Женевьева Кингстон

Сундучок, полный любви: история о хрупкости жизни и силе бескрайней любви

Кристине, Питеру и Джейми.

И всем тем, кто помогал нашей семье выживать.

Genevieve Kingston

Did I Ever Tell You?: A Memoir

Copyright © 2024 by Genevieve Kingston

Перевод с английского Э. Мельник

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Когда мне было три года, моя мать узнала, что у нее агрессивная форма рака груди. Каждый день она часами сидела за обеденным столом, стянув темные волосы в хвост, окруженная стопками бумажных листов, покрытых плотными параграфами сухого научного текста. Я наблюдала, подкравшись к кухонному порогу, как она изучала все доступные виды лечения: конвенциональное, альтернативное, молитвенное…

Следующие четыре года мама консультировалась с терапевтами, специалистами, гомеопатами и целителями. Хирург удалил раковую опухоль из ее тела. Она придерживалась строгих диет и глотала горы таблеток, накачивала тело химиотерапией и морковным соком. Она всегда искала способ выжить.

Когда мне было семь, натюрморт на обеденном столе начал меняться. Оберточная бумага и ленты заняли место страниц с выделенными маркером словами, а мамины руки упорно трудились под низко склоненным темным ежиком ее коротко стриженной головы. Ножницы с хрустом бороздили подарочную обертку. Бумага складывалась под ее пальцами. Лента нужной длины отхватывалась одним щелчком. С тихим скрипом завязывались узлы. Хруст, сминание, щелчок, скрип. Мама начала собирать два сундучка подарков: один для моего старшего брата Джейми, а другой для меня.

Туда укладывались подарки и письма к тем серьезным событийным вехам нашей жизни, которые ей суждено было пропустить: получение водительских лицензий, вручение дипломов, каждый из наших дней рождения вплоть до тридцатилетия. Когда сундучки заполнились доверху, отец отнес их в наши комнаты.

Каждый раз, открывая его, я могла жить в нашей общей реальности, той, которую она вообразила для нас много лет назад. Словно полузабытый аромат или первые ноты знакомой песни – каждый раз крохотный проблеск ее присутствия.

Многие годы после ее смерти розовый картонный сундучок стоял на полу моей детской спальни. Я открывала его крышку, чтобы провести пальцами по рядам аккуратно упакованных свертков, каждый – с подвешенной к нему на тонкой, завивающейся серпантином ленточке открыткой. Конверты, распухшие от печатных страниц, были четко подписаны красивым маминым почерком – приглашения, завернутые в предостережение: ни один не следовало вскрывать до обозначенного времени. В те времена сундучок был таким тяжелым, что я не могла его поднять.

За последние двадцать лет он пропутешествовал со мной по всему континенту, переезжая из штата в штат, из квартиры в квартиру, неизменно оставаясь первой вещью, для которой я находила место, когда от порога отъезжал грузовик компании-перевозчика. Он жил под кроватями и у задних стенок шкафов; я всегда инстинктивно старалась защитить его. Припрятать. Каждый год этот сундучок становился чуть легче.

Теперь внутри остались только три предмета.

Часть первая

То, чего я всегда страшилась, случилось вечером в среду. Я смотрела, как Джейми играет в «Варкрафт». Мне нравилось наблюдать, как брат играет в компьютерные игры; так мое присутствие меньше всего его напрягало. Я могла долго быть рядом, смотреть на сосредоточенно наклоненную темноволосую голову, ощущать его концентрацию, подобную лазерному лучу, обонять успокаивающий мальчишеский запах, и он не гнал меня прочь. Он сражался с бандой орков, вооруженных широкими мечами, в то время как корявенько прорисованные цифровые овечки наблюдали за битвой с краев экрана. Джейми веселил меня, кликая по овечке, чтобы заставить ее проговорить «Баа-ран ты!». Потом еще раз кликал по ней, чтобы она взорвалась. Отец зашел в комнату и сказал, что мы должны подняться на второй этаж.

У Джейми был несохраненный опыт, и он не хотел прекращать игру.

– Еще минутку, – ответил он, замахиваясь на очередного пиксельного орка.

Отец мягко взял его за руку.

– Идем, – повторил он, произнося плавные, округлые гласные со своим британским акцентом, несколько поистершимся после более чем двадцати лет жизни в Калифорнии.

– Да подожди же ты!.. – и Джейми вывернулся, дернув плечом.

После того как брат сохранил игру, мы пошли вслед за отцом вверх по застеленной серым ковролином лестнице в мамину спальню. Я не сразу осознала увиденное, хотя представляла это много раз.

Она лежала все там же, где лежала не один месяц, на больничной койке, которую мы установили в ее комнате. Дождь барабанил в окна. Я медленно вытянула вперед руку. Я не испугалась, но более подходящего слова, чем испуг, не подберу. Прикоснуться к ней сейчас значило прикоснуться к тайне. Она еще не была холодной, хотя источник тепла исчез. Оставшееся было эхом, отзвуком. Словно воспоминание об ожоге. Я посмотрела на Джейми, и меня словно ударили под дых. Он опустился на колени перед койкой и, протянув руки, стал касаться разных частей ее тела – ноги́, руки́, щеки́ – словно что-то искал. Потом мягко оттянул кверху одно ее веко.

– Ты пытаешься сделать что-то, чтобы она выглядела более живой? – спросила я.

Брат покачал головой, прижался щекой к ее животу и зарыдал. Я не плакала. Я делала это не один год, а теперь, казалось, иссохла изнутри. Какая-то часть меня ощущала облегчение. Я так устала бояться!

Отец поднял тело матери и на руках отнес в свою спальню, ту, которая раньше была их общей, чтобы в этой убрать капельницы и другое медицинское оборудование. Я поразилась его физической силе: никогда не видела, чтобы он носил ее на руках, пока она была жива. Теперь женщины из нашей семьи омоют и оденут тело. Мама рассказывала, как это будет. Это ритуал, который она исполнила для своей матери и просила впоследствии исполнить для нее. Сестра мамы, Антуанетта, кузина Сэнди и их подруга Собонфу позвали меня в комнату. Так в свои одиннадцать лет, включенная в их круг, я узнала, что я женщина.

Мы сняли с мамы просторную футболку с прорезью на спине. К этому времени она носила только такие – их легко натягивать и снимать, не садясь. На этой была картинка: утка, приклеенная к стене клейкой лентой, и надпись: Дактейп[1]. Она лежала на постели, обнаженная, похожая не столько на мою мать, сколько на летопись того, что с ней делали. Левая грудь была изуродовала длинным горизонтальным шрамом, сосок отсутствовал. Еще один длинный шрам спускался вдоль позвоночника – след хирургической операции для восстановления сломанной спины. Пластиковый медицинский порт выпирал маленьким холмиком под кожей грудной клетки. Лицо и тело отекли от стероидов. Волосы были короткими – результат последнего раунда химиотерапии, – и едва заметные шрамики виднелись на лбу, где некогда в череп ввинчивался металлический обод для лечения рака, который распространился в ее мозг. Как дорожная карта, подумалось мне. Только я не знала место назначения.

Кто-то наполнил водой таз. Мы макали в него тряпки и обтирали ее кожу. Теперь она стала холоднее, теряя тепло с каждой минутой. Я поборола импульсивное желание прикрыть ее, лечь сверху, – хоть ненадолго сохранить это тепло. Время мчалось стремительно. Оно утекало между пальцами, точно вода, как бы я ни старалась растянуть секунды.

Я заметила на ее груди родинку и постаралась точно запомнить форму и расположение. Заметила легкие растяжки, наметившиеся вокруг грудей и живота, оставшиеся на память от двух беременностей. Заметила легкую ребристость ногтей и глубокие линии на ладонях – и пожалела, что не умею их читать. Может, они рассказывали историю с другим концом. Светящийся зеленый дисплей цифрового будильника зацепился за мой взгляд: было десять вечера среды. Мы в это время должны были смотреть «Звездный путь».

Мать была худощавой темноволосой девочкой-подростком, когда по телевизору впервые показывали оригинальный сериал «Звездный путь». Мне представляется, что, как и многие девочки ее возраста, она была слегка влюблена в капитана Кирка, которого играл молодой Уильям Шетнер. Когда в конце восьмидесятых на экраны вышел сиквел сериала, «Следующее поколение», наша семья смотрела его с прямо-таки религиозным рвением. Сколько я себя помню, мы вчетвером усаживались на потертый коричневый диван из искусственной кожи, когда слова «космос, последняя граница», произносимые шекспировским баритоном Патрика Стюарта, рокотали из черного валуна нашего телевизора. Эти слова подавали сигнал, что весь следующий час я буду благополучно окружена своей семьей. Моим любимым персонажем сериала была корабельный советник Дианна Трой, и я мечтала, что однажды моя прямая грязновато-русая челка трансформируется в ее великолепную копну полуночно-черных кудрей.

Этот сериал открыл мне и новую концепцию времени. В «Звездном пути» время было тем, что можно изменять, переделывать, придавать форму. Если бы «Энтерпрайз» взорвался, знала я, кому-то пришлось бы вернуться назад во времени, чтобы починить его. Тысячу раз в воображении я проникала сквозь наслоения времени в тот момент, когда в мамином теле зародился рак, и выдирала его раньше, чем он успевал пустить корни.

После того как на экраны вышла последняя серия «Следующего поколения», мама начала позволять мне поздно ложиться спать по средам, чтобы я могла смотреть с ней «Звездный путь: Вояджер». Обожание, которое я питала к капитану звездолета «Вояджер» Кэтрин Джейнвэй, затмило все чувства, что вызывала Дианна Трой. Звездолет Джейнвэй затерялся в далеком квадранте галактики, забросив ее команду за тысячи световых лет от дома. «Вояджер» был сагой о ностальгии, а я испытывала ностальгию столько, сколько себя помнила, и не просто по какому-то месту или человеку, а по миру, в котором моя мать не собиралась умирать. И у капитана Джейнвэй были прямые грязновато-русые волосы.

Среду за средой мы смотрели, как команда звездолета блистает мастерством в квадранте Дельта и преодолевает очередное препятствие в путешествии, которое должно было занять больше семидесяти лет. Поначалу мы с мамой смотрели сериал, сидя вместе на диване. Потом сидя бок о бок на ее больничной койке. И, наконец, когда она уже больше не приходила в сознание, я смотрела его, сидя рядом и держа ее за руку. Она не дожила трех месяцев до заключительной серии.

Так что в десять вечера в среду, 7 февраля 2001 года, я обмывала тело матери и жалела, что не могу включить «Звездный путь». Я заглядывала в лица других женщин и понимала, что никогда не смогу объяснить, почему хочу включить телевизор. Почему хочу еще раз посидеть с мамой в тот момент, когда начальные титры освещают огнями сверхновых звезд и варп-двигателей наши лица. Почему мне в этот момент особенно необходимо знать, что некоторые вещи остаются неизменными. Почему я жажду другого понимания времени. Я никогда не смогла бы объяснить, что все мы – и я, и моя мать, и капитан Джейнвэй, и «Вояджер» – были вместе много лет в этом возвращении домой, которое, как мы знали, может продлиться всю жизнь.

Десять дней спустя мне исполнилось двенадцать.

Я проснулась в доме, где царствовала тишина, и, как все предыдущие десять раз по утрам, засомневалась, не привиделось ли мне это все. Может, если я открою дверь и дойду по застланному серым ковролином коридору до соседней комнаты, то увижу ее, лежащую там, с капающими капельницами, с гудящими механизмами, с дыханием, шевелящим воздух вокруг нее, спящей. В то утро, как и все последние десять утр, я лежала в постели, пока сомнения не исчезли. Это реальность. Это останется реальностью до конца моей жизни. Это будет реальностью и после того, как я умру.

Я выпростала из постели голые ноги. На мне была одна из ночных рубашек, которые сшила для меня мама. Каждое лето она шила по три рубашки: две с длинным рукавом, одну с коротким – две хлопковые, одну фланелевую. Каждый год делала их на размер больше, тщательно выкраивая передние карманы так, чтобы те идеально попадали в узор. Эта рубашка была мне мала, поскольку последние два года мама недостаточно хорошо видела, чтобы шить, и не могла сидеть, чтобы пользоваться машинкой. Проймы врезались в подмышки.

