться с ним в своем сочувствии, но это не могло его излечить. Когда была затронута гордость, он делался мрачным и диким – вполне способным ударить оскорбившего его мужчину. Что до Дженни, он просто смотрел на нее и делал вид, что его раздражительность вызвана плохой погодой. Рассказывать ей он пока что ничего не хотел. Она заинтересованно наблюдала, желая чем-то помочь, но он не мог ей довериться. Только горевал, и она вместе с ним.

Прошло несколько дней, после чего финансовые и управленческие стороны ситуации, вызванной смертью отца, потребовали тщательного рассмотрения. Руководство компанией нуждалось в реорганизации. Роберт, в соответствии с желанием отца, становился президентом. Нужно было принять решение относительно места в ней Лестера. Если не передумать насчет Дженни, он больше не акционер. Вернее сказать, вообще никто. Чтобы оставаться секретарем и казначеем, он должен был владеть хотя бы одной акцией компании. Даст ли ему Роберт хоть одну? А Эми, Луиза или Имоджен? Может, они согласятся продать ему акции? Отец завещал, что во главе бизнеса остается Роберт. Захотят ли прочие члены семьи сделать что-то, хотя бы в малом нарушающее прерогативы Роберта согласно завещанию или его власть? Сейчас все они настроены не слишком дружелюбно. Если Роберт не отдаст или не продаст ему акций, а Лестер начнет спрашивать у остальных, что они ответят? Он видел, что ситуация щекотливая. Интерес у него был, но он понимал, что обстоятельства против него. Выход имелся – избавиться от Дженни. Если он так поступит, акции выпрашивать не потребуется. Если не поступит, то пойдет наперекор последней воле отца и его завещанию. И чего ему тогда ожидать? Он медленно и тщательно перебирал все в уме. И видел, к чему все идет. Жребий брошен. Или он лишается Дженни – или всего. Как быть?

Несмотря на заверения Роберта, что, с его точки зрения, можно было бы поступить и более удовлетворительным образом, не сказать, чтобы он был так уж неудовлетворен результатом – напротив! Глядя сейчас на положение дел, он видел, что его мечты постепенно приближаются к достижению. Лестер, как он полагал, еще какое-то время не захочет отказываться от Дженни. Для этого он слишком упрям. В любом случае Роберт уже давно отшлифовал свои планы в отношении не просто тщательной реорганизации компании, но расширения двух ее направлений по постройке и продаже карет до конгломерата из нескольких фирм, и теперешняя ситуация, при которой он распоряжался активами брата, не говоря уже о рекомендациях, которые отец дал прочим наследникам, и его собственной среди них популярности, развязывала ему руки. Если он добьется объединения с двумя-тремя организациями покрупнее на востоке и западе, можно будет уменьшить торговые издержки, избежать дублирования в производстве, закупать материалы в количествах и на условиях, обещающих большую экономию, и довести цены на кареты и фургоны до такого уровня, что акционеры станут получать вдвое больше нынешнего. Он решил заранее получить в свое личное распоряжение так много акций потенциальных компаний-участников, как только возможно, и втайне через своего представителя в Нью-Йорке занимался их скупкой. Теперь же, сказал он себе, сам он может быть избран президентом компании и, поскольку Лестер более не имеет влияния, вправе назначить мужа Эми вице-президентом и, возможно, кого-нибудь еще секретарем и казначеем вместо Лестера. По условиям завещания акциями и прочим имуществом, временно оставленными за Лестером в надежде, что тот образумится, управляет и голосует сам Роберт. Отец, очевидно, рассчитывал, что он, Роберт, тем самым поможет ему убедить брата. Он не хотел выглядеть скупым, но в результате сильно облегчил Роберту задачу. Теперь у него имелась благородная обязанность. Лестер должен образумиться либо предоставить Роберту вести бизнес по своему желанию. В любом случае, поскольку он голосует также и акциями сестер и поскольку отец призвал их предоставить ему управление, он будет владеть ситуацией, пожелай Лестер исправиться или нет. А муж Эми на месте вице-президента будет прикрытием.

Лестер, занимавшийся в Чикаго делами своего представительства, быстро почувствовал, откуда дует ветер. Он понимал, что навсегда отрезан от компании, что занимает пост управляющего отделением, лишь покуда это терпит брат, и это сильно его раздражало. Роберт пока что ничего не говорил насчет возможных перемен в этой области, все по большому счету шло как прежде, но теперь любые предложения Роберта обретали силу закона. Раньше Лестер, как правило, с ним советовался по важным вопросам. Почти неизменно его собственные идеи оказывались вполне достойными. Вместе с тем он был всегда открыт для предложений, но передача власти неприметно меняла дело. Арбитра в лице Кейна-старшего больше не существовало. Фактически Лестер был теперь наемным сотрудником брата на годовом окладе. Это его угнетало.

Через несколько недель настал такой момент, когда он почувствовал, что больше не может этого переносить. Он всегда был свободен и независим в своих решениях. Во-первых, приближалось годовое собрание акционеров, до сих пор считавшееся простой формальностью, поскольку отец был единственным акционером и голосовал сам, теперь же голосующих будет несколько: Роберт в качестве председателя, сестер, вероятно, представляют мужья, а Лестера там не будет вообще. Без акций он не мог занимать официальную позицию секретаря и казначея компании, а без должности – хотя он-то рассчитывал по меньшей мере на вице-президента – будет не столь значительной, как прежде, персоной в кругах производителей карет. Падение было бы болезненным, но поскольку Роберт ничего не сказал насчет передачи или продажи ему акций, которые дали бы ему место в совете директоров или позволили занять в компании официальную должность, он решил подать прошение об отставке. Это привело бы к кризису. Это показало бы брату, что он не испытывает желания быть ему в чем-то обязанным или оставлять за собой – без какого-либо удовольствия – нечто, ему не принадлежащее в соответствии с его способностями и желанием тех, с кем он сотрудничает. Если он решит вернуться в компанию, бросив Дженни, то отнюдь не в должности управляющего представительством. Он продиктовал простое и прямое деловое письмо, в котором говорилось:

«Дорогой Роберт,

Понимаю, что приближается время, когда компания будет преобразована под твоим управлением. Не владея акциями, я не имею права заседать в совете директоров или занимать объединенную должность секретаря и казначея. Прошу рассматривать это письмо в качестве формального уведомления о моей отставке с обеих должностей и ожидаю твоих указаний в отношении того, как поступить с моими обязанностями в этом отношении. Я не заинтересован в том, чтобы оставаться в должности управляющего представительством, не сочетая ее с другими, и в то же время не намерен делать ничего, что расстроило бы твои планы на будущее. Из этого ты можешь заключить, что я не готов принять предложение, содержащееся в отцовском завещании – во всяком случае в настоящий момент. Я хотел бы с определенностью понимать, каковы твои соображения по данному вопросу. Пожалуйста, напиши мне и дай знать.

Твой Лестер».

Роберт, сидя в своем кабинете в Цинциннати, серьезно обдумал полученное письмо. Как это похоже на брата – «взглянуть в корень» ситуации и не дать себя принудить, во всяком случае уже сейчас. Будь Лестер столь же осторожным, сколь он прям и непосредствен, что за человек из него бы вышел! Но в нем не было хитрости, отсутствовала тонкость. Он ничего – и никогда – не делал исподтишка, а Роберт в душе знал, что для большого успеха без этого не обойтись. «Иногда приходится быть безжалостным, иногда – хитрить, – говорил он себе. – Отчего не признать этого перед самим собой, если ставки велики?» Он готов был признать и поступал соответственно.

Роберт чувствовал, что Лестер, хоть он и чрезвычайно достойный человек и его брат, для его целей недостаточно гибок. Он был слишком открыт, слишком склонен к возражениям. В любом крупном деле, которое Роберт мог бы пожелать в будущем провернуть – а ему не терпелось одно такое провернуть немедленно, – акции компании будут иметь важное значение, ими придется жонглировать. Будь они у Лестера, он либо посредством должности секретаря-казначея, либо за счет своей четверти акции делался участником всех планов, которые в данный момент строил Роберт – хотя, конечно, не смог бы помешать их осуществлению. Но если он позволит ему сейчас занять должность, придется и объяснять ему, чем Роберт занят, а этого он не хотел. Лестер видел далеко и был способен на откровенную критику. На его пути брат станет препятствием. Хочет ли того Роберт? Решительно нет. Он предпочел бы, чтобы Лестер крепко держался за Дженни, по крайней мере сейчас, и чувствовал, что тот так и поступит.

Как следует подумав, он продиктовал умно составленное письмо. Он пока еще не решил, что собирается делать, и о планах сестриных мужей ему ничего не известно. Нужно будет проводить консультации. Со своей стороны он будет весьма рад, чтобы Лестер оставался секретарем и казначеем, если это удастся организовать. Возможно, пока что не стоит торопиться с решениями.

Лестер выругался. Какого черта Роберт ходит вокруг да около? Как это организовать, он прекрасно знает. Одной акции будет достаточно, чтобы Лестер годился на должность. Роберт его боится – это явный факт. Роберт не хочет видеть его в компании. Что ж, просто управляющим представительством он не будет, тут говорить не о чем. Он немедленно увольняется. Лестер написал письмо и сообщил, что, взвесив за и против, решил в настоящее время заняться собственными делами. Если Роберта это не затруднит, пусть кто-нибудь приедет в Чикаго, чтобы взять представительство на себя. Тридцати дней для этого должно быть достаточно. Письмо было немедля отослано, через несколько дней пришел ответ, из которого следовало, что Роберту очень жаль, но раз уж Лестер принял решение, тот не хочет препятствовать имеющимся у него планам. Муж Имоджен, Джефферсон Миджли, давно думал, что не прочь переселиться в Чикаго. Пока что он мог бы принять обязанности на себя.

Лестер улыбнулся. Было интересно наблюдать, как брат выбирается из достаточно тонкой ситуации. Роберт знал, что он, Лестер, может подать в суд и связать всем руки, но знал и то, что он вряд ли того захочет. За историю ухватятся газеты. Его отношения с Дженни и без того у всех на слуху. Лучшим решением было бы ее оставить. Все снова к тому вернулось.

Глава XXLIII

Для человека возраста Лестера – которому было сейчас сорок шесть – оказаться выброшенным в мир без конкретной привязки к чему-либо, даже при условии дохода (включая новые десять тысяч) в пятнадцать тысяч годовых, было делом неприятным и обескураживающим. Теперь ему было ясно, что если он в ближайшее время не сумеет обустроиться удачным и выгодным для себя образом, то рискует оказаться в ситуации, из которой толком уже не выбраться. Он может жениться на Дженни. Это гарантирует ему десять тысяч до конца жизни, но лишает какой-либо возможности получить свою законную долю состояния Кейнов, о чем он не желал и думать. Он может обратить в наличность принадлежащие ему умеренно доходные акции на семьдесят пять тысяч долларов, которые в настоящее время приносят ему около пяти тысяч в год, и попытаться куда-нибудь их с пользой вложить – скажем, в конкурирующего производителя карет, – но хочет ли того? Другие каретные компании, безусловно, в наличии имеются, но действительно ли он желает присоединиться к такой уже на нынешней стадии и вступить в продолжительную борьбу с прежней отцовской организацией, к которой и сам желал бы принадлежать (имея на то неплохие шансы)? Да и посчитают ли приемлемым наиболее старые и основательные компании с ним связываться? Удастся ли за счет имеющихся в его распоряжении денег вызвать достаточный к себе интерес, чтобы добиться принятия его деловых задумок или хотя бы получить заметный голос в управлении? Если нет, сможет ли он организовать новую компанию и привести ее к успеху исходя из практик, которые, как ему известно, преобладают в этом бизнесе? Роберт со своей безжалостной политикой закупок, производства и продаж с минимально возможной выгодой, которую сейчас ведет, сделает нелегкой жизнь для всех в каретном бизнесе – по сути, уже сделал. В отрасли вспыхнула сейчас жесточайшая конкуренция, которой компания Кейна в значительной степени задает тон. Вполне возможно, что Лестеру удастся обратить свои частные активы в семьдесят пять тысяч наличными, но хочет ли он? Или предпочел бы начать дела потихоньку и неприметно? В настоящее время, чтобы выйти на рынок карет, требуются немалые вложения.

Он обдумывал все это долго и глубоко, однако чем больше думал, тем меньше был уверен, что именно может сделать. Все успешные компании были крупными. По существу, можно было сказать, что большую часть американского рынка контролируют три из них. Было еще две компании поменьше, но тоже в приличном состоянии, они выпускали не столь сложную продукцию. Оставался еще десяток мелких региональных производителей, правда, они не имели влияния, ничем не выделялись, и он отчетливо видел, что особого будущего у них нет. Он тщательно взвесил эти обстоятельства. И все равно решить сразу было невозможно.

Проблема Лестера заключалась в том, что при всем дарованном ему богатом воображении и значительной способности видеть суть ему недоставало безжалостной, узколобой уверенности в собственном превосходстве, которая является необходимым элементом практически любого значительного успеха в бизнесе. Как правило, быть могущественной фигурой в деловых кругах означает представлять собой индивида, одержимого единственной идеей, богом данной мыслью, будто жизнью тебе предназначено блестящее будущее в избранной тобой области. Это означает, что один-единственный предмет, будь то брусок мыла, новая модель консервного ножа, безопасная бритва или автомобильный акселератор, должен с чудовищной силой овладеть вашим воображением, вспыхнуть в нем яростным пламенем и сделаться единственной целью вашего существования. Как правило, в качестве поддержки такого энтузиазма человеку требуются бедность и молодой возраст. То, что он обнаружил и чему намерен себя посвятить, должно открыть ему дверь к тысяче возможностей и тысяче удовольствий. За ней обязано находиться счастье, иначе пламя не вспыхнет так ярко, как могло бы, – желание окажется недостаточно великим для великого успеха.

Лестер подобным энтузиазмом не обладал. Жизнь успела в избытке показать ему большую часть своих так называемых радостей. Он насквозь видел те иллюзии, которые так часто и так шумно провозглашают удовольствиями, и престиж, которого можно было бы добиться, не всегда казался ему существенным. Деньги были важны: чтобы считаться по-настоящему выдающимся во всем, кроме искусства, их нужно было много, да и в искусстве человек при деньгах также считался куда более выдающимся. Но деньги у него были изначально. Даже сейчас кое-что оставалось – достаточно для комфорта. Хочет ли он поставить их на карту? Он задумчиво оглядел все вокруг. Вполне возможно. Мысль, что он будет просто сидеть в сторонке и смотреть до скончания своих дней, как работают другие, утешительной точно не являлась.

Это его настроение длилось какое-то время, после чего Лестер решил, что пора уже пошевелиться и заняться делом. Спешить, как он сам сказал себе, некуда, главное – не ошибиться. Для начала он даст бизнесу, то есть людям, вовлеченным в производство и продажу карет, время осознать, что он покинул компанию Кейна, во всяком случае в настоящий момент, и открыт для предложений. Поэтому он объявил, что уходит из компании и едет в Европу, якобы на отдых. Он ни разу не выезжал за границу. По зрелом размышлении он решил, что сможет неплохо провести время. Дженни будет рада. Весту можно оставить дома с Герхардтом и служанкой, а они с Дженни немного попутешествуют и посмотрят, что такого может предложить Европа. Его интересовали Венеция и Баден-Баден, а также рекомендованные ему замечательные воды. Воображение его также слегка будоражили Каир, Луксор и Парфенон. Было любопытно взглянуть, как они выглядят. Не то чтобы его это сильно волновало – он подозревал, что мир повсюду одинаков, но все же хоть какие-то отличия. Потом он вернется и уже со всей серьезностью соберет воедино свои намерения.

Время для поездки настало весной, довольно скоро после смерти отца. К выбору тура Лестер подошел с приятной для себя тщательностью. Дженни он посвятил в свои планы. За несколько недель до того он как можно скорее завершил обязанности в представительстве, и они, собрав все необходимое для путешествия, погрузились на пароход, идущий из Нью-Йорка в Ливерпуль. Всей важной информацией и дорожными аксессуарами он запасся заранее, вдвоем они побродили по Лондону и Эдинбургу, а из Лондона отправились сразу на Нил, пока не наступила жара. Назад вернулись через Грецию и Италию в Австрию и Швейцарию, а оттуда далее через Францию и Париж в Германию и Берлин. Ему все было интересно, помогало отвлечься, но в сознании занозой сидела мысль, что он зря теряет время. Те, кто строит великие бизнес-империи, не путешествуют, здоровье поправлять он тоже не намеревался. В прошлом он иной раз позволял себе побездельничать, но все это время определенно оставался на связи с компанией отца посредством почты и телеграфа. Сейчас все было иначе. Он чувствовал легкое беспокойство.

Дженни, со своей стороны, получила множество эмоций от того, что узнала и увидела, хотя она и не могла не заметить, что с Лестером не все в порядке. Разумеется, он сообщил ей основные подробности случившегося, не заостряя внимания на их истинной важности. Он ушел из компании Кейна и подумывает о том, чтобы вложиться в другую и начать собственное производство. Скорее всего, его, как и всегда, ждет крупный успех, но до конца он еще не решил. Дженни теперь куда лучше понимала, как устроен мир, сделавшись ему тем самым куда более подходящей спутницей, хотя она оставалась все той же Дженни – задумчивой, изумленной, озадаченной. Жизнь рисовалась ей странной и запутанной картиной – прекрасной, но необъяснимой.

Любопытно отметить, какой эффект оказывает путешествие на пытливый ум. В Луксоре и Карнаке – местах, о существовании которых Дженни даже не подозревала – она узнала про древнюю цивилизацию, могучую, сложную, самодостаточную. Здесь жили и умирали миллионы людей, веривших в иных богов, иное государственное устройство, иные подробности существования. Мудрый Лестер делился с ней своими познаниями – в основном посредством кратких содержательных комментариев, – но Дженни и сама составила себе ясное представление о том, как огромен мир. С этой перспективы, познав руины Греции, павший Рим, забытый Египет и значительные отличия от них новой цивилизации, она осознала, сколь бессмысленны в конечном итоге наши мелкие затруднения – и мелкие верования. Лютеранство отца казалось ей теперь не особо существенным, а социальное устройство Коламбуса, штат Огайо, – скорее бестолковым. Мать так переживала, что подумают другие, особенно соседи – но вот перед Дженни мертвые миры, где когда-то жили люди, плохие и хорошие, а разница в моральных стандартах между ними зависела, как объяснил Лестер, иногда от климата, а иногда от религиозных верований и явления необычных личностей наподобие Магомета. Ему нравилось демонстрировать ей, сколь глупы мелкие условности в свете суммы всего сущего – и она, пусть неясно, начинала это видеть. Допустим, она поступила неправильно – в определенном масштабе это, может статься, и важно, но перед суммой цивилизаций, перед суммой могущественных сил, какое все это имеет значение? Еще немного, и все они умрут: и она, и Лестер, и все остальные. Разве имеет значение что-то, кроме доброты – кроме доброго сердца? Есть ли хоть что-то еще настоящее?

Глава XLIV

Путешествуя за границей, Лестер столкнулся, сперва в лондонском «Савое», а позже в каирском «Шефердсе», с прежней любимицей своего отца и единственной девушкой, про которую, еще до Дженни, можно было сказать, что он ее по-настоящему обожал, – Летти Пейс. Он очень давно ее не видел. Почти четыре года она провела в качестве миссис Малкольм Джеральд и еще два – в качестве очаровательной вдовы. Малкольм Джеральд был очень богат, сколотив свое состояние (по слухам, не в один миллион) на банковских и биржевых операциях в Цинциннати, и оставил миссис Малкольм Джеральд весьма состоятельной вдовой. У Летти был один ребенок, маленькая девочка, под постоянной надежной опекой няньки и служанки, и она неизбежно являла собой живописный центр целой толпы поклонников, собравшихся из всех столиц цивилизованного мира. Сама она была талантливой женщиной, высокого роста, грациозной, артистичной, писала стихи, отличалась всеядностью в чтении, изучала искусство, а также являлась искренней и горячей поклонницей Лестера Кейна.

В свое время она его всерьез любила, поскольку с юности внимательно наблюдала за кавалерами и их похождениями, и Лестер всегда привлекал ее как настоящий мужчина. Такой разумный, думала она, такой спокойный. Его поведение всегда было откровенным и естественным, несмотря даже на то, что в нем присутствовала нотка, которую многие могли бы счесть за грубость. Ханжества он терпеть не мог, что ей нравилось. Он был склонен отмахиваться от мелких фривольностей, свойственных светской беседе, и говорить о вещах простых и обычных. Множество раз в прошлом им доводилось улизнуть из танцевального зала, чтобы устроиться где-нибудь на балконе, пока Лестер покурит. Он спорил с ней о философии, обсуждал книги, описывал политические и социальные условия в других городах, говорил об успехах и неудачах общих друзей в сочувственном и покровительственном ключе, а Летти все надеялась и надеялась, что он сделает ей предложение. Не однажды она глядела на его большую тяжелую голову с коротко постриженной порослью жестких каштановых волос и думала, как замечательно было бы погладить ее ладонью.

Раз за разом она воображала себя в его объятиях, как он прижимает ее к себе, радостно ласкает, и решила, что, если такой день действительно наступит, она сможет считать себя счастливейшей из женщин, поскольку это будет означать, что Лестер ее любит. Ее не особенно заботили его состояние и семья – ее собственное семейство тоже было не из бедных, – и обожала она его не за это. «Лестер Кейн, вот кто», – не раз говорила она матери, и для нее стало тяжким ударом, когда Лестер в конце концов ее оставил и нашел себе Дженни, поскольку она все это время продолжала ждать и надеяться – пока не стало слишком поздно, подумалось ей.

Вскоре Малкольм Джеральд, неизменно верный поклонник, сделал Летти примерно шестьдесят пятое по счету предложение, и она его приняла. Любить его она не любила, но вполне могла с ним уживаться, а выходить замуж было нужно. Незрелые юнцы из местного света ее не интересовали. Если уж не Лестер, то хотя бы спокойный и здравый мужчина, чему Джеральд удовлетворял. На день свадьбы ему было сорок четыре, и он прожил всего четырьмя годами больше – как раз чтобы убедиться, что взял в жены очаровательную и терпимую женщину широких взглядов. Когда он скончался от воспаления легких, миссис Джеральд осталась богатой вдовой – дружелюбной, привлекательной, чарующей своим знанием мира и не занятой ничем, кроме собственно жизни и траты денег.

Однако и к этому она подходила со страстью. Идеал мужчины – в лице Лестера – она установила для себя уже давно. Все эти малозначительные графы, князья, лорды и бароны, среди которых Летти вращалась то в одном, то в другом светском обществе (ее круг друзей и связи с возрастом значительно расширились) ни в малейшей степени ее не интересовали. Она страшно устала от поверхностного лоска титулованных охотников за чужим богатством, с которыми встречалась за границей. Умевшая оценивать человеческие качества, хорошо изучившая мужчин и их манеры, питавшая естественную склонность к рассуждениям в области социологии и психологии, она видела насквозь их самих и цивилизацию, которую они представляли.

– Я была бы счастливей в маленьком домике с мужчиной, которого некогда знала в Цинциннати, – сообщила она одной из своих титулованных подруг, до замужества американке. – Самый разумный, чистый, достойный из людей. Сделай он мне предложение, я бы согласилась, пусть мне даже пришлось бы самой зарабатывать на жизнь.

– Он был настолько беден? – удивилась подруга.

– Да нет же. Вполне состоятелен, но для меня это ничего не значило. Просто он был тем самым мужчиной, который мне нужен.

– Со временем все могло измениться, – заметила собеседница.

– Вы плохо меня знаете, – ответила ей миссис Джеральд. – Я ждала его не один год и знаю, что говорю.

На Лестера Летти Пейс – нынешняя миссис Джеральд – всегда производила приятное впечатление и оставила по себе самые добрые воспоминания. В известном смысле она ему нравилась, и даже очень. Отчего он на ней не женился? Он и сам не раз задавал себе тот же вопрос. Она стала бы ему идеальной женой, отец был бы доволен, все вокруг – рады. Вместо того он плыл и плыл по течению, пока не встретил Дженни, а после этого отчего-то утратил интерес к Летти Пейс. Теперь, после шести лет разлуки, они встретились снова. Он знал, что она побывала замужем. Она знала, что у него были какие-то отношения, и слышала, что впоследствии он женился на той женщине и поселился в Саут-сайде. Об утрате им состояния ей известно не было. Первый раз они столкнулись весенним вечером в «Савое». Окна распахнуты, все цветет – воздух переполняло ощущение новой жизни, посещающее мир каждый раз с приходом весны. Встреча на какое-то мгновение вывела ее из равновесия. У нее перехватило горло, но она заставила себя успокоиться и грациозно протянула навстречу ручку.

– Да это Лестер Кейн! – воскликнула она. – Как поживаешь? Очень рада тебя видеть. А это миссис Кейн? Поверьте, вы очаровательны. Встретив вас, я будто вновь почувствовала дыхание весны. Миссис Кейн, надеюсь, вы меня извините, просто я так рада повстречать вашего мужа. Стыдно признаться, Лестер, но чувство такое, будто я тебя вечность не видела. Думая об этом, ощущаю себя старухой. Подумать только, Лестер, ведь шесть или семь лет миновало! Я успела выйти замуж, родить дочь, бедный мистер Джеральд умер, господи, чего только не произошло!

– Но по тебе не скажешь, – заметил Лестер, улыбаясь. Он тоже был рад ее видеть, поскольку они были добрыми друзьями. Он все еще ей нравился, это было очевидно, а она, несомненно, нравилась ему.

Дженни улыбнулась. Она была рада видеть кого-то из старых друзей Лестера. Ей было всегда приятно знать, что у него есть такие друзья. Эта женщина в великолепной желтой кружевной накидке поверх перламутрового шелкового платья с довольно глубоким вырезом, с гладкими, округлыми, обнаженными по плечи руками, с бордовой розой на поясе, казалась ей идеалом женской красоты. Ей нравилось смотреть на миловидных женщин ничуть не меньше, чем Лестеру, привлекать к ним его внимание и совсем чуть-чуть подтрунивать над ним относительно их чар.

– Ты, Лестер, предпочел бы, наверное, подойти поближе и разговаривать сейчас с ней, а не со мной, да?

В прошлом она нередко задавала ему этот вопрос, когда на глаза им попадалась особо шикарная или энергичная красотка. Лестер критически исследовал предмет ее интереса, поскольку давно убедился, что она прекрасно умеет оценивать женские чары.

– Да мне и с тобой неплохо, – откликался он иной раз, глядя ей прямо в глаза, или: – Видали и получше. – Еще одним шутливым ответом было: – Будь я помоложе, обязательно приволокнулся бы.

– Так иди же, – говорила она, – я подожду.

– А если я и вправду пойду, что ты будешь делать?

– Ничего не буду, Лестер. Может статься, ты ко мне вернешься.

– Разве тебе все равно?

– Ты же знаешь, что не все равно. Но если ты почувствуешь, что этого хочешь, то я не стала бы тебе мешать. Я вовсе не желаю быть для мужчины всем на свете, если он сам этого не хочет.

– Где ты набралась подобных идей, Дженни? – полюбопытствовал он однажды, пытаясь измерить глубину ее философии.

– Сама не знаю, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что они у тебя очень глубокие, чистосердечные, доброжелательные. Такое совсем не часто встречается.

– Не знаю, Лестер, просто я думаю, что нам не стоит быть эгоистами. Отчего-то мне так кажется. Знаю, что многие женщины думают иначе, но либо мужчина и женщина хотят жить вместе, либо им этого делать и не стоит, разве не так? Разве это важно, если мужчина отвлекается на другую, – главное, чтобы он не решил с ней остаться, – если он в конечном итоге хочет вернуться?

Лестер улыбался. Он научился уважать ее интуитивное понимание. Откуда оно берется, он сказать не мог – возможно, из глубинной наблюдательности и чувства перспективы. Больше никто в ее семье подобным не обладал, во всяком случае, ему не выпало возможности это обнаружить. Он уважал ее за эту милую точку зрения – а как иначе?

Сегодня вечером, заметив, как этой женщине не терпится поговорить с Лестером, Дженни тут же поняла, что им вдвоем есть о чем вспомнить, и немедленно поступила характерным для себя образом.

– Прошу ненадолго меня извинить, – улыбнулась она. – Мне нужно кое-что сделать в номере. Я скоро вернусь.

Она вежливо откланялась, с некоторой завистью, с некоторой печалью, и оставалась в номере так долго, как было приемлемо, в то время как Лестер и Летти погрузились в воспоминания. Он также пересказал многое из того, что с ним случилось впоследствии, включая то из недавних событий, что посчитал нужным. Летти тоже описала историю своей жизни.

– Теперь, Лестер, когда ты женат, – храбро сказала она, – могу признаться, что ты был единственным мужчиной, от которого я всегда хотела услышать предложение – но ты его так и не сделал.

– Может быть, я так и не осмелился, – ответил он, глядя в ее замечательные черные глаза и думая: ведь, возможно, она знает, что он не женат. Он полагал, что она стала еще прекрасней – физически, интеллектуально и во всех иных отношениях. Ему казалось, что она сделалась идеальной светской личностью, воплощенным совершенством – изящная, естественная, остроумная, тот тип женщины, которую везде считают своей и которая с любыми новыми знакомыми ведет себя в том ключе, что больше им подходит.

– Ах, ты об этом подумывал? Знаю я, что ты думал. Предмет твоих мыслей нас только что покинул.

– Эй-эй, дорогая моя. Не торопись. Ты не знаешь, что я думал.

– Но я готова сделать определенную скидку. Она очаровательна.

– У Дженни есть свои достоинства, – просто ответил он.

– И ты счастлив?

– Более или менее. Да, надо полагать, счастлив – настолько, насколько может быть счастлив тот, кто видит жизнь в истинном свете. Ты ведь знаешь, что иллюзий у меня немного.

– Полагаю, достойный сэр, что вообще ни одной, насколько я тебя знаю.

– Вполне возможно, Летти, но иногда я жалею, что не сохранил пару-тройку. Наверное, я мог быть счастливей.

– Как и я, Лестер. Правда. На самом деле я считаю, что моя жизнь по большому счету не удалась, несмотря даже на то, что я богата, как Крез – или пусть даже не совсем. Думаю, долларов у него было побольше моего.

– О чем ты вообще говоришь, подруга, с твоей красотой, умой, состоянием – господи боже!

– И что мне со всем этим делать? Путешествовать, болтать, отгонять от себя дурацких охотников за богатством? Господи, иногда я так от этого устаю.

Она глядела на Лестера. Несмотря на Дженни, к ней вернулись прежние чувства. Отчего судьба его у нее похитила? Им было бы так хорошо вместе, будь они пожилой супружеской парой или юными любовниками. Почему он выбрал не ее? Летти смотрела на него, и все это читалось в ее взгляде. Он чуть печально улыбнулся.

– Вот и моя жена, – сказал он. – Нужно взять себя в руки и сменить тему. Ты увидишь, что она и вправду очаровательна.

– Да, я знаю, – ответила она и обернулась навстречу Дженни с сияющей улыбкой.

Дженни что-то почувствовала. Она смутно подумала, что перед ней сейчас одно из прежних увлечений Лестера. Он должен был жениться на такой вот женщине – не на ней. Она лучше соответствует его положению в жизни, с ней он был бы счастлив – может статься, даже счастливей. Женись Лестер на ней, не было бы ни сопротивления семьи, ни газетной шумихи, ни противодействия общества, в результате которого он уже остался довольно одиноким. Она любила его истинной любовью, но любовь эта была достаточно сильна, чтобы не желать ему страданий из-за себя.

За ужином миссис Джеральд была с ней очень мила. Она пригласила их на следующий день покататься вместе вдоль Гайд-парка. Вечером они ужинали в «Кларидже», после чего ей пришлось в соответствии с прежними договоренностями отправляться в Париж. Она эмоционально попрощалась с обоими, испытывая при этом грустную зависть перед тем, как повезло Дженни. Лестер совершенно не утратил в ее глазах своего очарования. Он даже казался еще лучше, более внимательным, более цельным. Вот бы он был свободен… Лестер – пусть и подсознательно – думал о том же самом.

Что до него, и, несомненно, по той причине, что она об этом думала, ему пришлось подробно разобрать в мыслях все то, что могло бы произойти, женись он на ней. Они так хорошо сейчас подходили друг другу – с философской, творческой, практической точек зрения. Беседа текла между ними самым непринужденным образом, словно между двумя старыми товарищами-мужчинами. Она всех знала в его светском кругу, который равным образом был и ее кругом – в отличие от Дженни. С ней можно было обсуждать определенные жизненные тонкости так, как было невозможно между ним и Дженни, у которой для этого не хватало словарного запаса. Мысли Дженни текли не так быстро, как у миссис Джеральд. Ее природе была свойственна более глубокая, всеобъемлющая, сочувственная и эмоциональная нота, но выразить все это в легкой беседе она не могла. В жизни она была самой собой, возможно, это Лестера к ней и привлекло. Но вот сейчас и в других подобных ситуациях она выглядела обузой – и фактически ею была. Лестеру теперь казалось, что миссис Джеральд в конце концов стала бы лучшим выбором – во всяком случае не худшим, и ему не пришлось бы сейчас мучиться мыслями о будущем.

Они больше не встречались с миссис Джеральд, пока не достигли Каира. В саду при отеле они неожиданно снова с ней столкнулись, вернее, столкнулся Лестер, поскольку в тот момент прогуливался и курил в одиночестве.

– Вот это удача! – воскликнул он. – Как ты тут очутилась?

– Не поверишь, прямиком из Мадрида. Только в прошлый четверг узнала, что еду. Элликотты сейчас здесь, я приехала с ними. Знаешь, я тоже думала о том, где вы теперь, потом вспомнила, что вы собирались в Египет. А твоя жена где?

– Подозреваю, принимает ванну. В такую жару Дженни хочется в воду. Я и сам думал окунуться.

– Ах, – вздохнула Летти какое-то время спустя, пока они прогуливались по саду. На ней было легкое платье из голубого шелка, а над плечом изящно покачивался бело-голубой зонтик. – Иной раз я задумываюсь над тем, что мне делать. Нельзя же все время так бездельничать. Наверное, стоит вернуться в Штаты и поселиться там.

– И что тебе мешает?

– А какая мне от того польза? Замуж я не хочу. Мне и не за кого выйти, чтобы я сама того хотела. – Она многозначительно посмотрела на Лестера и отвела взгляд.

– Ну, рано или поздно кто-нибудь да обнаружится, – довольно неловко ответил он. – Долго ты одна не продержишься, с твоими-то красотой и деньгами.

– Ах, Лестер, будет тебе!

– Хорошо, не хочешь – и не надо. Мое дело предупредить.

– Ты все еще танцуешь? – вскользь поинтересовалась она, думая о том, что сегодня вечером в отеле дают бал. Несколько лет назад он танцевал отменно.

– А я что, похож на танцора?

– Лестер, ты ведь не хочешь сказать, что бросил последнее из самых замечательных искусств? Я вот до сих пор люблю танцевать. А миссис Кейн?

– Нет, ей это не нравится. Во всяком случае, она не танцует. Если задуматься, тут, наверное, моя вина. Танцы мне уже давно в голову не приходят.

Он сообразил, что уже давно не был почти ни на каких светских мероприятиях. Возражения, порожденные его нынешней связью, положили тому конец.

– Потанцуй со мной сегодня вечером. Твоя жена против не будет. Зал тут замечательный, я его утром видела.

– Надо подумать, – ответил Лестер. – Я уже давно не практиковался. В моем возрасте это, вероятно, не так легко.

– Будет тебе, Лестер! – воскликнула миссис Джеральд. – Теперь я тоже себя старухой чувствую. Что это еще за разговоры? Боже милосердный, Лестер думает, что постарел.

– Я обрел опыт, моя дорогая.

– Фи, это лишь делает нас привлекательней, – ответила его бывшая возлюбленная.

Глава XLV

Вечером после ужина, когда в танцевальном зале огромного отеля рядом с пальмовым садом уже звучала музыка, миссис Джеральд застала Лестера на одной из веранд, где он курил в обществе Дженни. Та была одета в белое атласное платье и белые шелковые туфельки, ее волосы были уложены вокруг головы и ушей в тяжелую манящую прическу. Лестер размышлял о египетской истории – следующие одна за другой волны довольно немощных человечков; тонкие узкие полосы плодородной почвы по обе стороны Нила, позволявшие прокормить эти приливы населения; чудеса жизни посреди тропической жары; наконец, современный отель со своими элегантными постояльцами, воздвигнутый посреди древнего, упавшего духом, почти что отчаявшегося окружения. Этим утром они с Дженни глядели на пирамиды. Они подъехали в повозке к самому Сфинксу! Наблюдали толпы оборванных и полуголых мужчин и юношей в странной одежде, проталкивающихся сквозь узкие и вонючие, но ярко расцвеченные улочки и переулки.

– По-моему, здесь все не так, – заметила Дженни в одном из таких мест. – Они все такие грязные и жирные. Мне тут нравится, но они чем-то напоминают спутанный клубок червей.

– Оно почти что так и есть, – усмехнулся Лестер. – Но виноват тут климат. Жара. Тропики. В таких условиях жизнь обречена быть эмоциональной и чувственной. Иначе никак.

– Да, понимаю, я их не виню. Но они такие странные.

Сегодня вечером он размышлял обо всем этом, а луна освещала парк своим обильным, призывным сиянием.

– Ах, наконец-то я вас нашла! – воскликнула миссис Джеральд. – Мне так и не удалось поспеть к ужину. Наша поездка припозднилась с возвращением. Я уговорила вашего мужа со мной потанцевать, миссис Кейн, – продолжила она с улыбкой. Она, как и Лестер с Дженни, испытывала чувственное воздействие жары, весны, лунного света. Воздух был переполнен запахами, медленно плывущими из садов и рощ, из пустыни, из переполненных людьми вонючих переулков. Где-то вдали позвякивали верблюжьи колокольчики, оттуда доносились странные крики «айя!» и «уш-уш!», будто там собирали стадо загадочных животных, чтобы отогнать его прочь. Мелодии из танцевального зала смешивались с ними, словно задавая тон некой симфонической композиции.

– Сколько вам будет угодно, – мило ответила Дженни. – Он просто обязан потанцевать. Я иногда жалею, что сама не танцую. Но люблю смотреть, как танцуют другие.

– Тогда тебе нужно взять пару уроков, – добродушно откликнулся Лестер. – Я постараюсь составить тебе в этом компанию. Я уже не так легок на ногу, что прежде, но справиться вроде бы должен.

– Мне вовсе не так уж и хочется, – улыбнулась Дженни. – Но вы двое танцуйте. Я все равно скоро собиралась наверх.

– Не хочешь ли посидеть в зале? – спросил Лестер, вставая. – Меня все равно больше чем на несколько кругов не хватит. Потом вместе посмотрим на остальных.

– Нет. Я, пожалуй, останусь здесь. Тут так хорошо. А вы идите. Забирайте его, миссис Джеральд.

Давая это временное разрешение, она улыбнулась, и Летти вместе с Лестером отправилась в танцевальный зал. Они являли собой поразительную пару – миссис Джеральд в темном шелковом платье цвета вина, усыпанном блестящими черными бусинами, точеные руки и шея обнажены, огромный алмаз сверкает в темных волосах над самым лбом. Алые губы, ярко пылающие щеки. Она зовуще улыбалась, показывая ровный ряд белоснежных зубов меж широких, полных, дружелюбных губ. На Лестере был удобный смокинг, и выглядел он столь же страстно.

«Вот женщина, которая должна была быть с ним», – сказала себе Дженни, когда они исчезли. Последнее время она очень много думала о проблеме с женитьбой. В эти несколько лет она очень выросла интеллектуально. Все полученные от судьбы удары имели тенденцию пробуждать ее глубокий флегматичный дух и заставлять ее думать. Она обдумывала каждый шаг, который ей довелось сделать в жизни, раз за разом и снова. Иногда ей казалось, будто она долго жила во сне. В другие времена – будто она так до сих пор и не проснулась. Жизнь звучала в ее ушах примерно так же, как и нынешний вечер. Она слышала ее крики. Она знала ее основные черты. Но за всем этим скрывались тонкости и странности, утопающие одна в другой, словно неожиданные повороты сна. Отчего она была столь привлекательной для мужчин? Отчего Лестер с такой страстью ее преследовал? Могла ли она его остановить? Она думала о тех временах на 13-й улице Коламбуса, когда ей приходилось таскать уголь в корзине, – а сейчас она была в Египте, в величественном отеле, хозяйка многокомнатного номера, окруженная всевозможной роскошью, вместе с по-прежнему преданным ей Лестером. Сколько ему пришлось из-за нее вытерпеть! Ради чего? Неужели она настолько замечательна? Так говорил ей Брандер. Так утверждал Лестер. И все равно Дженни чувствовала себя неуверенно, не на своем месте, с пригоршнями не принадлежащих ей самоцветов в руках. Она вновь ощутила то же самое чувство, что испытала во время первой поездки с Лестером в Нью-Йорк – а именно, что долго так продолжаться не может. Ее жизнь обречена. Что-то обязательно произойдет. Она вернется обратно к простой жизни, боковой улочке, бедному домику, старой одежде. Невозможно, чтобы все нынешнее продлилось долго.

Потом она подумала о своем доме в Чикаго, о настроении его приятелей в обществе и осознала, что так все и выйдет. Ее никогда там не примут, даже если он на ней женится. И она могла понимать почему. Она глядела в очаровательное, улыбающееся, приветливое лицо женщины, с которой сейчас был Лестер, и читала в нем, что та, возможно, полагает ее очень милой, но не принадлежащей с Лестером к одному классу. Прямо сейчас, во время их с Лестером танца, Дженни говорила себе, что ему, без сомнения, нужен кто-то из подобных миссис Джеральд. Ему нужна женщина, выросшая в атмосфере, к которой он привык. В ней, Дженни, он не может особенно рассчитывать на знакомство с теми милыми мелочами, которыми всегда был окружен, и на привычку их ценить. Ее сознание быстро схватывало подробности, связанные с мебелью, одеждой, обстановкой, украшениями, манерами, формальностями, обычаями – но не врожденным образом. Ей не хватало легкости, такта, уверенности. И не было возможности их заполучить. Вернее, она была способна немедленно всем этим обзавестись, пожелай она стать резкой, решительной, жесткой и холодной, но она не могла такой сделаться, а если бы и смогла, это было бы неестественно и фальшиво. Да ей и не хотелось. Ее также мало интересовало светское общество. Она предпочитала вещи большие и простые – поля, деревья, такие существенные проявления природы, как солнце и дождь. Ее притягивала природная красота. Она была тоньше и куда привлекательней, чем люди, хотя и они каким-то образом в ней присутствовали, подобно древнегреческому хору, и тоже были прекрасны. Но Лестеру была нужна та, кто умеет стремительно адаптироваться, владеет тонкостями языка и фразеологии, способна на быстрый ответ и остроумные замечания – кто сходится с людьми, манерна, вежлива, знает, как сделать сотню изящных и милых действий и произнести сотню изящных и милых слов в течение часа. Дженни такого не умела, и Лестер это знал.

Она сидела там и думала обо всем этом, а потом странным образом решила, что лучше всего ей было бы умереть. Дома ждала Веста, это остановило ее, и Герхардт, но, не будь их, для Лестера и для всех остальных оказалось бы куда легче, если бы она умерла. Она столько всего успела повидать. Господи, если только подумать, она успела прожить замечательную жизнь. Отчего ей теперь не умереть?

Пока она сидела, перебирая в уме все эти странные мысли, Лестер танцевал с миссис Джеральд или, в перерывах между вальсами, сидел с ней рядом, обсуждая житейские тонкости, загадки отдельных личностей, характеры старых знакомых. Миссис Джеральд вспоминала места, где им вместе доводилось побывать, зрелища, которыми они вместе наслаждались, забавные привычки его отца и как хорошо бывало у него дома. Пока они танцевали под звуки прекрасной мелодии, он не переставал удивляться ее молодости и красоте. Разумеется, ее ум также выделялся в лучшую сторону. Она казалась не такой тоненькой, как прежде, но по-прежнему стройной и грациозной, точно Диана. В ее изящном теле присутствовала также и сила, а черные глаза были влажными и блестящими.

– Клянусь, Летти, – произнес он, повинуясь какому-то импульсу, – ты еще прекрасней, чем прежде. Таких, как ты, не бывает. С возрастом ты лишь делаешься моложе.

– Ты так думаешь? – с улыбкой глянула она ему в глаза.

– Ты сама знаешь, что да, иначе я бы этого не говорил. Я не какой-нибудь повеса.

– Ах, Лестер, милый, медведь ты эдакий, отчего не позволить женщине чуть-чуть кокетства? Разве ты не знаешь, что комплименты приятней пить маленькими глотками и чтобы тебя не заставляли выхлебать все за раз?

– Это ты о чем? – удивился он. – Что я такого сказал?

– Ах, ничего. Но ты такой медведь. Такой большой, решительный, прямолинейный мальчишка. Впрочем, это неважно. Ты мне нравишься. Этого ведь достаточно, верно?

– Еще как, – ответил он.

Когда музыка утихла, они вышли в сад, и он легонько сжал ее руку. Он не мог иначе. Исходящее от нее тепло заставляло его чувствовать, будто она ему принадлежит. Она этого и хотела. Хотела, чтобы он бросился к ней, если это когда-либо позволят обстоятельства или судьба. Они сидели в саду под фонарями, и она сказала себе, что, если он когда-то окажется свободен и придет к ней, она его примет. Она была почти готова принять его и сейчас, но он вряд ли согласился бы. Он был таким здравомыслящим, безукоризненным, предупредительным. В отличие от многих известных ей мужчин, он не позволил бы себе ничего недостойного. Просто не смог бы. Но если бы позволил и смог – Дженни пришлось бы справляться одной, и она даже почувствовала к ней жалость. Дженни была милой, но Лестеру была нужна женщина другого типа, такая, как она, Летти Пейс.

Несколько часов спустя Лестер отправился поискать Дженни, но та уже ушла. Он еще какое-то время посидел с миссис Джеральд и был вынужден распрощаться. Они с Дженни следующим утром отправлялись еще дальше вверх по Нилу – к Карнаку, Фивам и омываемым водой храмам Фил.

– А когда вы возвращаетесь домой? – с огорчением спросила миссис Джеральд.

– В сентябре.

– Билеты на пароход уже купили?

– Да, отплываем из Гамбурга девятого. На «Фульде».

– Может быть, и я осенью вернусь, – рассмеялась Летти. – Не удивляйтесь, если я попытаюсь пробраться на тот же корабль. Но я пока ничего не успела решить.

– Да бога ради, присоединяйся к нам, – ответил Лестер. – Надеюсь, ты так и сделаешь… Увидимся завтра, перед отъездом.

Он умолк, а она подняла на него печальный взгляд.

– Не грусти, – сказал он, взяв ее за руку. – Никогда не знаешь, как обернется жизнь. Иногда думаешь, будто все не так, а оказывается, что так и нужно было.

Он думал, что ей жаль снова его терять, и жалел сам, что ее желание невозможно выполнить. Что до него самого, он сказал себе, что вот оно, решение проблемы, которого он, вероятно, никогда не примет; и все же это – решение. Отчего он не видел его тогда, несколько лет назад?

«Но она не была тогда настолько прекрасной, настолько умной, настолько богатой». Как знать! Как знать! Но он не может быть неверным по отношению к Дженни или желать ей зла. Она и так много всего претерпела даже без его вины и все храбро выдержала.

Плавание домой подарило Лестеру еще одну неделю в обществе миссис Джеральд, которая, поразмыслив, решила в любом случае на какое-то время вернуться в Америку. Она планировала ехать в Чикаго и Цинциннати, рассчитывая повидаться с Лестером и там. Ее присутствие сделалось для Дженни, того не ожидавшей, значительным сюрпризом, и она снова принялась размышлять. После возвращения из Египта и прогулки по Европе Лестер несколько остыл, но перспектива, заключавшаяся в этом прелестном создании, не могла не занимать самого значительного места в его мыслях.

По дороге домой у Дженни было больше возможностей понаблюдать за этой женщиной, и, потихоньку обо всем размышляя, она осознала, что тут главное. Миссис Джеральд забрала бы Лестера себе, не будь здесь Дженни. И все равно она не могла ей не нравиться, поскольку из всех светских дам, с которыми ей приходилось встречаться, она относилась к Дженни лучше всего. Летти из кожи лезла, чтобы услужить Дженни в разных мелочах, принести ей что-нибудь вкусное, посоветовать, чем бы таким интересным заняться, и тому подобное. Она не пыталась предъявить на Лестера монополию, но Дженни давала ей достаточно возможностей для разговора, поскольку желала, чтобы они хорошо провели время, раз уж им так хочется. Если она нравится Лестеру, отчего ему с ней не разговаривать? В сущности, она понимала, что Летти нелегко будет заставить Лестера пренебречь Дженни или вообще от нее отвернуться. Он был таким честным и предупредительным, что лишь смерть – ее смерть – могла бы открыть ему дорогу. Дженни также чувствовала, что в целом Летти нравится ему больше всех – во всяком случае, в некотором эмоциональном отношении. Он сам так сказал и вряд ли в том солгал. Когда они добрались до Чикаго, миссис Джеральд поехала дальше, а Дженни с Лестером вернулись к своему привычному образу жизни.

Глава XLVI

По возвращении из Европы Лестер стал прилагать все усилия, чтобы найти возможность для бизнеса. Ни одна из крупных компаний к нему, как он надеялся, не обратилась, главным образом по той единственной причине, что он считался сильной личностью, которая попытается взять под контроль все, к чему прикоснется. Подробности его изменившихся финансовых обстоятельств общественным достоянием не сделались. Мелкие компании, к которым он приглядывался, едва сводили концы с концами, либо производили продукцию, его не устраивавшую, либо были обременены самовластными и неподходящими ему характером владельцами. Он нашел-таки небольшую компанию в городке на севере Индианы, неподалеку от Чикаго, которая производила многообещающее впечатление. Ею управлял производитель фургонов и карет, похожий на его отца в свое время, – практик лет сорока, который, однако, не был бизнесменом в лучшем значении слова. Он имел небольшой доход от прошлых инвестиций объемом около пятнадцати тысяч долларов и фабрики, стоившей, скажем, тысяч двадцать пять. Лестер видел, что здесь можно кое-чего добиться, если применять должные методы и использовать деловую хватку. Огромного состояния это не сулило – во всяком случае за отпущенные ему годы. Он уже собрался туда вложиться, когда до него дошли первые слухи о каретном тресте.

Выяснилось, что за короткий срок, прошедший с тех пор, как Роберт сделал себя президентом компании Кейна, он не терял времени даром. Вооружившись голосами всех акций компании и тем самым возможностью заложить ее бумаги, он представил вниманию нескольких близких приятелей из финансовых кругов свою схему объединения основных каретных компаний и контроля над отраслью. Будет несложно, уверял он, уговорить двух главных соперников компании Кейна прекратить конкуренцию, принять по три акции нового холдинга в обмен на каждую свою акцию составляющих его компаний и совместно пожать экономические плоды, означавшие выплату шести процентов с трех акций там, где они раньше выплачивались лишь с одной. Это было возможно. Он показал, как именно. Проницательные инвесторы, исходя из изучения документов и наблюдений за его текущими успехами, были склонны согласиться. Они обещали ему любое финансовое содействие в разумных рамках. Подобным образом подготовившись, Роберт мог приступить к визитам к различным производителям карет и, пока Лестер путешествовал по Европе, был занят совершенствованием предполагаемой организации.

Основным конкурентом была компания «Лайман-Уинтроп» из Нью-Йорка, старый и надежный концерн, основанный еще до компании Кейна, но страдавший в последнее время от излишне возросшего консерватизма в подходах. Основатель компании, старик Генри Лайман, умер. Управляли ею Генри и Уилсон Уинтропы, сыновья первоначального учредителя Сэмюэля Уинтропа, но по-настоящему важной фигурой из них являлся Генри. Уилсон был более или менее светским персонажем, интересующимся искусством и беллетристикой, и предпочитал жить со своих доходов. Концерном руководил Генри, основываясь на стабильных методах своего отца. Он намеревался придерживаться линейки эксклюзивных образцов, которые до него делал отец, а повсеместно производимую технику попроще оставить прочим компаниям. Фургоны, телеги, тачки, которыми занимались многие из них, были не для него. Роберт, однако, очень быстро продемонстрировал ему, как к его доходу можно добавить многие тысячи долларов, никак не затрагивая при этом основной бизнес.

Если вкратце, схема Роберта заключалась в том, чтобы преобразовать различные компании, производившие кареты и фургоны, в «Объединенную ассоциацию производителей карет и фургонов», перевести все акции составляющих ее компаний в общий фонд и выпустить взамен новые шестипроцентные облигации из расчета три к одному. В частные интересы различных производств вмешиваться, если на то не будет согласия владельцев, никоим образом не предполагалось.

Компания Кейна, будучи самой большой и родительской, находилась бы в центре деятельности ассоциации, но лишь в качестве расчетного центра для остальных. Заказы, поступающие в каждую из компаний, учитывались бы здесь еженедельно и немедленно рассылались всем в виде бюллетеня. Работу, где только можно, следовало перераспределять. Так, заводам, которые отлично делали фургоны и не так хорошо – кареты, отдавались бы все заказы на фургоны, которые они могут переварить, а заказы на кареты им следовало бы передавать каретным компаниям. Где только можно, надлежало устранить дублирование усилий, а количество продавцов, закупщиков и рабочих сократить до минимума, необходимого для фактического выполнения работы. Ненужные заводы следовало закрыть или перевести на частичную загрузку. «Если потребуется и если это даст экономию, мы закроем компанию Кейна, – объявил Роберт, – и позволим все производить другим предприятиям».

Мистеру Генри Уинтропу это пришлось по вкусу. Ему нравился Роберт. Ему нравились гарантийные письма от финансистов, но больше всего ему нравились его деловая решительность, положение и хватка. Если другие присоединятся, то обязательно присоединится и он – почему нет? Он пришел в бизнес, чтобы делать деньги. Они тепло распрощались, и Роберт последовал дальше.

Следующим пунктом назначения была производственная компания «Майер-Брукс» из Баффало, где он достиг аналогичного успеха. Эта компания была не столь крупной, как концерн «Лайман-Уинтроп», не столь старой и производила куда более дешевый товар, зато действовала весьма успешно. Роберт со всей возможной быстротой добился благорасположения мистера Джейкоба Майера. Он изложил фактическую ситуацию в ее твердых и холодных аспектах. Он продемонстрировал, как родительская компания, выступая в качестве расчетного центра, где владельцы прежних компаний будут заседать в качестве директоров, и используя возможности, предоставленные централизованными финансами, сможет получить доступ к рынкам, закрытым доселе для фургонов и карет. Товары можно будет выпускать в Америке и продавать в Россию, Австралию, Индию и Южную Америку дешевле, чем их производство стоило бы на месте. Можно организовать поставки древесины из-за рубежа, один этот ход позволит снизить издержки производства почти на семь процентов. Большая централизованная организация сможет, и станет, влиять на пошлины здесь и за рубежом, добиваясь, чтобы они были благоприятными. Он горел своими идеями, и его слушатели также загорались. За шесть недель он сумел организовать собрание всех производителей карет и фургонов, которых посчитали нужным включить на текущий момент, в Индианаполисе, и убедить их объединиться согласно своему плану. Новую корпорацию зарегистрировали в штате Нью-Джерси. Мистер Роберт Кейн из Цинциннати был избран ее президентом, мистер Генри Уинтроп из Нью-Йорка – вице-президентом, мистер Джейкоб Майерс из Баффало – казначеем, а мистер Генри С. Вудс из Сент-Луиса – секретарем. В должное время в соответствии с первоначальным планом была исполнена схема по обмену акций. Роберт обнаружил себя президентом «Объединенной ассоциации производителей карет и фургонов» с акционерным капиталом в десять миллионов долларов и активами, за которые при вынужденной продаже можно было выручить три четверти этой суммы. Он был счастлив.

Лестер о подготовительном процессе ничего не знал. Поездка по Европе не позволила ему увидеть три или четыре небольшие газетные заметки, повествующие об определенных усилиях по объединению разнообразных производителей карет и фургонов. Вернувшись в Чикаго, он выяснил, что Джефферсон Миджли, муж Имоджен, по-прежнему руководит местным отделением, поселившись в Эванстоне, но ссора с семейством не позволила ему узнать новости из первых рук. Однако вскоре он совершенно случайно все обнаружил, чем был крайне раздосадован.

Персоной, сообщившей ему эту информацию, был не кто иной, как мистер Генри Брейсбридж из Кливленда, с которым Лестер столкнулся как-то вечером в клубе «Юнион», пробыв в городе около месяца.

– Поговаривают, что вы покинули старую компанию, – заметил Брейсбридж с бесцветной улыбкой. Слухи о реорганизации дошли до него уже несколько месяцев назад.

– Верно, – подтвердил Лестер. – Покинул.

– А сейчас чем заняты?

– Рассматриваю собственную сделку. Думаю управлять независимым концерном.

– Вы же не собираетесь выступить против собственного брата? Эта его комбинация звучит многообещающе.

– Комбинация? – переспросил Лестер. – Ничего о ней не слышал. Я только что вернулся из Европы.

– В таком случае, Лестер, вам пора просыпаться, – откликнулся Брейсбридж. – В вашей сфере он теперь самый главный. Я думал, вы все знаете. «Лайман-Уинтроп», «Майер-Брукс», компания Вудса – по сути, все пять или шесть крупных компаний в этом участвуют. Я видел сообщение, что он избран президентом. Подозреваю, что, если все сложится успешно, он сможет теперь утверждать, что стоит пару миллионов.

Лестер уставился на него. Взгляд его сделался чуть жестче.

– Что ж, Роберта можно поздравить. Я рад за него.

Брейсбридж не мог не видеть, что нанес глубокую рану.

– Ну что ж, приятель, тогда до свидания! – воскликнул он. – Будете в Кливленде – заглядывайте. Сами знаете, жена вас обожает.

– Знаю, – ответил Лестер. – Пока.

Он отправился в курительную, однако новости отбили у него весь вкус к его частной инициативе. Кто он будет со своей неказистой фургонной компанией, когда его брат заправляет каретным трестом? Силы небесные, да Роберт его за год сумеет выдавить из бизнеса! Лестер сможет работать, лишь пока тот согласится его терпеть. Разве он сам того не знал? Да он ведь тоже мечтал в свое время о подобной комбинации. Теперь брат ее исполнил.

Одно дело – встречать удары, которые судьба нередко обрушивает на талантливых людей, если у тебя есть молодость, храбрость и боевой дух. И совсем другое, когда приближается солидный возраст, твоего основного капитала, вероятно, уже не увидеть, и во всех направлениях для тебя закрывается одна возможность за другой. Очевидная принадлежность Дженни к низшему классу, созданная газетчиками репутация, прочно теперь с ней связанная, возражения отца и его смерть, утрата капитала и связи с компанией, поведение брата и вот теперь трест – все совпало таким образом, чтобы обескуражить его и лишить воли. Он пытался сохранять лицо – и до сих пор, как он думал, это самым завидным образом ему удавалось, но вот эта последняя оплеуха в настоящий момент казалась совершенно излишней. Этим вечером он вернулся домой в крайне подавленном настроении. Дженни это заметила. Сказать по правде, она это чувствовала весь вечер, пока его не было. Она сама испытывала грусть и подавленность. Когда он пришел домой, она увидела, что с ним что-то случилось. Ее первым порывом было спросить: «Лестер, в чем дело?», но уже следующим, и более основательным – не обращать внимания, пока он сам не будет готов заговорить, если такое вообще произойдет. Она попыталась не показать ему, что заметила, и нежно подошла так близко, как только возможно, чтобы его не встревожить.

– Веста сегодня так собой довольна, – попыталась она его отвлечь. – У нее в школе отличные отметки.

– Это хорошо, – мрачно откликнулся Лестер.

– И она уже так замечательно танцует. Вечером показала мне несколько новых танцев. Не представляешь, как мило она выглядит.

– Рад, – проворчал он. – Я всегда хотел, чтобы она в этом преуспела. Думаю, пора отправить ее в приличную школу для девочек.

– А папа так сердится. Я не могу удержаться от смеха. Она его дразнит по этому поводу, маленький бесенок. Предложила поучить его танцевать сегодня вечером. Если бы он так ее не любил, надавал бы ей тумаков.

– Могу себе представить, – улыбнулся Лестер, – его танцующим. Очень неплохо.

– И его гнев ее совершенно не волнует.

– Вот и умница, – сказал Лестер. Он обожал Весту, которая уже заметно подросла.

Дженни не оставляла попыток, пока наконец его настроение слегка не изменилось, после чего он даже сообщил кое-что о случившемся. Это произошло, когда они уже расходились, чтобы лечь.

– Пока нас не было, Роберт придумал довольно серьезную штуку в области финансов, – сказал Лестер по собственной инициативе.

– Какую? – спросила Дженни, вся внимание.

– Да вот, устроил каретный трест. – Лестер в это время вытягивал из галстука запонку, чтобы распустить его и расстегнуть воротник. – Такую штуку, в которую войдут все значительные производства в стране. Брейсбридж сказал, что Роберта сделали президентом и у них почти восемь миллионов капитала.

– Ничего себе, – откликнулась Дженни. – Ну, значит, ты теперь не захочешь связываться со своей новой компанией, верно? – Она прекрасно поняла, что его замысел теперь нереализуем и что ему придется озаботиться тем, чтобы найти что-то еще. Иной раз она задавалась вопросом, не случилось ли что-то с его капиталом – ведь семейство так сильно от него отдалилось. Его уход из компании казался ей странным.

– Да, сейчас у этой возможности перспектив никаких, – ответил он. – Позже, надеюсь, все может наладиться. Я обожду и посмотрю, что из всего этого выйдет. От подобных трестов никогда не знаешь, чего ожидать.

Дженни было его очень жаль. Она никогда раньше не слышала, чтобы Лестер жаловался. В этом было что-то новое. Она изо всех сил желала как-то его успокоить или улучшить ему настроение, но знала, что усилия окажутся напрасными.

– Что ж, – сказала она, – в мире еще столько всего интересного. На твоем месте, Лестер, я бы особенно никуда не торопилась. У тебя уйма времени.

Она не была достаточно в себе уверена, чтобы сказать что-то еще, а он решил, что переживать бессмысленно. Да и какие к тому причины? В конце концов, у него есть приличный доход, абсолютно гарантированный еще на два года. А если он захочет, то может получить и больше. Вот только его брат двигался вперед с такой головокружительной скоростью. Казалось постыдным, что он застыл на месте – это ведь проявление слабости. Какое-то время Лестер безразлично плыл по течению, посещал свой клуб в центре города и следовал то одной, то другой зацепке по мере того, как ему делали различные интересные предложения. Но все это время не переставал считать, что ему будет нелегко установить нужные связи с той же эффективностью, как он делал в прошлом, и это была не лучшая из мыслей. Ему следовало думать совсем о другом, но последние события сделали его удивительно неуверенным в себе.

Глава XLVII

Лестер размышлял очень серьезно, но до сих пор так и не сумел сформулировать реалистичный план по возвращению к активной жизни. Успешная организация каретного треста Роберта отправила в нокаут любые его дальнейшие мысли об инвестициях в небольшую фургонную компанию в Индиане. Быстро приближаясь к сорока семи годам, он огляделся вокруг и увидел, что наилучший и самый привлекательный путь к удаче для него закрыт. Нельзя было в здравом уме ожидать, что он забудет про гордость и чувство уместности, ввязавшись в жалкую войну за профессиональный успех с человеком, очевидным образом безмерно превосходящим его с финансовой точки зрения. Роберт был теперь единственным успешным бизнесменом в отрасли. Изучив подробности комбинации, Лестер обнаружил, что Брейсбридж толком и не дал ему понять, каким успехом она завершилась. Ассоциация располагала миллионами. Она могла взять за горло любого мелкого производителя. Начать ли ему теперь с небольшого и «идти своим путем» в тени брата-гиганта? Или вернуться и предъявить права на долю огромного капитала, по всей справедливости ему принадлежащего? Ведь еще в прошлом году он считался равным своему брату. Многие неосведомленные до сих пор так и думали. А он располагал лишь нищенским доходом в пятнадцать тысяч и перспективой управлять небольшой фургонной компанией ради дополнительной выгоды. Он себя в этом не видел. Выходило слишком позорно. Он мог разъезжать по стране в попытках противостоять новому тресту, притом что конкурентом, пусть и терпимым к нему, был бы его собственный брат; его собственная законная доля работала бы против него. Это было невозможно. Лучше пока что не высовываться. Есть шансы, что подвернется что-нибудь еще. Если же нет – что ж, у него есть собственный независимый доход и право вернуться в компанию Кейна, если он того пожелает. Желает ли он? Этот вопрос его не покидал.

Пока он пребывал в этом состоянии, плывя по течению, ему нанес визит Сэмюэл Э. Росс, чикагский торговец недвижимостью, чьи огромные фанерные плакаты, расписывающие преимущества подобных инвестиций, Лестеру доводилось замечать на продуваемых ветром просторах прерий поблизости от города. Лестер раз-другой видел Росса в «Юнионе», где ему на него указывали как на рискового и успешного спекулянта недвижимостью, видел также его довольно бросающиеся в глаза конторы на Лассаль-стрит и Вашингтон-стрит, в витринах которых многократно повторялось его набранное золотыми буквами имя. Росс был притягательного вида человек лет примерно пятидесяти, высокий, с черной бородой в стиле Ван Дейка, темноглазый, с горбатым носом и широкими ноздрями, его волосы натурально вились, словно наэлектризованные. На Лестера произвели впечатление его гибкая, кошачья грация и длинные, тонкие, необычно белые руки.

У мистера Росса имелось для мистера Кейна деловое предложение. Разумеется, мистер Кейн должен знать, кто он такой. Со своей стороны, легко признался мистер Росс, о мистере Кейне он знает все. Про компанию Кейна он слышал не первый год. К слову, как-то раз он продал его отцу некую недвижимость в Цинциннати, не напрямую, но через посредника. Поразмыслив, Лестер понял, что хорошо помнит ту сделку. Она оказалась прибыльной.

Предложение мистера Росса ничем не отличалось от тех, которые весьма успешно сработали в целом ряде других случаев. Он со всей откровенностью заявил, что своим успехом в недвижимости обязан чужим капиталам, по крайней мере частично. Его первая сделка заключалась в том, что он отправился к мистеру Мартину Райерсону и указал на участок в десять акров, располагавшийся тогда на окраине города (теперь это была всего лишь Индиана-стрит на севере), который имелась возможность приобрести совсем дешево. Он показал мистеру Райерсону, как участок можно благоустроить и распродать по частям поменьше, заработав в десять раз против первоначальной цены. Денег у него не было, но мистер Райерсон, которому он понравился, профинансировал операцию. Мистер Росс получил чистыми двадцать пять тысяч. Прибыль мистера Райерсона оказалась в районе пятидесяти.

Лестер слушал его с приятным любопытством, но без каких-либо мыслей о вложении финансов.

Нынешнее предложение было аналогичным. Недавно в содружестве с мистером Норманом Йелем из оптовой продуктовой фирмы «Йель, Симпсон и Райс» они подготовили к продаже «Йельвуд». Мистер Кейн о нем слышал?

Да, мистер Кейн слышал.

Какие-то шесть недель спустя он уже распродавал последние участки в риджвудской секции «Йельвуда», сделав на них сорок шесть процентов прибыли. Его негласным партнером в этой операции был мистер Джордж Э. Маркассон из «Финансовых услуг для торговцев и скотоводов». Лестеру репутация мистера Маркассона была хорошо известна. Росс прошелся по списку других своих сделок в области недвижимости, все – с хорошо известными объектами. В деловом центре города он в своей области весьма знаменит. Любой банк готов за него поручиться. Свой успех он приписывал собственному методу подстраховки, при котором к любой сделке привлекался уравновешенный внешний партнер с собственным суждением, поначалу критическим или безразличным, способный заметить все недостатки, которых не видит он сам; далее же, уже убежденный, партнер брал на себя часть рисков и получал впоследствии прибыль, как правило, гарантированную. Случались и неудачи, признал он. Одна или две. Но в основном на его счету были лишь успешные сделки, всего около двадцати пяти – по одной на каждый год в бизнесе. Он явился к Лестеру, поскольку знал о его связях с компанией Кейна. Он также знал, что Лестер покинул компанию. Его могло бы заинтересовать нечто вот в этом духе. Тут он изложил Лестеру подробности своего предложения.

В нем не было ничего особенного, ему и Лестеру предстояло заключить партнерство на одну сделку, в которую входили покупка и благоустройство участка в сорок акров, расположенного на юго-западе города между 55-й и 71-й улицами, Хэлстед-стрит и Эшланд-авеню. В этом районе имелись предпосылки для бума недвижимости – здорового, естественного и постоянного. Городские власти, насколько он себе представлял, намеревались замостить 55-ю. Имелись планы расширить трамвайную линию на Хэлстед-стрит далеко за пределы нынешней конечной остановки. Железнодорожная компания, чья ветка пролегала неподалеку, с радостью разместила бы на участке пассажирскую станцию. Он хорошо знал служащих компании, включая нескольких директоров. Первоначальная стоимость земли составит сорок тысяч долларов, ее они разделят пополам. Земляные работы, мощение дорог, фонари, посадка деревьев, услуги землемера будут стоить еще примерно двадцать пять. Потребуются также расходы на рекламу, скажем, десять процентов общих инвестиций в течение двух лет, ну, пусть трех – то есть девятнадцать с половиной или все двадцать тысяч. В целом им понадобится совместно вложить сумму в девяносто пять тысяч, пусть даже сто, доля Лестера в которых составит пятьдесят. Далее мистер Росс принялся подсчитывать прибыли.