Мы с мамой родились в один день, и в любой другой год я пробежала бы по коридору и забралась бы к ней в постель. Отец принес бы нам горячий шоколад или букет цветов и назвал нас «новорожденными». Мать тискала бы меня и говорила, как каждый год: «Ты – лучший подарок на день рождения за всю мою жизнь». Вместо этого я осталась в своей спальне, старательно оттягивая момент, когда придется открыть дверь и обнаружить, что ее нет.

Месяцами картонный сундучок стоял на полу спальни, и я старалась не обращать на него внимания. В те месяцы он символизировал будущее, которое, я надеялась, никогда не наступит. Теперь же я медленно слезла с кровати и опустилась перед ним на колени. По одной открыла защелки, продлевая мгновение. Первым, что я увидела, откинув крышку, был большой черный альбом для рисования на спирали с двумя красными грушами на обложке. Дыхание участилось, когда я вынула его и открыла на первой странице.

Дорогая моя Гвенни!

Перед тобой опись писем и памятных подарков, отложенных для празднования твоих значимых жизненных событий. Я составила ее на случай, если что-то произойдет с самими письмами и подарками. Ручку, которой я составляла опись, тоже дарю тебе, и пусть она доставит тебе удовольствие.

С любовью, мама

К переплету альбома была прикреплена зеленая с золотом перьевая ручка, та, в которую заливают жидкие чернила. Я высвободила ее, ощутив в ладони неожиданную увесистость. От слез слова на странице передо мной расплывались. Мама показывала этот альбом несколько лет назад, и, как сундучок, я задвинула его на задворки сознания: еще один инструмент, которым не хотелось учиться пользоваться. Я измерила его толщину пальцами и обняла, прижав к ребрам, желая слов, которые были обещаны внутри.

Содержимое, до этого прикрытое альбомом, доходило почти до самого верха. Коробки и футляры разных форм и размеров складывались в трехмерную головоломку. Прикрепленный внутри сводчатой крышки тонкий лист миллиметровой бумаги перечислял полное содержимое сундучка. Я провела пальцем по списку. Дни рождения сменялись вручением аттестата и диплома, свадьбой, рождением детей. Галочка рядом с каждым пунктом показывала, что подарок присутствует и учтен.

Я перебирала верхний слой свертков, пока не нашла тот, на котором была пометка «Двенадцатилетие Гвенни». Картонная коробочка с узором из морских раковин, перевязанная розовой волнистой ленточкой. Держа ее в руке, я ощутила первый острый укол любопытства: захотелось увидеть, что выбрала для меня мама. Я развязала ленточку и открыла коробку.

Внутри нашла медное колечко в форме цветка с крохотным аметистом в середине. Это был наш с ней камень. На обороте открытки было написано: «С днем рождения, милая девочка! Стр. 8». Я пролистала сливочно-белые страницы альбома до нужного места. В верхней части восьмой страницы была фотография кольца, а под ней несколько предложений.

Дорогая Гвенни!

Это мое второе кольцо с камнем-талисманом. Я всегда хотела такое, когда была маленькой, и просила бабушку Лиз купить его. Наконец она сжалилась, и мы выбрали хорошенькое маленькое колечко в местном ювелирном магазине. Как я его любила – и описать нельзя! Однажды, придя поплавать на Террас-Пландж, я завернула его в полотенце, чтобы не потерялось. Когда вышла из воды, оно пропало. Я была безутешна. Мы с бабушкой Лиз нашли замену в магазине «Кост-Плас» в Сан-Франциско. Надеюсь, тебе оно тоже понравится.

Целую, обнимаю,

мама

Кольцо пришлось впору на указательный палец правой руки. Я надела его и попыталась представить, как мама в первый раз надевает то же кольцо на свой палец. Постаралась запечатлеть ее в сознании такой – маленькой девочкой, ощущающей вину из-за потери прежнего кольца, благодарной за новое. Больше трех десятилетий отделяли тот момент от этого. Я родилась в то утро, когда маме исполнилось тридцать семь. В этот день ей исполнилось бы сорок девять. Я держала раскрытый альбом на коленях и водила пальцами по следам, оставленным ее ручкой. Слова, написанные, чтобы перекрыть пропасть между нами, прорывались сквозь пространство и время. Я перечитывала их снова и снова.

Не помню, как узнала, что мама больна. Память переключается на какой-то другой день после того, когда она вернулась от врача, узнав, что уплотнение в груди – не закупоренный молочный проток, оставшийся после того, как она кормила меня грудью. Я не помню бело-голубого дома, где мы жили, когда это случилось, лишь смутные очертания занозистых деревянных детских «лазалок» и обоев в спальне с уточками по верхнему краю. Где-то в этом доме должен был быть крохотный черно-белый щенок, бордер-колли с сильным пастушьим инстинктом и разноцветными глазами. Но Типпи вспоминается мне лишь полностью взрослой собакой: белая полоска на ее носу испачкана землей, в пасти резиновый шланг, оторванный от папиной системы дождевания, хвост виляет из стороны в сторону. Тот щенок, как и первый диагноз, затерялся в первичном бульоне «до того, как».

Дом, который я помню, был светло-серым, двухэтажным, прятавшим фасад за занавесом из лиловой глицинии. У него была обширная веранда, обставленная белой плетеной мебелью, и латунный почтовый ящик рядом с входной дверью. Через несколько домов слева стоял величественный особняк, где в 1960 году снимали фильм «Поллианна», где моя бабушка играла в массовке. Когда мы поселились в этом доме, бабушка Лиз еще жила в полутора кварталах дальше по улице. Моя мать, подобно морской черепахе, вернулась в места, где выросла, чтобы растить собственную семью. Наш новый дом был намного больше того, из которого мы уехали, с четырьмя спальнями, гаражом на две машины и плавательным бассейном на заднем дворе, а купили его на наследство, незадолго до того полученное от родственницы по материнской линии. Мы въехали туда вскоре после маминого ракового диагноза, на третье в моей жизни Четвертое июля.

Мама перекрасила все четыре спальни в оттенок акварельного неба. Я в то время переживала «фазу принцессы», и пришла в восторг, когда отец натянул тент из полупрозрачной москитной сетки над моей кроватью из полированного дерева, – я чувствовала себя точь-в-точь диснеевской Жасмин, только без тигра.

У нас с братом были общая ванная и одна стена. Комната Джейми стала вместилищем внушительной коллекции «Лего» и стеллажей, заставленных миниатюрами из «Подземелий и драконов» на разных этапах раскраски. Я завидовала его воображаемым мирам. Он мог проводить наедине с ними часы, огражденный от тревог о здоровье матери, которые уже делились и множились внутри дома. Мои собственные воображаемые игры были бессистемными, расплывчатыми вариациями на тему «моя кровать – пиратский корабль» или «приготовление волшебных зелий из грязи». Время от времени мне предоставлялся доступ в его утонченную мультивселенную. Брат не возражал, если я наблюдала, как он раскрашивал или читал, при условии, что я буду помалкивать. Я жаждала его внимания, как воздуха, и одного-единственного слова или неохотно брошенного взгляда было достаточно, чтобы питать меня один блаженный час за другим. Он называл меня Гвенни – в честь королевы Гвиневры из его любимого фильма «Камелот». Хотя в метрике я была Женевьевой, прозвище закрепилось.

Улица перед домом представляла собой широкую аллею, вдоль которой выстроились магнолии, клены и гинкго. Один ее конец выводил на главную улицу – она вела к центру Санта-Розы; другой – к местному кладбищу. Каждое Четвертое июля родители – пока жили там вместе – устраивали для всего квартала вечеринку на улице перед нашим домом. Отец, англичанин-экспат, обожал американский День независимости, но помимо звездно-полосатого всегда поднимал на флагшток «Юнион Джек».

Тогда было еще законно запускать собственные фейерверки, и по всей улице люди семьями рассаживались на дороге, устраивая крохотные яркие взрывы. Воздух пах резко и крепко, как спичечная головка. Дядя Джонатан (которого все звали дядюшкой Кью) был младшим из троих братьев моей матери. Он всегда приезжал еще засветло, привозя с собой сумки с самодельной пиротехникой. Сам худой как спичка, он сохранял гильзы от прошлогодних фейерверков и набивал их взрывчаткой от шутих «Пикколо Пит», чтобы те взрывались, как артиллерийский залп, когда этого меньше всего ожидаешь. Дядюшка Кью всегда питал слабость к взрывчатым веществам. Будучи подростком, он, по рассказам, подрывал почтовые ящики петардами на той же самой улице.

Я представляю, как наша собака Типпи, взбудораженная фейерверком, лежит, необычно притихшая, вытянутой черно-белой полосой на земле. Когда садилось солнце, Джейми и моим старшим кузенам разрешали зажечь по одному бенгальскому огню. Они бегали, кружились и выписывали в воздухе свои имена, выжигая яркие мимолетные росчерки в сгущавшейся тьме. Бабушка Лиз, пройдя две сотни шагов по улице от своего дома, садилась с прямой спиной на складной стул, клетчатый плед покрывал ее колени, и пара огромных очков (она называла их «окулярами») протыкала изогнутыми дужками ее короткие, подернутые сединой волосы. Неподалеку садилась сестра мамы, Антуанетта.

Отец, в неизменных шортах хаки и высоких белых носках, разводил огонь в мангале: дымящаяся башня из газетной бумаги скорчивалась, обрушиваясь пеплом на угли, ряд куриных тушек, порезанных четвертинками, выстраивался на прожарку. Мать загодя готовила садовый шланг на случай, если барбекю или самодельные франкенштейновские фейерверки выйдут из-под контроля. Она была настороженной, напряженной, как Типпи, позволяя нам, всем остальным, развлекаться, в то же время готовясь – всегда – к катастрофе.

Первыми шагами в лечении мамы были одиночная мастэктомия для удаления всей правой груди вместе с опухолью и реконструкция, чтобы заполнить оставшуюся после операции пустоту. Длинный розовый шрам появился на месте соска, точно рот со втянутыми внутрь губами, запечатав, как мы надеялись, угрозу внутри. Поначалу родители говорили только, что мама больна. Потом объяснили, что, несмотря на тщательность хирургов, мамин возраст (всего сорок лет) и агрессивность рака означали, что он с большой вероятностью вернется. Врачи рекомендовали радиологическое лечение, потом химиотерапию.

Несколько недель после ее возвращения домой из больницы я не отходила ни на шаг. Таскалась за ней по пятам из комнаты в комнату, даже в ванную, боясь, что она может исчезнуть: я моргну – а мамы уже нет. В эти недели я наблюдала, как длинный овал нашего обеденного стола постепенно скрывался под стопками бумаги. Каждый день она часами сидела за ним, выделяя маркером журнальные статьи и листая стопки печатных страниц.

– Это было одно из самых трудных решений в моей жизни, – говорила она пару лет спустя, глядя в объектив камеры, записывая видеосообщение для нас с братом, – что делать для борьбы с раком. Шесть недель я читала, исследовала, разговаривала и молилась. Я приняла решение сделать операцию, но не проходить конвенциональное лечение, которое рекомендовали. Мне казалось, я не вынесу его токсичности. Казалось, от него мне будет слишком плохо, и я не переживу. Не знаю, правда то была или нет; интуиция подсказала, что так правильно.

Вместо этого мама выбрала частную программу альтернативного лечения, известную под названием «протокол Гонсалеса».

Доктор Гонсалес сказал ей, что исцеление возможно, только если не будет никакого внешнего клинического вмешательства: ни анализов, ни рентгена. Любые другие врачи, которых она посещает, должны будут работать в пределах заданных им параметров. Вступив в его программу, она следовала строгой вегетарианской диете, принимала по сотне таблеток ежедневно и дважды в день делала себе кофейную клизму. Кроме того, она купила соковыжималку «Чемпион» фирмы «Дженерал Электрик», здоровенную штуковину из бежевого пластика и эмали, которая занимала всю столешницу кухонного разделочного стола. Она каждый день пропускала через «Чемпион» по целому мешку моркови и полными стаканами пила пенистую оранжевую взвесь.