Характер тамошней земли, ее продаваемость и вероятность подорожания можно оценить по соседним участкам, то есть продажам, состоявшимся к северу от 55-й улицы и к востоку от Хэлстед-стрит. Возьмем, к примеру, землевладение Мортимера на юго-восточном углу 55-й и Хэлстед. В 1882 году эту землю продавали по сорок пять долларов за акр. К 1886 году цена выросла до пятисот долларов за акр, о чем свидетельствует сделка о ее продаже мистеру Джону Л. Слоссону в этот год. В 1889 году, три года спустя, ее продали мистеру Мортимеру по тысяче за акр, что в точности соответствует цене, запрашиваемой с него за нынешний участок, а Мортимер разбивает ее теперь на участки в одну десятую акра, продавая каждый по пятьсот долларов. Нет ли в этом выгоды?

Лестер согласился, что выгода есть.

Росс углубился в подробности, объясняя, как именно из недвижимости извлекается прибыль. Человеку с улицы нет смысла очертя голову бросаться в этот бизнес и ожидать, что за несколько месяцев или лет он достигнет того же, ради чего опытные спекулянты наподобие его самого трудились четверть века. Успех складывался отчасти из престижа, отчасти из вкуса, отчасти из дара предвидения. В его случае, как утверждал он сам, успех был неизменным. Ему нравилось вести дела подобным образом с другими способными и успешными людьми. Если у Лестера найдется время, он готов все обсудить с ним дюйм за дюймом, подробность за подробностью, объяснив все так ясно, что тот с неизбежностью увидит, как именно все происходит. Он, Росс, станет гением-руководителем. Вся работа будет на нем. У него есть обученный персонал, крупные субподрядчики, друзья в налоговой службе, в водопроводе, в различных городских департаментах, отвечающих за благоустройство. Если Лестер к нему присоединится, он заработает для него деньги – сколько именно, он с уверенностью сказать не может. Самое малое пятьдесят тысяч долларов – но, по всей вероятности, от ста пятидесяти до двухсот. Не желает ли Лестер рассмотреть это предложение во всех подробностях?

Поразмыслив несколько дней в тишине и одиночестве, Лестер решил, что желает.

Глава XLVIII

С тех пор как Лестер был лишен доли в отцовском наследстве и покинул компанию Кейна, он не произвел ни единственного хода, в котором, по его собственному суждению, продемонстрировал бы хоть какие-то инициативу или ум. Если бы к настоящему времени он сделал хоть один, то чувствовал бы себя лучше по отношению к жизни в целом, своим личным способностям, своему пониманию людей и их поступков. Но дела обстояли иначе. Если бы он вновь обратился к семейным интересам, как ему подсказывало естественное коммерческое чутье, если бы оставил Дженни и принял свою долю в компании Кейна, или женился бы на миссис Джеральд, о чем иногда подумывал, или сделал бы и то, и другое, у него все равно не было бы связи ни с одной компанией, которую он расценивал бы как собственную. Он не думал, что захочет теперь занимать какой-либо пост в компании Кейна, тем более после того, как все столь позорно выступили против него, а Роберт превратил ее в значительно более крупный концерн. Лестер ценил тот интерес, который представляла теперь собой выросшая компания, но всеми своими силами, физическими и умственными, возражал против того, чтобы сделаться, как он сам выразился, «довеском». Он все больше хотел заняться чем-то, что стало бы его собственным, сделать нечто, на что сам потом мог бы указывать как на оказавшееся увлекательным и выгодным. Такого он пока не сделал. Он просто плыл по течению. А теперь перед ним было нечто многообещающее на вид.

Справедливости ради, вложение в пятьдесят тысяч долларов было для него весьма велико, чтобы предпринимать его в нынешней неустойчивой ситуации. Он не знал, что с ним будет через год или два. Наиболее приятной мыслью было, что к тому времени он, возможно, расстанется с Дженни или женится уже на ней, перестанет переживать на этот счет, а заодно пошлет собственное семейство к чертям, поскольку не мог простить его роль во всех этих делах; но он будет чувствовать себя при этом куда лучше, если одновременно сможет сказать себе, что успел предпринять успешную коммерческую операцию какого-либо рода. Семья будет тогда думать о нем иначе. Миссис Джеральд станет больше его уважать. Да и Дженни тоже, даже если он вынудит ее с ним расстаться. Повертев все это в голове, Лестер в конце концов решил, что мог бы рискнуть требуемой суммой, понимая, что ее не потребуется выплатить сразу и что она не съест весь его добавочный капитал. Пятьдесят тысяч долларов представляли собой две трети от всех акций, облигаций и наличности, которыми он обладал, не считая текущего дохода, но и награда обещалась исключительная. Наконец он решил, что рискнет.

Особенностью этого конкретного предложения являлось то, что оно включало в себя все основные элементы успеха. Мистер Росс имел опыт, здравый смысл и был вполне способен добиться успеха практически в любом своем предприятии. Поле своей деятельности он знал досконально. И мог убедить практически любого дееспособного человека, если только тот соглашался выслушать его достаточно долго, чтобы он успел изложить все факты.

Сперва Лестер убежден не был, хотя, вообще говоря, интересовался предложениями в области недвижимости. Земля ему нравилась. Он считал такие вложения надежными, при том условии, если не покупать сразу слишком много. Он, правда, никогда или почти никогда их не делал, но это лишь потому, что в его сфере такие предложения не возникали. Его отцу принадлежали значительные площади в Цинциннати. Получи он причитающуюся ему награду, тоже был бы сейчас крупным землевладельцем. Однако он был безземельным и в некотором роде безработным.

Мистер Росс и его подход к бизнесу ему скорее понравились. Проверить его утверждения было несложно, что Лестер и вправду сделал в плане определенных частностей. В прерии стояли плакаты Росса, в ежедневных газетах была реклама. Казалось, что в безделье это не самый плохой способ начать действовать и зарабатывать деньги.

Проблема Лестера заключалась в том, что в нынешнем возрасте он сделался уже не так внимателен к подробностям, как раньше. Вся его работа в последние годы – а вернее, с самого начала – была связана с крупными коммерческими предложениями, с закупкой значительных количеств сырья, размещением больших заказов, обсуждением вопросов оптового характера, имевших мало общего с незначительными деталями, которые особо интересуют мелких торговцев этого мира. На фабрике его брат Роберт до последнего цента подсчитывал стоимость труда и следил за тем, чтобы перекрыть даже небольшие финансовые утечки. Лестеру же остались крупные операции, которыми он постоянно и занимался. Когда речь зашла о нынешнем предложении, его также заинтересовали оптовые фазы, но не мелочи, связанные с продажей участков. Он не мог не видеть, что Чикаго растет и что стоимость земли также не может не расти. Нынешние участки отдаленной прерии вскоре, через какие-то несколько лет, станут плотно застроенными жильем пригородами. Любая купленная сейчас земля вряд ли подешевеет. Возможно, она будет продаваться плохо, возможно, станет быстро расти, но в цене точно не упадет. Росс его в этом убедил. Но и его собственное суждение подсказывало, что это так.

Несколько обстоятельств, которые Лестер должным образом не обдумал, включали в себя жизнь и здоровье мистера Росса; вероятность того, что какое-нибудь разрастающееся малоприятное соседство повлияет на территорию, избранную ими под жилую застройку; тот факт, что сложная финансовая ситуация может уменьшить стоимость недвижимости, по сути, даже породить волну распродаж, которая обрушит цены и вызовет крах самых устойчивых торговцев – даже таких, как, к примеру, мистер Сэмюэл Э. Росс.

Несколько месяцев Лестер изучал ситуацию, представленную ему новым проводником и наставником, и затем, удовлетворившись, что он в достаточной безопасности, решил продать часть активов, приносивших ему нищенские шесть процентов, и вложиться в новое предприятие. Первой денежной выплатой были двадцать тысяч за землю, которые подпадали под операционное соглашение между ним и Россом; соглашение имело неограниченный срок действия – до тех пор, пока не будет продана вся земля. Далее потребовались двенадцать с половиной тысяч на землеустройство, которые Лестер выплатил, и еще две с половиной тысячи на налоги и неучтенные расходы, возникшие в процессе выполнения запланированных работ. Судя по всему, выравнивание стоило по-разному для мягкой и твердой почвы, посаженные деревья не всегда принимались, как им следовало, с определенными чиновниками из департаментов водопровода и газа следовало «встречаться» и «договариваться», прежде чем удавалось выполнить некоторые работы. Занимался всем этим мистер Росс, но расходы полагалось согласовывать, так что Лестер знал все подробности.

Когда земля была приведена в должное состояние – через год после первоначальной беседы, – пришлось дождаться весны, чтобы развернуть надлежащую рекламную кампанию и поднять цену на участки, а реклама немедленно потребовала приступить к третьей стадии основных выплат. Лестер продал бумаг еще на пятнадцать тысяч, чтобы довести предприятие до его логического и прибыльного завершения.

До этого момента он был вполне доволен течением событий. Росс явно подходил к всевозможным деталям ответственно и по-деловому. Надел довели до полного совершенства. Он получил довольно привлекательное имя, «Лесной уголок», хотя, как отметил про себя Лестер, как раз леса-то там фактически и не было. Росс заверил его, что с точки зрения практики такое название для Чикаго – правильное решение, поскольку в городе очень мало деревьев, и покупателей, которые ищут себе участок с хоть какими-то насаждениями, это имя должно привлечь. Увидев, какие усилия вложены в посадку деревьев, которые в будущем смогут дать необходимую тень, они согласятся принять желаемое за действительное. Лестер усмехнулся.

Надежды на новорожденный проект впервые омрачились, когда, уже после того как на предварительную рекламу ушло шесть тысяч, в газетах появились слухи, что «Международную мясную компанию», одного из основных членов мясоперерабатывающей группы на углу Хэлстед и 39-й, перестало удовлетворять отношение остальных участников, которые не выделяли ей достаточно места для скотобойни и не поддерживали новое строительство. Компания решила покинуть прежнюю группу и построить собственный мясокомбинат. Согласно газетам, она намеревалась переместиться дальше к югу, предположительно южнее 55-й улицы и к западу от Эшвуд-авеню. Эта территория непосредственно примыкала на западе к собственности Лестера, и одного только подозрения, что туда переедут мясопромышленники, оказалось достаточно, чтобы омрачить все перспективы зарождающегося бизнеса в недвижимости.

Росс был вне себя от ярости. Его бесила уже одна мысль, что газетчики начнут повторять подобные слухи, столь угрожающие его собственности, не проверив их сперва и не убедившись в их истинности. Сам он не мог подтвердить, что слухи верны. Да, в документах округа числилась значительная сделка по передаче собственности на землю, в общей сложности около двухсот акров, некому Джону К. Брауну, но кто он такой и как связан с «Международной мясной компанией», сразу выяснить не удалось. В самой компании никто не мог или не желал разговаривать на эту тему, а от газетных редакторов можно было узнать разве что сам факт наличия таких слухов. Росс понятия не имел, как компенсировать ущерб, поскольку вступи он или кто-то другой в какую-нибудь дискуссию, единственным ее результатом стала бы дополнительная убежденность публики в том, что для слухов есть основания, после чего проект был бы окончательно обречен. Быстро все обдумав, он решил, что лучшим выходом будет начать немедленно со всей энергией рекламировать участки в газетах, рассчитывая на то, что их удастся быстро распродать, пока все не стало еще хуже. Он обсудил решение с Лестером, который согласился, что план верный, после чего в течение десяти дней еще три тысячи было потрачено на то, чтобы изобразить «Лесной уголок» идеальным местом для жительства, снабженным всем тем современным оборудованием, которого только может пожелать владелец дома, и в перспективе обреченным превратиться в один из наиболее эксклюзивных и привлекательных жилых районов Чикаго. Из этого ничего не вышло. Покупатели не появились.

Лестер, который в защите своих персональных интересов был довольно изобретателен, предложил воспользоваться другим, не столь прямолинейным методом. Нельзя ли, продолжая нынешнюю рекламную кампанию, чтобы поддержать ощущение престижа, воспользоваться более хитрым способом убедить людей, что выбор идеален, то есть бороться со слухами посредством слухов – наняв агентов, которые за проценты от сделки будут по секрету сообщать знакомым или коллегам по крупным производственным предприятиям города, что лучшего места для дома не сыщешь? Ему доводилось видеть, как этот способ применяли к сотрудникам его отца в Цинциннати, и он подумал, что могло бы сработать и здесь. Определенного результата добиться удалось, и несколько участков были проданы, но слухи о размещении по соседству «Международной мясной компании» оказались стойкими и убийственными, и с любой точки зрения, если только не считать желаемой целью организацию дешевого гетто, предприятие закончилось провалом.

Сказать, что Лестер был крайне обескуражен этим ударом, было бы еще слишком мягко. Это был его первый частный бизнес с тех пор, как он покинул компанию Кейна, и по мере развития проекта в последние полтора года он начал чувствовать к нему живой интерес. В соответствии с таким настроением и дабы способствовать бизнесу, он арендовал контору в центре в здании, известном как «Птичник», откуда было недалеко от конторы Росса и где он мог принимать подрядчиков, которыми, по соглашению с Россом, руководил. Он упомянул деловое предложение Росса Дженни как дело еще не решенное, но которое, по его мнению, должно преуспеть.

Несколько раз он ездил вместе с ней на участок, в небрежной манере описывая открывающиеся перспективы. У нее и предприятие, и участие в нем Лестера вызвало огромные надежды, а теперь из этого ничего не вышло.

Худшим из всего было то, что, когда многообещающий слон будущего процветания был уже пойман и посажен на привязь, избавиться от него оказалось не так просто. Росс настаивал, что, если подождать, еще есть возможность получить прибыль. Может статься, мясная компания вопреки ожиданиям не переедет. Однако у Лестера в этой сделке застряло почти пятьдесят тысяч долларов, две трети всего его состояния, не считая оговоренного завещанием дохода; нужно было также платить налоги, вести текущий ремонт и быть готовым к дальнейшему падению цены. Он предложил Россу продать землю по цене затрат или заложить в банке, но опытный торговец недвижимостью не выказал по этому поводу оптимизма. С ним уже раз или два случались подобного рода неудачи. Он был суеверен по отношению к предприятиям, где с самого начала не все гладко. Раз дело не пошло, значит, сглазили, на нем лежит проклятье, и он не желал с ним более связываться. Насколько он мог судить по собственному опыту, подобного мнения придерживались и другие земельные спекулянты.

В конечном итоге земля была продана шерифом с молотка три года спустя – после того, как мистер Сэмюэл Э. Росс ввязался в еще более крупную сделку и обанкротился. К Лестеру, вложившему в общей сложности пятьдесят тысяч, вернулись лишь восемнадцать, и он еще мог считать, что ему повезло.

Глава XLIX

Пока обдумывалась и осуществлялась эта сделка с недвижимостью, миссис Джеральд решила перебраться в Чикаго. Те несколько месяцев, в которые Лестер выбирал, чем заняться, она провела в Цинциннати и многое узнала, разговаривая там то с одним, то с другим о реальных обстоятельствах его жизни. Вопрос, действительно ли он женат на Дженни, оставался открытым. Тот факт, что он уже утратил состояние или утратит, если не пересмотрит свои дела и от нее не избавится, в определенных кругах служил предметом разговоров. До Летти дошло все – искаженные подробности юности Дженни, а также что газета из Чикаго описала Лестера как молодого миллионера, ради любви пожертвовавшего состоянием, и что Роберт практически отрезал его от какого-либо участия в компании Кейна. Ей было тяжело думать, что Лестер пошел на подобные жертвы. Она слышала, что он уже потратил целый год, так ничего и не предприняв. Еще два года, и он лишится всяческих шансов. Знает ли об этом Дженни? Могла ли она позволить ему подобную жертву? Будет ли он упрямиться и дальше? Она подумала о собственной любви к нему, выдержавшей столько лет, и в определенном смысле смогла понять, что он сам чувствует. Но он ведь сказал ей в Лондоне, что иллюзий у него почти не осталось. Была ли Дженни одной из них? Любит он ее или лишь жалеет? Летти захотела все выяснить наверняка.

В Чикаго миссис Джеральд арендовала один из самых солидных особняков на бульваре Дрексель. То, что она намерена провести в городе сезон-другой, было упомянуто в различных колонках светской хроники. Дженни их видела, как и Лестер, но он знал о том из первых уст. «Я собираюсь арендовать у вас в городе дом этой зимой и рассчитываю почаще тебя видеть, – написала она ему. – Здесь, в Цинциннати, жизнь невыносимо скучна. После Европы… ну, сам понимаешь. В субботу я встречалась с миссис Ноулз, она про тебя спрашивала. Тебе следует знать, что она твой добрый друг. Ее дочь выходит весной замуж за Джимми Северанса».

Лестер думал о приезде Летти со смешанным чувством радости и неуверенности. Разумеется, в основном она будет устраивать приемы. Что она успела узнать по возвращении? Не сделает ли с самого начала ошибку, пригласив его вместе с Дженни? Наверняка нет. Она должна уже знать всю правду. Это четко видно из письма. Она написала, что собирается много его видеть. Это означает, что Дженни приглашаться не будет, что вполне естественно. Принимать ли приглашение ему самому? Очевидно, что рано или поздно между ними случится серьезная беседа. Ему придется все ей рассказать. Другого способа наладить отношения не существует. А там уж пускай сама решает.

В конце концов, через какое-то время после ее переезда он нанес визит, и между ними состоялась длительная беседа с глазу на глаз, разрешившая целый ряд вопросов. При встрече Лестер сперва и не планировал что-либо объяснять, однако, сидя в ее уютном будуаре почти год спустя после встречи в Европе, лицом к лицу с самим очарованием в бледно-желтом наряде, решил, что можно и признаться во всем. Она поймет. Так или иначе, он уже начал испытывать сомнения в успехе сделки с недвижимостью, как следствие, ощущал некоторую печаль и сопутствующее ей некоторое желание исповедоваться. Рассказывать же Дженни о своих невзгодах он пока был не готов.

– Знаешь, Лестер, – сказала Летти, подталкивая его к исповеди – служанка принесла чай для нее и бренди с содовой для него, после чего удалилась, – я много всего про тебя слышала, вернувшись в Америку. Не думаешь ли ты обо всем мне рассказать? Я ведь за тебя переживаю.

– И что же ты слышала, Летти? – негромко поинтересовался он.

– Ну, во-первых, про завещание твоего отца, и что ты ушел из компании, и еще всякие слухи про миссис Кейн, которые меня мало интересуют. Но ты понимаешь, о чем я. Разве ты не собираешься все исправить и получить то, что по праву тебе принадлежит? По-моему, Лестер, это огромная жертва, разве что ты без памяти влюблен. А ты влюблен? – игриво спросила она.

Лестер воистину находился сейчас в обители искусительницы, поскольку миссис Джеральд успела решить, что если он не женат (а с ее точки зрения, все именно так и выглядело) и намеревается оставить Дженни, то почему бы ему не быть с ней? Она его любит. С ее богатством в несколько миллионов, не говоря уже о его доле в компании Кейна, он сделается весьма значительным финансовым деятелем. Некоторые из компаний, где Роберт был акционером или директором, находились практически под ее контролем. Если Лестер возьмет власть в свои руки, то сможет, если пожелает, выдавить брата из директоров. Ей не понравилось, как обошелся с ним Роберт, если верить тому, что рассказывали. Так отчего бы ему на ней не жениться? Она ему нравится и будет ему идеальной спутницей, куда более подходящей, чем Дженни.

Прежде чем ответить, Лестер взял паузу и задумался.

– Честное слово, не знаю, Летти, как ответить на твой последний вопрос, – сказал он. – Иногда я думаю, что люблю ее, иногда начинаю сомневаться. Буду с тобой совершенно откровенным. Я никогда еще в своей жизни не был в таком странном положении. Я так тебе нравлюсь, а сам… ну, не стану говорить, что я на твой счет думаю, – улыбнулся он. – Но все равно буду откровенен. Я не женат.

– Так я и думала, – вставила она, когда он умолк.

– А не женат я потому, что так до сих пор и не смог решить, что мне делать. Когда я впервые встретил Дженни, то подумал, что это самая обворожительная девушка из всех, что я когда-либо видел.

– Это многое говорит о моей собственной тогдашней привлекательности, – вмешалась его визави.

– Если хочешь все услышать, не перебивай, – улыбнулся он.

– Скажи мне только одно, – потребовала она, – и я не буду. Это было в Кливленде?

– Да.

– Я об этом слышала, – заметила она.

– В ней было нечто такое, что…

– Любовь с первого взгляда, – снова вставила Летти, чувствуя себя глупо. Но у нее сильно саднило сердце. – Понимаю.

– Ты дашь мне рассказать?

– Прости, Лестер. Иной раз не получается удержаться.

– Короче говоря, я потерял голову. Я думал, что она прекрасней всех на этом свете, пусть и не вполне моего круга. У нас демократическая страна. Сперва я решил, и в этом заключалась моя ошибка, что она просто могла бы быть со мной, а потом… ты и сама знаешь. Я не ожидал, что все окажется настолько серьезно. Я никогда раньше не был влюблен ни в одну женщину, если не считать тебя, но – буду честным – я не знал, хочу ли на тебе жениться. Мне казалось, я вообще не хочу вступать в брак, не желаю себя никак связывать. Из своих наблюдений я кое-что знал о женатой жизни. Вот и сказал себе, что она просто будет со мной, а потом, когда все немного утихнет, мы разойдемся. Я о ней позабочусь. Особо переживать не стану. И она тоже. Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – отозвалась его исповедница.

– Ну и, видишь ли, Летти, вышло совсем иначе – и я на этот счет одновременно и жалею, и не жалею. У этой женщины необычный характер. Она обладает неизмеримым количеством чувств и эмоций. Она не образованна в том смысле, который мы в это слово вкладываем, но у нее есть природные утонченность и такт. Она – хорошая хозяйка, идеальная мать, самое любящее создание на свете. Ее любовь к матери и отцу – своего рода образец. Ее любовь к дочери – это ее ребенок, не мой – совершенна. У нее нет достоинств, свойственных успешной светской женщине. Она не блещет остроумием, не способна участвовать в оживленной беседе. И думает, на мой взгляд, довольно медленно. Некоторые из ее существенных мыслей никогда не показываются на поверхности, но ты чувствуешь, что она думает и что она чувствует.

– Ты очень к ней щедр, Лестер, – сказала Летти.

– Я не могу иначе, – ответил он. – Это замечательная женщина. Но после всего сказанного, Летти, иной раз я думаю, что меня держит лишь жалость.

– Не будь столь уверен, – ответила ему она.

– Мне многое пришлось пережить. Что мне нужно было сделать, так это с самого начала на ней жениться. С тех пор было столько всяческих осложнений, столько споров и ссор, что я начал выходить из себя. Как я тебе не так давно говорил, теперь я толком не знаю, что и думать. Отцовское завещание все сильно запутало. Если я женюсь на ней, то потеряю восемьсот тысяч, а на самом деле, после реорганизации компании в трест, куда больше. Правильней будет сказать, два миллиона. Если я на ней не женюсь, то примерно через два года потеряю вообще все. Конечно, я могу лишь сделать вид, что ее оставил, но я не намерен лгать. У меня не получится этого сделать, не оскорбив ее чувств, а она все делала ради меня. Прямо сейчас, в эту минуту, я не могу решить сердцем, хочу ли ее оставить. Честное слово, не знаю, какого черта мне сейчас делать.

Лестер задумчиво глядел на нее, витая мыслями где-то далеко.

– Что же за неподъемную проблему ты на себя взвалил? – вопросила Летти, глядя в пол. Несколько мгновений стояла тишина, потом она встала и положила ладони ему на голову, круглую и тяжелую. Ее желтое шелковое домашнее платье, слегка надушенное, коснулось его плеча. – Бедный Лестер, – произнесла она. – Ты и в самом деле завязал себя узлом. Но это гордиев узел, дорогой мой, его придется разрубить. И сделать это предстоит тебе. Отчего бы не обсудить все это с ней так же, как сейчас со мной, и не понять, что она по этому поводу чувствует?

– Мне это представляется слишком жестоким, – ответил он.

– Но тебе надо что-то делать, Лестер, дорогой, – настаивала она. – Нельзя просто плыть по течению. Ты крайне к себе несправедлив. Честно говоря, я не советовала бы тебе на ней жениться, и это я говорю не ради себя самой, хотя я с радостью бы тебя приняла, пусть ты даже от меня и отказался. Буду абсолютно откровенна, придешь ты когда-то ко мне или нет – но я люблю тебя.

– Знаю, – спокойно сказал Лестер, вставая. Он взял ее за руки и внимательно вгляделся в ее лицо. Потом отвернулся. Летти помолчала, переводя дыхание. Этот его поступок привел ее в полное замешательство.

– Но ты слишком значительный человек, Лестер, чтобы довольствоваться десятью тысячами в год, – продолжила она наконец. – Ты слишком важная фигура, чтобы плыть по течению. Ты обязан вернуться в свет, в финансовые круги, к которым принадлежишь. Случившееся не будет тебя мучить, если ты вернешь себе долю в компании. Ты сможешь сам диктовать условия. И если ты расскажешь ей правду, она не станет возражать, я в этом уверена. Если она так тебя любит, как ты думаешь, то с радостью пойдет на жертву. Я в этом не сомневаюсь. А ты потом сможешь ее как следует обеспечить. Отчего ей отказываться?

– Дженни не деньги нужны, – мрачно сказал Лестер.

– Даже если и не деньги, она сможет прожить без тебя, а с приличным доходом сделать это ей будет легче.

– Она никогда не захочет, если только это зависит от меня, – добавил он со всей серьезностью.

– Ты должен ее оставить, – воззвала она к нему наконец. – Ты должен. Для тебя, Лестер, важен каждый день! Отчего ты наконец не решишься действовать сегодня, если на то пошло? Отчего?

– Не так быстро, – серьезно ответил он. – Вопрос очень щекотливый. Сказать по правде, мне совсем не хотелось бы этого делать. Это выглядит столь жестоко – и несправедливо. Я не из тех, кто ищет, с кем бы еще обсудить собственные дела. До сих пор я ни с кем об этом не желал разговаривать – ни с матерью, ни с отцом, ни с кем. Но ты отчего-то всегда казалась мне ближе всех остальных, и с тех пор, как я опять тебя встретил, я чувствовал, что должен тебе объяснить – и даже хотел этого. Я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли ты, как такое возможно в нынешних обстоятельствах. Но это так. Ты ближе мне эмоциями и интеллектом, чем я думал. Не хмурься. Ты хочешь правды, разве нет? Что ж, вот тебе правда. Теперь попробуй объяснить меня самому себе, если сумеешь!

– Я не хочу тебя объяснять, Лестер, – сказала Летти мягко, накрыв его руку ладонью. – Я просто хочу тебя любить. Теперь я хорошо понимаю, как все вышло. Мне жаль себя. Мне жаль тебя. Мне жаль… – она поколебалась, – миссис Кейн. Она очаровательна. Мне она понравилась. Честное слово. Но эта женщина тебе не подходит, Лестер, правда. Тебе нужна не такая. Кажется нечестным, что мы с тобой здесь стоим и обсуждаем ее подобным образом, но это не так. Нам следует исходить из собственных достоинств. И я уверена, что, если ты изложишь ей все факты так, как изложил их мне, она увидит все как есть и согласится. Она не захочет причинить тебе зла. Послушай, Лестер, будь я на ее месте, зная все то, что сейчас знаю, или будь ты даже женат на мне, как положено в наших кругах, если бы возникли подобные осложнения, я бы тебя отпустила. Честное слово. Думаю, ты и сам это знаешь. Любая порядочная женщина отпустила бы. Мне было бы больно, но я бы поступила так. Ей будет больно, но она так поступит. Попомни мое слово, она тебя отпустит. Я понимаю ее не хуже тебя, даже лучше, ведь я тоже женщина. – Она помолчала. – Ах, если бы только у меня была возможность с ней поговорить. Она бы меня поняла.

Он серьезно глядел на нее, удивляясь страсти в ее голосе. Она была прекрасна, притягательна, чрезвычайно желанна.

– Не так быстро, – повторил он. – Мне нужно все обдумать. У меня еще есть время.

Она помолчала, слегка обескураженная, однако все равно исполненная решимости.

– Тебе нужно действовать, и поскорей.

Летти пыталась обманывать себя, будто, давая совет, не преследует собственных интересов, но это было не так. Она хотела быть с Лестером и надеялась, что, придя к ней с визитом после того, как Дженни его оставит, он будет рад поддаться ее чарам – и она его получит.

Глава L

Лестер тщательно обдумал сложившуюся ситуацию и был бы готов действовать уже вскоре после состоявшейся беседы, если бы одно из тех обстоятельств, что иной раз вмешиваются в наши дела, замедляя и прерывая их, не явило себя в его домовладении в Гайд-парке. Здоровье Герхардта стало стремительно ухудшаться.

Какое-то время летом, пока они отсутствовали, Герхардт чувствовал себя не лучшим образом. У него пропал аппетит, и он жаловался на боли в спине – симптом, который, пусть он того и не знал, свидетельствует о неправильном функционировании поджелудочной железы, этой фабрики, производящей несколько веществ, столь важных для живота. Его пищеварительный аппарат не получал в должных пропорциях три известных нам химических соединения, которые она вырабатывает в огромных количествах, – никто не может сказать отчего. Возможно, из-за общего исхудания оказался защемлен нерв, управляющий функционированием этого органа. Так или иначе, его здоровье ухудшилось, и он слег.

В те несколько лет, которые Лестер и Дженни прожили в Гайд-парке, он был наиболее примечательным членом домохозяйства. Как уже упоминалось, он взял на себя длинный список мелких забот, а теперь их следовало препоручить кому-то другому. Сперва он протестовал, утверждая, будто в том нет потребности и он скоро встанет на ноги, но день шел за днем, ему делалось хуже и уж во всяком случае не лучше, так что Дженни решила, что есть смысл нанять кого-то присматривать за печью и выполнять поручения. Так и поступили. Герхардт был вне себя от горя и неудовольствия. Он не хотел болеть и не хотел умирать. Он лежал у себя в комнате, где за ним со всем тщанием ухаживали Жанетта и Дженни, его навещали Веста, кухарка миссис Фрисселл, конюх Генри Уидс, а иногда заглядывал и Лестер, который в основном лишь интересовался, как его самочувствие. Рядом с его кроватью было окно, откуда открывался очаровательный вид на газон и на одну из прилегающих улиц, Герхардт смотрел туда и удивлялся, что мир как-то справляется без него. Он поочередно подозревал, что Уидс не следит требуемым образом за лошадьми и упряжью, что газетчик без должного тщания доставляет прессу, что у печника взорвется котел, или будет перерасход угля, или он всех заморозит. Десятки мелких треволнений – для него, однако, вполне реальных. Он повторял, что знает, как ухаживать за домом. Он был всегда очень кропотлив в исполнении обязанностей, которые сам себе назначил, и очень переживал, что все будет сделано не так. Дженни сшила для него роскошный и величественный халат из вымоченной шерсти, крытой темно-синим шелком, и купила мягкие шерстяные шлепанцы в цвет, но он редко все это надевал. Он предпочитал лежать в постели, читать лютеранские газеты и Библию, а еще допрашивать Дженни, все ли идет как надо.

– Сходи-ка в подвал и глянь, что там делает этот парень. Тепла в доме никакого, – жаловался он. – Знаю я, что он поделывает. Сидит себе и читает, совсем забыл про огонь, а когда вспомнит, все уже потухнет. Там еще пиво рядом, только руку протяни. Нужно припасы на ключ запирать. Откуда вам знать, что это за человек. Может статься, совсем никудышный.

Дженни возражала, что в доме вполне уютно, что работник – приличный, тихий, достойного вида американец, что, если он даже выпьет глоток-другой пива, беды в том никакой. Герхардт тут же взрывался.

– Всегда у вас так, – восклицал он со всей страстью. – Вы не понимаете, что такое экономия. Если меня нет, вы все готовы пустить на самотек. Приличный человек! Откуда вам знать, какой он приличный? Огонь он поддерживает? Нет! А дорожки подметает? Если за ним не приглядывать, будет, как и все остальные, такой же никудышный. Сами все обойдите и проверьте, все ли в порядке.

– Хорошо, папа, – отвечала она, чистосердечно пытаясь его успокоить, – я так и сделаю. Пожалуйста, не волнуйся. Пиво я закрою на ключ. Принести тебе кофе и тосты?

– Нет, – сразу же вздыхал Герхардт, – желудок не примет. Не знаю, как теперь выкарабкаюсь.

Доктор Мэйкин, лучший в округе врач, весьма способный и опытный, явился по вызову Дженни и дал кое-какие несложные рекомендации – горячее молоко, тонизирующий напиток с вином, много отдыха, – но посоветовал Дженни не ожидать слишком многого.

– Сами знаете, что он уже в изрядном возрасте. И довольно слаб. Будь он лет на двадцать моложе, нам было бы чем ему помочь. Сейчас же все и так не слишком плохо. Он может еще прожить какое-то время. Может снова встать на ноги, может и не встать. Нам нужно быть готовыми ко всему. Меня не особо заботит, что со мной-то случится. Я ведь и сам немолод.

Дженни было печально думать, что отец может умереть, но ее радовало, что если это и произойдет, то в нынешних уютных обстоятельствах. По крайней мере ему будет обеспечен любой уход.

Когда он слег в первый раз, она постаралась связаться со своими братьями и сестрами. Она почти сразу написала Басу, что отец нездоров, и получила ответ, что тот очень занят и не сможет приехать, если только отцу не будет совсем плохо. Он написал также, что Джордж в Рочестере, где работает, кажется, в оптовой торговле обоями – «Шефф-Джефферсон». Она могла бы ему туда написать. Марта с мужем переехали в Бостон. Адрес у нее в небольшом пригороде под названием Бельмонт, неподалеку от центра. Уильям находился в Омахе, где работал в местной электрической компании. Вероника вышла замуж за некоего Альберта Шеридана, связанного с оптовой фармацевтической торговлей в Кливленде. «Она меня не навещает, – жаловался Бас, – но я ей сообщу». Дженни написала каждому лично. От Вероники и Марты она в конце концов получила ответы, что им очень жаль и они просят держать их в курсе. От Джорджа – что он не сможет приехать, разве что отец совсем расхворается, но хотел бы время от времени получать весточку о его здоровье. Уильям, как он впоследствии объяснял Дженни, письма вообще не получил. Ей стало ясно, как с ними обстоят дела.

Развитие болезни старика-немца в сторону окончательной развязки сильно давило на сознание Дженни, поскольку, несмотря на то что в прошлом они заметно отдалились друг от друга, с той поры они снова сильно сблизились эмоционально. Герхардт начал ясно понимать, что его блудная дочь – сама доброта, во всяком случае по отношению к нему. Она никогда с ним не ссорилась, не говорила ни слова поперек. Она внимательно следила, чтобы он был хорошо одет и накормлен, и приглядывала за ним так же, как за Вестой. Теперь, когда он заболел, она постоянно заглядывала к нему в комнату днем или по вечерам, проверить, «в порядке» ли он, не нужно ли ему чего-нибудь, понравился ли ему завтрак, обед или ужин. Она вступила в своего рода заговор с миссис Фриссел в надежде, что его аппетит удастся возбудить деликатесами, но в известном смысле плохого в этом оказалось не меньше хорошего. Его пищеварение работало не лучшим образом, и он иной раз жалел, что согласился попробовать предложенное. По мере того как он все больше слабел, Дженни стала сидеть с ним рядом и читать вслух, заниматься в его комнате шитьем, посылать к доктору, чтобы справиться, действительно ли то, что доставляет ему беспокойство, настолько плохо, как он сам думает. В конце концов как-то раз, когда она поправляла ему подушку, он взял ее руку и поцеловал. Он испытывал сильную слабость и отчаяние. Она быстро подняла на него изумленный взгляд, у нее перехватило горло. У него на глазах были слезы.

– Ты хорошая девочка, Дженни, – произнес он надтреснутым голосом. – Ты была добра ко мне. Я был груб и несправедлив, но я старик. Ты ведь простишь меня?

– Ах, папа, прошу тебя, не надо, – взмолилась она, обливаясь слезами. – Ты знаешь, что мне не за что тебя прощать. Это я во всем была неправа.

– Нет, нет, – сказал он, и она, рыдая, осела с ним рядом на колени. Он положил ей на голову свою худую желтую ладонь. – Будет, будет, – повторил он надтреснуто. – Я теперь многое понимаю, чего не понимал раньше. С возрастом мы делаемся мудрее.

Спустя какое-то время она вышла из комнаты под предлогом, что ей необходимо умыться, и снова расплакалась. Неужели он наконец ее простил? А она столько ему лгала! Она старалась уделять ему еще больше внимания, но больше было уже некуда. Теперь, сказав ей все это, он казался радостней и спокойней, и они счастливо провели вместе не один час, просто разговаривая. Один раз он сказал ей:

– Знаешь, сейчас я чувствую себя совсем мальчишкой. Если бы тело позволило, я бы отправился сейчас плясать на травке.

Дженни на едином дыхании ласково улыбнулась и всхлипнула.

– К тебе вернутся силы, папа, – сказала она. – Ты поправишься. И тогда мы поедем с тобой кататься. – Она была так рада, что смогла в последние несколько лет обеспечить ему уют.

Одним из значительных обстоятельств этого периода было то, что Лестер с пониманием отнесся к ее чувствам и дочерней верности.

– Ну, как он сегодня? – спрашивал он каждый раз, едва войдя в дом, а перед ужином обязательно заглядывал к старику справиться, как у того дела. – Неплохо выглядит, – заверял он Дженни. – Еще поживет. Волноваться не стоит.

Веста тоже проводила время с дедом, поскольку успела сильно его полюбить. Если это не слишком ему мешало, она брала с собой учебники и вслух повторяла заданное или же, оставив дверь в спальню открытой, играла для него на пианино. Лестер подарил ей красивую музыкальную шкатулку, которую она тоже иногда приносила в комнату, чтобы ему поиграть. Временами он уставал от всех и от всего, кроме Дженни, и хотел, чтобы их оставили вдвоем. В таких случаях она почти неподвижно сидела рядом с ним и шила. Ей было совершенно ясно, что конец уже близок.

Герхардт, в согласии со своей натурой, тщательно рассмотрел все подробности приближающегося конца. Он хотел, чтобы его похоронили на маленьком лютеранском кладбище в нескольких милях отсюда и чтобы церемонию вел любимый священник из его церкви.

– Пусть все будет по-простому, – говорил он. – Мой черный костюм, воскресные ботинки и черный галстук. Больше ничего не нужно. Мне достаточно.

Дженни умоляла его об этом не говорить, но он не слушал. В один из дней в четыре часа ему вдруг стало резко хуже, и в пять он умер. Дженни, понимая, что смерть близка, держала его за руки, следила за дыханием, а он раз или два открыл глаза, чтобы ей улыбнуться.

– Мне не жалко уходить, – произнес Герхардт в последний час. – Все, что мог, я сделал.

– Не надо говорить о смерти, папа, – взмолилась она.

– Уже все, – сказал он. – Ты была ко мне доброй. Ты – достойная женщина.

Больше с его уст не слетело ни слова.

Конец, который время положило этой нелегкой жизни, глубоко повлиял на Дженни. Герхардт, к которому она относилась с таким чувством и добротой, был ей не только отцом, но другом и советчиком. Теперь она видела его в истинном свете – трудолюбивого, порядочного, искреннего старого немца, который изо всех сил старался вырастить свое беспокойное потомство и вести честную жизнь. Воистину она оказалась для него самой тяжкой ношей и до самого конца так и не была с ним полностью честной. Она задумывалась над тем, видит ли он сейчас оттуда, где находится, что она лгала. И простит ли ее за это? Он ведь назвал ее достойной.

Всем детям сообщили о случившемся телеграфом. Бас телеграфировал в ответ, что едет, и прибыл на следующий день. Остальные ответили, что приехать не могут, но спросили про подробности, которые Дженни сообщила им в письмах. Призвали лютеранского священника, тот прочитал молитвы и назначил время похорон. Чтобы обеспечить все для них, наняли толстого и самодовольного погребального агента. Последовали визиты от некоторых соседей – тех, кто оставался им наиболее верными друзьями, – и на второе утро после кончины состоялась служба. Лестер сопроводил Дженни, Весту и Баса к лютеранской церквушке из красного кирпича и безмолвно просидел там всю довольно сухую церемонию. Он устало выслушал длительное описание красот и наслаждений грядущей жизни и недовольно пошевелился, когда упомянули ад. Бас заметно скучал, но был вежлив. Отец для него ничем сейчас не отличался от любого другого мужчины. Дженни лишь плакала от жалости. Перед ней была сейчас вся жизнь отца – долгие годы невзгод, дни, когда он был вынужден пилить дрова ради заработка, дни, когда он ночевал на чердаке фабрики, жалкий домишко, в котором им пришлось жить на 13-й улице, дни тяжких страданий на Лорри-стрит в Кливленде, его горе из-за нее, горе из-за миссис Герхардт, любовь к Весте и забота о ней и, наконец, последние дни.

«Он был хороший человек, – думала она. – И хотел всегда только хорошего».

Когда пропели гимн «Господь наш меч», она разрыдалась. Лестер потянул ее за рукав. Ее горе и его самого подвело к опасной черте.

– Ты должна держаться, – прошептал он. – Господи, я сам это едва выношу. Придется встать и выйти.

Дженни чуть притихла, но то, что сейчас рвались последние видимые связи между ней и отцом, было почти невозможно вытерпеть.

У могилы на кладбище Искупителя, где Лестер немедленно распорядился приобрести участок, они подождали, когда в нее опустят гроб без украшений и засыплют землей. Лестер удивленно смотрел на голые деревья, сухую коричневую траву и потревоженную ради простой могилы бурую почву прерии. Ничего примечательного в кладбищенском участке не было. Он выглядел дешевым и неприглядным, обычное место упокоения рабочего человека, но раз Герхардт того хотел, значит, так и надо. Лестер вглядывался в худое внимательное лицо Баса, прикидывая, на какую карьеру тот рассчитывает в жизни. Бас казался ему похожим на владельца табачной лавки. Он смотрел, как Веста вместе с Дженни утирают глаза, и в очередной раз сказал себе:

– В ней есть нечто.

Чувства этой женщины были столь искренни, столь глубоки.

«Настоящую женщину словами не описать», – повторил он про себя.

По дороге домой через пыльные, продуваемые ветром улицы Лестер в присутствии Баса и Весты пустился в общие рассуждения о жизни.

– Дженни принимает все так близко к сердцу, – сказал он. – Ей свойственно смотреть на вещи в черном свете. Жизнь не настолько плоха, как подсказывают ей чувства. У всех нас бывают невзгоды, всем приходится их переносить – кому-то больше, кому-то меньше. Не стоит считать, что кому-то намного лучше или намного хуже остальных. Каждому выпадает его доля бед.

– Я ничего не могу с собой поделать, – отозвалась Дженни. – Некоторых мне так жаль.

– Дженни всю жизнь была мрачновата, – вставил Бас. Он размышлял сейчас о том, что за блестящий человек этот Лестер, как они замечательно живут, как высоко взлетела Дженни. Он думал, что в ней, наверное, есть куда больше, чем ему всегда казалось. Жизнь иной раз принимает такие странные обороты. Он ведь когда-то считал Дженни безнадежной неудачницей, которая ничего не добьется.

– Нужно стараться быть крепче, чтобы принимать происходящее, не раскисая вот так, – сказал наконец Лестер.

Бас думал точно так же.

Дженни задумчиво смотрела в окно экипажа. Старый дом, большой и тихий, остался теперь без Герхардта. Подумать только, она никогда его больше не увидит, никогда. Наконец они свернули к дому и прошли в библиотеку. Взволнованная и исполненная сочувствия Жанетта подала чай. Дженни отправилась заниматься многочисленными делами. Ее занимала сейчас мысль, где окажется она сама, когда умрет.

Глава LI

Факт смерти Герхардта не вызвал у Лестера особого сожаления. Он уважал пожилого немца за определенные выдающиеся качества, но сверх этого особо о нем не думал ни в лучшую, ни в худшую сторону. Через десять дней после похорон он свозил Дженни на воды, а вскоре после того решил все-таки рассказать ей, как с ним в целом обстоят дела, и посмотреть на ее реакцию. На помощь ему в этом отношении должно было прийти то, что Дженни знала о катастрофическом развитии событий вокруг сделки с недвижимостью, которая еще к тому времени не успела завершиться. Дженни также знала о его длящемся интересе к миссис Джеральд, поскольку, хоть он о ней особо и не говорил, в дом нередко приносили от нее записки, которые он вскользь упоминал или объяснял. Он без особых колебаний сообщил Дженни, что с ней дружен. Сперва миссис Джеральд прислала ему формальное приглашение в гости вместе с Дженни, чтобы они могли повидаться, но сама ни разу не явилась с визитом, и Дженни ясно поняла, что и не явится. Теперь, когда отец умер, она начала задумываться о том, что будет с ней дальше, поскольку опасалась, что Лестер так на ней и не женится. Он никак не показывал, что намерен исправить положение.

Когда Лестер был уже готов действовать, случилось одно из занятных совпадений мыслей, и Роберт тоже пришел к выводу, что пора что-то предпринять. Он ни мгновения не надеялся, что сумеет как-либо повлиять на Лестера напрямую – он даже не собирался пробовать, – но подумал, что, быть может, удастся косвенно воздействовать на Дженни, чтобы все выправить, пока еще не поздно. Оставалось всего два месяца. Наверное, она послушается здравого совета. Если Лестер до сих пор на ней не женился, она должна уже прекрасно понимать, что он и не собирается. Если кто-то – слишком очевидным образом с Робертом не связанный – придет к ней и объяснит положение дел, если предложить ей независимый источник дохода, возможно, она пожелает оставить Лестера и тем прекратить публичный скандал. Тот не должен лишиться состояния. В конце концов, Лестер ему брат. В то же самое время он не хотел, чтобы доля Лестера, которую в случае его отказа предстояло разделить между акционерами, оказалась в руках мужей Эми, Имоджен и Луизы. Они того не заслуживали. Роберт в любом случае держал все более или менее в собственных руках и мог позволить себе быть щедрым. Он думал попросить Имоджен, раз уж та живет с Дженни в одном городе, поговорить с ней в разумном и дружелюбном тоне, но в итоге решил, что наилучшим вариантом станет мистер О'Брайен из конторы «Найт, Китли и О'Брайен», поскольку тот был обходителен, благожелателен и имел, несмотря на адвокатскую профессию, добрый характер. Он мог бы очень деликатно объяснить Дженни, что чувствует семья, как много рискует потерять Лестер, сколь очевидно, что он не так уж любит ее, раз до сих пор на ней не женился. Если Лестер все-таки женился, О'Брайен это выяснит. Если же нет, для нее может быть выделена определенная сумма – скажем, пятьдесят или сто тысяч долларов, а то и все сто пятьдесят, – и это поможет ее убедить. Разумеется, выплаты, постепенные или же оговоренными частями, будут зависеть от ее поведения после заключения сделки. Роберт полагал, что, возможно, она цепляется за Лестера ради престижа, в этом случае ничто уже не поможет, но, если она действительно его любит, надвигающиеся неприятности в его финансовых делах смогут на нее повлиять. В любом случае нужно понять ее реакцию, и сделать это должен О'Брайен, как представитель отца. Мысленно все это рассмотрев, он наконец послал за О'Брайеном, чтобы дать ему подробные инструкции относительно того, как все исполнить.

Мистер О'Брайен – круглолицый, улыбчивый, услужливый – явился согласно просьбе Роберта. По его словам, он и сам уже подумывал, что надо что-то делать. Он не переставал считать, что было бы мудро связаться с Лестером и провести с ним, если это получится, переговоры. Возможно, Лестера удалось бы образумить. Неважно, прислушается Дженни к его доводам или нет, он мог бы поговорить и с Лестером. Вдруг тот решится на перемены. Он сказал, что, приехав в Чикаго, позвонит Лестеру и выяснит, где тот будет к определенном часу, а незадолго перед тем приедет к Дженни, чтобы застать ее одну.

– Можете организовать все так, как вам удобней, – произнес Роберт без особого интереса. – Но я уверен, что пора уже что-нибудь делать. Как душеприказчик отца, вы имеете право знать, каково его окончательное решение. Когда узнаете, сообщите мне.

Мистер О'Брайен отправился в Чикаго. По приезде он позвонил Лестеру и, к своему удовлетворению, обнаружил, что того сегодня нет в городе. Он поехал в дом в Гайд-парке и передал Дженни свою визитку, объяснив служанке, что дело крайне важное и что, как он надеется, Дженни сможет его принять. Через несколько минут она, не подозревая, с какой целью он явился, спустилась вниз, и О'Брайен весьма формально ее приветствовал.

– Миссис Кейн? – спросил он, сопроводив свои слова легким кивком.

– Да, – ответила Дженни.

– Я, как вы могли видеть из моей карточки, мистер О'Брайен из «Найт, Китли и О'Брайен», – начал он. – Мы – поверенные и душеприказчики покойного мистера Кейна, вашего… хм, отца мистера Кейна. Мой визит может показаться вам весьма странным, но в завещании отца вашего мужа оговорены определенные условия, способные существенно повлиять на ваше и мистера Кейна материальное положение. Я хотел бы сперва попросить вас как об одолжении, чтобы наш разговор остался в секрете. Должен признаться, что вполне уверен – знай мистер Кейн о моем визите, он весьма против него возражал бы. Однако условия завещания, затрагивающие ваши интересы, очень важны – в некотором смысле столь же, что и в отношении его интересов, и вам, я полагаю, следует о них знать, если он до сих пор вам не рассказал. Прошу меня извинить, но их особенности заставляют меня прийти к выводу, что он этого, возможно, не сделал. – Здесь он остановился, вопросительный взгляд в человеческом облике, на лице его был написан живейший интерес.

– Я не вполне понимаю, – отозвалась Дженни. – Мне ничего не известно про завещание. Если в нем было что-то, относящееся ко мне, мистер Кейн мне, надо полагать, рассказал бы. Чего он пока что не сделал.

– Ах, – выдохнул О'Брайен, очень довольный. – Я так и думал. Тогда позвольте мне немного об этом поведать, после чего вы сможете сами решить, желаете ли выслушать остальное или что-то сказать. Не хотите присесть?

До сих пор оба стояли. Дженни села, и О'Брайен подвинул свой стул к ней поближе.

– Для начала, – сказал он, – мне, разумеется, не нужно вам сообщать, что со стороны отца мистера Кейна имелись существенные возражения против этого… хм, союза между вами и его сыном.

«Это мне известно», – собиралась сказать Дженни, но передумала. Она была озадачена, встревожена и несколько настороже.

– Прежде чем мистер Кейн-старший умер, – продолжал О'Брайен, – он дал знать вашему… хм, мистеру Лестеру Кейну о своих чувствах. В своем завещании он обговорил определенные условия в отношении распределения своей собственности, которые существенно затруднили его сыну и вашему… хм, мужу вступление в законную долю наследства. В нормальной ситуации он унаследовал бы одну четверть «Каретной компании Кейна», которая сегодня стоит в районе миллиона долларов, если не больше, и одну четверть прочих активов, что сейчас в сумме составляет, я полагаю, что-то около пятисот тысяч долларов. В действительности мистер Кейн очень хотел бы, чтобы его сын все это унаследовал. Но дела обстоят так, что в соответствии с условиями, которые ваш… хм, которые отец мистера Кейна поставил, он не может получить свою долю, если не выполнит определенное… определенное желание, выраженное его отцом.

Он сделал паузу, бегая глазами по сторонам. Внешний вид Дженни, несмотря на все естественные предубеждения, весьма его впечатлил. Она показалась ему крайне очаровательной женщиной. Совершенно очевидно, отчего Лестер так за нее цепляется, несмотря на все противодействие. О'Брайен продолжал незаметно ее изучать, сидя на стуле в ожидании, что она скажет.

– И в чем же заключалось это желание? – спросила она наконец, когда ее нервы несколько напряглись под грузом тишины.

– Рад, что вы сделали мне любезность, спросив об этом, – продолжил он. – Для меня это нелегкая тема. Весьма нелегкая. Я явился сюда в качестве представителя наследства – можно даже сказать, как один из душеприказчиков согласно завещанию отца мистера Кейна. Я знаю, сколь острые чувства ваш… хм, хм, сколь острые чувства испытывает по этому поводу мистер Кейн. Знаю, сколь остры, вероятно, окажутся и ваши чувства. Но это одно из тех затруднений, которым так просто не поможешь – которые нужно так или иначе преодолеть. И хотя мне совершенно не хочется этого говорить, я все же обязан сказать вам – мистер Кейн-старший оговорил в своем завещании, что если, если… – его глаза снова забегали по сторонам, – его сын не сочтет нужным разойтись с, хм, вами… – он сделал паузу, переводя дух, – то не сможет унаследовать эту либо какую-то иную сумму… кроме разве что совсем незначительной, около десяти тысяч в год, и то при условии, что он на вас женится. – Мистер О'Брайен сделал еще паузу. – Я должен добавить, – продолжил он, – что по условиям завещания у него было три года, чтобы обозначить свои намерения. Это время близится к концу.

Он снова замолчал, отчасти ожидая от Дженни какой-либо вспышки чувств, но она лишь неотрывно смотрела на него глазами, затуманенными удивлением, расстройством, тоской. В ее сознание постепенно просачивался смысл его слов. Лестер жертвовал ради нее своим состоянием. Он рисковал лишиться возможности предъявить на него права. Его недавнее коммерческое предприятие было попыткой реабилитироваться, сделать себя независимым. Все его последние периоды озабоченности, скрытого беспокойства и неудовлетворенности, которые она замечала, были вызваны этим. Он был несчастен, думал о своей утрате, но ничего ей не говорил. Это столько всего объясняло. Значит, по сути, отец лишил его наследства!

Сидевший перед ней О'Брайен тоже был озабочен. Видя выражение ее лица, он очень сожалел сейчас, что ему пришлось сделать то, что он сделал. На нем было написано столько неподдельного сожаления, столько откровенного, самоотверженного горя. Но правда должна была выйти наружу. Ей следовало все знать.

– Мне очень жаль, – сказал он, поняв, что она не собирается прямо сейчас ничего ответить, – что я принес вам столь неблагоприятные известия. Поверьте, я обнаружил себя в крайне болезненной ситуации. Лично к вам я не испытываю никаких дурных чувств – конечно же, вы это понимаете. Как их в данный момент не испытывает и семья – надеюсь, вы мне и в этом поверите. Я лишь представитель наследства, поверенный покойного мистера Кейна. Как я сказал вашему… хм, как сказал мистеру Кейну при оглашении завещания, я считал его весьма несправедливым, но, увы, будучи всего лишь душеприказчиком и советником его отца, ничего поделать не мог. Я взаправду считаю, что лучше, если вы будете знать положение вещей, чтобы иметь возможность помочь вашему, хм, вашему мужу, – тут он сделал значительную паузу, – прийти к решению. Мне, как и многим прочим членам семьи, было бы прискорбно видеть, что он потеряет все эти деньги.

Дженни отвернулась от него и глядела в пол. Когда он закончил последнюю фразу, она снова подняла на него измученный взгляд.

– Он не должен их потерять, – сказала она. – Это несправедливо.

– Я очень рад слышать это от вас, миссис… хм… миссис Кейн, – продолжил он, впервые решившись использовать по отношению к ней невероятный титул супруги Лестера. Разговаривая с ней все это время, О'Брайен мысленно переживал относительно того, как к ней обращаться. Он сомневался, что она замужем за Лестером. Он также не хотел с самого начала дать ей понять, что именно думает. Теперь, увидев в ней подобную готовность следовать голосу рассудка, он несколько смягчился. И вспомнил, что у него имеется для нее определенное предложение. – Я также буду с вами откровенен и упомяну о своих прежних опасениях, что вы примете мою информацию в несколько ином духе. Разумеется, как вы, возможно, знаете, начать стоит с того, что семейство Кейнов – по существу, клан. Насколько я помню, так было всегда. Миссис Кейн, матушка вашего, хм, вашего мужа, была весьма гордой и довольно холодной женщиной, а его сестры и братья изрядно тверды в своих взглядах на то, что представляют собой правильные семейные связи. Разумеется, поучать вашего, хм, мужа в подобных вопросах они не вправе, но они внесли свой вклад в то, что потенциально вполне приятные взаимоотношения между вами, им и ними оказались весьма сложными. Они полагают ваши с ним отношения необычными и – простите меня, если это прозвучит жестоко – в целом неудовлетворительными. Как вы знаете, в последние годы было много разговоров о том, что мистер Кейн-старший не верил, будто ситуацию удастся должным образом исправить с точки зрения семьи. Он считал, что его сын с самого начала поступил неверно. Одним из условий завещания было то, что если ваш муж – прошу меня простить – если его сын не примет предложения разойтись с вами и вступить в свою законную долю наследства, тогда, чтобы получить хоть что-то – те скромные десять тысяч в год, которые я уже упомянул, но до конца жизни – он должен… хм… должен… простите, если это прозвучит жестоко, это ненамеренно… жениться на вас.

Дженни поморщилась. Услышать такое в лицо было и впрямь жестоко. А она еще хотела из-за этого, вернее, из-за отсутствия этого, оставить Лестера. Она ошибалась – ей это вновь стало ясно. Ошибался и Лестер. Вся их попытка незаконного сожительства с каждым шагом делалась все катастрофичней. Было бы куда лучше, если бы он оставил ее, обнаружив Весту, или если бы она его оставила, когда написала письмо после визита Луизы. Теперь ее оглушило новое осложнение, и из всей этой несчастливой ситуации был лишь один выход, что она ясно видела. Она должна его оставить, или же он ее. Другого разумного ответа не существовало. Он не должен пожертвовать состоянием. Это было бы смехотворно, о таком и думать нельзя. Она должна оставить его, или он ее. Другого выхода нет. Чтобы Лестер жил на десять тысяч в год! Что за глупость.

Мистер О'Брайен с любопытством за ней наблюдал. Он думал, что Лестер и ошибся, да не совсем. Отчего он только сразу на ней не женился? Такая очаровательная!

– Есть еще одно обстоятельство, миссис Кейн, которое я хотел бы в этой связи упомянуть, – сказал он уже мягче и непринужденней. – Теперь, увидев вас, я понимаю, что для вас это безразлично, но меня направили и в некотором роде обязали сделать некоторое предложение, и я надеюсь, что вы выслушаете его с тем же настроем, с каким оно делается. Могло показаться, будто брат Лестера Роберт несколько жестковат в своем подходе к определенным коммерческим вопросам, проистекающим из завещания, но с его стороны это было непреднамеренно, так что… я не знаю, осведомлены вы о коммерческих интересах своего мужа или нет?

– Нет, – просто ответила Дженни.

– Что ж, с целью все упростить и облегчить вам выбор в случае, если вы пожелаете помочь своему мужу в разрешении этой довольно сложной ситуации… говоря откровенно, в том случае, если вы решите покинуть его по собственной воле и проживать отдельно… я рад сообщить, что… хм… любая сумма в пределах, скажем, хм…

Дженни встала и потерянно шагнула к одному из окон, заламывая руки. Мистер О'Брайен тоже поднялся.

– Что ж, скажем как есть. В случае, если вы решите его покинуть, независимо от обстоятельств, мне было объявлено, что любая названная вами разумная сумма, пятьдесят, семьдесят пять, сто тысяч долларов, – мистер О'Брайен был готов ради нее расщедриться, – будет с радостью выделена на ваши нужды – вернее, помещена в доверенное управление на ваше имя, так что вы сможете ее использовать для любых потребностей. Вы никогда не будете нуждаться.

– Прошу вас, остановитесь, – выговорила Дженни, которую это ранило так, что она была больше не способна к разговору, не могла физически и умственно слышать ни единого слова. – Ничего больше не говорите. Я прошу вас меня покинуть. Пожалуйста, оставьте меня. Я могу уйти от него. Я уйду. Это можно организовать. Но прошу вас больше со мной не разговаривать, пожалуйста.

– Я понимаю ваши чувства, миссис Кейн, – продолжал О'Брайен, который со всей остротой осознал, как она страдает. – Понимаю в точности, поверьте. Я сказал все то, что намеревался. Мне было тяжело это сделать – очень тяжело. Сожалею, что в этом возникла необходимость. У вас есть моя визитка. Прошу вас запомнить имя. Я готов приехать в любое удобное для вас время, или можете мне написать. Не стану вас дольше задерживать. Мне очень жаль. Надеюсь, вы сочтете возможным ничего не говорить мужу о моем визите – я рекомендую вам принять решение самостоятельно. Я высоко ценю мою с ним дружбу, и мне искренне жаль.

Дженни лишь глядела в пол.

Мистер О'Брайен вышел в прихожую, чтобы взять пальто. Дженни нажала на кнопку электрического звонка, чтобы вызвать служанку, явилась Жанетта. Дженни вернулась в библиотеку, чтобы побыть одной. Мистер О'Брайен быстро зашагал прочь по дорожке от крыльца. Оставшись по-настоящему одна, она уперла подбородок в сложенные вместе ладони и уставилась на пол, а странные узоры шелкового турецкого ковра складывались под ее взглядом в различные картинки. Вот она видит себя в небольшом домике неизвестно где, с ней никого, кроме Весты; вот, в другом мире, Лестер правит коляской, рядом с ним миссис Джеральд. Она увидела нынешний дом пустующим, потом прошло еще немало времени, а потом…

– Ах, – вздохнула Дженни, подавляя желание разрыдаться. Ладонями она смахнула с обоих глаз по горячей слезинке. Затем встала.

«Так должно быть, – мысленно сказала она себе. – Так должно быть. Так должно было случиться уже давно. – И потом: – Благодарение богу, что папа умер. Что он до этого не дожил».

Глава LII

Объяснение, к выводу о необходимости которого Лестер пришел, будь его результатом их расставание или же законное оформление доселе лишь фактических отношений, состоялось вскоре после визита мистера О'Брайена, поскольку Лестер был готов говорить с Дженни и чувствовал, что день за днем лишь упускает столь важную возможность. В день приезда О'Брайена Лестер ездил в Хегвиш, небольшой фабричный городок, куда его пригласили посмотреть на испытания нового мотора, предназначенного для лифтов – с расчетом на возможные инвестиции. Когда он на следующий день вернулся домой, собираясь рассказать Дженни о поездке, несмотря даже на свои намерения ее оставить, он был поражен переполнившим дом ощущением отчаяния, поскольку Дженни, хоть и приняла серьезное, разумное решение, была не из тех, кто легко скрывает свои чувства. Она печально размышляла над предполагаемым поступком, понимая, что уйти будет лучше всего, но не могла найти в себе смелости, чтобы сообщить ему об этом. Уйти, не сказав ему, что она думает, она тоже не могла. Он должен захотеть с ней расстаться. Она была абсолютно убеждена, что это действие – расставание – необходимо и мудро. Она и думать не могла о том, что он решится пойти ради нее на жертву подобных масштабов, даже если сам того захочет. Это было невозможно. Ей казалось поразительным, что Лестер позволил всему зайти столь опасно далеко, не сказав ей ни слова.

Когда он вошел, Дженни постаралась изобразить привычную для себя приветственную улыбку, но имитация вышла довольно бледной.

– Все хорошо? – задала она свой привычный вопрос.

– Вполне, – ответил он. – А у тебя как дела?

– И у меня так же.

Следом за ним она прошла в библиотеку, где он поворошил в камине кочергой с длинной ручкой, потом обернулся, чтобы оглядеть комнату. Было пять часов январского вечера. Дженни подошла к окну, чтобы опустить штору. Когда она вернулась, он окинул ее критическим взглядом.

– Ты вроде бы не в себе, да? – спросил он, что-то почувствовав.

– Отчего же, со мной все в порядке, – ответила она, но губы ее двигались не слишком ровно – они мелко дрожали, ошибиться он не мог.

– Думается, мне видно лучше, – заметил он, неспешно подходя к ней. – Что тебя беспокоит? Что-то случилось?

На мгновение Дженни отвернулась от него, чтобы поймать дыхание и собрать воедино чувства. Потом снова к нему повернулась.

– Кое-что, – неуверенно смогла она выговорить. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Я вижу, что нужно, – чуть надавил он, слегка улыбаясь, однако с чувством, что здесь кроется нечто очень серьезное. – Что именно?

Она немного помолчала, кусая губы и не понимая, как можно начать. Наконец прервала молчание:

– Вчера сюда приходил один человек – мистер О'Брайен из Цинциннати. Ты его знаешь?

– Да, знаю. Что ему было нужно?

– Он приходил, чтобы поговорить со мной о завещании твоего отца.

Она замолчала, поскольку лицо его немедленно омрачилось.

– За каким чертом ему потребовалось обсуждать с тобой отцовское завещание? – воскликнул он. – Что он тебе такого наговорил?

– Прошу тебя, Лестер, не сердись, – спокойно сказала Дженни, поскольку поняла, что если она хочет как-то продвинуться в разрешении проблемы, то обязана держать себя в руках. – Он хотел рассказать мне о жертве, которую ты готов принести, – продолжала она. – Он хотел предупредить, что осталось совсем немного времени, прежде чем ты потеряешь все, если не решишься на поступок. Разве ты не собираешься немедленно действовать? Разве ты не хочешь со мной расстаться?

– Да будь он проклят! – разъярился Лестер. – Какого черта он решил совать свой нос в мои личные дела? Меня что, нельзя оставить в покое? – Он сердито встряхнулся. – Будь они все прокляты! – добавил он. – Это все штучки Роберта. С чего бы «Найту, Китли и О'Брайену» лезть в мои дела? Как мне уже все это надоело! Кто дал ему право являться сюда и с тобой разговаривать?

Он кипел от гнева, но по его лицу это было почти незаметно, если не считать потемневшей кожи и пылающих глаз. Дженни затрепетала. Она не знала, что ей сказать.

– Ну и что именно он тебе наговорил? – мрачно воскликнул он мгновение спустя.

Дженни принялась нервно двигать вперед-назад лежащую рядом с ней на столе книгу, сильно обеспокоенная от испуга, что не сможет дальше притворяться. Ей всегда было нелегко решить, что говорить или делать. Лестер, когда сердится, такой страшный. И все равно, теперь, когда у него есть миссис Джеральд, ему будет не так тяжело уйти – а уйти он должен. Его состояние для него куда важней, чем все, что она может предложить.

– Он сказал, – продолжила она, – что если ты на мне женишься, то получишь лишь десять тысяч в год. Если не женишься и будешь дальше со мной жить, то ничего не получишь. А если оставишь меня или я тебя оставлю, у тебя будет полтора миллиона. Не думаешь ли ты, что уже пора меня оставить?

Она не собиралась задавать этот главный вопрос так быстро, но он прозвучал естественным завершением сказанного ранее. Стоило ей это произнести, как она поняла, что если Лестер действительно ее любит, то сразу же ответит: «Нет». И с чувством. Если же не любит, если готов ее отпустить, она увидит колебания, краткую, но задержку.

– Нет, не думаю, – раздраженно отозвался он, не подозревая о ее мыслях. – И не вижу необходимости куда-то спешить или кому-то в это вмешиваться. И я против того, чтобы они сюда являлись и лезли в мои личные дела.

Дженни больно ранило его безразличие, его гнев вместо любви. Для нее основным вопросом было расставание – ее с ним или его с ней. Его же в качестве предмета обсуждения и мыслей очевидным образом в первую очередь волновало недавнее вмешательство. Его взбесило, что они явились сюда и начали мутить воду, когда он еще не был готов действовать. Она надеялась, несмотря на все виденное, что, быть может, раз они так долго прожили вместе и много всего (в известном смысле) вместе пережили, он начал глубоко любить ее – что она пробудила в нем такие чувства, которые никогда не дадут совершиться настоящему расставанию, хотя, похоже, видимости расставания им не избежать. Конечно, Лестер на ней не женился, но этому столько всего мешало. Теперь же, в этот последний час, он мог бы показать всю глубину своей любви, пусть даже решив при этом, что нужно ее отпустить. Сейчас Дженни чувствовала, что (несмотря на все прожитое вместе время) его не понимает, и однако, несмотря на это чувство, знала, что понимает. Он любил ее – по-своему. Он не мог никого любить демонстративно и с энтузиазмом. Он мог любить ее достаточно, чтобы взять и оставить себе, как он и сделал, но не настолько, чтобы удерживать ее, если случится что-то более важное. Сейчас он обдумывал ее судьбу. Она же была в замешательстве – ей было больно, она истекала кровью, но впервые в жизни приняла решение. Хочет он того или нет, она не позволит ему жертвы. Она обязана уйти от него, если он сам от нее не уйдет. Цепляться за возможность остаться не стоило. Ответ мог быть лишь один. Но отчего ему не проявить свою любовь?

– Не кажется ли тебе, что действовать нужно быстро? – добавила она в надежде, что он как-то выкажет свои чувства. – Времени ведь совсем мало осталось.

– Об этом не беспокойся, – упрямо ответил он, все еще во власти гнева на Роберта, семью и О'Брайена. – Времени достаточно. Я пока не знаю, что мне делать. Однако какова наглость! Но я больше не хочу про это говорить. Ужин там еще не готов?

Его гордость была так уязвлена, что он едва ли пытался быть вежливым. Он совершенно забыл о ней и о том, что она чувствовала. Он ненавидел за случившееся Роберта. И с удовольствием свернул бы шею господам Найту, Китли и О'Брайену, поодиночке или сразу всем вместе.

Вопрос, однако, никуда не делся и в призрачной форме снова возник за ужином, когда Дженни постаралась собраться с мыслями и успокоить нервы. Свободно они разговаривать не могли из-за Весты и Жанетты, но ей все же удалось вставить слово-другое.