– Это антикарциноген.

Я спросила, что это значит.

– Он предотвращает рак, – объяснила она, – а каротин к тому же помогает видеть в темноте.

Я попробовала сделать пару глотков оранжевой вязкой жидкости. На мой взгляд, вкус был как у древесной коры. Вечером я вышла во двор, чтобы проверить свое ночное зрение, но, как мне показалось, ничего не изменилось. Я заподозрила, что это очередная хитрость взрослых, чтобы навязывать детям побольше овощей.

Мать пила морковный сок, пока ее руки и лицо не приобрели оранжевый цвет. На следующий год в детском саду, когда мы рисовали родителей, все остальные белые дети захотели использовать для раскрашивания кожи оранжевый карандаш.

– Ведь моя мама на самом деле оранжевая, – заявила я, – значит, это реалистично.

Шли девяностые годы, родители истово веровали в гомеопатию и природные средства. Им принадлежала небольшая компания по производству безалкогольных напитков, – одна из первопроходцев в применении пищевых добавок. Компания называлась «Миссис Уигглс Рокет Джус», девиз был «Питание для вашей миссии». Мы с Джейми вместе с дочерями дядюшки Кью, Джесси и Тори, частенько тусили на большом складе, где смешивались, разливались, снабжались этикетками и паковались сокосодержащие напитки вроде «Гинкго Синк» и «Спирулина Смузи». Мы вчетвером устраивали состязания, проверяя, кто дольше высидит в огромном холодильнике, стуча зубами и синея кончиками пальцев. Там была чудесная комната, полная плотных картонных коробок, составленных в огромные горы, по которым мы лазили до самого верха или переставляли их, выстраивая затейливые крепости. На складе компании по производству соков пахло, как в тропическом лесу: чем-то влажным, сладким и живым. В кабинете отца на стене висела длинная доска со всеми этикетками «ракетного сока», который они когда-либо производили. В рисунке любой этикетки пряталась крохотная ракета, и я разглядывала их, пока не находила каждую.

Дома на кухне все было органическим. Мы не закупались продуктами в «Сейфуэй», как родители моих друзей. Вместо этого мы с Джейми сопровождали мать по узким рядам «Комьюнити Маркет» – местного независимого магазина здорового питания, – где оптом торговали продуктами типа чечевицы и пахло свечами из пчелиного воска и витаминным порошком. В случае легких недомоганий обращались к врачам-гомеопатам, получая бутылочки коричневого стекла с мышьяком и опиумом, разведенными и упакованными в крохотные белые сахарные шарики, которые полагалось рассасывать под языком. В нашей семье никто не пил, не курил и не ел прошедшие фабричную обработку продукты. Мы занимались спортом. Мы чистили зубы флоссом. Мы были образцовой семьей с плаката о здоровом образе жизни; только одна из нас была тяжело больна.

Закрывая глаза, я до сих пор вижу маму: она сидит за нашим обеденным столом, опустив глаза, и рядом с ней стоит чашка исходящего паром чая из лемонграсса. Она опирается на загорелые, веснушчатые руки, читая результаты клинических исследований, вырезая статьи из журналов. Больше всего на свете мне хочется обхватить руками женщину за столом и прошептать ей на ухо то, что я знаю о будущем: у доктора Гонсалеса нет ответов, которых она ищет. И несмотря на весь свой интеллект, старания, интуицию, она доверяет не тому человеку.

Когда мне было четыре года, мы купили длиннохвостого попугая по кличке Дейви, желто-зеленого, с маленькими голубыми пятнышками на щечках. У него была белая сводчатая клетка с меловым панцирем каракатицы и колокольчиком, подвешенным на нитке из пряжи. Еще у Дейви было зеркальце, но пришлось убрать его, когда он начал вызывать свое отражение на соревнования по хлопанью крыльями, от которых трясся стол. Его маховые перья были коротко подстрижены, поэтому я оставляла дверцу клетки распахнутой, и он мог порхать по дому, приземляясь на наши пальцы, плечи, головы.

Дейви разговаривал на языке, состоявшем из тихих попискиваний, чириканья и наклонов головы. Я научилась точно подражать им, так что могла повторять за Дейви то, что он говорил. Он говорил, а я повторяла, снова и снова – он учил меня, а не наоборот. Я не понимала, о чем мы говорим, но была уверена: это что-то тайное и прекрасное. Он нежно брал в клюв мой палец и поворачивал голову, чтобы поглядеть на меня глазками, которые размером и цветом были один в один черные кунжутные семечки. Время от времени Дейви прерывал наши разговоры радостной фразой «чурик, чурик, вот ты дурик!» – а потом снова куда-то упархивал.

В полдень, когда обе стрелки указывали на артишок в верхней части наших кухонных часов (на циферблате вместо цифр были нарисованы овощи), я врывалась домой, вернувшись из детского сада, и Дейви встречал меня приветственной песенкой. Его чириканье сигнализировало, что я пережила еще одно утро вне дома. Пять раз в неделю мать привозила меня в Первый пресвитерианский детский сад в полутора кварталах от нас, и каждое утро я вопила, рыдала и умоляла ее не оставлять меня там. Я цеплялась за нее руками, ногами и зубами.

– Пожалуйста! – визжала я, спеленатая сильными руками воспитательницы, после того как мать отступала. – Пожалуйста, вернись!

Отделяться от матери было все равно что ходить без кожи. Я знала, что ее жизнь в опасности, и перспектива провести хотя бы пару часов вне дома приводила меня в ужас. А если она умрет, пока меня не будет? Я не доверяла ее безопасность никому другому.

В детском саду я бродила из комнаты в комнату, временами играя, но в основном глядя на большие черные часы, висевшие над каждой дверью. Когда день в саду заканчивался, я торопливо выбегала наружу, забиралась на самый верх «лазалок» и смотрела поверх ограды в сторону наших ворот, сосредоточивая всю энергию на желании, чтобы из них появилась мама.

Однажды летом у Дейви на лапке выросла опухоль, и мы повезли его к ветеринару, чтобы удалить ее.

– Ему нужно сделать операцию, – сказал в машине папа.

Мама пошутила:

– Думаешь, ему на клюв наденут крошечную маску для анестезии?

Я представила Дейви в больничной рубашке, под седацией на крохотном операционном столе, где над ним нагнулись фигуры в масках с зубочистками и пинцетами. Он вернулся домой без опухоли, но рак уже проник внутрь его полых косточек.

Дейви всегда спал в моей комнате, но после операции мать перенесла его в свою, потому что я иногда забывала по утрам снимать с его клетки банное полотенце, оставляя его в обстановке вечной ночи. Ему внезапно потребовались вещи, которые я не могла дать, – лекарства и сочувствие. Я знала, что следует печалиться из-за больных косточек моей птички, однако они были невидимыми, поэтому никак не удавалось что-либо почувствовать. Как и мама, Дейви не выглядел больным. Он сохранил все свои яркие перышки и тот же испытующий взгляд кунжутных глазок. Он по-прежнему приземлялся на мою макушку, гадил и улетал, издавая звуки, напоминавшие тоненький свистящий смех.

Если рак невидим, это означало, что он может быть у кого угодно. Я представляла, как он переползает с одного человека на другого, как головные вши. В моем детском саду много говорили о вшах.

– Нет, – заверяла мать, – ты не можешь заразиться раком от Дейви или от меня. Это болезнь, которая живет внутри.

Однажды утром она вошла в мою комнату, держа что-то в руках, и откинула в сторону «принцессин» москитный балдахин, чтобы присесть на край кровати.

– Вчера вечером Дейви показался мне очень встревоженным, – заговорила она, – он летал по клетке. Поэтому я выпустила его и просто прижала к сердцу. Это, казалось, его успокоило. Так мы с ним просидели пару часов, а потом я перестала чувствовать его сердце напротив своего и поняла, что он умер.

Глядя на сверток в маминых руках, я почувствовала, что́ сейчас будет, и тело, напрягшись, этому воспротивилось. Я не хотела видеть. Я полузакрыла глаза, словно так мой взгляд пропустил бы только часть правды, однако мама откинула ткань, и он был там – между темными краями моих век, весь желто-зеленый и неподвижный.

– Можешь его потрогать, – произнесла она.

Очень медленно я выставила вперед один непослушный палец и погладила мягкие крапчатые перышки.

На Дейви смерть смотрелась какой-то древностью. Рептильные пленки закрыли оба ярких глаза, и я заметила – впервые за все время – чешуйчатые лапки и изогнутые когти. Он казался маленьким и чуточку чужим, как шестьдесят миллионов лет эволюции, спящие в тканевом коконе в руке мамы на моей кровати. Она долго сидела, позволив мне выплакаться, держа эту «окончательность» у себя на ладони.

Мы похоронили Дейви, проведя официальную церемонию на переднем дворе: вырыли могилку под живой изгородью и увенчали ее маленьким деревянным крестиком. Я рассыпала в раскоп побеги дафнии, выдернутые из кустов на заднем дворе, прежде чем мы опустили туда Дейви. Вокруг него расположились горками пшено и каракатица – все, что он любил. Я плакала, каждый произнес по нескольку слов, и все это время я чувствовала на себе взгляд матери.

Каждый раз за эти годы, когда у Дейви была линька, мама собирала выпавшие перышки со дна клетки и складывала их в прозрачную пластиковую коробку, где было много маленьких квадратных отделений, – такую же, как та, где она держала свои многочисленные таблетки. Там были длинные изящные маховые перья с кончиками, подрезанными под острым углом; пуховые грудные перышки, желтые, как лимонное масло; а в самом маленьком отделении ее любимые – крохотные перышки со щечек с маленькими голубыми веснушками. Она говорила, что, возможно, когда-нибудь использует их в каком-нибудь арт-проекте.

Мама не любила расставаться с вещами. Ящики и полочки шкафчиков в нашем доме были полны раковин и камешков, собранных во время долгих прогулок, старых писем, поздравительных открыток, фотографий, сложенных в обувные коробки. Даже оберточная бумага и пластиковые стаканчики от йогурта сохранялись и повторно использовались. Но по мере того, как прогрессировала болезнь, я начала видеть в ее бережливости новый смысл. В последующие годы я стала рассматривать каждый листок или цветок, который она подбирала и вкладывала между страницами книги, каждый отрез старой ленты, который она аккуратно скатывала в рулончик, каждую оторвавшуюся пуговицу, которую она бросала в свою корзинку для шитья, как доброе предзнаменование. Для меня каждая такая вещь символизировала ее веру в то, что у нее еще есть будущее.

Темой праздника по случаю моего пятилетия, первого из тех, что я помню, была «Алиса в Стране Чудес». До сих пор храню одно из огромных приглашений, которые мама сделала из плотной бумаги в форме серого цилиндра Безумного Шляпника. Вложенный внутрь список участников назначал каждому приглашенному определенную роль. Детям достались Чеширский Кот, Гусеница и Шалтай-Болтай, взрослые были колодой игральных карт, а я, разумеется, Алисой.

Родители привлекли на помощь бабушку Лиз, чтобы задрапировать переднюю веранду длинными полосами оберточной пищевой бумаги и разрисовать их так, чтобы они выглядели как вход в кроличью нору. Отец, игравший Белого Кролика, взял напрокат полный кроличий наряд в местном магазине карнавальных костюмов. Мама соорудила набор крокетных молотков-фламинго из пластиковых клюшек для гольфа, на которые натянула ярко-розовые нейлоновые колготки. Она приделала им круглые головы и мягкие тельца из стеганого ватина, соединенные длинными шеями. Напоследок снабдила стаю плюшевыми лапами и клювами и вытаращенными вращающимися глазами. Они лежали в полной готовности на задней веранде, рядом с набором шаров из пенополистирола, обернутых в ежиные иголки из искусственного меха. В день праздника я стояла на передней веранде в голубом платье и передничке, ожидая прихода гостей.