– Я могла бы арендовать где-нибудь небольшой домик, – негромко предложила она в какой-то момент в надежде, что его настроение переменилось. – Здесь я оставаться не хочу. Я не буду знать, что мне одной делать в таком большом доме.

– Дженни, давай ты больше не будешь про это говорить, – наставительно сказал Лестер. – У меня нет для этого настроения. Я не знаю, собираюсь ли делать что-либо подобное. И вообще не знаю, что собираюсь делать.

Визит О'Брайена привел его в такое кислое и упрямое состояние, что Дженни наконец сдалась. Веста была поражена, увидев отчима – обычно очень вежливого – в столь мрачном настроении.

Дженни теперь странным образом почувствовала, что могла бы удержать его, если захочет, поскольку он в сомнениях. Но она знала также, что не имеет права того хотеть. Это было бы нечестно по отношению к нему. И по отношению к ней нечестно тоже, некрасиво, неприлично.

– Но ты обязан это сделать, – стала упрашивать она его чуть погодя. – Я больше не буду про это говорить, но ты обязан. Поступить иначе я тебе не дам.

Впоследствии они не раз к этому возвращались – каждый, по сути, день – в своей спальне, в библиотеке, в столовой за завтраком, пусть и не всегда на словах. Дженни переживала. И выглядела соответственно своим переживаниям. Она была совершенно уверена, что нужно заставить его действовать. Он относился сейчас к ней с большей заботой, но она от этого еще более уверялась, что он должен что-то сделать. Как этого добиться, она не знала, но с тоской глядела, пытаясь заставить его принять решение. Она будет счастлива, уверяла она себя, – будет счастлива, зная, что и он будет счастлив с ее уходом. Он был хорошим человеком, совершенно замечательным во всем, кроме, может быть, своего дара любви. Он ее не любил – да и не мог, наверное, любить после всего происшедшего, как бы самоотверженно ни любила его она. Но противодействие семьи было слишком жестоким, и оно повлияло на его настроение. Это она тоже могла понять. Было заметно, как мысли в его большой, могучей голове ходят по кругу. Он был слишком приличным человеком, чтобы поступить крайне жестоко, ее оставив, слишком на самом деле участливым, чтобы резко обратиться к собственным интересам, как ему следовало, или даже к ее – но он был должен.

– Ты обязан решить, Лестер, – продолжала она повторять время от времени. – Ты должен меня отпустить. Что от этого изменится? Со мной все будет в порядке. Может, когда все это кончится, какое-то время спустя ты захочешь ко мне вернуться. Если так, то я буду тебя ждать.

– Я не готов еще рассматривать этот вопрос, – неизменно отвечал он. – Я не знаю, хочу ли тебя оставить. Деньги, конечно, важны, но деньги – это еще не все. Если нужно, я проживу на десять тысяч в год. В молодости я на такое и жил.

– Но, Лестер, сейчас у тебя куда более высокое положение, – возражала Дженни. – Теперь у тебя уже не получится. Посмотри, сколько стоит содержать один лишь этот дом. А тут полтора миллиона долларов! Я тебе даже думать не позволю о том, чтобы их потерять. Я первая от тебя уйду.

– И куда ты намерена отправиться? – с любопытством спросил он.

– Найду какое-нибудь место. Помнишь тот маленький городок, Сэндвуд, на этом берегу Кеноши, про который я как-то сказала, что он мне нравится? Я часто думала, что хотела бы там жить.

– Мне неприятно об этом думать, – в конце концов со всей откровенностью сказал он. – Мне это кажется нечестным. Условия составлены целиком против нашего союза. Наверное, мне следовало сразу на тебе жениться. Сейчас я жалею, что так не поступил. Но в любом случае все с самого начала было против нас.

Дженни проглотила комок в горле, ничего не сказав.

– И все равно, если от меня что-то зависит, этим не кончится, – заключил он. Он думал, что, когда у него будут деньги, буря рано или поздно минует, и вот тогда… Однако он ненавидел хитрости и компромиссы.

Мало-помалу к концу февраля сделалось понятным, что она посмотрит на дома в Сэндвуде и попытается что-нибудь найти. У нее будет достаточно средств, сказал он ей, будет все, что она пожелает. Может быть, спустя какое-то время он начнет заезжать иногда, чтобы повидаться, пусть это и запрещено завещанием. И в глубине души Лестер был решительно настроен поквитаться кое с кем из тех, кто навлек на него неприятности. В качестве будущей резиденции он рассматривал недавно построенный отель «Аудиториум» и решил в ближайшее время послать за мистером О'Брайеном, чтобы все обсудить. Он также хотел, в качестве личного удовлетворения, высказать О'Брайену все, что о том думает.

Все это время на задворках его сознания тенью двигалась гибкая фигурка миссис Джеральд – очаровательная, философичная, утонченная. Он не хотел придавать ей большую видимость, думать о ней в полную силу, но она постоянно присутствовала. Она также обладала миллионами и положением в обществе. Вдвоем они могли бы отплатить безразличному, холодному, опутанному условностями миру резкими, жалящими ударами властного хлыста, если бы только захотели. Думать подобным образом казалось слишком жестоко, но хотя он и полагал, что любит Дженни, жалел ее, миссис Малкольм Джеральд все время смутно присутствовала у него в мыслях в качестве той, кто может поправить его дела в обществе, и, соответственно, той, кто ему нужен. Он размышлял и размышлял. И вроде бы решил: «Пожалуй что стоит». Когда наступил февраль, Лестер был вполне готов действовать.

Глава LIII

Городок Сэндвуд «на этом берегу Кеноши», как его описала Дженни, был совсем недалеко от Чикаго, час с четвертью любым из пригородных поездов, что там останавливались. Население его составляло около трехсот семей, проживавших в небольших домиках, разбросанных по живописной местности на берегу озера. Береговая линия в этом месте делала изгиб, формируя миниатюрный залив, где отдыхали лодки жителей, любивших ходить под парусом. Здесь были деревья – по сути, целая сосновая роща, результат удачного рассеяния семян, и среди сосен возвышались коттеджи тех, кто был не прочь забраться в такую даль ради тишины, красот природы и преимуществ, которые давала близость озера. Люди эти были не из богачей. Дома тут стоили самое большее от трех до пяти тысяч долларов, но были в большинстве случаев гармонично спроектированы, приятно окрашены, а окружающие вечнозеленые деревья сообщали им симпатичный летний вид. Дженни, когда они проезжали здесь, проводя выходной в коляске, запряженной парой резвых лошадей, понравилось, как возвышается среди зеленых деревьев белый шпиль церквушки и как мягко покачиваются на летней воде лодки.

– Хотела бы я пожить в подобном месте какое-то время, – сказала она тогда Лестеру, который заметил, что здесь для него слишком покойно.

– Могу вообразить, что достигну когда-нибудь возраста, чтобы мне тут понравилось, но не сейчас. Слишком далеко отовсюду.

Впоследствии Дженни вспомнила это выражение. Оно пришло ей на ум, когда она думала о том, как утомителен мир. Если она когда-либо останется одна и сможет это себе позволить, то хотела бы жить в таком месте, как Сэндвуд. Там у нее будет, к примеру, небольшой садик, может быть, несколько кур, высокий шест с красивым скворечником наверху, и повсюду цветы, деревья и зеленая травка. Если бы у нее был небольшой домик в подобном месте с видом на озеро, она могла бы сидеть там летними вечерами и шить. Веста играла бы рядом или возвращалась домой из школы. Она завела бы себе друзей или могла бы и не заводить. Дженни уже начала думать, что прекрасно прожила бы одна, если бы не потребность в общении для Весты. Книги были замечательны, она начала это понимать, книги, подобные «Записной книжке» Ирвинга, «Очеркам Элии» Лэма и «Дважды рассказанным историям» Готорна. Веста благодаря своему выраженному чувству всего утонченного и красивого в композициях превращалась в настоящего музыканта. Она обладала врожденным чувством гармонии, любила песни и инструментальные пьесы, отражавшие страстные и сентиментальные настроения души, и могла довольно хорошо играть и петь. Разумеется, голос у нее не был поставлен, ей исполнилось всего четырнадцать, но слушать ее было приятно. В ней стала проявляться смесь черт характера, унаследованных от матери и отца – мягкое, задумчивое сознание Дженни в сочетании с бодростью духа и врожденной склонностью управлять Брандера. Веста могла вести с Дженни разумные разговоры о многом – природе, книгах, одежде, любви, – и эти ее развивающиеся интересы позволяли Дженни заглянуть в те новые миры, которые девочке предстояло исследовать. Устройство современной школьной жизни, ее внимание к различным областям знания, самый факт существования сложных миров искусства, литературы, музыки, науки – все эти знания приходили к Дженни, наблюдающей, как ее дочь принимается за все новые темы. Веста явно должна была стать многообещающей женщиной – не агрессивно-раздражительной, но конструктивной по отношению к себе. Она была бы способна о себе позаботиться. Все это радовало Дженни и вселяло в нее большие надежды на будущее Весты.

Дом, который в конце концов нашли в Сэндвуде – в прошлом году после смерти жены из него выехал владелец, хотя полагал, что благополучно поселился там навсегда, – был всего в полтора этажа высотой, но возвышался на столбах из красного кирпича, между которых установили зеленые решетки, пустив вокруг веранду переменной высоты. Сам дом был узкий и длинный, выходя одной стороной – пять комнат подряд – на озеро. В нем имелась столовая с высокими, в пол, окнами. Была гостиная со стенами, уставленными книжными шкафами, и зал с полированным деревянным полом и окнами, сквозь которые все время рекой лились воздух и солнечный свет. Участок земли, на котором стоял коттедж, был квадратным, со стороной в сотню футов и украшен несколькими деревьями. Прежний владелец разбил здесь цветочные клумбы и расставил зеленые горшки из прочного дерева, в которых посадил под разными углами к ограде веранды различные неприхотливые растения и вьюны. Сам дом был белым с зелеными ставнями и крышей.

Лестер высказал идею, что раз уж на то пошло, то по крайней мере временно Дженни могла бы оставить за собой дом в Гайд-парке, но она не захотела. Она и думать не могла о том, чтобы жить там одной. С домом было связано столько воспоминаний. Сперва она даже не хотела забирать с собой много вещей, но в конце концов решила, что правильно будет последовать совету Лестера, обставив новое жилье чем-то из уже имеющегося – столовым серебром, настенными украшениями, мебелью и прочим, а остальное сдать на хранение.

– Ты даже не представляешь, что тебе захочется сделать в доме или когда именно что-то понадобится, – сказал он. – Забирай все. Мне оно точно не нужно.

Договор аренды заключили на два года с возможностью последующего продления еще на пять лет, включая право покупки. Раз уж Лестер ее отпускал, то хотел быть щедрым. Он не мог себе представить, чтобы она сама о чем-то попросила, и не предлагал ей этого делать. Одна мысль его беспокоила – как все объяснить Весте. Она очень ему нравилась, и Лестер хотел, чтобы в ее жизни не возникало трудностей.

– Не отправить ли ее в школу с пансионом до весны? – предложил он в какой-то момент, но поскольку учебный год давно начался, идею отклонили как неудачную. Позже они договорились объяснить, будто сложности бизнеса требуют, чтобы он какое-то время много разъезжал, а Дженни переехала. Позже Весте можно будет сказать, что Дженни от него ушла по причине, которую вольна выбрать сама. Ситуация была не из легких и особенно огорчала Дженни: несмотря на всю мудрость совета, основан он был, как она осознала, на безразличии к ней. Пусть Лестер и проявлял заботу, но явно не слишком большую.

Отношения полов, которые мы изучаем с такой страстью в надежде найти бог знает какой ключ к загадке существования, не включают в себя ситуаций столь же сложных и мучительных, как эта – когда взаимно подходящая друг дружке пара оказывается разбита или поколеблена неблагоприятными условиями, которые сами по себе не имеют ничего общего с истинной силой и красотой этих отношений. Дни окончательного разрыва, когда домохозяйство, столь замечательно налаженное, бывшее сценой такого множества приятных событий, буквально рассыпается на части, стали для Дженни и Лестера временем тяжких испытаний. Для Дженни они заключались в острых муках, поскольку она принадлежала к тем стабильным натурам, которые находят радость в том, чтобы, вступив в гармоничные и надежные отношения, в них и оставаться. Жизнь для нее состояла из мистических аккордов сочувствия и памяти, в которых изменчивые элементы природы складываются в одну гармоничную и устойчивую сцену. Таким аккордом был этот дом, объединенный и украшенный ее любовью и заботой, охватывающими всех людей и предметы под его крышей. Пришло время, когда он перестанет существовать.

Если бы в ее прежней жизни было хоть что-то подобное, расставаться со всем этим сейчас могло выйти и легче, хотя, как доказала сама Дженни, ее привязанности были никоим образом не основаны на материальных соображениях. Ее любовь к жизни и людям была свободна от порчи эгоизма. Она бродила по многочисленным комнатам, выбирая вот этот ковер, вон тот предмет мебели, то и это украшение, желая при этом всей душой и всем сердцем, чтобы в том не было необходимости. Подумать только, еще немного, и Лестер больше не будет возвращаться домой по вечерам. Ей не потребуется первой вставать по утрам, чтобы убедиться, что для ее господина сварен кофе и что стол в столовой выглядит как должно. У нее вошло в привычку собирать для стола букет из самых пышно распустившихся в теплице цветов, и она всегда при том чувствовала, что делает это для него. Теперь нужды в этом не будет – а если и будет, то не для него. Когда ты привыкла вечером ждать звука, с которым знакомое колесо экипажа скрежещет по гравию дорожки, когда привыкла прислушиваться к бою часов в одиннадцать, двенадцать и час ночи и сама собой радостно просыпаешься, заслышав отзвук скрипа одной из ступенек на лестнице, когда твоя рука, покоясь на плече спящего властителя и господина, являет собой связь, дающую снам покой и уверенность, тогда разъезд, конец всего этого, пронизан болью. Все эти мысли мелькали в голове Дженни час за часом, день за днем.

Лестер, со своей стороны, страдал иначе. Источником его мук была не печаль по израненной привязанности, по отброшенной и растоптанной любви, но болезненное чувство несправедливости, настигающее того, кто жертвует добродетелями – верностью, добротой, любовью – ради традиций. С одной стороны, традиция диктовала совершенно замечательный образ действий. Освободившись от Дженни, завидным образом ее обеспечив, он был свободен и для того, чтобы идти собственным путем, принимая на себя то множество дел, которое естественным образом происходит из значительного богатства. Но он не переставал думать о тысяче мелких занятий, которыми Дженни привыкла заниматься с ним вместе, о сотне уютных и приятных вещей, связанных с ней. Добродетели, которыми она обладала, были весьма дороги его сознанию. Лестер не один раз перебирал их в мыслях. Теперь он был вынужден окончательно через них перешагнуть, видя, как она страдает, но не выдает этого. Ее манеры и отношение к нему в эти последние дни были точно такими же, что и всегда – ни больше ни меньше. Она не находила утешения в мелких истериках, как могла бы другая женщина, не пыталась изображать глубину страдания, которой не испытывала на деле, предъявляя ему одно лицо, но надеясь, что он разглядит за ним другое. Она была спокойной, мягкой, внимательной, предупредительной по отношению к нему, к тому, куда ему пойти и что сделать, не надоедая при этом вопросами. Его сильно поразила ее способность принять сложную ситуацию такой, какая она есть, и он был ею восхищен. В этой женщине что-то есть, что бы там мир по этому поводу ни думал. Какой позор, что она родилась под столь несчастливой звездой. И однако его звал к себе другой, большой мир. Голос его звучал у него в ушах. А ведь этот мир мог показать ему и оскаленные зубы. Смеет ли он колебаться?

Настал последний час, когда они уже нанесли прощальные визиты тем или иным соседям, когда был распущен слух, что они уезжают за границу, когда Лестер уже снял себе комнаты в «Аудиториуме», вся та мебель, применения которой не нашлось, была сдана на хранение, и пришла пора прощаться с домом в Гайд-парке. Дженни уже несколько раз посетила Сэндвуд в сопровождении Лестера. Он внимательно изучил новый дом. Его устроило, что он милый, но уединенный. Весна на подходе, скоро все будет в цветах. Она намеревалась нанять садовника и разнорабочего. С ней будет Веста.

– Все это прекрасно, – сказал он, – но я хочу, чтобы тебе там было хорошо.

Юным мартовским днем она задумчиво обошла весь их прежний дом в Гайд-парке. И они уехали. Его собственные дела были обустроены. Он сообщил господам Найту, Китли и О'Брайену, посредством собственного поверенного мистера Уотсона, что ожидает передачи своей доли отцовских акций к определенному сроку. Лестер решил, что раз уж обстоятельства его вынуждают к такому, он столь же безжалостно подойдет и к ряду прочих вопросов. Вероятно, он женится на миссис Джеральд. Он займет пост одного из директоров в каретной ассоциации – с его долей акций его не смогут туда не допустить; он – если у него окажутся деньги миссис Джеральд – будет контролировать «Объединенные двигатели Цинциннати», куда существенно вложился его брат, и «Западные заводы тигельной стали», где Роберт занимает сейчас пост ведущего консультанта. Теперь Лестер станет совершенно иной фигурой, нежели в последние несколько лет!

Печаль Дженни уже почти перешла в отчаяние. Она чувствовала себя страшно одинокой. Этот дом, эта лужайка так много для нее значили. Когда она только что сюда переехала и начались визиты соседей, она воображала, что стоит на пороге выдающейся карьеры – что, возможно, Лестер однажды на ней женится. Теперь, после того как на нее обрушился один удар за другим, от дома и от мечты остались лишь руины. Герхардта больше не было. Жанетту, Генри Уидса и миссис Фрисселл рассчитали, большая часть мебели была сдана на хранение, а Лестер для нее с практической точки зрения больше не существовал. Она ясно понимала, что он не вернется. Если он мог сделать все это сейчас, все взвесив, позднее, удалившись от нее, он будет способен на куда большее. Погрузившись в свои великие дела, о ней он, конечно же, забудет. Да и как иначе? Она ему не подошла. Разве все, абсолютно все, ей этого не доказало? Одной любви в этом мире недостаточно – это ли не очевидно. Требуются еще образование, деньги, воспитание, способность хитрить и сражаться. Она этого делать не хотела. И не могла.

Настал наконец тот день, когда дом был заперт и прежней жизни наступил конец. Лестер вместе с Дженни отправился в Сэндвуд. Он провел немного времени в новом доме, пытаясь приучить ее к мысли о переменах – что они не обязательно к худшему. Он дал понять, что вскоре намерен посетить их снова – но он уехал, и все его слова ничего не значили перед лицом их фактического и духовного разделения. Когда Дженни глядела, как он спускается по красивой, выложенной кирпичом дорожке в четыре часа дня, солидный, консервативный, в новом твидовом костюме с перекинутым через руку плащом, с заново выписанным на его фигуре ощущением самодостаточности и процветания, она подумала, что готова умереть. Перед ней распростерлась синяя гладь озера. Глаз радовала свежая, зеленая весенняя трава. На небе не было ни облачка, Веста с ней рядом с жаром расцеловала отчима на прощанье. Дженни тоже поцеловала Лестера, пожелав тому радости, процветания и покоя, а затем, извинившись, отправилась к себе в спальню, чтобы побыть одной. Вскоре за ней явилась Веста, но глаза Дженни к тому времени уже высохли. Осталась лишь тупая боль. Для нее сейчас начиналась новая жизнь – без Лестера, без Герхардта, без всех, если не считать Весты.

– Как странно я до сих пор жила, – сказала она себе, входя в кухню, поскольку намеревалась взяться здесь наконец хоть за какое-то самостоятельное дело. Она в этом нуждалась. Думать она не хотела. Если бы не Веста, она постаралась бы найти какую-нибудь регулярную работу вне дома. Все что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей, поскольку они ведут к безумию.

Глава LIV

Удивительное возрождение светских и деловых амбиций Лестера Кейна наблюдали светские круги Чикаго, Цинциннати, Кливленда и других городов в течение года или двух, последовавших за расторжением отношений с Дженни. Живя с ней, он сделался довольно безразличен к определенным персонам и их занятиям, значительно от них отдалившись – и вдруг объявился снова во всеоружии происходящего из разных источников влияния, принялся заниматься то тем, то другим с видом человека, обладающего привилегиями власти, и весьма успешно проявил себя с точки зрения финансов и коммерции. Конечно, он стал старше. Нельзя не признать, что в некоторых аспектах его сознание изменилось. До встречи с Дженни он был исполнен уверенностью человека, никогда не знавшего поражений. Вырасти среди роскоши, как ему довелось; видеть светское общество лишь с приятной его стороны, что совершенно неизбежно и притом обманчиво, если речь идет о деньгах; участвовать в больших делах не потому, что ты их создал, но лишь потому, что к ним принадлежишь и они кажутся тебе естественными, как воздух, которым дышишь – все это непременно создает одну из человеческих иллюзий единодушия, способных при таких обстоятельствах затуманить самый ясный разум. Нам очень сложно знать о том, с чем мы никогда не сталкивались. Нам очень трудно почувствовать то, что мы не пережили – подобно нашему миру, который кажется столь прочным и устойчивым лишь оттого, что мы не знаем, какие силы его создали. Мир Лестера казался ему прочным, устойчивым и вполне настоящим. Лишь когда поднялась буря, когда задули враждебные ветры, когда он обнаружил себя один на один с вооруженными силами условностей, он осознал, что мог ошибаться в отношении ценности собственной личности, что его собственные желания и мнения ничего не значат перед лицом общей убежденности, будто он неправ. Дух соревновательности, олицетворенный социум, то, что немцы называют Zeitgeist, проявил себя как нечто, обладающее своей системой, а структура светского общества стала демонстрировать себя Лестеру как нечто, основанное, по вероятности, на его духовном, или во всяком случае сверхчеловеческом, аналоге. Противостоять этому он не мог. Демонстративно игнорировать его требования также не получалось. Люди того времени полагали определенную форму общественного устройства необходимой, и если он этому не подчинялся, то мог легко, как увидел сам, превратиться в отброс общества. Против него поднялись собственные отец и мать, его брат и сестры, свет, его друзья. Силы небесные, что за позыв к деятельности вызвал тот его поступок. Даже судьба, казалось, была к нему враждебна. Невезение с его предприятием в области недвижимости было из крайне редких. Почему? Это что, боги приняли в сражении сторону всего казавшегося ему несущественным в устройстве общества? Похоже на то. Так или иначе, ему пришлось прекратить, и вот он теперь – бодрый, решительный, слегка потрепанный пережитым, но все еще могучий и полный достоинств.

Хуже всего было то, что случившееся сильно его огорчало. Лестер чувствовал, что его впервые в жизни заставили сделать нечто жестокое и отвратительное. Дженни с его стороны заслуживала лучшего. Было позором отказаться от нее после всей проявленной ею верности. Она поступила куда достойней, чем он, а самое худшее, что его поступок нельзя было извинить крайней необходимостью. Он вполне мог жить на десять тысяч в год, обойдясь без нынешних миллиона с лишним. Мог также обойтись без светского общества, без удовольствий, которые всегда его манили. Мог – но не стал, и все это дополнительно осложняли мысли о другой женщине.

Так ли она хороша, как Дженни? Перед ним встал и этот вопрос. Так ли добра? Разве она не плела свои сети прямо у него перед глазами с намерением отобрать его у той, которая была ему все равно что жена? Заслуживает ли это одобрения? Разве поступила бы так по-настоящему достойная женщина? Подходит ли она ему, в конце концов? Должен ли он на ней жениться? Должен ли он жениться вообще, будучи, по сути, обязанным Дженни если и не законной, то духовной верностью? И стоит ли хоть какой-то женщине за него выходить? Эти мысли крутились у него в голове. Преследовали его. Он не мог игнорировать того факта, что поступает жестоко и некрасиво.

Изначальная материальная ошибка теперь дополнительно осложнялась ошибкой духовной. Лестер пытался исправить первую из них, совершая вторую. Получится ли это сделать так, чтобы остаться довольным самому? Окупится ли попытка – духовно и умственно? Позволит ли ему успокоиться? Он думал и думал, перенастраивая все это время свою жизнь в соответствии со старыми (или, лучше сказать, новыми) условиями, и не чувствовал себя счастливей. Вернее сказать, он чувствовал себя еще хуже – мрачней, мстительней. Он размышлял временами, что, если женится на Летти, так это для того, чтобы использовать ее состояние в качестве дубинки, которую он обрушит на головы врагов, – и ненавидел саму мысль, что женится ради этого. Он поселился в «Аудиториуме», в Цинциннати наезжал в отстраненном и агрессивном расположении духа, заседал там в совете директоров, желая лишь лучшего примирения с самим собой, большего интереса к жизни. Но собственных правил применительно к Дженни не поменял.

Среди тех, кто оказался очень рад, что Лестер реабилитировал себя в глазах общества или по крайней мере за это взялся, была и миссис Малкольм Джеральд. Вскоре после его отъезда из Гайд-парка она с интересом узнала, что он поселился в «Аудиториуме». Она тактично обождала какое-то время, прежде чем о себе напомнить, и наконец примерно через месяц осмелилась отправить ему на адрес в Гайд-парке (как если бы не знала, где он живет) записку со словами «Куда ты пропал?». К тому времени Лестер начал уже привыкать к переменам. Он говорил себе, что нуждается в подходящей по духу компании – разумеется, женской. Теперь, когда он остался один и очевидным образом восстановил свое финансовое положение, к нему стали поступать приглашения на светские мероприятия. Он завел себе японского слугу и стал появляться то там, то тут в одиночку – верный знак, что он снова холост. О прошлом ему никто не напоминал.

Получив записку миссис Джеральд, он решил, что должен ее повидать. Если разобраться, он вел себя с ней не лучшим образом. В течение нескольких месяцев, предшествующих расставанию с Дженни, он даже не приближался к ее дому. Торопиться, однако, было некуда, и Лестер обождал, пока со временем не получил по телефону приглашение к ужину. Которое он принял.

Миссис Джеральд со всем усердием развлекала компанию талантливых и влиятельных гостей. Она знала, кто сейчас выделяется среди писателей, художников, финансистов, музыкантов и светских фигур, и умела залучить их к себе. За столом сверкали истинно избранные. По нынешнему случаю здесь были пианист Альбони и скульптор Адам Рэскевидж. Был приехавший из Англии ученый, сэр Нельсон Киз, и, что забавно, мистер и миссис Берри Додж, с которыми Лестер не виделся в обществе уже несколько лет. Миссис Джеральд отвела Лестеру место по правую руку от себя, но прежде, чем сесть за стол, они успели обменяться радостным приветствием тех, кто отлично понимает друг друга и получает удовольствие, находясь вместе.

– И не стыдно вам, сэр, – сказала она ему, когда он только явился, – относиться ко мне с таким безразличием? Будешь за это наказан, несносный мальчишка.

– А что я такого сделал? – улыбнулся он. – Просто был крайне занят. Думаю, слишком много я не заслуживаю, плетей девяносто, не больше.

– Как же, девяносто плетей, – возразила она. – Так легко ты не отделаешься. Как там они поступают со злодеями в Сиаме?

– Варят в кипящем масле, если не ошибаюсь.

– Ага, вот это больше подходит. Я пыталась придумать что-нибудь ужасное.

– Ну, как придумаешь, скажи мне, – рассмеялся он и последовал дальше, чтобы миссис де Линкум, помогавшая миссис Джеральд с приемом, представила его прочим достойным незнакомцам.

Беседа, которую он затем вел с сэром Нельсоном Кизом, синьором Тито Альбони, Адамом Рэскевиджем, мистером и миссис Берри Додж, профессором политэкономии Джексоном и остальными плавно перетекала от последней попытки Борхгревинка достичь полюса к французскому ар-нуво, от стремления некоторых молодых музыкантов из Италии и Германии уйти от классических традиций к решимости Диаса национализировать мексиканские железные дороги. С интеллектуальной точки зрения Лестер был, как всегда, на высоте. Он обожал задавать вопросы – короткие, пытливые, бьющие в цель. Он мог получить информацию на важные и актуальные темы в области науки, искусства и других существенных профессий, просто с серьезным видом поинтересовавшись, что там в последнее время нового. Собеседники находили его поразительно умным. Через три минуты после знакомства сэр Нельсон Киз уже с оживлением излагал ему преобладающую в английских научных кругах теорию, в соответствии с которой Земля, бывшая в расплавленном виде идеальной сферой, с возрастом должна превратиться в холодный шестигранник, проваливаясь внутрь себя между горных хребтов, пока от нее не останутся лишь угловатые останки, которым предстоит погибнуть в возможном столкновении или упокоиться внутри Солнца.

Лестер слушал его с интересом. Новые теории природы ему нравились. Ни старые, ни новые не казались ему при этом стабильными или реальными, но все равно было любопытно.

Следующим его собеседником оказался Берри Додж, который, тепло его поприветствовав, поинтересовался:

– Ты сейчас где живешь? Мы ведь не виделись уже… с каких, собственно, пор? Миссис Додж тоже не терпится с тобой перемолвиться.

Лестер обратил внимание на перемену к себе отношения.

– Рано или поздно обязательно, – ответил он беспечно. – Я в «Аудиториуме».

– Я на днях пытался тебя найти. Ты ведь Джексона Дюбуа знаешь? Ну еще бы. Мы с ним думали податься в Канаду, поохотиться. Поедешь с нами?

– Не могу, – ответил Лестер, – сейчас сильно занят. Но попозже непременно.

Додж был настроен продолжать. Он знал, что Лестер избран директором железных дорог Цинциннати, на что ему давала право унаследованная им доля акций. Очевидно, тот снова возвращается в общество. Он рассуждал о нынешних условиях для торговли, Лестер слушал, но не забывал о холодном приеме, оказанном ему некогда этим же самым человеком. Все-таки мир – странное место. Лестер двинулся дальше, успев переговорить с миссис Дэвид Хьюстон и еще парой-тройкой гостей, когда объявили ужин.

Словесный перезвон на этом увлекательном мероприятии звучал так же, как и в любом подобном случае. Женщины были в тщательно подобранных платьях, мужчины – в деловых костюмах, все вместе являло собой великолепное и красочное зрелище. Когда беседа не требовала его участия, он изучал гостей, размышляя, не страдает ли сэр Нельсон Киз от ревматизма, ведь он такой худой и костлявый; действительно ли Адам Рэскевидж столь спокоен, судя по его взгляду, или же суетлив и возбудим, на что намекают бородка с усиками; не правда ли, что миссис Диксон Томпсон растолстела и поглупела. Вытянутая продолговатая голова Берри Доджа явно начала лысеть. Так ему и надо.

– Не думаешь заглянуть к ужину еще как-нибудь вечером? – негромко спросила его миссис Джеральд, когда на другом конце стола разгорелась оживленная беседа.

– Безусловно, – ответил он, – и постараюсь с этим не задерживаться. Серьезно, я давно уже хотел зайти. Ты ведь понимаешь, как сейчас обстоят дела?

– Понимаю. Я многое слышала. Поэтому и хочу, чтобы ты пришел. Нам нужно поговорить.

Он отправился домой после долгого застолья, во время которого обменял множество свежих банальностей на собственные полезные наблюдения. Когда при прощании он взял миссис Джеральд за руку, та жалобно попросила:

– Приходи же, Лестер. Стыдно так со мной поступать.

– Я приду, – ответил он. – Обожди. У меня куча дел.

Через десять дней он вернулся. Он чувствовал, что должен с ней поговорить, поскольку его тянуло к ней против собственной воли. После продолжительной домашней жизни с Дженни в отеле было не так уютно. Иной раз он думал, что должен отыскать себе разумного и благодарного слушателя, и где такое еще сделать, как не в этом особняке? Летти же была готова выслушать все его беды. Будь такая возможность, она немедленно упокоила бы его тяжелую голову у себя на груди. Когда он пришел, Летти распорядилась, чтобы им не мешали.

– Ну, – сказал он, когда обычное предварительное фехтование закончилось, – какие объяснения ты хотела бы от меня выслушать?

– Сжег ли ты за собой мосты? – спросила она.

– Не уверен, – серьезно ответил Лестер. – И не сказал бы, что положение дел в целом меня в данном отношении радует.

– Я так и рассудила, – сказала она. – Я знаю, каково это. И знала, каково будет тебе. Я вижу, Лестер, как ты медленно проходишь через все это мысленно. Я видела каждый твой шаг на этом пути, желая тебе примирения с собой. Такие вещи всегда нелегко даются, но, поверь, я все еще уверена, что так будет лучше. Так, как прежде, никогда не было правильно. И никогда бы не стало. Ты не можешь снова позволить себе соскользнуть на дно и жить там в своей раковине. У тебя для этого неподходящий характер, как и у меня. Тебе нужно вращаться в обществе. Ты можешь жалеть о том, как поступаешь сейчас, но, останься все как есть, ты жалел бы так же и даже больше. Той жизнью ты жить бы не смог – а сейчас ведь можешь? Иначе ты бы не согласился так жить.

– Я не знаю, Летти, честное слово. Я давно хотел прийти и повидать тебя, но не думал, что мне стоит. Внутри шла борьба – ты понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – успокоила она его.

– Она все еще внутри. Я с ней не покончил. Не знаю, так ли сильно меня связывают финансовые вопросы. Буду откровенен и признаюсь – я не могу сказать, что ее люблю, но мне ее жаль, и это уже что-то.

– Но ты о ней, конечно, должным образом позаботился, – произнесла Летти скорее утвердительно, чем в виде вопроса.

– У нее есть все, что она хочет. Но у Дженни необычный характер. Ей не нужно многого. Она уехала ближе к природе и не хочет показываться на глаза. Я арендовал для нее небольшой коттедж в Сэндвуде, это городок у озера к северу отсюда, и положил для нее достаточно денег в траст, но, разумеется, она знает, что может поселиться, где захочет.

– Я прекрасно понимаю, Лестер, что она чувствует. И понимаю, что чувствуешь ты. Какое-то время она будет сильно страдать – нам всем приходится, когда мы вынуждены отказаться от того, что любим. Но мы можем с этим справиться и справляемся. Во всяком случае, можем жить дальше. Как и она. Сначала ей будет нелегко, но со временем она поймет, как обстоят дела, и не станет на тебя обижаться.

– Дженни никогда меня не упрекнет, я уверен, – ответил он. – Это я полон упреков. И еще какое-то время буду себя мучить. Проблема с моим образом мыслей в том, что я ни за что на свете не смогу ответить, скольким в своем беспокойстве обязан привычке к тому, чего я теперь лишился, и скольким – жалости. Иногда я считаю себя самым бессмысленным человеком на свете. Я слишком много думаю. Слишком много знаю.

– Бедный Лестер, – ласково произнесла она. – Кажется, я поняла. Там, где ты сейчас живешь, тебе одиноко, верно?

– Верно.

– Отчего бы тебе не провести несколько дней в Уэст-Бадене? Я туда собираюсь.

– Когда? – спросил он.

– В следующий вторник.

– Дай прикинуть, – ответил Лестер. – Не уверен, что у меня получится. – Он сверился с записной книжкой. – Я мог бы приехать на несколько дней в четверг.

– Отчего же нет? Тебе нужно чье-то общество. Мы могли бы, гуляя там, многое обсудить. Приедешь?

– Да, приеду, – согласился он.

Она подошла к нему, шелестя лавандовым домашним платьем.

– Вы сейчас, сэр, словно серьезный философ, – спокойно сказала Летти, – обдумывающий все это до последней подробности. Зачем? И вот ты всегда таким был.

– Ничего не могу поделать. Думать – в моей природе.

– Ну, в одном я уверена, – и она потянула его за ухо мягкой надушенной рукой, – если от меня хоть что-то зависит, еще одной ошибки, вызванной жалостью, ты не сделаешь. Ты будешь держаться от нее в стороне достаточно долго, чтобы дать себе шанс обдумать, чего именно ты хочешь. Ты обязан. А я, в числе прочего, хотела бы, чтобы ты взял на себя управление моими делами. Ты способен дать мне более дельные советы, чем мой адвокат.

Он встал и подошел к окну, где повернулся и мрачно на нее посмотрел.

– Знаю я, чего ты хочешь, – произнес Лестер с упрямым видом.

– Но отчего мне этого не хотеть? – воскликнула она, подходя ближе. Она смотрела ему прямо в глаза, дерзко и умоляюще. – Отчего не хотеть?

– Ты сама не понимаешь, что творишь, – проворчал он, отворачиваясь к окну, но ее магнетизм все равно действовал. Он снова обернулся. Она стояла перед ним, прекрасная, насколько может быть женщина ее возраста, артистичная, мудрая, внимательная, исполненная дружбы и любви.

– Летти, – сказал он, – тебе нельзя стремиться за меня замуж. Я этого не стою. Честное слово, не стою. Я слишком циничен. Слишком равнодушен. В конечном итоге от этого вообще не будет никакого толку.

– Для меня – будет, – с упорством произнесла она. – Я знаю, каков ты. Да мне и все равно. Я хочу быть с тобой!

Он взял ее за ладони, потом за плечи. Наконец притянул к себе и положил руки ей на талию.

– Бедная Летти. Я того не стою. Ты пожалеешь.

– Нет, не пожалею, – возразила она. – Я знаю, что делаю. Мне все равно, чего ты, по-твоему, стоишь. Я знаю, что тебе нужно – и я знаю, что нужно мне. – Она склонила голову ему на плечо. – Я хочу быть с тобой!

– Если ты станешь настаивать, боюсь, так и будет, – сказал Лестер и поцеловал ее.

– Ах! – воскликнула она, крепко его обнимая.

Стоя рядом и лаская ее, он не прекращал комментировать для себя происходящее. «Какое-то гнусное шарлатанство, – думал он. – Это не дело. Я не так должен поступать».

Но он все же держал ее в объятиях, и, когда она призывно раскрыла губы, он начал ее целовать, снова и снова.

Глава LV

Трудно утверждать наверняка, что Лестер не вернулся бы к Дженни, если бы не определенные существенные факторы. По прошествии времени, когда контроль за его частью наследства был прочно у него в руках, а прошлая буря чувств – позабыта, он уже ясно понимал, что дипломатическим путем, если закрыть глаза на собственную естественную склонность исполнять даже не произнесенные вслух обязательства, все легко можно обустроить так, что они с Дженни смогут быть вместе. Но его преследовало ощущение, назовем это так, уникальной светской возможности в лице миссис Джеральд. Он был вынужден противопоставить естественной тяге к Дженни осознание того, что он тем самым игнорирует в личности и богатстве ее соперницы, которая была одной из самых значительных и привлекательных фигур на светском горизонте. Одна – рафинированная, сочувствующая, философичная, обученная всем тонкостям благородного общества, способная удовлетворить и оправдать любое свое желание; другая – естественная, сочувствующая, эмоциональная, ничему не обученная в плане благородного общества, но умеющая чувствовать красоту жизни и милые частности человеческих отношений, что, безусловно, делало ее исключительной женщиной. Миссис Джеральд это видела и признавала. Ее возражения против его жизни с Дженни заключались не в том, что она того не стоит, но в том, что это неверно с точки зрения условностей. Напротив, союз с ней был бы идеальной вершиной для его светских устремлений. Тогда у него все получилось бы. Лестер был бы так же с ней счастлив, как и с Дженни – почти, – и мог бы удовлетворяться знанием, что в светских и финансовых кругах запада Америки нет никого важнее, чем он. Было бы также не слишком мудро откладывать на потом это великолепное решение всех его материальных проблем, и, долго и серьезно все обдумав, он пришел наконец к выводу, что откладывать и не станет. Он уже непоправимо обидел Дженни, оставив ее. Какая теперь разница, если еще и это? У нее есть все, чего она может пожелать, не считая его самого. Она сама решила, что ему правильней будет уйти. При помощи подобных мысленных уловок он, перед лицом своего неопределенного и беспокоящего положения, стал привыкать к идее нового союза.

Если разобраться, как раз неизменное присутствие миссис Джеральд и не позволило ему рано или поздно в какой-то форме восстановить отношения с Дженни. Похоже, сами обстоятельства вступили в сговор, чтобы представить ее в тот момент логическим разрешением его внутреннего раздрая. В одиночку Лестер мало что мог сделать, разве что наносить тут и там визиты, что его совершенно не интересовало. Он был слишком безразличен в своих мыслях, чтобы организовать вокруг себя в качестве холостяка ту атмосферу, которая ему бы нравилась и которую такая женщина, как миссис Джеральд, с легкостью могла обеспечить. В союзе с ней все было бы просто. Их дом, где бы он ни находился, всегда бы полнился умными людьми. От него требовалось бы совсем мало, разве что появляться там и наслаждаться. Она не хуже любого другого понимала, как ему нравится жить. Она обожала встречаться с теми же людьми, что и он. Было множество всего, что им прекрасно удавалось бы вместе. Он посетил Уэст-Баден одновременно с ней, как она и предлагала. В Чикаго он предоставил себя ей для ужинов, вечеринок, поездок. Ее дом сделался в такой же степени и его домом – она заставила его это почувствовать. Летти говорила с ним о своих делах, в подробностях объясняла их состояние и то, почему она в том или ином случае желает его вмешательства. Она не хотела, чтобы он надолго оставался один. Не хотела, чтобы он задумывался или сожалел. Постепенно она завоевала его до такого положения вещей, что держать ее в объятиях сделалось для него своего рода наслаждением. В том был уют, забытье, отдых от забот. Как и другие, он иной раз оставался у нее погостить, и постепенно поползли слухи, что он может на ней жениться. Поскольку его предыдущие отношения были предметом многочисленных дискуссий, Летти решила, что если это и произойдет, то без лишнего шума. Она хотела, чтобы в газетах появилась лишь простая констатация факта, а уже потом, когда все снова придет в норму и слухи утихнут, она снова начнет сиять в светском обществе – ради него.

– Отчего бы нам не пожениться в апреле, а на лето уехать за границу? – спросила она однажды, когда они уже пришли к молчаливому соглашению, что свадьба между ними рано или поздно состоится. – Давай отправимся в Японию. А осенью вернемся и снимем себе дом у озера.

Лестер так давно разошелся с Дженни, что первая, самая сильная волна самопопреков успела схлынуть. Он все еще сомневался, но предпочитал глушить в себе неприятные мысли.

– Очень хорошо, – ответил он почти что в шутку, – только давай без особого шума.

– Ты это серьезно, милый? – воскликнула Летти, подняв на него взгляд из кресла, где читала. Они проводили этот вечер вдвоем.

– Я давно об этом думаю, – подтвердил он. – Не вижу, отчего нет.

Она подошла и уселась ему на колени, обвив его плечи руками.

– С трудом верится, что ты это говоришь, – сказала она, с удивлением глядя на него.

– Хочешь, чтобы я взял свои слова обратно?

– Нет, что ты. Значит, договорились, в апреле. И потом в Японию. Передумать я тебе не дам. Шумихи не будет. Но, боже, что за подвенечный наряд я себе устрою!

Она стала ерошить ему волосы, а он чуть принужденно улыбнулся. В этой гамме счастья не хватало какой-то нотки; наверное, он становится стар.

Дженни тем временем жила собственной жизнью, обустраивая себя в отчетливо другом мире, где ей теперь предстояло обитать. Сначала существование без Лестера казалось ужасным, поскольку, несмотря на собственную индивидуальность, ее образ жизни, мысли и поступки так переплелись с его, что распутать все обратно не представлялось возможным. В мыслях и действиях она постоянно была рядом с ним, словно они никогда и не расставались. Где он сейчас? Что делает? Что говорит? Как выглядит? По утрам, просыпаясь, она чувствовала, что он должен быть рядом. По ночам – что не может лечь одна. Наверняка через какое-то время он к ней придет, и тут же – нет, конечно же, он не вернется. Он уже не придет никогда. Силы небесные, подумать только! Больше никогда. А он так ей нужен.

Кроме этого, время от времени нужно было что-то предпринимать в отношении множества малоприятных мелочей, ведь подобные перемены всегда требуют объяснений. Сложнее всего оказалось все объяснить Весте. Девочка, которая уже подросла достаточно, чтобы видеть и думать самостоятельно, имела собственные мысли и сомнения. Дженни была идеальной матерью – между ними существовала неразрывная привязанность, как между Дженни с ее собственной матерью, – но Веста помнила, как маму обвиняли в том, что, когда она родилась, та не была замужем за ее отцом. Когда о Дженни и Лестере вышла статья в воскресной газете, Веста ее видела – ей показали в школе, – но уже тогда у нее хватило ума ничего об этом не говорить, отчего-то она почувствовала, что Дженни не будет рада. Исчезновение Лестера стало для нее полнейшей неожиданностью, хотя за последние два-три года она поняла, что ее мать очень чувствительна и что разговорами можно неожиданно причинить ей боль. Дженни ничего не говорила, но Веста все читала в ее глазах. Она любила мать, в ней проснулось желание ее защищать, а в свои пятнадцать и шестнадцать лет она была на это вполне способна. Дженни пришлось наконец сказать Весте, что, не покинув ее, Лестер лишился бы состояния, поскольку она не соответствовала его статусу. Он не хотел этого делать, но иначе они были бы сейчас почти бедняками. Веста очень трезво все выслушала и частично догадалась, как все было на самом деле. Ей было очень жалко мать, хотя она не подавала виду и скрывала свои мысли. Поскольку Дженни явно была расстроена, Веста старалась быть храброй и звонко-веселой. Она наотрез отказалась ехать в школу с пансионом, хотя когда-то думала, что это было бы неплохо, и держалась как можно ближе к матери. Она находила интересные книги, чтобы читать вместе с ней, настаивала, что им нужно ходить на театральные постановки, играла для нее на пианино и просила критиковать свои рисунки и поделки. В замечательной школе Сэндвуда она завела нескольких подружек и приводила их к себе по вечерам, чтобы добавить в домашнюю жизнь легкости и веселья. Дженни, которая начинала все больше ценить способности Весты, делалась к ней ближе и ближе. Лестер ушел, но по крайней мере Веста у нее осталась. Наверное, она станет ей поддержкой на закате жизни.

Ей также нужно было понемногу излагать свою историю жителям Сэндвуда. Во многих случаях, если человек готов жить уединенно, о прошлом можно особо не распространяться, но что-то, как правило, должно быть сказано. У людей есть привычка обо всем расспрашивать, даже если это обычный мясник или пекарь. Постепенно приходится объяснять то одно, то другое обстоятельство, и здесь дела обстояли так же. Она не могла сказать, что ее муж умер – вдруг Лестер вернется. Ей пришлось говорить, что она от него ушла, оставляя тем самым впечатление, что если кто-то и позволит ему вернуться, так это она сама. В результате соседи смотрели на нее с интересом и сочувствием. Поступить так оказалось разумней всего. После этого Дженни стала тихо существовать в ожидании развязки собственной жизни, но какой, она не догадывалась.

Для любителя природы жизнь в Сэндвуде была не лишена очарования, и это, вместе с любовью Весты, служило ей небольшим утешением. Помимо красот неизменно радовавшего ее озера с плывущими по нему кораблями, через город проходила железная дорога из Чикаго в Милуоки и дальше на север, и поезда, нередкие и зачастую шумные, служили успокаивающим свидетельством кипящей где-то жизни. К северу от Чикаго шла неплохая велосипедная дорожка, на пике этой моды из города наезжали сотни велосипедистов, своим присутствием оживляя идущую вдоль озера тропу. У нее была собственная лошадь с небольшим экипажем – одна из пары, развлекавшей их в Гайд-парке. Со временем животных в доме делалось все больше, включая колли, которого Веста назвала Крысом; она еще щенком привезла его из Чикаго, а он, когда подрос, стал замечательным сторожевым псом, умным и верным. Был еще кот Джимми Вудс, названный так по имени мальчика, с которым Веста была знакома и на которого, по ее утверждению, кот весьма походил. Был певчий дрозд, тщательно охраняемый на тот случай, если Джимми Вудсу вдруг вздумается закусить дичью, и банка с золотыми рыбками. Так что домохозяйство тихо и сонно плыло себе по течению, но во всем постоянно присутствовало другое, подводное течение чувств, малозаметное по причине его глубины.

В первые несколько недель после ухода Лестера от него ничего не было слышно; он оказался слишком занят плетением нитей своих новых коммерческих предприятий и слишком предупредителен, чтобы заставлять Дженни лишний раз испытывать бурю чувств при чтении писем, которые при нынешнем положении дел могли ничего не значить. Он предпочел на какое-то время все отложить и уже потом, чуть погодя, послать ей спокойное и здравое письмо, описывающее положение вещей. Через месяц он так и сделал, сообщив, что сильно занят коммерческими делами, ему приходится часто выезжать из города (что было правдой), и в будущем он, вероятно, станет отсутствовать значительное время. Он спросил про Весту и про то, как в целом дела в Сэндвуде. «Может быть, как-нибудь к вам заеду», – предположил он, хотя на самом деле не собирался, и Дженни это поняла.

Прошел еще месяц, от него пришло второе письмо, не такое длинное, как первое. Дженни ответила ему, целиком и с занятными подробностями описав, как у них дела. Она ничем не выдала своих чувств, сказав, что очень довольна жизнью и рада быть в Сэндвуде. Она выразила надежду, что теперь у него все будет хорошо, и попыталась дать понять, будто рада, что он ушел. Так ему будет куда лучше. «Не надо думать, что я несчастна, – писала она в одном абзаце, – поскольку это не так. Я уверена, что все именно так и должно быть, и была бы несчастной, если бы случилось иначе. Устраивай свою жизнь так, Лестер, чтобы быть как можно счастливей, – добавила она. – Ты этого заслуживаешь. Что бы ты ни сделал, меня это устроит. Я не стану возражать». Дженни имела в виду миссис Джеральд, что он и заподозрил, но почувствовал, что в ее щедрости, должно быть, имеется заметный оттенок самопожертвования и тайного горя. Это было одной из причин, почему он медлил.

Написанное слово и невысказанная мысль – как они между собой враждуют! Через шесть месяцев переписка сделалась с его стороны почти формальностью, а через восемь временно прекратилась.

Как-то утром, просматривая ежедневную газету, она увидела в светской хронике следующую заметку:

«О помолвке между миссис Малкольм Джеральд, проживающей по адресу бульвар Дрексель, 4044, с Лестером Кейном, младшим сыном покойного Арчибальда Кейна из Цинциннати, было формально объявлено на приеме, куда будущая невеста пригласила самых близких друзей, во вторник 6-го. Свадьба состоится в апреле».

Газета выпала у нее из рук. Несколько минут она сидела совершенно неподвижно, глядя перед собой. Может ли такое быть, спрашивала она себя. Действительно ли это наконец произошло? Она знала, что так должно было случиться, и все же – все же она всегда надеялась, что не случится. На что она надеялась? Разве она сама его не оттолкнула? Разве сама не предложила именно это, пусть и не напрямую? Но вот оно, прямо перед ней. Что ей делать? Оставаться здесь и жить на содержание? Мысль была ей неприятна. И однако он выделил в ее полное распоряжение круглую сумму. В сейфах трастовой компании на Лассаль-стрит находился пакет железнодорожных сертификатов общей суммой в семьдесят пять тысяч долларов, приносивший в год четыре с половиной тысячи, идущие непосредственно ей. Он предвидел, что Дженни, возможно, не захочет быть на содержании. Все организовал мистер Уотсон. Может ли она отказаться от этих денег? Ей нельзя было забывать про Весту.

Подобная развязка исполнила ее болью, и все же, сидя так, она поняла, насколько глупо сердиться после всего того, что она сказала и прочувствовала. Жизнь всегда поступает с ней подобным образом. И будет поступать дальше. Отчего-то на ее судьбе стоит черная метка. Дженни была в том уверена. Если она вернется в мир и начнет сама зарабатывать на жизнь, какая ему от этого разница? Какая от этого разница миссис Джеральд? Вот она, ведет неприметную жизнь в своем отдаленном отовсюду домике – и вот он, в большом мире, делает все то, что надеялся когда-то делать вместе с ней. Все слишком плохо. Так не должно быть. Но зачем плакать? Зачем?

Глаза ее и вправду были сухими, но душу внутри нее разрывало на части. Она осторожно встала, спрятала газету на дне сундука и повернула ключ.

Глава LVI

Обручение Лестера и миссис Джеральд подошло к своему формальному завершению довольно стремительно. Благодаря ее очарованию и напору, а также умелой и настойчивой дипломатии он обнаружил, что постепенно соглашается с мыслью, будто этот союз действительно необходим и все складывается наилучшим образом. Но ему было жалко Дженни – очень жалко. Жалко ее было и миссис Джеральд, но для ее печали имелось действенное лекарство в мысли, что для них двоих так лучше всего. Он станет счастливей – уже стал. Рано или поздно станет и Дженни, осознав, что совершила мудрый и добрый поступок. Летти в эти дни часто встречалась с Лестером. Они делили свое время между любовью и обсуждением будущего своих консолидированных капиталов. Поскольку покойный Малкольм Джеральд был ей безразличен, а мечты ее юности заполучить Лестера наконец воплотились, пусть и с некоторым запозданием, она была чрезвычайно счастлива. Она не могла желать ничего лучшего, чем каждый день проводить с ним рядом – вместе куда-то ездить, что-то видеть. Ее первый сезон в Чикаго в качестве миссис Лестер Кейн, следующей зимой, будет чем-то достойным воспоминаний. Что до Японии, это было так прекрасно, что почти невозможно поверить.

Лестер написал Дженни о приближающейся свадьбе с миссис Джеральд. Он сказал, что объяснять ничего не собирается. Даже попытайся он, объяснения ничего не будут стоить. Он думает, что должен жениться на миссис Джеральд. И думает, что должен сообщить об этом Дженни. Он надеется, что с ней все хорошо. Он хочет, чтобы она всегда чувствовала, несмотря ни на что, что он заботился о ее истинных интересах. Он сделает все, что в его власти, чтобы ее жизнь была как можно более приятной и приемлемой. Покидая ее, он не думал, что поступит так, но возникли обстоятельства, заставившие его переменить решение. Он хочет быть абсолютно откровенным. И надеется, что она его простит. Будет ли она с любовью напоминать о нем Весте? Ее надо будет отправить в выпускную школу.

Дженни понимала, как обстоят дела. Она знала, что Лестера тянуло к миссис Джеральд с того самого дня, как он столкнулся с ней в лондонском «Савое». Та пыталась поймать его на крючок. И вот поймала. Все в порядке. Она надеется, что он будет счастлив. Она была рада написать ему и сказать об этом, упомянув между прочим, что видела сообщение в газете. Он сумел прочитать между строк, что она на самом деле думает. Его очаровала крепость ее духа. Даже в этот час. Что бы он ни успел сделать, что бы еще ни собирался, он понял сейчас, что все еще в известном смысле любит Дженни. Это благородная и очаровательная женщина. Будь все остальное в порядке, он бы вовсе не собирался сейчас жениться на миссис Джеральд. И однако женился.

Церемония состоялась в резиденции миссис Джеральд пятнадцатого апреля, вел ее священник римско-католической церкви. Лестер не был образцовым последователем веры, к которой иногда себя причислял. Отец его был ревностным католиком. Сам же он был агностиком, но, воспитанный в лоне церкви, чувствовал, что мог бы в нем и обвенчаться. Пригласили около пятидесяти гостей из числа самых близких друзей. Церемония прошла идеально гладко. Были радостные поздравления, дождем сыпались рис и конфетти. Гости все еще ели и пили, когда Лестеру и Летти удалось выскользнуть через боковой выход и отбыть в закрытом экипаже. Четверть часа спустя гости кинулись в суматошную погоню в направлении вокзала тихоокеанской железнодорожной линии, но к тому времени счастливая пара уже расположилась в приватном вагоне, и прибытие метателей риса ничего не изменило. Откупорили еще шампанское, потом поезд тронулся, прекратив тем самым веселье, и они наконец отправились в путь вдвоем.

– Что ж, вот я и твой, – сказал он весело, притягивая ее на сиденье рядом с собой. – И что теперь?

– А вот что! – воскликнула она и, стиснув его в объятиях, принялась горячо целовать. Через четыре дня они были в Сан-Франциско, а еще через два – на борту скоростного парохода, направляющегося в страну микадо.

Дженни тем временем оставалось лишь предаваться грустным мыслям. Из первоначального сообщения она узнала, что свадьба ожидается в апреле, и с тех пор следила за хроникой в поисках дополнительной информации. Появилась она лишь дней за пять до самого события, в ней было сказано, что церемония состоится в четверг, пятнадцатого апреля, в два часа дня в резиденции будущей невесты. Имена тех, кто был объявлен шафером и подружкой невесты, Дженни слышала от Лестера и видела в газетах. Несмотря на то, что она уже со всем смирилась, Дженни все же безнадежно следила за новостями – как нищий голодный ребенок, заглядывающий в освещенное окно на Рождество.

В день свадьбы она прослеживала в мыслях каждый шаг двоих счастливцев в таких подробностях, словно сама там была и все видела. Перед ее глазами предстали изящная резиденция, экипажи, гости, празднество, веселье, церемониал – все. Она будто бы и сама испытывала все эти впечатления от приватного вагона и радостного путешествия, которое молодожены собирались предпринять. Газеты писали, что свой медовый месяц они проведут в Японии. Свой медовый месяц! Ее Лестер! А миссис Джеральд так привлекательна. Дженни сейчас могла представить ее – новую миссис Кейн, единственную когда-либо существовавшую миссис Кейн – в его объятиях. Когда-то он ее так держал. Он любил ее. Да, любил! При этой мысли у нее в горле образовался жесткий комок. О боже! О боже! Она вздохнула про себя и изо всех сил сцепила руки, но это не помогло. Ей было так же плохо, как и до того.

Когда день окончился, ей действительно стало легче, поскольку ничего изменить уже в любом случае было нельзя. Веста знала, что происходит, но сочувственно молчала. Она тоже видела сообщение в газете. Она сделала вид, что ей весело, и пыталась говорить о чем-то еще, но впустую. Когда прошел день и еще один, мысли Дженни заметно успокоились, поскольку она снова поняла, что стоит перед лицом неизбежности. Но миновала не одна неделя, прежде чем острая боль притупилась до привычной ноющей. До их возвращения оставался не один месяц, хотя это, само собой, было уже неважно. Только Япония казалась такой далекой, а ей отчего-то нравилось думать, что Лестер близко к ней – где-то в Чикаго.

Прошла весна, за ней лето. Осенью Веста снова пошла в школу. Теперь она была старшеклассницей, изучавшей алгебру, французский язык и основы гражданского общества – все эти предметы вызывали любопытство у Дженни, поскольку интересовали Весту. Несколько раз она задумывалась о том, чтобы заняться чем-то помимо работы по дому и заполнить этим свои мысли, потому что, несмотря на всю любовь к природе, чувствовала себя одинокой. Цветы, лужайка и вид на озеро, который был прекрасным, казалось, требовали от нее чего-то помимо любви к ним, чтобы она чувствовала себя счастливой. Дело, конечно, было в Лестере, но Дженни продолжала считать, что надо попытаться быть счастливой и без него. Он никогда к ней не вернется. Вот бы только найти работу. Она, однако, плыла по течению, полагая, что лучше всего быть рядом с Вестой, и тогда, после двух лет безразличия, пришел последний сокрушительный удар – и мир, казалось, рассыпался на куски вокруг нее.

В начале октября – в один из ранних морозных деньков – Веста вернулась домой из школы с жалобой на головную боль. Дженни дала ей горячего молока – любимого лекарства своей матери – и посоветовала приложить к затылку холодное полотенце. Веста ушла в свою спальню и легла. Головная боль, вместо того чтобы пройти, несколько усилилась, а на следующее утро немного поднялась температура. Так продолжалось, пока на четвертый день местный врач, доктор Эмори, не попробовал начать лечение, заподозрив, что температура вызвана брюшным тифом. В городке уже наблюдалось несколько случаев. Доктор сказал Дженни, что телосложение у Весты, вероятно, достаточно сильное, чтобы легко его перенести, но не исключены и более серьезные симптомы. У других его пациентов болезнь протекала тяжело. Не доверяя собственным умениям в столь сложной ситуации, Дженни послала в Чикаго за профессиональной сиделкой, и начался период напряженного ожидания, в котором смешались страх, любовь, надежда и храбрость.

Никогда еще в жизни, если не считать болезнь Весты у миссис Ольсен, Дженни не оказывалась в подобном положении. Теперь она была одна, зависела лишь от себя, и ей некому было выразить свои чувства, если не считать сиделки, доктора и соседей, которые приходили и предлагали помощь. В прошлые времена у нее были Лестер, Герхардт, мать, Жанетта – люди, которые много времени провели с ней рядом и могли разделить ее эмоции. Сейчас не было никого. Она не могла написать другим родственникам. Насчет того, чтобы связаться с Лестером, она сомневалась. Все равно его, скорее всего, нет в городе. В газетах писали, что они с женой собираются провести осень в Нью-Йорке. Когда после недели наблюдения за больной доктор объявил случай тяжелым, Дженни подумала, что написать все равно нужно, поскольку невозможно предсказать, что произойдет. Лестер так обожал Весту. Он, наверное, захочет об этом узнать.

Отправленное Лестеру письмо его не застало, поскольку к тому времени он уже был на пути в Вест-Индию. Дженни была вынуждена одна наблюдать за ухудшением состояния Весты, поскольку, несмотря на все внимание сочувствующих соседей, осознавших серьезность ситуации, они не могли дать ей душевного утешения, которое исходит лишь от тех, кого мы по-настоящему любим. Был период, когда Веста вроде бы начала выздоравливать, и доктор вместе с сиделкой надеялись на лучшее; потом ей снова стало хуже. Доктор Эмори сказал, что болезнь затронула сердце и почки.

Настал момент, когда потребовалось признать, что смерть неизбежна. Лицо доктора было мрачным, сиделка отказывалась говорить что-то определенное. Дженни все время была рядом, молясь единственной истинной молитвой – идущим от всего сердца страстным желанием, чтобы Веста выздоровела. Дочь за последние несколько лет стала так ей близка. Между ними протянулась прочная нить разумного сопереживания. Веста понимала свою мать. Она также начала ясно понимать, какую жизнь та прожила. Множество раз она с любовью гладила Дженни, обнимала ее шею, целовала, говорила, что та – лучшая мать на свете. Дженни же через нее научилась всеобъемлющему осознанию ответственности. Она знала теперь, что это такое – быть матерью и растить детей. Если бы Лестер не возражал и если бы она на самом деле была замужем, она была бы рада завести еще. Вышло так, что учиться пришлось лишь на примере Весты.

И еще она всегда чувствовала, что многое Весте должна – по крайней мере, обеспечить ей долгую и счастливую жизнь в виде компенсации за позорные обстоятельства рождения и раннего детства. Последние несколько лет Дженни была так счастлива видеть, что Веста становится красивой, грациозной, умной и доброй. Было совершенно ясно, что ей предстоит сделаться исключительной женщиной – а теперь она умирает. Доктор Эмори в конце концов послал в Чикаго за своим приятелем-доктором, который прибыл для консилиума. Тот оказался пожилым человеком – серьезным, сочувствующим, понимающим. Он лишь покачал головой.

– Лечение было правильным, – подтвердил он. – Похоже, ее организм недостаточно силен, чтобы справиться с нагрузкой. Некоторые организмы более чувствительны к данному заболеванию по сравнению с другими.

Доктора пришли к согласию, что если в ближайшие три дня не наметится изменений к лучшему, то конец близок.

Никто не в состоянии представить, какой груз лег на душу Дженни при этой новости, поскольку было решено, что ей лучше все знать. Она бродила вокруг с бледным лицом – переполненная чувствами, но почти без мыслей. Казалось, ее сознание находится в резонансе с меняющимся состоянием Весты. Если той становилось хоть немного лучше, она физически это чувствовала. Если наступало ухудшение, барометр ее души регистрировал этот факт. Наконец три дня миновали, и она поняла, хотя отказывалась в это верить, что близится конец.

В четырех домах от Дженни жила миссис Дэвис, добрая материнская душа лет пятидесяти, крепкая и способная к сочувствию, которая очень хорошо понимала ее переживания. С самого начала она вместе с доктором и сиделкой пыталась поддерживать душевное состояние Дженни как можно ближе к нормальному.

– Идите-ка лучше к себе в комнату и прилягте, миссис Кейн, – говорила она Дженни, застав ее глядящей с самым жалким видом на Весту или расхаживающей туда-сюда, не зная, что делать. – Я обо всем позабочусь. Сделаю ровно то, что вы бы сделали на моем месте. Благослови вас Господь, не думаете же вы, что я не знаю? Я сама семерых родила и трех из них потеряла. Вы же не думаете, будто я не понимаю?

В один из дней Дженни положила голову ей на большое теплое плечо и расплакалась. Миссис Дэвис заплакала вместе с ней.

– Я все понимаю, – сказала она. – Будет, будет, бедная вы моя. Пойдемте-ка со мной. – И она отвела ее в спальню.

Долго Дженни отсутствовать не могла. Попытавшись на какое-то мгновение забыться, она снова вернулась, ничуть не отдохнув. Наконец около полуночи, когда сиделка успела уже ее убедить, что до утра в любом случае ничего не случится, в комнате больной поднялась какая-то суматоха. Дженни на несколько минут прилегла на свою кровать в соседней комнате. Услышав шум, она встала. Пришла миссис Дэвис, сиделка сбегала за ней на первый этаж. Они обсуждали состояние Весты, стоя рядом с ней.

Дженни все поняла. Она вошла в комнату и внимательно вгляделась в дочь. Бледное, восковое лицо Весты сказало ей все. Она едва заметно дышала, глаза ее были закрыты. Дженни инстинктивно охватила руками грудь и напрягла сознание, пытаясь выдержать страшное.

– Она совсем слаба, – прошептала сиделка. Миссис Дэвис взяла Дженни за руку.

Шли минуты, в зале пробило час. Мисс Мерфри, сиделка, несколько раз подходила к столику с лекарствами, смачивая спиртом мягкую тряпочку, чтобы обтереть Весте губы. Когда пробило полвторого, слабое тело пошевелилось и глубоко вздохнуло. Дженни тут же наклонилась к ней, но миссис Дэвис ее не пустила. Подошла сиделка и сделала им знак удалиться. Дыхание остановилось.

Миссис Дэвис крепко держала Дженни.

– Будет, будет, бедная моя, – прошептала она, когда Дженни начало трясти. – Тут ничем не поможешь. Не надо плакать.

Дженни упала на колени рядом с кроватью и погладила еще теплую руку Весты.

– О нет, Веста, – взмолилась она. – Только не это.

– Будет, дорогая моя, пойдемте, – утешал ее голос миссис Дэвис. – Оставим все это в руках Господа. Разве вы не верите, что все к лучшему?

Дженни казалось, что небо обрушилось на землю. Все связи были разорваны. В кромешной тьме ее существования нигде не осталось света.

Глава LVII

Этого очередного удара, столь безжалостно нанесенного судьбой, было достаточно, чтобы вновь ввергнуть Дженни в то невероятно меланхолическое состояние, из которого ее с таким трудом извлекли несколько лет покоя и любви, проведенных вместе с Лестером в Гайд-парке. Прошла не одна неделя, прежде чем она поняла, что Весты больше нет. Изможденное тело, которое Дженни видела в постели день или два после того, как все кончилось, на Весту не походило. Где радость и веселье? Ловкость движений? Неяркое сияние здоровья? Ничего не осталось. Лишь эта бледная, лилового оттенка оболочка – и тишина. Она могла войти в розовую с белым спальню, откуда на расстоянии виднелись яркие воды озера, сверкающие на солнце, взглянуть на похожую на фею фигурку, страшно исхудавшую из-за болезни, и удивиться – а где же Веста? Что сталось со всем тем, что было ею? Ладонь Весты покоилась под ее ладонью, холодная и неподвижная. Слез у Дженни не было, лишь непрерывная глубокая боль. Если бы только кто-то из свидетелей вечной мудрости мог сейчас прошептать ей очевидную и убедительную истину – смерти не существует.

Мисс Мерфри, доктор Эмори, миссис Дэвис, миссис Уиппл и еще несколько ее новых друзей уделили ей в это трудное время все возможное внимание и сочувствие. По ее просьбе миссис Дэвис телеграфировала Лестеру, что Веста умерла, но, поскольку он был в отъезде, ответа не пришло. За домом со всей тщательностью приглядывали остальные, поскольку Дженни о том и думать не могла. Она бродила по комнатам, глядя на вещи, которые принадлежали Весте или ей нравились – вещи, которые подарили ей она или Лестер, – и вздыхала над тем, что Веста ими уже не воспользуется и они ей не понадобятся. Она распорядилась, чтобы Весту отвезли в Чикаго и похоронили на кладбище Искупителя, поскольку Лестер, когда умер Герхардт, приобрел там небольшой участок. Она также спросила, нельзя ли посетить священника небольшой лютеранской церкви на Коттедж-гроув-авеню, которую посещал Герхардт, и договориться с ним, чтобы он произнес несколько слов у могилы. Весту он знал. Сделал это муж миссис Уиппл, бывавший в Чикаго каждый день – он владел небольшой свечной фабрикой. Обычные предварительные службы прошли и в доме. Местный священник-методист прочитал выдержку из Первого Послания апостола Павла к фессалоникийцам, а группа одноклассников Весты спела «Ближе, Господь, к тебе». Были цветы, белый гроб, множество выражений сочувствия, потом Весту забрали. Мистер Адам Боргер, похоронный агент, низенький и сверхъестественно серьезный человечек с крепкой деловой хваткой, проследил, чтобы тело перевезли должным образом – на вокзале в Сэндвуде переложили в прочный деревянный ящик, в Чикаго оттуда вынули и наконец доставили на лютеранское кладбище, где по окончании службы захоронили.