Все прибыли в гриме, с плюшевыми ушами и меховыми хвостами, мы собрались в столовой есть торт и пить молоко. Отец распечатал сценарий той сцены из диснеевского мультика, где Алиса попадает на безумное чаепитие, а мама соорудила гигантские карманные часы из картона и покрыла их золотой фольгой. В то время как Джейми (Мартовский Заяц) и подруга нашей матери Нэнси (Безумный Шляпник) читали свои реплики, мы изображали танец, в процессе которого гости намазывают часы Белого Кролика сливочным маслом, потом поливают чаем, потом мажут джемом. После этого мы играли в «крокей», стараясь закатить ежей с помощью фламинго в белые воротца, вкопанные в лужайку.

Мама оделась как кухарка Герцогини, водрузив на блестящие темные волосы высокий поварской колпак и повязав на талию белый фартук. Она прохаживалась между нами по заднему двору, время от времени выкрикивая: «Еще перца!» – и рассыпая всем на головы конфетти из гигантского шейкера, сделанного из пустой кофейной жестянки. В тот день ей исполнилось сорок два. Потом она говорила, что с нетерпением ждала, когда ей исполнится сорок. Она видела в этом новом десятилетии шанс отбросить прежние обиды и ожидания и начать более аутентичную главу жизни.

Моя память сохранила и отшлифовала день той вечеринки, сгладив острые углы. В тот день казалось возможным, что мамино лечение даст эффект. Она выглядела здоровой и сильной, стоя на черном настиле в белом колпаке и фартуке, обозревая результаты своих трудов. Она спланировала и осуществила мою именинную вечеринку так же, как управляла своими сложными лечебными процедурами и как делала все: скрупулезно, неустанно, в точных и мельчайших подробностях.

В другой раз они с отцом привлекли родственников и нарисовали ростовые изображения Дороти, Железного Дровосека, Страшилы и Трусливого Льва на огромных кусках картона, расставив их по дому для тематического праздника в честь Джейми по «Волшебнику страны Оз». Для него на вечеринку «Черепашки-ниндзя» изготовили и раздали всем участникам тканевые маски ниндзя, а отец в костюме Шредера разыграл сцену похищения нашей кузины Джесси. Для моей вечеринки «Под водой» мать много дней складывала косяк бумажных оригами-рыбок, чтобы они плавали сквозь водоросли из папиросной бумаги по потолку столовой. Среди всего ужаса маминой болезни праздники были той радостью, которую можно было ждать с нетерпением. Они стали походить на огромные деревенские фестивали. Друзья, родственники и соседи – все помогали воплотить эти зрелищные представления. В те недели, пока мать и отец готовили пышные зрелища, они казались счастливыми.

После каждого праздника родители не убирали украшения, и они накапливались, слой за слоем, пока дом не начал походить на музей детских фантазий. Больше десяти лет сцены из «Волшебника страны Оз» украшали стены. Рыбки продолжали плавать по потолку столовой. Огромные игральные карты стояли, прислоненные к перилам, точно пустые рыцарские доспехи, а почетный караул из ядрено-розовых фламинго, расставленных по передней прихожей, смотрел на нас выпученными глазами из-под утолщавшегося слоя пыли.

Родители, Питер и Кристина, встретились на вечеринке в Сан-Франциско в 1981 году и поженились два года спустя в том же городе. Он был бухгалтером-аудитором, она только окончила бизнес-школу. Отец за несколько лет до их знакомства уехал из Англии, но по-прежнему употреблял в речи типичные англицизмы. Он был красив, этакий гибрид Джеймса Дина и Хью Лори, с голубыми глазами и волосами оттенка клубничный блонд; и обе эти черты передал мне. Он всегда носил в кармане носовой платок и завязывал на нем узелки, чтобы напоминать себе о вещах, которые все равно забывал. Его полное имя было Питер Кингстон, однако моя мама называла его Питером Пэном.

Отец умел все превращать в игру. Самый маленький клочок поникшей травы перед церковью или банком был возможностью поиграть в «великого старого герцога Йорка» – мы маршировали строем вверх по холму, а потом так же строевым шагом спускались вниз. Он обожал сокращенные маршруты. Наш первый, бело-голубой дом стоял через улицу от начальной школы, которая каждый вечер запирала ограду детской площадки на замок. Отец взял кусачки по металлу, перекусил цепь, удерживавшую ворота, и повесил собственный замок рядом со школьным, чтобы его можно было открыть, когда нам хотелось там поиграть. Школа периодически заменяла цепь, и он покупал очередной новый замок. Несколько лет у меня был друг по имени Трэвис, чей дом стоял сразу за нашим. Отец выпилил прямоугольник из нашего заднего забора и приладил выпиленный кусок на петли с металлическим засовом. Потом пошел к дому Трэвиса и выпилил дыру и в его заборе. Проход, соединявший эти две дверцы, тянулся через небольшой промежуток между задними заборами соседей, густо заросший плющом и населенный пауками-волками. Время от времени отец проходился по этому переходу с мачете, срубая ползучие плети и расчищая для меня дорогу. Утром по выходным иногда покупал большой промасленный бумажный пакет маффинов и круассанов в местной пекарне, потом прятал его где-нибудь на старом сельском кладбище, которое располагалось в конце нашей улицы, пристраивая пакет на низко нависшей ветви дуба или под мраморной скамьей. Затем приводил нас с Джейми к воротам и указывал внутрь: «Идите и найдите свой завтрак!»

Отец предоставил маме быть ответственной за всю дисциплину – это роль, с которой она превосходно справлялась, хоть и терпеть ее не могла. Она вечно создавала какие-то правила, чтобы упорядочить ландшафт наших дней. Распечатывала маленькие меню на четвертушках листа и просила нас выбрать, что мы хотим на завтрак и обед с собой. Маленькие галочки, которые я ставила рядом с пунктами «изюм с орехами» и «котлетки из риса с тунцом», были контрактными соглашениями, обещаниями съесть эти блюда, поскольку я сама их попросила. Она делала нашу жизнь как можно более предсказуемой, стабилизируя все, до чего могла дотянуться. Время от времени пыталась поменяться местами с отцом и назначить его на роль блюстителя порядка.

– Давайте-ка все почистим зубы и наденем пижамы до того, как папочка придет домой, – говорила она, пока он проводил неторопливый вечерний обход окрестностей вместе с Типпи. – Он будет недоволен, если не ляжете в постель до его возвращения.

Иногда мы подыгрывали. При этом знали: на самом деле ему все равно, в какое время мы пойдем спать. Он был своего рода человеком-реквизитом в ее сольной кампании по наведению порядка в нашей жизни.

Не помню, когда родители начали спать в разных спальнях. Вот вроде бы еще вчера отец ночевал в самой большой комнате, сразу у лестницы на втором этаже, а вот он уже в соседней, гостевой спальне, где спал его отец, когда приезжал в гости из Англии. Когда я проснулась от дурного сна и побрела по коридору, чтобы забраться в родительскую постель, то обнаружила в ней только маму, так что там было сколько угодно места для меня, чтобы свернуться калачиком подле нее. Для меня данная перемена только это и значила – больше ничего. Я не связывала ее со ссорами, которые часто слышала по вечерам сквозь пол спальни.

Родители никогда не ссорились на втором этаже, но, видимо, не сознавали, что отзвуки конфликта могут просачиваться из кухни на второй этаж, проникая в пространство над ней. Иногда я притаивалась на лестнице или на диване под одеялом, чтобы слушать, как взлетают и затихают голоса. Я не запоминала ни одного слова, только кругообразные паттерны их споров, как одна тема перетекала в другую и сливалась с ней, пока все не начинало тонуть в трясине обиды. Я ни разу не видела, чтобы Джейми вышел из комнаты послушать эти разговоры. Казалось, он предпочитал отключаться от их голосов, уходить в книги, или в рисование, или в сон. Он всегда был тихоней.

– Джейми – ИН-троверт, а ты – ЭКС-траверт, – однажды объяснила мама, выделив эти слова голосом. – Вот почему он не всегда может играть, когда ты от него этого хочешь.

По сравнению с Джейми я была вечно буйная, шумная, требующая внимания. Гости нашего дома нет-нет да и спотыкались об экземпляр книги «Воспитание вашего энергичного ребенка», валявшийся на полу. Когда эти гости пытались покинуть наш дом, то обнаруживали, что я куда-то спрятала ключи от машины. Иногда я брала моток веревки и потихоньку привязывала гостей за ноги к ножкам стульев в столовой, пока они сидели за столом. Я терпеть не могла, когда кто-то выходил за дверь. И никогда до конца не верила, когда они говорили, что еще придут.

– Вот же ты подменыш, – пеняла мне мать, когда я содрогалась на полу после бурной истерики. – Наверняка фейри подменили моего человеческого малыша своим, когда я отвернулась. Ты должна была родиться в какой-нибудь большой итальянской семье, где все свободнее выражают свои чувства. А вместо этого тебе достались мы.

Она имела в виду, что наша семья, имевшая английские корни с обеих сторон, была до основания проникнута передававшимся из поколения в поколение дискомфортным отношением к бурным эмоциям. Чувства, особенно некрасивые, такие как гнев или разочарование, были вещами, которые следовало признать, а затем подчинить своей воле. Эмоции были ответственностью человека, который их ощущал, и ему стоило отправиться в свою комнату и пробыть там столько, сколько нужно, чтобы успокоиться, и лишь потом выйти. А слезы и споры, похоже, приберегались для темного времени суток, когда всем остальным полагалось спать.

В иные ночи, когда голоса родителей становились особенно громкими, я выбиралась из своего потайного укрытия и выходила прямо на их поле битвы. Встав между ними, я вопила, или плакала, или нарочно что-нибудь роняла – в общем, делала все, что могла, только бы отвлечь их внимание друг от друга и перевести на себя. Для них было безопаснее сердиться на меня, поскольку меня-то в конце концов точно простят.

По воскресеньям мы вчетвером проходили полтора квартала до дома бабушки Лиз, чтобы поесть блинчиков. Улица между нашими домами была обсажена деревьями гинкго, и малейший ветерок приводил их кроны в движение, заставляя трепетать миллионами крохотных зеленых вееров.

Мать моей матери была высокой жилистой женщиной чуть за семьдесят, с проблесками серебра в темных волосах, с голубем мира, вытатуированным на внутренней стороне запястья, и привычкой прищелкивать языком. Как и отец, она была англичанкой и до сих пор говорила с легким акцентом, хотя ей было всего восемнадцать, когда она познакомилась во время Второй мировой войны с моим дедушкой-американцем и вышла за него замуж. За десять лет они прижили четверых детей, из которых мама была последней. Как-то раз она рассказала, что, по ее мнению, ее родили, чтобы спасти брак родителей, и свою задачу она провалила. Те развелись, когда она была совсем крохой, и отец-политик уехал жить в Вашингтон. Там, на другом конце страны, снова женился и обзавелся еще тремя дочерями. Они с моей матерью никогда не были близки. Дед умер, когда мне было три года, и я его совершенно не помню.

В доме бабушки Лиз была красная парадная дверь, которой никто никогда не пользовался, и огромная пальма, которую медленно душил ползучий плющ, росший у фасада. В шкафу в прихожей она хранила стопки книжек с 3D-иллюстрациями, полные цветных изображений динозавров, морских созданий и галапагосских птиц, которые поднимались со страниц, когда их переворачивали. Крепко зажав одну из них, мы с Джейми боролись за возможность потянуть за картонный язычок, который заставлял приплясывать лапки голубоногих олушей или раскрутить колесико, раскрывавшее воротник веерной ящерицы.

Блинчики бабушки Лиз были не похожи ни на чьи другие, поскольку она добавляла в тесто обезжиренный йогурт (она произносила «йа-гУрт»). Она отрезала кусочек сливочного масла в сковороду и выливала на нее одну ложку жидкого теста, проверяя нагрев. Переворачивала блинчик, потом разрезала пополам, чтобы понять, пропекся ли. Пока она выливала на сковороду очередную порцию теста, мы с Джейми на пару съедали пробный блинчик, кисловатый от йогурта и пропитанный горячим маслом.

Бабушка Лиз была художницей и преподавала живопись в местном колледже. Ее второй муж Билл Квандт (отец дядюшки Кью) был фотографом, ему принадлежал маленький магазинчик стереосистем. После его смерти она вышла замуж в третий раз, однако в моих воспоминаниях тот муж остался только седой шевелюрой, мельком увиденной над спинкой кресла. К тому времени как я с ней познакомилась, бабушка Лиз занималась в основном офортами, и в студии показывала нам с Джейми, как вырезает рисунок или узор в воскообразном материале, называемом грунтом, которым была покрыта стальная пластина. Затем окунала пластину в кислоту, которая въедалась в оголенный металл, протравливая на поверхности рисунок. Далее покрывала пластину чернилами, и печатный пресс высокого давления переносил рисунок на бумагу. Пластину с однажды нанесенным рисунком можно было использовать для создания оттисков снова и снова.

С раннего возраста у Джейми проявились способности к рисованию. В отличие от меня, он, казалось, интуитивно понимал, как выводить линии на странице, чтобы собака была похожа на собаку, а дом – на дом. Пока они с Джейми делали зарисовки, бабушка Лиз позволяла мне трогать и брать в руки многочисленные красивые предметы, которые держала в крохотных отделениях старинного наборного ящика, висевшего на стене студии. Там были гладкие кусочки морского стекла и осколки неограненных полудрагоценных камней. Там были миниатюрные молочно-белые раковинки, идеальные в своей извивистой сложности, и потемневшие серебряные ключики, такие маленькие, что, казалось, должны были открывать дверцы домиков фей. Бабушка Лиз хранила их, только чтобы рассматривать и рисовать, но я была уверена: это вещицы, которыми гордился бы любой музей.

– Бабушка из нее куда лучше, чем мама, – с легкой завистью не раз говорила моя мать. – С нами она никогда так не общалась.

В те давние времена бабушке Лиз, работающей матери пятерых детей, действительно не хватало внимания на все и всех. Детство моей мамы было разделено между ремесленным, богемным миром бабушки Лиз и богатым консервативным миром отца, и в обоих привязанность и близость являлись дефицитным ресурсом. От бабушки Лиз мы с Джейми получали все то нежное внимание, которое не досталось маме, словно время одновременно и усилило, и смягчило ее любовь.

Осенью после празднования моего пятилетия, когда листья гинкго вдоль нашей улицы окрасились золотом и стали опадать, образуя шелковистые кучки, мама начала проводить в доме бабушки Лиз все свободное время. Неделю за неделей я видела ее, казалось, только в те моменты, когда она или была на полпути к дверям, или только-только вошла в дом, с развевающимися по ветру длинными волосами, с узорчатой керамической миской овсянки в руке. «На ходу» – так она это называла. Наши завтраки по воскресеньям прекратились, поскольку, как говорила мать, бабушка недостаточно хорошо себе чувствует, чтобы жарить блинчики. У нее тоже рак, объяснила нам мама, но не в груди и не в костях, а в легких.

Однажды утром в начале декабря мать усадила нас с Джейми для разговора.

– Вы знаете, что бабушка Лиз очень больна.

Мы кивнули.

– Так вот, этим утром мне позвонили и сообщили, что она угасает, и я поспешила к ней так быстро, как могла. Как раз когда я переступила порог, она испустила последний вздох и умерла.

Мама говорила просто и ясно, но на последнем слове голос дрогнул. Мы с Джейми молчали. Должно быть, я плакала, однако мне запомнилось лишь ощущение, будто мать говорит нам что-то очень-очень важное. У бабушки был рак, и она не выжила.

Потом мама спросила:

– Вы хотите ее увидеть?

Деревья гинкго стояли обнаженные, когда мы шли к дому бабушки Лиз. Их ветви крест-накрест расчерчивали туманное небо, точно сошедшие с одного из ее офортов. В воздухе витал чистый запах земли после дождя. На мне было лиловое шерстяное пальтишко с крупными фиолетовыми пуговицами по переду, я держала мать за руку, и три моих шага приходились на один ее. Джейми с отцом следовали за нами.

Мы прошли в парадную дверь бабушки Лиз, которой никто никогда не пользовался, мимо высокой пальмы, полузадушенной плющом, в заднюю часть дома. В непривычно тихой кухне стояла холодная плита. Гостиная выглядела так же, как и всегда, вся в осенних коричневых и жжено-оранжевых тонах, которые бабушка обожала. У одной стены стояла статуя антилопы, которую в любом другом декабре бабушка уже украсила бы бусами и мишурой.

Приближаясь к двери спальни, я все замедляла и замедляла шаг. Внутри меня копился страх. Мне никогда раньше не приходилось видеть мертвого человека. Сквозь дверной проем я видела людей, суетившихся и перемещавшихся туда-сюда, что-то поправляя и расставляя. Мало-помалу придвигаясь ближе, я мельком увидела угол бабушкиной кровати, а на нем край ткани. Я знала это платье – длинное, красочное, приятное на ощупь. Его привычность придала мне достаточно храбрости, чтобы войти.

Поначалу я нарочно затуманивала зрение, боясь прямо посмотреть на фигуру на кровати. Моя мать и Антуанетта уже одели ее тело в ту одежду, которая должна была быть на ней при кремации. В щель между полуприкрытыми веками я увидела, что они сложили ей руки на животе, и разглядела длинную нить серебряных бус, покоившуюся на груди. Она была такой неподвижной! Собрав всю решимость, я сделала шаг вперед, чтобы посмотреть ей в лицо. В расслабленных линиях рта было какое-то глубокое умиротворение. Казалось, она улыбалась.

Со своего места у изножья кровати я наблюдала, как мама подошла к безмолвной фигуре, протянула руку и коснулась того места, где раньше теплилась жизнь. Эта картина въелась в мое сознание, как кислота, и навеки осталась вытравленной в нем.

Впоследствии я узнала от тети и дядьев, которые сидели у постели, что в свои последние недели бабушка пыталась заключить сделку с Богом.

«Возьми мою жизнь, – эти слова стали ее молитвой. – Забери меня и дай жить моей дочери».

Мама была четвертой из пятерых детей бабушки Лиз. Брат Билл был старше нее на десять лет, следующей родилась Антуанетта, а потом Уорд. Он жил в двух часах к югу от нас, в центре духовных ретритов и семинаров под названием «Маунт Мадонна», основанном на принципах йоги. Как и Уорд, моя мама интересовалась духовностью, и наши книжные шкафы содержали множество томов по буддизму, юнгианской психологии, философии и учениям нью-эйдж.

Когда мне было шесть лет, Уорд познакомил ее с супружеской парой из Буркина-Фасо, которая приехала читать лекцию в «Маунт Мадонне». Собонфу и Малидома Соме были духовными учителями, лекторами и писателями, которые постоянно жили в Окленде. Они как раз опробовали новую модель семинаров, вдохновленную традициями деревни, где оба выросли как коренные члены племени дагара. Они называли группу людей, которые приезжали участвовать в этой рассчитанной на год программе, куда вошла и мама, «деревней».

В течение следующего года группа из примерно пятидесяти человек ежемесячно собиралась в большом конференц-зале в Мерритт-колледже, где стены были сплошными окнами с видами на холм и залив. Несколько раз мама ездила в Окленд (на дорогу уходил час) одна. Иногда мы ездили вместе, и тогда за рулем был отец. Когда я впервые вошла в конференц-зал, меня встретила высокая женщина с круглым открытым лицом, широкими скулами и заметной щербинкой между двумя передними зубами. Собонфу всегда носила длинные платья с яркими принтами, повязывала длинные, заплетенные в косички волосы отрезом ткани соответствующей расцветки. Ее смех напоминал этакий радостный вопль. Она разговаривала со мной так же, как с присутствовавшими взрослыми, словно не видела между нами никакой разницы.

В деревне, где она родилась, ритуалам придавали большое значение, говорила Собонфу. Были частные и общественные; для празднования и для скорби; ежедневные, ежемесячные и ежегодные. Так люди осмысливали события своей жизни – и свидетельствовали жизни других. Они с Малидомой считали, что причина многих недугов западного общества – утрата ритуалов в жизни. «Деревня» была задумана как вместилище ритуала, импровизированное сообщество, целью которого было хранить общий опыт.

Все, что нужно для ритуала, говорила Собонфу, – выделить священное место и построить святилище. Чтобы создать его, заинтересованные люди должны задать намерение, договориться об общей цели. Они могут отграничить физическое пространство кру́гом из листьев, камней или золы. Чтобы построить святилище, нужны значимые предметы. Это могут быть фотографии, свечи, бусы, емкость с водой. Существуют пять первичных элементов, пять стихий, говорила Собонфу: вода, огонь, земля, природа и минерал. В зависимости от назначения ритуала определенный цвет или предмет может символизировать одну или несколько стихий. Они с Малидомой верили, что каждый человек связан с одной первичной стихией, определяемой годом его рождения. Моя мать была огнем – стихией снов, ви́дения и силы. Джейми был землей – стихией дома, заземленности, стабильности. Мой отец и я были минералом – стихией историй, памяти.

Встречи в конференц-зале длились часами, и когда мы с Джейми уставали и начинали вертеться, отец брал нас на прогулку по ближним холмам. Казалось, во время прогулок небо всегда было пасмурным, ветер гнал облака над нашими головами.

После первой такой встречи я спросила маму, у всех ли людей в «деревне» рак, как у нее. Она ответила: «Нет, все пришли туда по разным причинам». Особенно мама сдружилась с Джеем, героиновым наркоманом «в завязке», который ездил на «харлее» и всегда пах мятой и табачным дымом. Он часто оставался ночевать у нас на диване в гостиной, и по утрам я, спустившись со второго этажа, обнаруживала там его длинную, сонную фигуру с торчавшими с концов дивана конечностями. Поначалу я побаивалась его огромного тела и низкого голоса, но, когда он усаживал меня к себе на колени, в его сильных руках я чувствовала себя так, будто надежно пристегнута к креслу на аттракционе в парке развлечений.

Между ежемесячными общими встречами члены «деревни» собирались небольшими группами дома друг у друга. Собираясь в нашем, они всегда жгли шалфей, и этот запах стал ассоциироваться у меня с их присутствием. Я всегда была рада видеть Собонфу, и она, заметив, что я мнусь поблизости, всегда освобождала для меня место в их круге. Часто мне не хватало терпения просидеть больше нескольких минут, однако она неизменно привечала меня. Детей, говорила она, ни в коем случае нельзя исключать из ритуала. Собонфу помогла маме соорудить святилище перед камином возле кухни. Они поставили длинный деревянный складной стол и покрыли его тканью. Красной – в честь огня. На столе расположили фотографии моих бабушек, дедушек, прабабушек и прадедушек, а также предметы, символизировавшие пять стихий. Впоследствии мать помогла нам с Джейми создать похожие святилища, только поменьше, в наших спальнях.

Собонфу говорила мне, что эти фотографии символизируют всех моих предков. Я могла набираться мудрости от этих людей, даже если никогда с ними не встречалась, поскольку они вступили в великое сообщество ду́хов. Я смотрела на фотографии, вглядываясь поочередно в каждую пару пиксельных глаз. Дольше всех смотрела на фотографию бабушки Лиз, мечтая, чтобы она рассказала мне, где находится сейчас и каково ей там. Все эти люди, думала я, знают, каково это – умирать. Со временем фотографии стали в моем духовном понимании чем-то близким к божествам, своего рода пантеоном предков, богами и богинями моего прошлого.

Мамин год в «деревне» пришел к кульминации в виде самого важного ритуала из всех: инициации. Собонфу объясняла, что она состоит из трех частей. Во-первых, путь: неинициированный член сообщества должен отринуть комфорт и безопасность дома и семьи, отважившись шагнуть в неведомое. Во-вторых, драма: он должен пройти какое-то физическое или эмоциональное испытание, имеющее целью проверить характер, решимость. В-третьих, возвращение домой: инициированный возвращался в общину, и его, изменившегося, привечали дома.

– Что придется делать маме? – спросила я Собонфу. И представила, как она тащит на спине гигантский валун.

– У разных людей инициация может быть разной, – ответила та. – Твоя мать проходит собственную инициацию. Ее болезнь. Вся ваша семья через нее проходит.

Из-за этого мама не участвовала в ритуале, когда другие члены «деревни» закапывались в землю по шею и часами оставались в таком положении.