Дженни передвигалась, словно во сне. Она была оглушена почти до бесчувственного состояния. Ее предупредительно сопровождали пятеро друживших с ней соседок под водительством миссис Дэвис. У могилы, когда гроб уже опустили, она бросила на него последний взгляд. Могло показаться, что взгляд этот был безразличным, но она онемела от горя. Когда все закончилась, она возвратилась в Сэндвуд, где сказала, что не собирается долго там оставаться. Она хотела вернуться в Чикаго, где могла быть рядом с Вестой и Герхардтом. Мысли ее кружились вокруг хоть какого-то – любого – занятия, которое помогло бы избавиться от одиночества и перспектив самоуничижения.

После похорон к ней стали постепенно являться воспоминания – долгие годы совместной жизни, любовь и забота, дни, проведенные в Кливленде, на Шиллер-стрит, в Гайд-парке, здесь. Некоторые из связанных с этим местом воспоминаний дали ей повод думать, что ей захочется остаться, но в другие моменты она понимала, что это невозможно. Она сосредоточилась на необходимости что-то делать, пусть такой необходимости и не было. Поглядев на мисс Мерфри, Дженни подумала, что могла бы стать сиделкой, хотя опасалась, что возраст уже неподходящий для получения нужного образования. Она подумала также, что Уильям, единственный до сих пор холостой член семьи, мог бы приехать и жить с ней, но она не представляла, как его отыскать. Бас, приехав на похороны Герхардта, сказал, что не знает, где он. В конце концов она решила, что попытается найти место в больнице или аптеке. Ее характер не переносил безделья. Она не могла жить здесь в одиночестве, чтобы соседки сочувственно причитали над тем, что с ней станется дальше. Ей было плохо, но стало бы чуть лучше, если остановиться в отеле в Чикаго и взяться за поиски работы или снять домик где-нибудь неподалеку от кладбища Искупителя. Позднее ей также пришло в голову, что она могла бы усыновить бездомного ребенка. В городе было несколько сиротских приютов.

Примерно через три недели после смерти Весты Лестер вернулся вместе с женой в Чикаго, где обнаружил первоначальное письмо, телеграмму и дополнительное сообщение, в котором говорилось, что Веста умерла. Он искренне опечалился, поскольку по-настоящему любил девочку. Ему было очень жаль Дженни, и он сказал жене, что должен будет поехать и с ней увидеться. Его заботило, что она теперь будет делать. Жить одна она не могла. Наверняка он мог предложить что-нибудь, чтобы ей помочь. Он поехал в Сэндвуд поездом, но оказалось, что Дженни выехала в отель «Тремонт-хаус» в Чикаго, где они когда-то вместе останавливались. Он отправился в отель, но Дженни ушла к могиле дочери; позже он зашел туда снова и на этот раз ее застал. Когда посыльный принес его визитку, на нее нахлынули чувства – волной более мощной, чем та, с которой она его встречала в прежние дни, потому что сейчас он был ей крайне нужен.

Лестер, несмотря на весь блеск своей новой возлюбленной и на вернувшиеся к нему власть, достоинство и влияние, имел достаточно времени, чтобы глубоко обдумать им содеянное. Его первоначальное чувство сомнения и неудовлетворенности собой так до конца и не утихло. Осознание, что он оставил Дженни в материальном достатке, не помогало, поскольку ему всегда было совершенно очевидно, что деньги ее не интересуют. Ей не хватало любви, и пусть он никогда не мог дать ее столь же полной мерой, какой она к нему возвращалась, рядом с ней он мог хотя бы отчасти приглушить ее тоску по счастью. Но это было в прошлом, а сейчас у нее ничего не осталось. Она была словно лодка без руля в бескрайнем море, и Лестер это понимал. Он был ей нужен, и временами его охватывал стыд за то, что благородство не смогло перевесить в нем чувство самосохранения и желание материальных выгод. Сегодня, поднимаясь на лифте к ее номеру, он чистосердечно о том сожалел, хотя и знал, что никак уже не сможет исправить ужасную ошибку. Виноват с самого начала был только он, сперва забрав ее себе, затем выйдя из невыгодной сделки, но сделать с этим ничего было нельзя. Оставалось лишь быть с ней честным, все обсудить, дать ей все свое сочувствие и наилучшие советы. Так ей, возможно, станет чуть легче.

– Здравствуй, Дженни, – привычно сказал он, когда она открыла перед ним дверь номера, и его взгляду предстал весь нанесенный смертью и страданиями ущерб. Она исхудала, лицо ее втянулось и в данный момент утратило всякий цвет, глаза по контрасту казались очень большими. Можно было подумать, что она много плакала, хотя это было и не так.

– Мне так жаль Весту, – неловко проговорил он чуть погодя. – Никогда не думал, что такое может случиться.

Это были первые настоящие слова утешения, которые хоть что-то для нее значили со дня смерти Весты – вернее, с того дня, как Лестер ее покинул. Ее тронуло, что он пришел выразить сочувствие, какое-то время она не могла произнести ни слова. Ее глаза переполнились слезами, заструившимися по щекам.

– Не плачь, Дженни, – сказал он, обняв ее и прижав ее голову к своему плечу. – Мне очень жаль. Я жалел о многом, чего теперь не исправить. И мне очень жаль того, что случилось сейчас. Где ты ее похоронила?

– Рядом с папой, – всхлипнула она.

– Такая беда, – лишь пробормотал он, продолжая молча ее обнимать. Наконец она взяла себя в руки, отступив от него на шаг и, утерев слезы платочком, предложила ему сесть.

– Конечно, – ответил он, надеясь ее успокоить. – Мне очень жаль, что все случилось, пока я был в отъезде. Окажись я здесь, то был бы рядом с тобой. Ты, наверное, больше не захочешь жить в Сэндвуде.

– Я не могу, Лестер, – ответила она. – Я этого не вынесу.

– И куда ты думаешь перебраться?

– Ах, я пока не знаю. Не хочу быть там обузой для соседей. Я думала снять где-нибудь небольшой домик и усыновить младенца или же найти себе работу. Мне не нравится быть одной.

– Идея неплохая, – сказал он, – я про младенца. Это даст тебе достаточно общения. Ты знаешь, как это организовать?

– Просто спросить в одном из приютов, разве нет?

– Полагаю, одного этого недостаточно, – проговорил он задумчиво. – Существуют формальности, я не знаю, в чем именно они заключаются. Но у них остаются какие-то права на ребенка. Лучше всего тебе будет посоветоваться с Уотсоном, он тебе поможет. Выбери младенца, а он займется всем остальным. Я с ним об этом поговорю.

Лестеру было ясно, что ей очень нужен кто-то рядом.

– Где сейчас твой брат Джордж? – спросил он.

– В Рочестере, но он не может приехать. Бас сказал, что он женился, – добавила она.

– А кого-то еще из членов семьи ты могла бы уговорить, чтобы они приехали жить с тобой?

– Разве что Уильяма, но я не знаю, где он.

– Отчего не попробовать новый район к западу от Джексон-парка, – предложил он, – если ты хочешь поселиться в Чикаго. Я видел в той стороне неплохие дома. Покупать не нужно. Просто арендуй, пока не убедишься, что тебя все устраивает.

Дженни решила, что это дельный совет, поскольку он исходил от Лестера. И было хорошо, что он так ею интересуется – даже если все этим и ограничится. Оказывается, они еще не отделились друг от друга окончательно. Он ее немного, но любит. Она спросила, как его жена, была ли приятной поездка, собирается ли он остаться в Чикаго. Все это время он думал, что дурно с ней поступил. Он подошел к окну и взглянул на Диаборн-стрит внизу, где его вниманием завладело уличное движение. Множество повозок и экипажей, потоки спешащих навстречу друг дружке пешеходов напоминали сложную головоломку. Так во сне мелькают призрачные силуэты. Уже темнело, там и тут зажигались огни.

– Я хочу кое-что тебе сказать, Дженни – Лестер очнулся наконец от своего приступа задумчивости. – Тебе это может показаться странным после всего, что произошло, но я по-своему продолжаю тебя любить. Я постоянно о тебе думал с тех пор, как мы разошлись. Мне казалось, что покинуть тебя будет правильно – раз уж все так сложилось. Я думал, что Летти нравится мне достаточно сильно, чтобы в тех обстоятельствах на ней жениться. С определенной точки зрения мне все еще кажется, что это был лучший выбор, но я не слишком счастлив. Так, как я был счастлив с тобой, я уже не буду. Очевидно, дело было даже не во мне, но в ситуации в целом. Личность в таких случаях мало что значит. Не знаю, видишь ли ты, к чему я клоню, но все мы – более или менее пешки. Нас, словно шахматные фигуры, двигают обстоятельства, которыми мы не управляем.

– Я понимаю, Лестер, – ответила она. – И не жалуюсь. Я знаю, что так было лучше.

– В конце концов, жизнь мало отличается от фарса, – продолжал он с некоторой горечью. – Она лишь дурацкое представление. Лучшее, что мы можем делать, это хранить собственные личности в неприкосновенности. Даже не похоже, что для этого нужно придерживаться собственных правил.

Дженни не вполне уловила, о чем он говорит, но она знала – это значит, что он не вполне доволен собой и жалеет ее.

– Не беспокойся обо мне, Лестер, – стала она его утешать. – Я в порядке, я справлюсь. Какое-то время мне это казалось ужасным, пока я привыкала быть одной. Но теперь со мной все в порядке. Я справлюсь.

– Я хочу, чтобы ты почувствовала, что мое к тебе отношение не изменилось, – продолжил он. – Меня интересует все, что тебя касается. Миссис… Летти это понимает. Она знает, что я чувствую. Когда ты найдешь жилье, я приду убедиться, что у тебя все в порядке. Ты ведь понимаешь мои чувства, правда?

– Да, понимаю, – ответила она.

Он взял ее за руку, сочувственно потеребил ее ладонь своей.

– Не переживай, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты переживала. Постараюсь сделать все, что смогу. Если не возражаешь, ты все еще моя Дженни. Я дурной человек, но не настолько.

– Все в порядке, Лестер. Я сама хотела, чтобы ты так поступил. Так оно лучше. Ты, наверное, счастлив теперь, когда…

– Будет, Дженни, – перебил он, потом погладил ее ладонь, руку, плечо. – Не хочешь меня поцеловать, как раньше? – улыбнулся он.

Она положила руки ему на плечи, долго глядела ему в глаза, потом поцеловала. Когда их губы соприкоснулись, она вздрогнула. Лестер тоже чуть пошатнулся. Дженни увидела его эмоции и изо всех сил попыталась заговорить.

– Тебе пора, – твердо произнесла она. – Уже темнеет.

Он ушел и все равно знал, что больше всего хотел бы остаться; она все еще была для него единственной женщиной на свете. А Дженни сделалось легче, хотя барьер между ними все еще существовал во всей своей непреклонности. Она не пыталась объяснить или исправить моральную и этическую путаницу нынешней ситуации. В отличие от многих, она не стремилась вместить океан в чайную чашку или ограничить движение вселенной посредством пучка веревок, именуемого законом. Лестер все еще немного ее любит. Летти он любит тоже. Ну и хорошо. Когда-то она надеялась, что, кроме нее, ему никто не нужен. Раз это оказалось не так, значит ли это, что его любовь ничего не стоила? Она так не считала. Она так не чувствовала. И он тоже.

Глава LVIII

Течение событий за пятилетний период было отмечено явным расхождением занятий Лестера и Дженни в разных направлениях – за это время они естественным образом обустроились каждый в своей сфере, не поддерживая, или почти не поддерживая, тех взаимоотношений, на которые могли намекать их несколько встреч в «Тремонте». Светская и финансовая жизнь накладывала на него поначалу много ограничений. Она вела его путями, на которые ее усталую душу никогда не влекло. В то же время эти годы вернули ее к той чрезвычайно простой жизни, которая, как она однажды вообразила в Каире, снова ее ожидала. В очень приличном, но не слишком шикарном районе неподалеку от Джексон-парка, в Саут-сайде, стоял простой домик, где она уединенно жила в компании одной лишь приемной дочери, девочки с каштановыми волосами, взятой из «Западного приюта для лишенных поддержки», в чем ей оказал помощь мистер Дуайт Л. Уотсон, адвокат Лестера. Соседи по этому милому району знали ее под именем миссис Дж. Г. Стовер, поскольку она по размышлении решила, что от имени Кейн лучше отказаться.

Мистер и миссис Кейн, находясь в Чикаго, занимали красивый особняк на берегу озера, где в стремительной и временами едва ли не пиротехнической последовательности устраивались вечеринки, балы, приемы и ужины. Миссис Кейн была не только любительницей блестящей светской жизни, но и замечательным ее организатором. Она обладала острым умом, тактом и воображением, обзаведясь множеством друзей. Быть среди ее светских гостей считалось честью, которой многие жаждали и которой многие дорожили. Ее способность оценивать людей, к свету не принадлежащих, но заслуживающих приглашения и публичных одобрений, почти никогда ее не подводила.

Лестер же в известном смысле сделался любителем спокойного и полного удовольствий существования. Он вычеркнул из списка знакомых и партнеров всех тех, кто проявил себя с несколько сомнительной стороны, норовил фамильярничать, демонстрировал безразличие или попросту говорил лишнее в течение известного периода, от которого у него сейчас остались разве что воспоминания. Он был директором, а в ряде случаев и председателем совета директоров, девяти наиболее значительных финансовых и коммерческих организаций региона – «Объединенных двигателей Цинциннати», «Западных заводов тигельной стали», «Объединенной каретной ассоциации», Второго национального банка Чикаго, Первого национального банка Цинциннати и нескольких других, равных им по важности. Он никогда не принимал личного участия в деятельности «Объединенной каретной ассоциации», предпочитая действовать через представителя, вышеупомянутого мистера Дуайта Л. Уотсона, но очень этой деятельностью интересовался. Своего брата Роберта он не видел и не разговаривал с ним одиннадцать лет. Жившую в Чикаго Имоджен он не видел три года. Луиза, Эми, их мужья и кое-кто из близких знакомых были ему практически чужими. Фирму Найта, Китли и О'Брайена он к своим делам не подпускал никогда.

Дело в том, что Лестер, в дополнение к тому, что сделался несколько флегматичен, стал решительно скептическим в своих взглядах на жизнь. Он не мог понять, что это и зачем. В отдаленные от них эпохи случилась странная вещь. В процессе эволюции сами по себе возникли крошечные клеточные организмы, очевидно, размножавшиеся делением, быстро научились объединяться с другими, организовывать себя в виде тел – странных разновидностей рыб, животных и птиц, – пока наконец не научились организовываться и в человека. Со своей стороны, состоящий из самоорганизующихся клеток человек начал добиваться комфорта и иных аспектов существования посредством объединения и организации с другими людьми. Зачем? Одному богу известно. Вот он сам, одаренный необычным разумом и определенным количеством таланта, который унаследовал и определенное богатство – он считал теперь, что вряд ли того заслуживал, просто повезло. Но он не мог и утверждать, что этого богатства больше него заслуживал кто-то еще, поскольку он распоряжался им столь же консервативно, конструктивно и практично, как и любой рядом с ним. Он мог бы родиться бедным и тоже был бы доволен жизнью, как и любой рядом с ним – но не более того. Зачем тогда ему жаловаться, волноваться, размышлять – разве мир не движется поступательно вперед по собственной воле, независимо от него? Именно так и есть. А зачем ему в таком случае вообще беспокоить себя по этому поводу? Незачем. Временами ему казалось, что все вообще могло и не начинаться. Идея же воспетого Теннисоном божественного творения мало его привлекала, поскольку не была основана на фактах. Миссис Лестер Кейн была примерно того же мнения.

Миссис Дж. Г. Стовер, проживающая в Саут-сайде со своей приемной дочерью Роуз Перпетуей, не имела по вопросу смысла жизни определенного мнения. У нее не было той отчетливой рассудительности, которой обладали мистер или же миссис Лестер Кейн. Она многое повидала, много страдала, успела кое-то прочитать, но без особой системы. Ее сознание никогда не могло принять концепцию специализированного знания. История, физика, химия, ботаника, геология и социология не занимали у нее в мозгу отдельных разделов, как у Лестера и Летти. Их заменяло чувство, что мир движется странным и неустойчивым образом. Насколько можно судить, никто себе ясно не представляет, в чем его смысл. Люди рождаются и умирают. Некоторые полагают, что мир был создан шесть тысяч лет назад. Некоторые – что ему миллионы лет. Кто-то, как ее отец, думает, что существует персонифицированный Бог, кто-то – что никакого бога нет. Что до самой Дженни, она чувствовала, будто что-то должно быть, направляющий разум, который создал все прекрасное – цветы, звезды, деревья, траву. Природа так прекрасна! Даже если отдельные события бывают временами жестоки, красота остается. А цвета, оттенки, чувства, смех, радостное расположение духа, красота юности – как они все смягчают перед грубыми лицами голода, холода, безразличия, алчности. Она не могла понять, что и зачем в жизни, но та казалась ей прекрасной, как и в юности. Человек как-то выживает в любых обстоятельствах.

С тех пор как она переехала в этот дом, Лестер навещал ее пять раз – один из них в первую неделю, когда она только начинала обустраиваться, и еще раз через две недели, когда уже обустроилась. Через три месяца он заехал посмотреть на приемыша Роуз Перпетую и назвал ее умницей. Всякий раз он появлялся в легкой коляске, запряженной парой очень мило подходящих друг к дружке гнедых. Через шесть месяцев он приехал снова, сказав, что последние три месяца был в отъезде, после чего не появлялся больше года. С тех пор она не видела его совсем, не считая фотографии в газете как одного из переговорщиков во время забастовки городского трамвая. Имя миссис Лестер Кейн в газетах появлялось часто, и однажды Дженни прочитала там, что они собираются переехать в Нью-Йорк. Ее слегка кольнуло понимание, что в Чикаго она теперь совсем одна, но это следовало перенести. Она приняла близко к сердцу услышанную однажды цитату, которая не исцелила ее окончательно, но отчего-то принесла небольшое облегчение: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»[1]. Иногда это казалось ей таким верным – вот только не размышлять она не могла.

Как уже говорилось, по натуре Дженни была деятельной персоной. Так было, и это качество никогда ее не покидало. Она любила быть занятой, хотя, работая, постоянно думала. В эти дни она приобрела телесную величавость – не то чтобы сделалась неприлично толстой, но корпулентной, с выраженными формами и гладким, несмотря на все заботы, лицом. Глаза у нее были серые, печально-просительные. Волосы оставались такого же темно-каштанового цвета, но с проседью. Люди, ее соседи, говорили о ней как о мягкосердечной, доброй и приветливой. Они ничего не знали о ее происхождении, лишь то, что раньше она жила в Сэндвуде, а до того – в Кливленде. Прошлое она тщательно скрывала.

Дженни в свое время подумала, что исходя из ее естественного интереса, пусть ей и не требовалось работать, она могла бы выучиться на сиделку. Наведя некоторые справки, она вскоре оставила эту мысль, поскольку в учащиеся брали лишь молодых. Она также подумала, что ее могла бы взять на работу или принять ее услуги в качестве помощницы какая-нибудь благотворительная организация, но не смогла понять новую теорию благотворительности, которая в это время входила в общепринятую практику – а именно, что помогать другим нужно лишь в том, чтобы они сами могли себе помочь. Дженни верила в материальную помощь и не была склонна критически подходить к жалобам тех, кто заявлял о своей бедности, как следствие, ее робкие запросы в одно агентство помощи за другим встречались с безразличием, если не с прямым отказом. Наконец ради Роуз Перпетуи она решила усыновить ребенка четырех лет и успешно взяла себе мальчика по имени Гарри, получившего ее фамилию Стовер. Благодаря тому обстоятельству, что она всегда могла рассчитывать на совет мистера Уотсона, а также мистера Хайатта Скейла из «Объединенной трастовой компании», где лежали ее средства, она не рисковала быть обманутой или стать жертвой мошенников. Заниматься инвестициями или вникать в сложности биржевой торговли она не хотела. Уход за цветами, за детьми, присмотр за домом и поддержание его в надлежащем состоянии были ей куда более по душе.

Одно из любопытных последствий разошедшихся путей Дженни и Лестера, когда это можно было считать твердо установленным фактом, касалось Лестера с Робертом, поскольку с момента оглашения завещания не один год назад эти двое ни разу не встречались. Роберт часто думал о брате. Он с интересом следил за его успехами после того, как тот оставил Дженни. Он с удовольствием прочитал о его браке с миссис Джеральд, поскольку всегда считал ее идеальной спутницей для Лестера. По многочисленным признакам он понимал, что брат со времен неблагоприятного поворота в настроении их отца и определенных действий с его собственной стороны, чтобы заполучить контроль над компанией Кейна, от него не в восторге. Однако в образе мыслей они особо не отличались – и уж точно не в отношении коммерческого чутья. Роберт теперь процветал. Он мог позволить себе быть щедрым. Мог позволить себе попытку примирения. Ведь, в конце концов, он сделал все что мог, чтобы брат одумался, – и из самых лучших побуждений. Будь они друзьями, они могли бы иметь и совместные финансовые интересы. Время от времени он задавался мыслью, насколько Лестер будет к нему враждебен.

Шло время, и однажды, приехав в Чикаго, он поинтересовался, где сейчас Лестер. Но того не было в городе, и прошел чуть ли не еще один год, пока он вернулся. В следующий приезд в Чикаго Роберт попросил друзей, с которыми ехал в экипаже, свернуть к берегу озера, чтобы посмотреть на роскошный особняк, где, как ему говорили, обитают Кейны. Место было ему известно с чужих слов и описаний.

Когда он увидел его, то будто почувствовал нотку атмосферы старого дома семьи Кейнов. Лестер, изучив недвижимость после покупки, распорядился пристроить с одной стороны теплицу, похожую на ту, что у них была в Цинциннати. Миссис Кейн обожала цветы. Он видел, что пристройка выглядит солидно при всей претенциозности – для своего типа она была очень удачной. Прошло еще какое-то время, и он, зная, что к определенной дате будет в Чикаго, написал Лестеру и спросил, не хочет ли тот поужинать с ним в «Юнионе». Он будет в городе лишь день, но хотел бы снова его увидеть. Он понимает чувства брата и однако желал бы обсудить с ним определенное предложение. Как насчет четверга?

Получив письмо, Лестер нахмурился и впал в глубокое раздумье. Он так никогда до конца и не исцелился от раны, которую нанес ему отец, так и не достиг душевного покоя с тех пор, как Роберт всецело от него отвернулся. Он неплохо мог понять, почему Роберту хотелось поступить так, как он тогда поступил – ему было ясно, что брат играл тогда по-крупному, – но он, в конце концов, приходился Роберту братом и сам с ним так не поступил бы – по крайней мере он хотел в это верить. А теперь Роберт ищет встречи.

Сначала он подумал не отвечать вообще. Потом – написать и ответить отказом. Но им овладело странное желание вновь взглянуть на Роберта, услышать, что тот хочет сказать и в чем заключается его предложение; он решил принять приглашение. Вреда от этого не будет. Хорошего, как он понимал, тоже. Они могли согласиться, что сделанного не воротишь, однако ущерб от этого никуда не денется. Можно ли склеить разбитый горшок и назвать его целым? Нет, назвать-то можно, но что в том толку? Разве он перестанет быть разбитым и склеенным?

В назначенный четверг Роберт позвонил ему из «Аудиториума», чтобы напомнить о встрече. Лестер с интересом прислушивался к голосу брата.

– Хорошо, – сказал он. – Я приду.

В какой-то момент он хотел рассказать о визите брата Летти, но передумал. Она мало что знала про Роберта и его дела. К полудню он поехал в центр, и там, в роскошном помещении клуба «Юнион», два брата встретились и снова посмотрели друг на друга. Роберт оказался более худым, чем когда Лестер видел его в последний раз, и несколько поседевшим. Взгляд был ярким и отливал сталью, но вокруг глаз виднелись морщинки. Манерами он был быстр, внимателен, оживлен.

Лестер принадлежал к совсем другому типу. Он не был быстр, заметно оживлен или тороплив, но солиден, краток и равнодушен. Последнее время Лестер считался несколько жестким. Взгляд внимательных голубых глаз Роберта ничем его не побеспокоил и вообще никак не подействовал. Он видел брата таким, каков тот есть, поскольку обладал более глубоким философским рассудком и способностью понимать, а вот Роберт не был способен так его рассмотреть. Он не мог измерить глубину того, что произошло с Лестером за все эти годы. Лестер сделался кряжистей, отчего-то не поседел, все те же песочного цвета волосы и румяное лицо, и настроен был довольно оптимистично или во всяком случае согласительно – готов принимать жизнь такой, какая она есть. Лестер изучал брата внимательным неотрывным взглядом. Тот слегка шевельнулся, поскольку чувствовал себя неуютно. Он мог видеть, что сила мысли и храбрость, всегда бывшие доминирующими свойствами брата, никуда не делись.

– Я подумал, что неплохо бы нам опять повидаться, Лестер, – заметил он после того, как они привычно пожали друг другу руки. – Времени прошло немало – двенадцать лет, если не ошибаюсь?

– Около того, – ответил Лестер. – Как твои дела?

– Да примерно все так же. Вижу, что у тебя все неплохо.

– Здоровье в порядке, – сказал Лестер. – Разве что небольшие простуды время от времени. Такого, чтобы слечь, почти не бывает. Как жена?

– С Маргарет все хорошо. С детьми тоже. Ральфа и Беренис теперь, когда у них свои семьи, мы нечасто видим, но остальные более или менее с нами. Надеюсь, с твоей супругой тоже все в порядке, – добавил он неуверенно. Он ступал здесь на зыбкую почву.

Лестер смотрел на него с тем же выражением.

– Да, – ответил он. – И у нее со здоровьем все неплохо. Сейчас прекрасно себя чувствует.

На какое-то время оба отвлеклись мыслями, пока Лестер не поинтересовался насчет бизнеса и спросил про Эми, Луизу и Имоджен. Он откровенно признался, что сейчас с ними не встречается и ничего про них не слышит. Роберт рассказал ему, что смог.

– То, о чем я думал в твоем отношении, Лестер, – сказал Роберт, когда они подошли к истинной теме встречи, – касается «Западных заводов тигельной стали». Я обратил внимание, что в совете директоров ты не заседаешь лично, но от твоего имени выступает твой поверенный мистер Уотсон. Сообразительный малый. С управлением там не все в порядке, мы оба это знаем. Если мы хотим, чтобы производство хоть когда-то начало должным образом окупаться, нам нужен во главе практический специалист в области стали. Я все время голосовал своими акциями наравне с твоими, поскольку Уотсон предлагал дельные вещи. Он согласен со мной, что перемены необходимы. Я хотел тебе сказать, что у меня есть возможность выкупить семьдесят акций у вдовы Росситера. Это, в сочетании с твоими и моими, даст нам контроль над компанией. Я предлагаю тебе, если хочешь, забрать их себе, хотя пока они в семье, разницы нет никакой. Я бы предпочел, чтобы они были твои, если не возражаешь. Тогда ты сможешь назначить президентом того, кого сочтешь нужным, и мы все там поправим.

Лестер улыбнулся. Предложение было хорошим. Уотсон сообщал ему о проблемах. И всегда упоминал, что Роберт готов скооперироваться. Лестер давно подозревал, что Роберт захочет помириться. Это была его оливковая ветвь – контроль над собственностью примерно в полтора миллиона.

– Очень мило с твоей стороны, – мрачно сказал Лестер. – И довольно либеральный поступок. Отчего ты вдруг решил так поступить?

– Ну, Лестер, если сказать тебе всю правду, – ответил Роберт, – мне всегда была неприятна вся эта история с завещанием, когда оно так на тебя обрушилось. Мне была неприятна история с постом секретаря-казначея и еще кое-что из случившегося. Я не хотел бы ворошить прошлое – можешь, если хочешь, смеяться, – но я должен был сказать тебе, что я насчет всего этого чувствовал. В прошлом я был весьма амбициозен. Когда умер отец, мои амбиции касались того, чтобы провернуть схему с «Объединенной каретной», и я опасался, что тебе она не понравится. С тех пор я стал думать, что мне не стоило так поступать, но я поступил и подозреваю, что ты не хочешь больше о том слышать. Нынешнее же предложение…

– …выдвигается в виде определенной компенсации, – негромко вставил Лестер.

– Не совсем так, Лестер, – сказал его брат, – хотя что-то такое в нем тоже присутствует. Я знаю, что теперь для тебя это не слишком много значит. Знаю, что предпринимать что-то нужно было еще много лет назад, а не сейчас. И все равно я искренне считаю, что предложение могло бы тебя заинтересовать. В дальнейшем из него могло бы вырасти что-то еще. Я подумал, если честно, что оно помогло бы нам наладить отношения. В конце концов, мы братья.

– Да, – сказал Лестер, – мы братья.

Произнося эти слова, он думал об иронии ситуации – о собственном сардоническом представлении об их братстве. Вот Роберт с состоянием в шесть или семь миллионов (как утверждали слухи – точно никто не знал) приходит к нему, у которого есть собственных четыре-пять миллионов, чтобы загладить вину за что-то, но сделать-то это следовало, когда у Лестера было всего десять тысяч в год – и те он рисковал потерять. Роберт, по существу, заставил его вступить в нынешний брак, и хотя пострадала от этого лишь Дженни, он не мог не злиться. Это правда, Роберт не лишил его четверти отцовского наследства, но и получить ее явно не помог. Возможно, отец совещался с ним по этому поводу – определить он не мог. В любом случае, сейчас они встретились, и Роберт полагает, что своим предложением способен что-то исправить. Его – Лестера – это несколько ранило. И рассердило. Странная штука – жизнь.

– Нет, Роберт, я не вижу, как этого добиться, – сказал он наконец со всей решимостью. – Я ценю мотивы, побудившие тебя сделать это предложение. Но не считаю для себя мудрым его принять. Твоя возможность – она твоя. Мне она не нужна. Мы можем провести все изменения, которые ты предлагаешь, если акции останутся у тебя. Я и так достаточно богат. Ты пытаешься меня подкупать, чтобы залечить старую рану. На твоем месте, Роберт, я бы этого не делал. И не станем больше об этом думать. Я остаюсь при своей позиции. Что было, то прошло. Я совершенно не возражаю против того, чтобы время от времени с тобой что-то обсудить. А больше тебе ничего и не нужно. Все остальное – чек, выписанный, чтобы купить мою дружбу. Но она, по-моему, и так у тебя есть. Я не держу на тебя обиды. И не буду впредь.

Роберт пристально посмотрел на него. Он чуть улыбнулся. Все-таки он обожал Лестера даже после всего того, что ему сделал – и всего того, что Лестер сейчас ему сказал.

– Не знаю, Лестер, насколько ты сейчас прав, – произнес он. – В любом случае, я делал свое предложение не из мелочных побуждений. Я хотел как-то наладить наши чувства по отношению друг к другу. Но я не стану больше об этом говорить. Ты в Цинциннати в ближайшее время, случайно, не собираешься?

– Вряд ли, – ответил Лестер.

– Если вдруг соберешься, ты мог бы остановиться у нас. Приезжайте вместе с женой. Поговорим о прежних временах.

Лестер загадочно улыбнулся.

– Буду рад, – сказал он бесстрастно. Потом вспомнил, что, пока он оставался с Дженни, все было иначе. Они никогда не отступились бы от своего к ней отношения. «Что ж, – подумал он, – возможно, не стоит их винить. Забудем».

Они побеседовали на другие темы. Наконец Лестер вспомнил, что у него назначена встреча.

– Скоро мне придется уйти, – сообщил он, глядя на часы.

– Мне тоже пора, – сказал Роберт. Оба встали. – Ну что ж, – добавил он, пока они шли к гардеробной, – мы ведь больше друг другу не чужие, правда?

– Нет, ничуть. Вовсе нет, – сказал Лестер. – Надо будет время от времени видеться. – И они расстались на дружеской ноте. Роберт покидал встречу с чувством невыполненного долга и с некоторым раскаянием. Он на минуту остановился на крыльце клуба, пока подавали его экипаж, и задумался. Лестер – человек больших возможностей. Отчего между ними всегда было столько несогласия – даже прежде, чем появилась Дженни? Потом вспомнил собственные мысли насчет того, что тот ничего «не делал исподтишка». Вот то, чего недоставало его брату – и ничего другого. Он не был хитер, не обладал затаенной жестокостью – только и всего. «Что за жизнь!» – подумал он.

Лестер, со своей стороны, ушел оттуда с ощущением легкой неприязни к брату, но и с сочувствием к нему. Роберт был не таким уж и плохим – он ничем не отличался от остальных. Он отказался иметь с ним дело, когда совместная работа многое могла бы принести обоим, но он в то время играл по-крупному. К чему его обвинять? Как поступил бы он сам на месте Роберта? Дела у Роберта идут неплохо. У него самого – тоже. Он мог понять, как все произошло – почему его назначили жертвой, почему брату вручили огромное состояние. «Так уж устроен мир, – думал он. – Да и какая теперь разница? У меня найдется, на что прожить. Не пора ли забыть обо всем?»

Глава LIX

Человеку, согласно старинным представлениям, или, вернее, общепринятой библейской формуле, отмерено семьдесят лет. Число это так укоренилось в сознании нашей расы от частого повторения, что кажется самой неоспоримой истиной. Между тем человек, даже будучи во власти иллюзии, именуемой смертью, самой природой создан, чтобы пятикратно пережить время собственной зрелости, и способен жить так же долго, как и его душа – если бы он только знал, что живет именно душа, что возраст – иллюзия, что смерти нет. Однако данная идея человеческой расы, выведенная из непонятно каких материалистических заблуждений, остается устойчивой, и в соответствии с этой воспринимаемой с таким страхом математической формулой ежедневно регистрируется множество смертей.

Лестер этой формуле верил. Он находился во власти иллюзии, что умереть следует в соответствии с предписанием. Все умирают. Чем он лучше? Его возраст приближался к шестидесяти годам. Он думал, что жить ему остается в лучшем случае лет двадцать, а то и меньше. Но он прожил свою жизнь в комфорте и чувствовал, что жаловаться не на что. Если смерть неизбежна, то пусть приходит. Он готов встретить ее в любой момент и не станет ни жаловаться, ни сопротивляться. Жизнь в большинстве своих аспектов так или иначе лишь клоунада.

Он признавал, что по большей части она только иллюзия – что было несложно доказать. Иногда подозревал, что она иллюзорна целиком. Устройством своим она очень напоминала сон, это правда, иногда даже настоящий кошмар. Всем, что имелось в его распоряжении, чтобы поддерживать представление о ее реальности, час за часом и день за днем, были контакты с теми или иными предположительно материальными ее проявлениями – людьми, собраниями совета директоров, индивидами и организациями с их разнообразными планами, светскими мероприятиями его жены. Летти любила его как великолепный экземпляр умудренного жизнью философа. Она, как и Дженни, обожала то солидное, уверенное, флегматичное настроение, с которым он встречал любые неприятности. Ни удачи, ни неудачи Лестера внешне не возбуждали и не беспокоили. Он не желал бояться. Он не желал отказываться от своих убеждений и чувств, его обычно приходилось заставлять, но он, даже иной раз поддавшись, не терял убежденности. Он не желал делать ничего – только, как он всегда говорил, «смотреть фактам в лицо» и сражаться. Заставить его сражаться, раз уж иначе нельзя, было несложно – но только в виде упрямого сопротивления. Его планом было до последнего сопротивляться любым попыткам к чему-то его принудить. Если в конце концов все же приходилось сдаться, он это вынужденно делал, но его взгляды на ценность того, чтобы не сдаваться, оставались неизменными даже после капитуляции.