Годы спустя, листая страницы черного альбома, я наткнулась на фотографию небольшой кучки предметов: крохотных раковин, керамических бусин, металлических ключей. Они напомнили маленькие сокровища, которые бабушка Лиз держала в отделениях наборного ящика на стене своей художественной студии. Я вытащила картонный сундучок и стала перебирать его содержимое, пока не нашла почти на самом дне маленькую, никак не помеченную коробочку, внутри которой что-то перекатывалось и гремело. Под фотографией в альбоме мама написала:

Мой дорогой друг Джей носил все эти маленькие сокровища в маленькой ладанке на шее все время ритуала инициации в «деревне». Поскольку я не могла участвовать, Джей делал все необходимое вдвойне – один раз за себя, другой за меня. В том числе лежал, закопанный, четыре часа. Эти вещицы были в земле вместе с ним.

Некоторые из этих предметов предназначены тебе, другие – Джейми. Используйте их для ваших святилищ. Они – носители мощной энергии, духа и любви. Храните их в тайне и безопасности. Люблю тебя, милая моя девочка.

Твоя мама

Я ощутила укол вины. Прошли годы с тех пор, как я разобрала святилище в своей комнате. Я не знала, как объяснить его присутствие друзьям, приходившим в гости. В то время я была подростком, и воспоминания о Собонфу, Джее и «деревне» начали тускнеть от времени и «отсутствия употребления». Эти собрания казались такими далекими от текущей жизни с ее экзаменами по геометрии, влюбленностями и друзьями, будто приснились.

Как ни странно, на том свертке не было никаких пометок, так что осталось неясным, когда, по мысли матери, я должна была открыть его и найти эти вещицы. Вертя в пальцах крохотные памятки прошлого, я ощутила прилив благодарности за предоставленное ими доказательство, что мои воспоминания о «деревне» не были придуманными. К тому времени большая часть моей жизни до смерти матери стала казаться сказкой, давно утраченным фантазийным миром мифов и магии. Но, подумала я, перекатывая в пальцах маленькую бусинку, эти годы были реальными, такими же, как вещи в моей руке.

Я не помню, зачем мы решили той зимой переставить мою кровать. То ли хотели прикинуть, как она будет смотреться у окна, то ли нам понадобилась одна из многочисленных вещей, которые постоянно заваливались между ней и стеной: книги, носки, пластиковые шпаги, волшебные палочки… Но когда мама ухватила ее под изножье и приподняла, звук, раздавшийся откуда-то из глубины ее тела, походил на пистолетный выстрел.

Крак!

Мелькнула доля секунды, пропущенный удар сердца между этим звуком и моментом, когда она упала. Мне было шесть лет, и я не знала, что делать, поэтому застыла в дверном проеме как вкопанная. Потом мать закричала.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то издавал подобные звуки. Впечатление было такое, будто ее жгли заживо. Я продолжала стоять на месте, парализованная. Я боялась прикоснуться к ней, но слышать звук, который она издавала, было нестерпимо, как и видеть ее, извивающуюся на полу.

Постепенно сплошные крики разбавились прерывистым дыханием, и вот она уже смогла пустить поверх него пару произнесенных шепотом слов:

– Приведи… папу.

Это указание сбросило с меня оцепенение, и я побежала. Встретила на лестнице бегущего вверх отца и указала на дверь своей спальни. Он промчался мимо меня: та же паника, которая заставила меня застыть соляным столбом, подтолкнула его к быстрым, решительным действиям.

Вернувшись на порог комнаты, я смотрела, как он наклонился над матерью, касаясь ее тела мягкими, испытующими движениями. Он заговорил тихим успокаивающим голосом, задавая вопросы, заставляя ее дышать. Сквозь пелену ужаса я отметила странную, внезапную нежность между ними, такую интимную, как если бы застукала их за поцелуем. Мама всегда была такой сильной, такой великолепной. Трудно было представить, что она может в чем-то нуждаться или принимать такую мягкость. А теперь она плакала на ковре, и отец гладил ее по волосам. Через пару минут он начал поднимать маму на ноги. На это ушло много времени. Каждый крохотный миг заставлял ее резко втягивать в себя воздух или скулить. Наконец, она встала, тяжело привалившись к отцовскому плечу. Я стояла в стороне, пока он поддерживал ее, помогая преодолевать один мучительный дюйм за другим – по геометрическому узору моего ковра и дальше, сквозь дверной проем спальни.

После этого мать промучилась несколько недель, испытывая то усиливавшуюся, то затихавшую боль. Не знаю, встречалась ли она в это время с врачом, но, полагаю, распоряжения доктора Гонсалеса могли этого не допустить. Мать терпеть не могла лежать пластом, поэтому отец арендовал больничную койку-трансформер и поставил ее в комнате рядом с кухней, чтобы она не была заперта в одиночестве на втором этаже. В те недели я проводила вторую половину дня, сидя по-турецки у ее ног, наслаждаясь новизной явления – кровать посреди дома! В те дни, когда боль была терпимой, мы слушали «Бессмертного Хэнка Уильямса» на кассете, и она учила меня шить. Я научилась изготавливать подушечку для булавок, сложив вместе два квадратика ткани и ведя простой прямой шов по краю, оставляя в самом конце отверстие около дюйма в ширину. Потом вывернула получившийся мешочек наизнанку, набила белым наполнителем из полиэстера, положила внутрь пару веточек сушеной лаванды и зашила отверстие. В уголке неровным петельным швом вышила инициалы Г. К. – первые буквы своих имени и фамилии, а также наших с мамой имен, Гвенни и Кристина.

Однажды поздней ночью я проснулась от воя сирен и бело-голубых огней машины неотложной помощи, которые плясали по стенам моей спальни. Я подошла к окну и увидела, как два санитара достают носилки из задних дверец машины. Я видела машину «неотложки» только в кино и вдруг подумала, что носилки означают, что мама умерла. Мне было слишком страшно открыть дверь, поэтому я осталась дрожать в своей темной спальне. Шум шагов и голоса долетали до меня из коридора нижнего этажа. Показалось, что я услышала голос Собонфу, низкий и встревоженный. Пару минут – или часов – спустя я увидела в окно, как те же двое санитаров погрузили тело матери в машину и увезли прочь.

Впоследствии я узнала, что Собонфу тем вечером была в нашем доме вместе с другими членами «деревни», проводя ритуалы, чтобы помочь маме справиться с болью. Однако с этой болью справиться было невозможно, и, наконец, ее мучения стали настолько сильны, что кто-то позвонил в 911. Санитары, приехав, хотели уложить мать на носилки, но та сказала, что любое давление на спину невыносимо, и они долго искали способ перенести ее.

В больнице рентгеновские снимки показали компрессионный перелом. В какой-то момент после того, как она упала в моей комнате и неподвижно лежала на койке на первом этаже, ее позвоночник попросту сломался. Хирурги сумели стабилизировать место перелома металлическими заклепками, но один отросток, однако, всегда торчал в сторону, явственно выпирая под кожей. Перелом со временем зажил, но сделанные в больнице снимки, первые за эти несколько лет, показали его фундаментальную причину. Рак распространился в кости.

Родители рассказали нам об этом к концу весны. К тому времени мать уже сидела, нося поверх одежды громоздкий корсет для поддержки спины. После ужина мы вчетвером собрались в официальной передней гостиной, где обычно праздновали Рождество или устраивали званые ужины. Стены были окрашены в глубокий, бархатный красный цвет, два кожаных дивана были красными, и в ковре на полу тоже были красные нити. Обычно вся эта краснота делала комнату уютной, но в тот вечер казалась резкой, как тревожный сигнал. Мать и отец сели на один диван, а мы с Джейми на другой. За большими окнами было темно, на дубовом кофейном столике между нами стояла большая керамическая миска с водой и четырьмя красными плавающими свечами. Четыре свечи, поняла я, для четырех членов нашей семьи. И в продуманной композиции момента чуяла опасность.

Говорить начала мама. Я перебила:

– Зачем куры перебежали дорогу?

Она непонимающе уставилась на меня.

– Чтобы попасть на другую сторону!

– Ладно, Дженни, давай, угомонись.

Но я не могла. Я выдала еще одну шутку. Я изображала смешные голоса. Я вскочила, чтобы пересесть на колени к папе. Я перепробовала все известные мне способы, только бы не дать ей произнести слова, приближение которых чувствовала. Если я их не услышу, то они не будут, не смогут быть правдой. Наконец мать пригвоздила меня взглядом к дивану.

Она сказала, что умирает. Она не использовала слова вроде «метастатический» или «терминальная», но сказала, что рак разросся и распространился, что она не выздоровеет и врачи надеются лишь дать ей еще некоторое время. Она сказала, что продолжает искать новые виды лечения, что не сдалась и не сдастся никогда. Она хочет провести с нами столько времени, сколько ей смогут дать. Хочет остаться с нами больше всего на свете. При агрессивном лечении, сказала она, возможно, у нее будет год.

Это слово ударило в мое сердце, как в гонг. Год. Двенадцать месяцев. Пятьдесят две недели. Триста шестьдесят пять с четвертью суток. Достаточно времени, чтобы окончить один класс школы или посадить луковицы и увидеть, как они зацветут. За год можно отрастить волосы на шесть дюймов, выучить новый язык, зарастить сломанную конечность. Мне только исполнилось семь, и до этого момента казалось, что год – это долго. Я была потрясена, обнаружив, что год – это вообще ничто. Я посмотрела на четыре свечи на столике между нами.

Одна из них должна сгореть быстрее, подумала я.

Пока мать говорила, Джейми сидел совершенно неподвижно и молча. Он сидел, вжавшись в свой угол красного дивана, опустив веки, словно вот-вот уснет. У него, понимаю я теперь, был собственный метод попытаться не слышать того, о чем нам говорила мама. Пока она продолжала говорить, его ровное дыхание постепенно сменилось дрожащим, потом он начал судорожно хватать воздух, когда слезы полились по веснушчатым щекам. Я видела брата плачущим, только когда он падал и ушибался. К тому времени как все мы пошли наверх надевать пижамы, и я, и он обрыдались до изнеможения.

Доктор Гонсалес отказался считать мою мать своей пациенткой, когда ее рак распространился. Он заявил, что она недостаточно точно следовала протоколу, а то, что в больнице ей сделали рентген, было нарушением соглашения. Он оборвал все связи и предоставил ей самой разбираться, что делать дальше.

Я ни разу не слышала, чтобы мама говорила о том, что́ чувствовала, когда человек, которому она доверилась, бросил ее. Когда я пытаюсь поставить себя на ее место, то ощущаю такой всепоглощающий гнев и чувство предательства, что это пугает меня саму. Хочется встретиться с этим человеком лицом к лицу и заставить его понять, что никто на свете не мог быть более преданным той задаче, которую доктор Гонсалес поставил, чем моя мать. Она была создана для битвы такого рода. Ее требовательная, строгая, бескомпромиссная натура делала ее идеально подходящей для выполнения такой строгой программы. Полагаю, отчасти именно поэтому она изначально привлекла мать – позволяла ей чувствовать себя ответственной. Мама верила: если сделать все идеально, если отвечать высочайшим возможным стандартам, можно выжить.

Возможно, мать верила, что сама виновата в неуспехе лечения. Я представляю, как она мысленно перебирала последние три года, снова и снова. Может, не приняла вовремя таблетку? Забыла про клизму? Съела кусочек запрещенного мяса или выпила бокал вина? Через год или два после начала программы лечения по Гонсалесу она обнаружила, что специальная система фильтрации воды, которую по ее заказу установили в нашем доме, оказалась бракованной, и вода, которую она пила, была просто обычной водопроводной, возможно, даже менее чистой из-за неисправного оборудования. Когда мать это выяснила, она была в ярости и отчаянии. Она опасалась, что одна-единственная ошибка может пустить по ветру все старания. Может, продолжала винить в случившемся нечистую воду. Может, винить бездушный механизм было легче – не так ужасающе.

Много лет спустя я искала информацию по доктору Николасу Гонсалесу и узнала, что в те же годы, когда он работал с моей мамой, медицинский совет штата Нью-Йорк объявил ему официальный выговор за отход от принятых практик и назначил два года испытательного срока. Через пару лет предпринятое масштабное клиническое исследование не смогло найти никаких доказательств эффективности его методов лечения. Я также поговорила с онкологом, который лечил маму сразу после доктора Гонсалеса.

– Когда мы познакомились, – рассказывал доктор Ричардсон, – это была очень яркая, молодая, умная женщина, проделывавшая для лечения рака все эти странные вещи. Эти методы лечения были болезненными, потенциально вредными и очень дорогостоящими. Я не против альтернативной медицины и думаю, ваша мать именно поэтому захотела со мной работать, ведь я не морщил нос. Я согласился быть одной из спиц в колесе ее лечения. Но некоторые вещи, которые он заставлял ее делать, являлись опасными.

Я спросила, почему, как ему кажется, после всех основательных исследований мама выбрала тот путь.

– Умных людей, таких как она, тянет к подобным вещам, – объяснил он. – Людей, не следующих правилам, которые идут на риск. Они привыкли нарушать традиции. Это делает их успешными – но и уязвимыми.

Это было мне понятно, однако при мысли о последствиях ее решения – отвернуться от традиционного лечения в пользу чего-то нового и неопробованного – у меня темнело в глазах от душевной боли. Я хотела вернуться назад в прошлое, вырваться из мерцающей временной аномалии, как кто-то из героев «Звездного пути», и умолять маму принять другое решение. Я не знаю, спасло бы ее радиологическое и химиотерапевтическое лечение на ранних стадиях, но они могли дать шанс. А это, в конечном счете, все, о чем она просила, – шанс побороться за свою жизнь.

Кабинет детского психолога не был похож ни на один из врачебных кабинетов, которые я видела прежде. В нем была маленькая кухонька с холодильником, плитой, столом и двумя стульями, стоявшими на покрытом линолеумом полу. За кухонькой располагалась комната с ковром, полная книжек, игр, игрушек; в ней была даже миниатюрная песочница, установленная на пару шлакоблоков. Терапевт, которая велела мне называть ее Джуди, была высокой женщиной лет сорока с небольшим, с кудрявыми каштановыми волосами, носом, напоминавшим клюв, и карими глазами в приятных морщинках. Я оглянулась на мать, проходя в открытую дверь. Она сидела и читала в комнате ожидания, где ровно урчала машина белого шума. Корсет, который она продолжала носить, придавал ее телу под свободным зеленым хлопковым платьем странно квадратный вид. Она обещала быть там все время, пока я буду на приеме, и мне все равно потребовалось все мужество, чтобы выпустить ее из поля зрения.

Во время первого сеанса Джуди не задала мне никаких вопросов о матери или ее болезни. Она наблюдала, как я играю с маленькой песочницей, роя траншеи и туннели и наполняя их пластиковыми фигурками животных и диснеевских принцесс. Время от времени спрашивала, что я делаю и кто эти люди, населяющие мой маленький мирок. Я трудилась не покладая рук и едва удостаивала взглядом женщину, наблюдавшую за мной.

– Как все прошло? – спросила мать, когда мы возвращались к машине. Перед домом стояла огромная плакучая ива, свесив длинные щупальца на улицу.

Я пожала плечами. У меня не было слов для описания торжественного ощущения внутри той комнаты, полной игрушек. Мне предстояло время от времени возвращаться туда в течение шестнадцати лет.

Через пару недель после первого сеанса к нам домой пришла женщина из хосписа, и мы с ней сели на диваны в нашей красной гостиной. Я не знаю, где был в тот день Джейми, но женщина ясно дала понять, что приехала специально встретиться со мной. Она принесла закрепленный на толстом деревянном стержне длинный рулон ткани, который был весь обшит маленькими кармашками. На кофейном столике между нами она выложила с дюжину маленьких мягких подушечек, совсем как та, которую я шила вместе с матерью, когда та лежала в постели. Вместо инициалов на этих подушечках были вышиты слова. Печаль, счастье, страх и усталость. Женщина попросила меня выбрать все слова, которые описывали мои чувства, когда я думала о маминой болезни, и вложить их в кармашки.

– Как насчет этой? – спросила она, когда я закончила, указывая на слово «гнев». Я не стала брать ее со стола.

А в ответ лишь молча пожала плечами.

– Ты знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы ощущать гнев, – сказала женщина.

Я кивнула.

– Может, самую чуточку гнева? – продолжала уговаривать она.

Стремясь угодить, я взяла подушечку в руки.

Я не вполне понимала, почему эта женщина так уверена, что мне следует гневаться из-за того, что мама больна. Я не помнила времени, когда она не была больна. Гневаться на это было бы все равно что злиться на земное притяжение.

Я злилась на свою мать. Она не позволяла мне есть все сладости, какие я хотела, и совсем не разрешала ничего сладкого после пяти вечера.

– Нам придется соскребать тебя с потолка шпателем, – говорила она, когда я выпрашивала очередное печенье.

Она часто теряла со мной терпение, обычно потому, что я не оставляла ее в покое, когда она разговаривала по телефону. Мама приказывала мне удалиться в комнату, где я вопила и швырялась в дверь разными предметами, полагая, что тем самым преподам матери урок, все равно не дав нормально поговорить. Тогда она врывалась в мою дверь с обжигающим взглядом. В эти моменты она была такой устрашающей, что я буквально падала на пол, подавая сигнал о капитуляции.

Мать всегда принимала сторону Джейми, когда мы ссорились, поскольку он умел провоцировать так, что никто этого не замечал, а у меня был один режим реагирования – ядерный. Особенную ярость я испытывала, когда она подражала моему нытью.

– Ты бы себя слышала! – в сердцах взрывалась она. – Я начну носить с собой магнитофон, чтобы демонстрировать тебе это!

Но даже на пике злости я знала: нам положено устраивать эти ссоры. Мы имели на них право, и они были драгоценны. За каждой ссорой, за каждым соревнованием «кто громче» нависали тени всех других конфликтов, которых у нас никогда не будет. Мама никогда не станет указывать мне, в какой одежде я не должна ходить на свидание, никогда не станет неодобрительно коситься на моего парня, мой выбор колледжа, места работы или стиля воспитания детей. Она никогда не отпустит пассивно-агрессивные комментарии по поводу того, как я вожу машину или в какой цвет решила покрасить комнату. Мне никогда не придется игнорировать ее советы насчет экоподгузников многоразового использования, а ей – мои взгляды на политику.

Так что, возможно, это еще одна причина, по которой я оставила ту маленькую подушечку на столе: гнев стал ресурсом, на который я была бедна. Я не могла объяснить этой доброй женщине с мягким голосом, что хочу еще так много лет гневаться на мать. Так много лет сидеть рядом с ней и вышивать наши инициалы на тысяче крохотных, бесполезных подушечек для булавок.

В конце весны мы с Джейми вступили в открытую при хосписе группу поддержки для детей смертельно больных пациентов. Мы приезжали к низкому серому зданию вместе, но потом нас разводили по разным комнатам соответственно возрасту. Мою группу вели две женщины средних лет с темными кудрявыми волосами. Мы усаживались за длинный стол в белой комнате. Я терпеть не могла ходить туда, но после всегда чувствовала себя лучше. Я никогда прежде не проводила время с другими детьми, чьи родители болели, и было одновременно странно и утешительно понимать: моя семья не уникальна, другие тоже как-то живут своей жизнью под непрестанное тиканье часов.

Воспоминания о той белой комнате стерлись, словно засвеченный снимок. Помню много раскрасок и цилиндрические пеналы, полные затупившихся карандашей. Еще помню смех. Та комната не всегда была юдолью печали. Совсем наоборот, одна стала одним из немногих мест, где суровая реальность маминой болезни интегрировалась с юмором и игрой. Женщины, которые вели группу, похоже, понимали, что дети не могут печалиться постоянно. Печаль приходит вспышками, а потом разум ищет, на что отвлечься. В той комнате было допустимо даже шутить о болезни и смерти. Как и многие поколения девочек до меня, я часто скакала по тротуарам, прыгая с одного бетонного квадрата на другой и распевая: «На черту не наступай, спину маме не сломай». В окружении детей из группы поддержки я могла рассказать о своей тайной, виновато звучавшей последней строчке: «Упс! Слишком поздно!»

В группе нас было около двенадцати человек, но единственными, чьи лица вспоминаются сколько-нибудь подробно, – брат и сестра, близнецы. Я помню Карлу и Хосе, потому что они покинули группу всего через пару недель после того, как туда пришла я. Однажды днем одна из кудрявых темноволосых женщин объявила:

– Сегодня последний сеанс Карлы и Хосе.

Мы все переглянулись, задаваясь безмолвным вопросом, уж не выздоровел ли чудесным образом их отец. Конечно же, именно этого тайно желал каждый для своего родителя, хотя мы редко говорили об этом желании вслух, поскольку целью занятий группы было принятие и признание, что это никогда не случится.

– Карла и Хосе на следующей неделе переходят в другую группу, – объяснила женщина.

Мы сразу же опустили глаза. Все знали об этой другой группе – той, что для детей, чьи родители умерли. Никто не решался заговорить.

– Они согласились прийти на последнюю встречу, чтобы рассказать нам о своем опыте, – продолжала она, – и это, как мне кажется, проявление удивительной храбрости и великодушия с их стороны.

Мы продолжали молчать.

– В общем, вчера, – медленно начала Карла, – мы поехали в больницу, чтобы попрощаться.

Их отец неделю пролежал в реанимации без сознания, с поочередно отказывавшими органами. Они рассказали, как обнимали его, как плакала мама, как они надеялись, что он каким-то образом сможет услышать, как они говорят, что любят его. Как они вышли из палаты до того, как врачи отключили механизмы, наполнявшие воздухом его легкие, а сердце – кровью. Никто, рассказывая, не плакал. Как мне показалось, они даже не выглядели печальными. Просто очень-очень усталыми. До конца сеанса все мы поглядывали на них со смесью жалости и благоговения. Они совершили путешествие в то место, куда направлялись все мы, и увидели на другой стороне невозможное.

После пары месяцев встреч руководители группы объявили, что подготовили для нас сюрприз. Они дали задание каждому написать своему больному родителю тайное послание на листке бумаги. Потом повели нас из белой комнаты, из стеклянных входных дверей здания на коротко стриженную лужайку снаружи. Там нас ждал мужчина с рядом вентилируемых ящиков, составленных по два и полных таинственного шелеста и шуршания. Мы выстроились рядом, и мужчина собрал у нас листки. Затем открыл сетчатую дверцу и осторожно вынул из ящика серого голубя. Объяснил, что это почтовые голуби, приученные носить сообщения. Когда подошла моя очередь, он вложил мое послание в маленькую пластиковую трубочку, закрепленную вокруг ножки голубя с белыми мазками на крыльях. Потом вручил птицу мне, показав, как держать, чтобы крылья оставались собранными под моими пальцами, и я ощутила под ладонью крохотное бьющееся сердечко. Я сделала шаг вперед, в сторону от этого мужчины, других детей и других птиц, потом еще шаг и еще, пока мы не остались вдвоем, только я и мой голубь. Я мысленно повторила написанное на клочке бумаги, потом подбросила маленькое теплое, трепещущее создание в воздух. Обеими руками, как подбрасывают горсть конфетти. Где-то рядом послышался щелчок фотоаппарата, когда кто-то сделал снимок. Сейчас, много лет спустя, я смотрю на него и вижу символизм освобождения. Я вижу, что он задуман как образ человека, который что-то отпускает.

Однако на том клочке бумаги вместо письма матери я написала пожелание. То же, которое наговаривала на каждую выпавшую ресничку, на каждую задутую свечку в день рождения, на каждый мост, туннель и одуванчик с тех пор, как узнала тайный смысл предрассудков. В этом пожелании было четырнадцать слов:

Я желаю, чтобы моя мама жила, и выздоровела, и больше никогда не болела раком.