Его представления о жизни все еще оставались решительно материалистическими, глубоко основанными на телесном комфорте, и он, как всегда, по-прежнему хотел для себя всего самого лучшего. Если мебель и предметы обстановки хоть чуть-чуть утрачивали лоск, он предпочитал все вынести и распродать, а в доме устроить ремонт. Если он путешествовал, его ничего не должно было раздражать, насколько это вообще возможно. Впереди должны были двигаться его деньги, прокладывая гладкий путь. Он не любил споров и бессмысленных разговоров, которые называл «пустой болтовней». От всех требовалось либо обсуждать с ним интересные темы, либо помалкивать. Летти его очень хорошо понимала. По утрам она могла взять его за подбородок или тряхнуть руками его тяжелую голову, сказав ему при этом, что он, конечно, зверь, но зверь очень милый.

– Ну да, ну да, – ворчал он. – Я и сам знаю. Надо полагать, я и впрямь животное. А ты сегодня просто ангельский образчик тонкого суждения.

– Ну, хватит тебе, – отвечала она, поскольку он мог резать, как бритва, причем совершенно без намерения обидеть. После чего ему хотелось ее приласкать, как раньше Дженни, ведь в конце концов, даже несмотря на ее энергичную жизненную позицию и понимание того, как все должно быть (и как не должно), она, как он осознавал, более или менее от него зависела. Ей же всегда было так ясно, что он без нее вполне способен прожить. По доброте душевной он пытался это скрывать, делать вид, будто нуждается в ее присутствии, но было очевидно, что на самом деле он легко мог бы от нее избавиться. Но Летти действительно нуждалась в Лестере. В этом ненадежном и меняющемся мире быть рядом с чем-то столь прочным и основательным, как этот медведь, для нее кое-что значило. Это было все равно что находиться рядом с теплым светом лампы среди темноты или близ яркого костра на морозе. Лестер ничего не боялся. Он чувствовал, что знает, как жить и как умереть.

Вполне естественно, что подобный характер во всем проявлял себя самым твердым и материальным образом. Поскольку его финансовые дела находились в полном порядке, а большая часть активов представляла собой акции крупных компаний, где советы самого серьезного вида директоров требовались лишь для того, чтобы одобрять энергичные усилия амбициозных управляющих, он мог позволить себе много отдыхать. Вместе с Летти они обожали выезжать в Америке и Европе на воды – вначале, пока дела требовали обустройства, курорты были преимущественно американскими: Хот-Спрингс в Арканзасе, Хот-Спрингс в Вирджинии, Саратога, Сан-Бернардино, Палм-Бич; в Европе же Баден-Баден, Карлсбад, Схевенинген, Монте-Карло, Ривьера. Он начал немного поигрывать, поскольку обнаружил, что, ставя заметные суммы в зависимость от поворота колеса или удачного вращения шарика, можно неплохо отвлечься; и все больше полюбил выпить, не в том смысле, который вкладывают в это слово пьяницы, но для удовольствия, в свете, с каждым из друзей, по любому поводу и при всякой встрече. Если это был не неразбавленный виски, он склонялся к напиткам посолидней – шампанскому, шипучему бургундскому, дорогим пузыристым белым винам. Пищу ему требовалось подавать наивысшего качества – супы, рыбу, закуски, мясо, дичь, десерты, – и он давно уже пришел к выводу, что повара стоит иметь самого высокооплачиваемого. Наконец они нашли французского искусника, Луи Бердо, прежде служившего в доме одного из выдающихся бакалейных королей, и наняли его. Лестеру это обходилось в сотню долларов в неделю, но на любые вопросы он отвечал лишь, что жизнь у него одна.

Проблема подобной ситуации и подобного настроения заключалась в том, что она не требовала никаких изменений и никаких улучшений, всему было предоставлено плыть по течению к неопределенному концу. Женись Лестер на Дженни и прими для себя весьма скудный доход в десять тысяч годовых, он бы до самого конца поддерживал ровно такое же настроение. Это привело бы его к полному безразличию по отношению к светскому обществу, к которому он сейчас по необходимости принадлежал. Он плыл бы по течению вместе с несколькими подходящими ему характером приятелями, которые принимали бы его таким, каков он есть – добрым малым, – так что Дженни в результате жила бы даже не в таком достатке, как сейчас.

Одной из любопытных перемен стал перенос Кейнами своей резиденции в Нью-Йорк. Миссис Кейн очень подружилась с группой неглупых женщин, принадлежащих к списку то ли четырехсот, то ли девятисот богатейших семейств восточных штатов, и они принялись советовать и убеждать, что ее деятельность будет лучше вести именно там. В конце концов она согласилась и сняла дом на 78-й улице рядом с Мэдисон-авеню. Она набрала, поскольку это привлекло ее новизной, полный штат ливрейных лакеев, как принято в Англии, и обставила в доме каждую комнату в стиле определенной эпохи. Лестер, видя это тщеславие и страсть пускать пыль в глаза, лишь усмехался.

– И ты еще говоришь о своей демократичности, – проворчал он однажды. – В тебе демократичности столько же, сколько во мне религиозности, то есть полный ноль.

– Что это ты такое утверждаешь? – возразила она. – Я демократична. Но мы все принадлежим к определенному классу. Включая тебя. Я всего лишь принимаю логику ситуации.

– Скажи еще, логику своей бабушки! По-твоему, дворецкий и швейцар в алом бархате так уж в данном случае необходимы?

– По-моему, да, – ответила Летти. – Их требует, может быть, и не прямая необходимость, но сам дух ситуации. К чему этот скандал? Ты сам первый настаиваешь на совершенстве и скандалишь всякий раз, когда с порядком вещей что-то не так.

– Когда это я скандалил?

– Я не имею в виду – буквально. Но ты требуешь совершенства – точного соответствия духу ситуации, и сам это знаешь.

– Может, и так, но при чем тут твоя демократичность?

– Я демократична и буду на том настаивать. Дух мой так же демократичен, как и у любой женщины. Просто я вижу вещи такими, какие они есть, и ради удобства стараюсь им как можно лучше соответствовать, как и ты сам. Нечего бросаться камнями у меня в стеклянном доме, гадкий мальчишка. Твой собственный настолько прозрачен, что я вижу каждое твое в нем движение.

– Это я демократичен, а ты нет, – продолжал он ее дразнить, хотя целиком одобрял любой ее поступок. В своем мире, как ему иной раз казалось, она была куда лучшим управляющим, чем он – в своем.

Подобное движение по течению – вина, обеды, те или иные целебные источники, поездки в тот город и на эту встречу – в конце концов изменило его тело, которое из бодрого, подвижного, сбалансированного организма превратилось в такой, где любую необходимую функцию подавляли многочисленные вредные вещества. Его печень, почки, селезенка, поджелудочная железа – по сути, все органы вместе – несли уже какое-то время непосильную нагрузку, обеспечивая пищеварение, переработку питательных веществ и вывод из тела отходов. В последние семь лет он растолстел. У него ослабли почки, а также артерии мозга. Следуя диете, должным образом упражняясь и поддерживая в себе правильное настроение, Лестер мог бы дожить до восьмидесяти или девяноста лет. Он, однако, позволил себе постепенно сползти в такое состояние, где самая легкая хворь быстро свела бы его в могилу. Именно этим все через два года после переезда в Нью-Йорк и кончилось.

Случилось так, что он и Летти отправились с группой светских знакомцев в круиз на север Норвегии. Лестер, поскольку Уотсон постоянно с ним связывался по вопросам бизнеса, решил в конце ноября вернуться в Чикаго, предоставив жене самой путешествовать далее по Европе. Они должны были вновь встретиться в Нью-Йорке перед Рождеством. Дела требовали его примерно двухнедельного присутствия, после чего он мог быть свободен. Он написал Уотсону, что приезжает, и снял себе номер в «Аудиториуме». Поскольку дом в Чикаго они продали, больше там остановиться было негде.

В один из дней в самом конце ноября, когда Лестер уже успел разобраться со множеством вопросов и существенно наладить свои дела, с ним случился приступ того, что вызванный к нему доктор назвал кишечной коликой – обычно этот симптом свидетельствовал о каких-то других проблемах с кровью или одним из органов. Что послужило причиной в данном случае, очевидным не было. Он, однако, с самого начала испытывал сильную боль, так что были использованы обычные средства ее смягчить. Ему ставили компрессы из пропитанной горчицей красной фланелевой ткани, давали лекарства. Он почувствовал определенное облегчение, но его отчего-то беспокоило ощущение надвигающейся катастрофы. Он велел Уотсону, большую часть времени бывшему рядом, телеграфировать жене – он приболел, но ничего серьезного. По совету доктора он воспользовался услугами сиделки. Его японский слуга Кодзо стоял на страже у двери, чтобы никто его не беспокоил. Было очевидно, что Летти сможет оказаться в Чикаго самое раннее недели через три. Он чувствовал, что ее уже не увидит.

Любопытно, что он постоянно думал в это время о Дженни, не только оттого, что находился в Чикаго, но поскольку мысленно никогда с ней не расставался. Закончив со своими делами, он намеревался повидаться с ней, прежде чем уедет из города. Он уточнил у Уотсона, как у нее дела, и был проинформирован, что все в порядке. Она живет спокойной жизнью и выглядит вполне здоровой, сказал Уотсон. Лестер подумал, что хотел бы ее увидеть.

Мысль эта делалась все сильней по мере того, как день проходил за днем, а лучше ему не становилось. Время от времени с ним случались сильные приступы, от которых весь живот сводило невыносимой болью, после чего он чувствовал себя очень слабым. Доктор несколько раз делал ему уколы кокаина, чтобы облегчить ненужные страдания.

После одного из таких приступов он призвал к себе Уотсона, попросил его отослать сиделку и сказал:

– Уотсон, прошу вас оказать мне услугу. Спросите у миссис Стовер, не пожелает ли она прийти сюда, чтобы меня повидать. Отправляйтесь к ней и постарайтесь ее привезти. Рекомендую после обеда и, пока она будет здесь, отпустить сиделку и Кодзо. Если она придет в другое время, я хочу, чтобы ее впустили.

Уотсон его понял. Ему было приятно видеть такое проявление чувств. Он жалел Дженни. Он жалел Лестера. Иногда он задавался вопросом, что подумал бы мир, узнай он о таком проявлении романтичности со стороны столь выдающегося человека. Лестер был очень приличным. Он сделал процветающим самого Уотсона. Последний был только рад как-то ему услужить.

Он немедленно вызвал экипаж и отправился к Дженни домой. Ее он застал поливающей цветы, на лице ее по причине такого неожиданного визита изобразилось удивление.

– Я приехал по довольно деликатному поручению, миссис Стовер, – сказал он, используя имя, под которым ее здесь знали. – Ваш… то есть, мистер Кейн сильно болен, он сейчас в «Аудиториуме», его жена в Европе, и он попросил меня приехать сюда и позвать вас. Если можно, он хотел бы, чтобы вы поехали со мной. Вы сможете это сделать сейчас?

– Конечно, – сказала Дженни, и ее лицо надо было видеть. Дети находились в школе, пожилая экономка, шведка миссис Свенсон, – на кухне, ей ничего не мешало. Но ей сейчас в подробностях вспомнился сон, виденный несколько дней назад. Во сне казалось, что она находится посреди темного и загадочного водного простора, очутившись там непонятно как и на каком судне, но вокруг была вода – неподвижная, красивая гладь – огромная масса безмолвной воды, над которой висело нечто вроде тумана, хотя он больше напоминал клубы дыма. Она услышала, что вода чуть плеснула, или вздохнула, или шелохнулась, а потом из окружающей мглы появилась лодка. Она была маленькая, без весел или какого-то двигателя, а в лодке были ее мать, Веста и кто-то еще, кого она не могла различить. Лицо матери было бледным и печальным, как это нередко случалось при жизни. Она грустно и жалостливо посмотрела на Дженни, и та вдруг поняла, что третьим в лодке был Лестер. Он мрачно смотрел на нее с выражением, которого она никогда не видела у него на лице, а потом ее мать произнесла: «Что ж, нам пора». Лодка тронулась, ее охватило чувство огромной потери, и она воскликнула: «Мама, не бросай меня!»

Но та лишь взглянула на нее глубокими, печальными, неподвижными глазами, и лодка исчезла.

Дженни вздрогнула и проснулась, едва ли не вообразив, что Лестер с ней рядом. Она протянула руку, чтобы его коснуться, но тут же села в темноте и принялась тереть глаза, поняв, что одна. Ею все еще владело сильное чувство отчаяния. Через какое-то время она снова легла, однако мрачное настроение не ушло. Оно преследовало ее два дня, а теперь, когда ей уже казалось, что ничего не случилось, появился мистер Уотсон со своей зловещей вестью.

Она отправилась одеваться и вскоре вышла снова, с видом столь же обеспокоенным, как и ее мысли. Она все еще очень приятно выглядела – милая добрая женщина, хорошо одетая и с красивой фигурой. Мысленно она так и не отдалилась от Лестера, как и он сам окончательно ее не забыл. В своих мыслях она всегда была рядом с ним, словно в те годы, когда они были вместе. Больше всего она любила вспоминать дни, когда он начал ухаживать за ней в Кливленде – дни, когда он силой захватил ее, словно пещерный человек свою самку. Теперь она мечтала сделать для него все, что только сможет. Ведь этот его зов оказался не только шоком, но и признанием. Он ее любит – он все равно ее любит.

Экипаж быстро пролетел по длинным улицам к дымному центру города. День был серым и пасмурным. Они прибыли в «Аудиториум», и Дженни сопроводили в номер к Лестеру. Уотсон был предупредителен. Он не настаивал на разговоре, предоставив ее собственным мыслям. В огромном отеле после столь долгого периода, когда она почти нигде не бывала, Дженни чувствовала себя не слишком уверенно. Войдя в номер, она взглянула на Лестера своими большими, серыми, жалостливыми глазами. Он лежал, опершись на две подушки, волосы на его большой голове, некогда темно-каштановые, чуть поседели. Он с интересом посмотрел на нее своими мудрыми глазами старика, в которых сиял свет сочувствия и любви, несмотря на утомление. Дженни почувствовала сильнейшее беспокойство. Его бледное лицо, слегка впалое из-за мук, резало ее будто ножом. Она взяла его за руку, лежавшую поверх одеяла, и сжала ее. Потом наклонилась и поцеловала в губы.

– Мне так жаль, Лестер, – прошептала она. – Так жаль. Но ты ведь не слишком болен, правда?

– Нет, все довольно плохо, – ответил он. – У меня насчет этой болезни нехорошее чувство. Никак не получается оправиться. Как твои дела?

– Ах, дорогой, все так же, – отозвалась она. – У меня все в порядке. Но тебе не стоит такое говорить. Ты поправишься, и очень скоро.

– Не думаю, – мрачно улыбнулся он. – Но ты присаживайся. Я хотел с тобой поговорить. Выздоровление меня не волнует. Я просто хочу снова с тобой разговаривать.

Она подвинула стул поближе к кровати, лицом к лицу с ним, и снова взяла его за руку. Казалось таким замечательным, что он решил за ней послать. Во взгляде ее читалась смесь сочувствия, любви и благодарности. Однако в сердце в это время таился страх.

– Не знаю, что может случиться, – продолжал он. – Летти в Европе. Я уже какое-то время хотел с тобой повидаться. Сюда я по делу приехал. Знаешь ведь, мы теперь в Нью-Йорке живем. А ты чуть плотней выглядишь.

– Да, Лестер, я старею, – улыбнулась она.

– О, это совершенно неважно, – ответил он, пристально на нее глядя. – Возраст не считается. Мы все в одной лодке. Важно, как мы чувствуем жизнь.

Он умолк и уставился в потолок. Небольшой укол боли напомнил ему о жестоких приступах, которые пришлось пережить. Много таких пароксизмов, как последний из них, он не перенесет.

– Я всегда хотел тебе сказать, Дженни, – продолжил он, когда боль прошла, – что не был доволен тем, как мы расстались. Судя по всему, мы поступили неправильно. Я не стал счастливей. Прости меня. Хотел бы я теперь, пусть даже ради собственного душевного спокойствия, чтобы я так не делал.

– Не говори так, Лестер, – возразила она. – Все в порядке. Разницы нет никакой. Ты был ко мне очень добр. Я не была бы рада, если бы ты потерял состояние. Это было невозможно. Мне куда лучше оттого, что все случилось как случилось. Мне было нелегко, но, дорогой, временами кому угодно нелегко. – Она остановилась.

– Нет, – сказал он, – это было неправильно. С самого начала все пошло не так, но твоей вины в том нет. Прости меня. Вот что я хотел тебе сказать. Я рад, что у меня есть такая возможность.

– Не говори так, Лестер, прошу тебя, – взмолилась Дженни. – Все в порядке. Тебе незачем просить прощения. И не за что. Ты всегда был ко мне добр. Стоит мне лишь подумать… – Она сжала его ладони. Ей вспомнился дом, который он арендовал для ее семьи в Кливленде, то, как он принял у себя Герхардта, деньги, которыми он ее с тех пор снабжал.

– Что ж, я высказался и теперь чувствую себя лучше. Ты – хорошая женщина и была очень добра, согласившись прийти. Я тебя любил. И люблю сейчас. Хочу, чтобы ты это знала. Может показаться странным, но ты единственная, кого я любил по-настоящему. Нам не следовало расставаться.

У Дженни перехватило дыхание. Эта исповедь была тем самым единственным, чего она ждала все эти годы. Тем самым, что могло все исправить – признание в их духовном, пусть и не в телесном, единстве. Теперь она сможет жить счастливо. И так же умереть.

– Ах, Лестер, – всхлипнула она и сжала его ладонь. Он ответил своим пожатием. Они немного помолчали. Потом он снова заговорил.

– Как твои двое сироток?

– О, с ними все замечательно, – ответила она, пустившись в подробное описание этих двух маленьких личностей. Он спокойно слушал, поскольку звуки ее голоса его утешали. Ее собственная личность была для него источником радости. Когда настало время уходить, ей показалось, будто он хочет, чтобы она осталась рядом.

– Уже уходишь, Дженни? – спросил он.

– Я точно так же могу и остаться, Лестер, – вызвалась она. – Я сниму здесь номер и отправлю записку миссис Свенсон. Все будет в порядке.

– Что ты, не надо, – сказал он, но она могла видеть, что нужна ему, что он не хочет оставаться один.

С этой минуты и до самого часа его смерти она не покидала отеля.

Глава LX

Конец наступил спустя четыре дня, в течение которых Дженни, представившись подругой его жены, ухаживала за Лестером так, как всегда ухаживала за всем тем, что пробуждало в ней любовь, сопереживание или чувство долга. Она постоянно была рядом с его постелью, покидая ее лишь по естественным надобностям. Сиделка поначалу обрадовалась ей как помощнице и собеседнице, но доктор был склонен возражать. Лестер оставался непреклонен.

– Речь о моей смерти, – сказал он Уотсону с ноткой мрачного юмора. – Если уж я умираю, так дайте мне умереть, как я хочу.

Уотсон при виде не оставлявшей его храбрости улыбнулся. Такого он еще никогда не встречал.

Ему посылали открытки с выражением сочувствия, наносили визиты, появились сообщения в газетах. Роберт, прочитав заметку в «Энквайрере», решил приехать в Чикаго. Его посетили Имоджен с мужем, которых на несколько минут допустили к Лестеру в номер, пока Дженни вышла в свой. Лестеру особенно нечего было сказать. Сиделка предупредила их, что ему нельзя говорить слишком много. Когда они ушли, Лестер заметил Дженни:

– Имоджен сильно изменилась. – И больше ничего не добавил.

В день, когда Лестер умер, миссис Кейн была в Атлантике в трех дня пути до Нью-Йорка. Перед этим он размышлял о том, что еще мог бы сделать для Дженни, но ничего не придумал. Оставлять ей богатство смысла не имело. Оно ей было не нужно. Он задался вопросом, где Летти, как скоро сможет приехать, когда его охватил могучий приступ боли. Прежде чем ему успели дать болеутоляющее, он был уже мертв. Впоследствии выяснилось, что убили его не проблемы с кишечником, но разрыв одной из главных артерий мозга. Кровь заполнила ему нос и рот, и когда Дженни, присматривавшая за ним в это время, вернулась с горячим компрессом, за которым бегала, она увидела пятно крови на его верхней губе.

Дженни, сильно вымотанная уходом за ним и постоянными переживаниями, была вне себя от горя. Он так долго присутствовал в ее мыслях и чувствах, что ей теперь казалось, будто умерла часть ее самой. Она любила его так сильно, как никогда не воображала себе, что будет любить кого-то, и он тоже всегда проявлял к ней любовь. Последние годы оказались тяжким испытанием, но вины его в том не было. Она не могла ощутить эмоций, которые позволили бы ей расплакаться, – лишь тупую ноющую боль, оцепенение, словно бы лишившее ее всяческих чувств. Он, ее Лестер, выглядел таким сильным, даже когда лежал перед ней мертвый. Выражение его лица не изменилось – оно оставалось дерзким и уверенным, хотя теперь и умиротворенным. От миссис Кейн пришло сообщение, что она прибывает в следующую среду, сейчас была суббота. Было решено, что тело ее дождется. От мистера Уотсона Дженни узнала, что его отправят не в Нью-Йорк, а в Цинциннати, где у Пейсов имелся склеп. Поскольку начали прибывать различные члены семейства, Дженни вернулась домой; делать ей больше было нечего.

Последние церемонии неожиданно стали иллюстрацией разнообразных причуд человеческого существования. К примеру, миссис Кейн, достигнув Нью-Йорка, распорядилась телеграфом, чтобы тело доставили в резиденцию Имоджен, где и состоится прощание. Гроб должны были нести Роберт, прибывший вечером, когда Лестер уже умер, Берри Додж, мистер Миджли, муж Имоджен, и еще трое выдающихся граждан. Из Баффало приехали Луиза с мужем, из Цинциннати – Эми с мужем. Дом был до краев переполнен людьми, которые либо искренне желали высказать соболезнования, либо полагали это приличествующим случаю. Поскольку Лестер номинально оставался католиком, как и его семейство, призвали католического священника, который исполнил ритуал своей церкви. Было странным видеть Лестера лежащим в зале чужого особняка, с горящими в знак траура свечами в головах и в ногах, с серебряным крестом на груди, ласково сжатым восковыми пальцами. Будь он способен себя видеть, он бы усмехнулся, но семейство Кейнов было столь консервативным, столь твердым в убеждениях, что не замечало здесь ничего странного. Церковь, само собой, тоже не возражала. Такое выдающееся семейство! Что тут еще можно пожелать.

В среду приехала миссис Кейн. Она была очень расстроена, поскольку ее любовь, как и у Дженни, была искренней. Тем вечером, когда все стихло, она покинула свою комнату и склонилась над гробом, вглядываясь при свечах в знакомые черты Лестера. По щекам ее текли слезы, ведь с ним она была счастлива. Она гладила ему холодные щеки и ладони.

– Бедный, милый Лестер, – прошептала она. – Храбрый ты мой.

Никто не сказал ей, что он посылал за Дженни. Семейство Кейнов об этом не знало.

Тем временем в доме на Саут-парк-авеню сидела женщина, в одиночестве справляющаяся со всеми чувствами, которые вызвала у нее эта окончательная развязка. Теперь, спустя все эти годы, робкая надежда, остававшаяся с ней несмотря на любые обстоятельства – что жизнь найдет способ его к ней вернуть, – исчезла. Он к ней вернулся, это верно – по-настоящему вернулся, умирая, но теперь ушел снова. Куда? Туда же, куда ушли ее мать, Герхардт, Веста. Она не знала, как ей еще раз его увидеть, поскольку газеты сообщили ей, что его перевезли в резиденцию миссис Миджли, и о том факте, что его отвезут из Чикаго в Цинциннати для погребения. Последние из церемоний в Чикаго должны были состояться в одной из богатых римско-католических церквей Норт-сайда, церкви Св. Михаила, к которой принадлежали Миджли.

Дженни была в ужасе. Ей так хотелось иметь возможность снова его увидеть, хотелось, чтоб он был похоронен в Чикаго, где она могла бы навещать его могилу, но это было невозможно. Она никогда не была хозяйкой собственной судьбы. Этим неизменно распоряжался кто-то еще. Она думала, что теперь его окончательно у нее забирают, как будто расстояние в данном случае что-то значило. В конце концов она решила отправиться под плотной вуалью в церковь, где она по крайней мере сможет видеть, как его внесут. Газета объяснила, что служба начнется в два часа дня, что в четыре тело отвезут на вокзал и погрузят на поезд и что различные члены семейства намерены сопровождать его в Цинциннати. Это представилось ей еще одной возможностью. Можно будет поехать и на вокзал.

Незадолго до прибытия в церковь похоронного кортежа рядом с одним из боковых входов можно было видеть женщину в черном под густой вуалью, которая присела в неприметном уголке церковного зала. Застав церковь пустой и темной, она слегка занервничала, опасаясь, что перепутала время или место, но спустя десять минут болезненной неуверенности из звонницы раздались торжественные звуки колокола. Вскоре появился служка в черной рясе и белом стихире, который зажег свечи по обе стороны алтаря. Торопливое шуршание множества ног на хорах означало, что мертвому будут петь реквием. Стали появляться и занимать места привлеченные колоколом зеваки, старающиеся не пропускать зрелища похорон чужаки, а также не получившие личных приглашений знакомцы и прочие горожане.

Дженни с изумлением рассматривала все это. За годы своей жизни она ни разу не была внутри католической церкви. Ее впечатлили полумрак, прекрасные витражи, белизна алтаря, золотистое пламя свечей. Ее охватило ощущение печали, потери, красоты и тайны. Казалось, эта сцена запечатлела в себе всю жизнь с ее неясностью и неопределенностью.

Под звуки колокола из ризницы слева от алтаря вышла процессия мальчиков-служек, одетых так же, как тот, кто ранее зажег свечи. Впереди самый маленький из них, ангельского вида ребенок лет одиннадцати, нес над собой величественный серебряный крест. Идущие парами за ним держали в руках длинные зажженные свечи. Следом шел священник в черной рясе с кружевами, в руках он держал открытую книгу, по обе стороны его сопровождали служки. Процессия вышла в церковный вестибюль и не возвращалась, пока хор не затянул скорбный, берущий за душу напев – латинскую молитву о милосердии и покое.

При этих звуках торжественная процессия появилась снова. Серебряный крест, свечи, темнолицый священник, на ходу что-то с драматическим видом читающий вслух, и наконец тело Лестера в большом черном гробу с серебряными ручками, несшие его размеренно шагали вперед. Дженни почувствовала, что каменеет, но по нервам словно пропустили электрический ток. Никто из этих людей не был ей знаком. Роберта она не знала, мистера Миджли никогда не видела. Из всей длинной процессии шагавших попарно значительных персон она узнала лишь троих, которых Лестер ей когда-то показывал. Разумеется, она увидела миссис Кейн, которая шла сразу за гробом, опираясь на чью-то руку, и Уотсона, шедшего на отдалении от головы процессии, серьезного и вежливого. Он быстро глянул по сторонам, явно ожидая где-то ее увидеть, но, не найдя, перевел строгий взгляд перед собой и уже не оглядывался. Дженни следила за всем, и ее сердце готово было выскочить из груди – она казалась себе самой непосредственной участницей торжественного ритуала и при этом бесконечно от него далекой.

Процессия достигла ограды алтаря, гроб опустили. Его покрыли белым саваном с символом страдания, черным крестом, и поставили рядом высокие свечи. За этим последовали распевные молитвы, слова которых повторяли собравшиеся, гроб был окроплен святой водой, вокруг помахали зажженным кадилом, собравшиеся невнятно пробормотали «Отче наш» вместе с его католическим дополнением в честь Святой Девы. Дженни была поражена и исполнилась восторга, только никакое представление, самое яркое, впечатляющее, величественное, не может победить жала смерти – окончательной потери. Но Дженни свечи, ладан, священные песнопения казались прекрасными. Они коснулись печальных струн глубоко у нее внутри и заставили их вибрировать сквозь все ее существо. Она сама была как здание, заполненное погребальной мелодией и чувством смерти. Она плакала не переставая. Странным образом она заметила, что миссис Кейн тоже конвульсивно всхлипывает.

Когда все закончилось, к церкви подъехали экипажи, и тело отвезли на вокзал. Гости и зеваки разошлись, когда все стихло, поднялась и она. Теперь Дженни собиралась поехать на вокзал в надежде увидеть, как его тело грузят на поезд. Им придется вынести его на платформу. Так было с Вестой. Она села на трамвай и вскоре ступила в комнату ожидания, опасаясь, что ее могут заметить, но причин для того было меньше, чем она думала.

Семейство Кейнов уже практически не подозревало о ее существовании. Миссис Кейн слишком скорбела, а Уотсон был слишком занят, чтобы о ней сейчас беспокоиться. Она побродила вокруг, сперва в общем зале, где пассажиров отделяла от платформ высокая чугунная ограда, потом в комнате ожидания, в надежде выяснить, как все будет происходить. Наконец она заметила группу непосредственных родственников – миссис Кейн, Роберта, мистера Миджли, Луизу, Эми, Имоджен, вместе с парой десятков жителей Чикаго, приехавших сюда, чтобы их проводить. Она старательно попыталась определить для себя, кто здесь Роберт, Эми и Имоджен, в чем преуспела, хотя руководило ею не знание, но инстинкт и вера.

Под давлением обстоятельств никто даже не обратил внимания, что сегодня канун Дня благодарения. Весь вокзал был переполнен предвкушающим гулом, тем занятным возбужденным кипением, которое происходит из мыслей о приближающихся удовольствиях. Люди уезжали на праздники. Огромные толпы тащили с собой мешки и корзины, толпы несколько поменьше – элегантные чемоданы и дорожные сумки. У въездов на вокзал теснились экипажи. Служащие вокзала громогласно объявляли станции назначения поездов по мере того, как приближалось время их отправления. Дженни с болью отчаяния слушала, как медленно и нараспев проговариваются описания маршрутов, по которым они с Лестером не раз путешествовали. «Детройт, Толедо, Кливленд, Баффало, Нью-Йорк». После этого объявили поезда направлением «Форт-Уэйн, Коламбус, Питтсбург, Филадельфия и далее на восток» и затем наконец на «Индианаполис, Коламбус, Цинциннати, Луисвилль и далее на юг». Час пробил.

Дженни несколько раз выходила в зал между комнатой ожидания и путями, чтобы посмотреть, не удастся ли через чугунную решетку, отделявшую ее от любимого, бросить последний взгляд на гроб или на большой деревянный ящик, куда его поместят, прежде чем погрузить на поезд. Сначала его там не было. Теперь, однако, она увидела, как его везут. Носильщик толкал тележку туда, где, по его расчетам, должен был остановиться багажный вагон. На тележке был Лестер, последняя тень его существования, с почетом упакованная в дерево, ткань и серебро. Носильщик даже не задумывался о боли потери, заключенной в его грузе. Он не видел, как богатство и положение представлялись в этот час ее сознанию могущественной силой, стеной, навеки отделившей ее от возлюбленного. Но разве не всегда так было? Разве не была ее жизнь чередой условностей, созданных и оформленных тем, что она видела, – богатством и властью, условностей, которым она не смогла соответствовать? Очевидно, она была рождена, чтобы терять, а не обретать. Властная процессия шествовала перед ней с самого детства. Что она могла сейчас сделать – лишь неуверенно смотреть ей, триумфально марширующей, вслед. Лестер был ее частью. Его она уважала. О ней процессия не знала ничего. Дженни глядела сквозь решетку, выкрик «Индианаполис, Коламбус, Цинциннати, Луисвилль и далее на юг» прозвучал еще раз. Подъехал длинный, ярко освещенный красный состав, состоящий из багажных вагонов, вагонов с сидячими местами, вагона-ресторана с белыми скатертями и серебряной утварью, и полудюжины комфортабельных спальных пульманов, и остановился. Состав был надежно прицеплен к огромному, черному, исходящему паром и искрами паровозу.

Когда багажный вагон оказался рядом с тележкой, оттуда выглянул служитель в синей униформе и крикнул кому-то внутри:

– Эй, Джек! Подставляй плечо! Тут у нас покойник!

Дженни его не слышала.

Все, что она видела, – большой ящик, которому вскоре предстояло исчезнуть. Все, что чувствовала, – поезд сейчас тронется, и все окончится. Открыли ворота, на платформу хлынули пассажиры. Среди них были Роберт, Эми, Луиза, Имоджен и Миджли – все они направлялись к спальным вагонам в хвосте. Попрощаться с друзьями они уже успели, повторяться незачем. Трое помощников «подставили плечо», чтобы помочь установить большой деревянный ящик на его место в вагоне. Когда он исчез из виду, сердце Дженни скрутило острой болью.

Следом загрузили еще множество сундуков, затем дверь багажного вагона наполовину закрыли, но лишь после того, как с паровоза донесся звук предупредительного колокольчика. Тут и там послышались настойчивые призывы «Всем в вагон!», потом огромный локомотив тронулся. Звенел колокольчик, шипел пар, труба выбрасывала вверх толстую черную струю дыма, опускавшуюся покрывалом на вагоны позади. Кочегары, понимая, что состав полный и тяжелый, распахнули дверцу пылающей топки, чтобы подбросить угля. Она светилась, словно золотой глаз.

Дженни застыла, глядя на эту чудесную картину – лицо бледное, глаза широко раскрыты, руки незаметно для нее самой крепко сжаты, и единственная мысль в голове: они увозят его тело. Над головой нависало свинцовое, почти черное ноябрьское небо. Она смотрела и смотрела, стоя посреди вихрящейся толпы, пока последний отблеск красного фонаря на удаляющемся спальном вагоне не исчез в неразберихе пыли и дыма, окутавшей пути огромного вокзала.

– Да, – прозвучал голос кого-то из проходящих мимо, веселый от предвкушения близящихся удовольствий. – Мы там отлично проведем время. Энни помнишь? Дядя Джим тоже приедет, и тетя Элла…

Дженни не слышала ничего из окружающих ее голосов и звуков. Перед ней простирался пейзаж одиноких лет, она смотрела на него остановившимся взглядом. Что теперь? Она еще не так стара. Ей предстоит воспитать двух сироток. Потом они найдут себе спутников жизни и оставят ее, и что тогда? День за днем, бесконечно повторяющиеся дни, а потом?..

КОНЕЦ

Примечания

1

Слова Гамлета из одноименной трагедии Шекспира, пер. М. Лозинского.

Content

Теодор Драйзер
Дженни Герхардт

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XXLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава LIX

Глава LX

Примечания