Тем летом, когда спина матери зажила, она заложила несколько высоких грядок вдоль заднего забора на нашем участке, и мы стали пытаться вырастить овощи. Мы с Джейми сажали рядами морковь, салат и зеленый лук. У забора из древесины секвойи соорудили небольшую шпалеру из сетки, чтобы растить фасоль. Мы сходили в питомник Кинга за мешками плодородной почвы и прозрачными пластиковыми контейнерами объемом в полпинты, где продавались божьи коровки, чтобы не заводилась тля. В питомнике жил большой синий попугай, который, вместо того чтобы повторять то, что ему говорили, мотал головой из стороны в сторону и пронзительно вопил «Не-ет!», когда к нему обращались. Его деревянная жердочка была снабжена маленьким предупреждающим знаком для покупателей: мол, осторожно, птица кусается. Я выпросила разрешение нести божьих коровок домой, чтобы смотреть по дороге на их глянцевые красные спинки, крохотные черные паутинки ножек, на то, как они роились и переливались внутри, точно запертая ртуть.

Зайдя за границу нашего забора, я сняла крышку и стала горстями вынимать крохотных созданий, распределяя их по участку. Я сажала их на кудрявые листья салата, на розы и незабудки, на пиретрум, которым, как мне рассказывала мать, некогда заглушали боль и лечили лихорадки. Когда мне было четыре-пять лет, я играла, собирая цветы и листья в нашем саду, потом толкла их пестиком в ступке, которую нашла в кухне рядом со специями. К этой кашице добавляла капли воды и щепотки почвы, чтобы получить «эликсиры», которые хранила в маленьких бутылочках из цветного стекла. Иногда приносила маме очередной «эликсир», прося выпить его, в надежде, что он поможет ей выздороветь. И она притворялась, что делает глоток, а потом морщила нос, показывая, что у него ужасный вкус. Это меня успокаивало, поскольку настоящие лекарства всегда были невкусными. Выпустив на свободу последнюю копошившуюся рубиново-красную горсть, я понадеялась, что то, что я слышала о божьих коровках, правда и они приносят удачу.

Мы начали готовить собственный вонючий компост под зеленым брезентом в темном уголке сада. Мы не выбрасывали кухонные отходы и смешивали их с листьями и скошенной травой, вороша рассыпчатую мульчу садовыми вилами, обнажая дождевых червей. Прохладными утрами, когда мы руками копались в земле, мама разговаривала с нами о разложении, о том, как смерть одного растения дает жизнь другому. Она рассказывала об отце дядюшки Кью, Поппи Билле, которого обожала как отца и который умер, когда ей было тринадцать. Она рассказывала, как до сих пор свежи и ярки ее воспоминания о нем. Как может закрыть глаза и увидеть, как он делает длинную затяжку сигаретой «Кент» и выдувает в воздух ряд идеальных колечек.

Место, выбранное для грядок, затеняли высокие дубы, и выдернутые из земли морковки были тощими. Листового салата, пожалуй, хватило бы на одну порцию салата (который, я уверена, не стали бы есть ни я, ни Джейми). Вот фасоль, кажется, чувствовала себя неплохо. Теперь я понимаю, что урожай овощей не был главной целью.

Осенью я пошла во второй класс, а мама начала забираться ко мне в кровать по утрам перед школой. Едва выныривая из сна, я ощущала обнимавшие меня руки и сонно подвигалась в сторонку, чтобы освободить для нее место на кровати. Она говорила, что хочет, чтобы я запомнила, как она пахла и какой была на ощупь ее кожа. Она хотела напитать меня этой тихой любовью.

– Я боюсь, что забуду тебя, – призналась я однажды, когда мы вместе лежали в постели, глядя в потолок. Я чувствовала, что начинаю забывать бабушку Лиз, которая к тому времени два года как умерла. – Мне хотелось бы, чтобы у меня был фильм, где ты говоришь со мной, чтобы я могла смотреть его, когда захочу.

Той же осенью она начала первые циклы химиотерапии. Даже по сравнению с годами лечения по протоколу Гонсалеса химиотерапия давалась ей тяжело. В иные дни маме не хватало энергии, чтобы просто поднять голову. Неделями в каждом помещении нашего дома требовалось ставить где-нибудь в укромном месте по маленькой миске в форме розовой фасолины.

– Почему у них такая форма? – спросила я Джейми.

– Чтобы их можно было держать под подбородком, – объяснил он. – А еще вся рвота может стекать в края, чтобы посередине оставалось место для новой порции. Это высокие технологии, если уж так подумать.

В комнате ожидания онкологического отделения я не могла не сравнивать маму с другими пациентами, теми, что были худыми и лысыми. Эти люди больны по-настоящему, думала я. Не как моя мама. Больница пахла лизолом и хлоркой, и долгое время я считала запах дезинфектантов запахом болезни. После было еще много больниц, и все они путаются у меня в сознании: одни и те же запахи, одни и те же огни, одни и те же извилистые белые коридоры, ведущие в никуда. Ни одна не выделялась чем-то запоминающимся. Ни от одной не возникало ощущения реальности.

На неделе после Дня благодарения мать стала убирать многочисленные стопки бумаги, прежде загромождавшие обеденный стол, и день или два его деревянный овал проявлялся из-под них, как позабытое лицо. Потом на его пустую поверхность она поставила два сундучка, один из плетеных прутьев, другой из ламинированного картона. Потом появились коробки.

Коробок было много: маленькие картонные параллелепипеды, разрисованные морскими раковинами, и восьмиугольные жестянки, покрытые изображениями цветочных фей работы Сесиль Мэри Баркер. Были бархатные шкатулки-ракушки и крохотные контейнеры вроде тех, в которые мы складывали выпавшие молочные зубы. Была деревянная шкатулка побольше, с металлическими уголками, оклеенная японской бумагой, и тонкий цилиндр, который напоминал обрубок березовой ветки, пока не вытащишь потайной язычок. Была шкатулка, похожая на трех составленных друг на друга черепах, вырезанная из чего-то вроде кости, и плоский коричневый кожаный футляр, который открывался, если знаешь, куда нажать. Это нашествие коробок заставляло меня нервничать. Я одновременно и знала, для чего они, и не знала. Уверена, мама объяснила, но я не позволяла этой информации проникнуть в меня. Эти коробки, шкатулки, футляры относились к будущему, о котором я была не готова думать.

Иногда она садилась во главе стола, иногда к одной из его длинных сторон, перемещаясь по мере того, как завершала одну таинственную задачу и начинала другую. В иные дни часами сортировала и раскладывала предметы по этим коробкам, что-то писала на маленьких белых листочках для заметок и нанизывала их на ленточки. Как некогда корпела над результатами клинических исследований, так теперь склоняла темноволосую голову над яркими маленькими свертками, завязывая бантик за бантиком. Иногда Типпи сидела подле нее, настороженно подняв умную черно-белую голову, словно со стола мог упасть кусочек, который мы не доели.

Жаждая внимания, я пыталась отвлечь маму от проекта.

– Пойдем поплаваем!

Или:

– Давай поиграем в манкалу[2], твой ход первый!

– Потом, пирожочек, я сейчас занята.

Значение слова «потом» сжималось с каждым днем.

Недели летели, и я начала ненавидеть эти коробки. Их было так много, как и лет, простиравшихся впереди без нее. Как могли какие-то коробки быть для нее важнее, чем я?! Я ревновала к себе будущей, к гипотетической девочке, о которой думала мама, в то время как я стояла прямо перед ней. Я представляла, как переворачиваю стол – и все эти коробки, ленты, списки и листочки для заметок падают на пол и разлетаются.

Только стол был слишком тяжелым для меня.

В том декабре отец выбрал дугласову пихту высотой в пятнадцать метров, более чем вдвое выше нашей обычной рождественской елки. Мы всегда сами спиливали для себя дерево на ферме в Себастополе[3]. Когда отец завел комель этого дерева в маленький деревянный трейлер, прицепленный к нашей машине, а верхушку привязал к крыше резиновыми тросиками, оно оказалось настолько длинным, что игольчатые ветви закрыли пару верхних дюймов ветрового стекла.

Он поставил дерево в передней прихожей, где потолок был на уровне второго этажа, и закрепил крону на месте с помощью рыболовной лески. Оно возвышалось там, угнездившись в изгибе лестницы. Потом мы с отцом и Джейми встали на ступени, перебрасывая друг другу связки белых гирлянд, обвивая ветви звездной иллюминацией.

Каждый год за пару недель до рождественских праздников мама усаживала нас с Джейми за работу – делать подарки для друзей и родственников. В прошлые годы мы изготавливали простые поделки, например складывали оберточную бумагу в звездочки-оригами, чтобы вешать их на окна, или превращали в украшения шарики из пенопласта с помощью золотого спрея. Но в этом году она купила десятки круглых белых свечей и тонкие пластины цветного воска, из которого мы должны были вырезать фигурки строительными ножами. Мы размягчали пластины над огнем, потом выкладывали их на поверхность белых шаров, создавая узоры. Джейми декорировал свои драконами и замками. Мои произведения были более абстрактными. Это оказался проект, требовавший больших усилий, и мы трудились ежедневно больше недели, но к утру накануне Рождества все еще не закончили. Мама велела снова сесть за стол, но нам настолько наскучило это занятие, что ни один из нас не мог сосредоточиться. Мы перешучивались и перебранивались, заливали растопленным воском пальцы друг другу и приклеивали разноцветные обрезки себе на лица.

В какой-то момент до нас вдруг дошло, что матери больше нет в комнате. Мы поднялись наверх и заглянули в ее спальню, где услышали тихие звуки, долетавшие из прилегающей ванной комнаты. Войдя внутрь, мы обнаружили, что она сидит, полностью одетая, на выложенной кафелем скамеечке в ду́ше и рыдает.

Я редко видела маму плачущей. Видела мрачной, разочарованной, раздосадованной и разъяренной, но, кажется, ни разу в отчаянии. Она спрятала лицо в ладонях, однако слезы просачивались между пальцами. Заслышав наши шаги, она еще сильнее наклонилась вперед, словно защищаясь. Мы с Джейми обменялись виноватыми взглядами. Мне и в голову не приходило, что эти свечи – нечто большее, чем просто подарки к празднику, что они были какой-то важной составляющей ее представления об этом последнем, идеальном Рождестве. У нее, скорчившейся в сухой душевой кабинке, вид был побежденной. Я попыталась что-то сказать, но слова не слушались, отказываясь формироваться во рту. Тогда мы с Джейми безмолвно прокрались обратно вниз и принялись за работу.

В рождественское утро я проснулась первой. Прибежала по коридору в комнату Джейми и прыгала на его кровати, пока он не согласился спуститься со мной на первый этаж, чтобы поискать наши чулки. Следующим спустился отец в своем голубом махровом халате и поставил компакт-диск кембриджского хора Королевского колледжа с исполнением рождественских гимнов. Когда спина мамы достаточно зажила, она снова стала спать наверху, и больничная койка вернулась в пункт проката. Мы с Джейми забрали свои чулки и понесли их наверх, в ее спальню.

Мы с братом всегда делали подарки для родителей и друг для друга. В том году мать помогла мне связать крючком маленький коврик в виде красного геккона для спальни Джейми. Для меня брат собрал деревянную шкатулку для кулинарных рецептов в форме бревенчатого домика с маленькими нарисованными окошком и дверью, соломенной крышей и кирпичной трубой. Крыша снималась, под ней пряталась стопка картотечных карточек, а в трубе была небольшая щель, чтобы вставлять в нее по одной карточке. Мама уже заполнила несколько фамильными рецептами: блинчиками бабушки Лиз, шоколадным безмучным тортом, который мы всегда ели на дни рождения, безглютеновым печеньем с шоколадными кусочками, которое она придумала сама, поскольку Джейми не переносил пшеницу.

После того как все подарки были раскрыты, мы с отцом отправились на долгую прогулку по округе вместе с Типпи. Мы прошли вдоль всей нашей улицы, миновав вход на кладбище; его ворота были открыты, надгробия скрыты густой тенью. В воздухе висела утренняя дымка, сделавшая все вокруг росистым и серым. Мы поздоровались с друзьями семьи, сидевшими на передней веранде с крохотным щенком, рождественским подарком их детям. Щенок, австралийская пастушья овчарка, пошатывался на непомерно крупных лапах, поднимая нос, принюхиваясь к просторному неисследованному миру.

Когда мы вернулись домой, Джейми и мать все еще лежали вместе на кровати, и я заметила, что он плакал.

Всю жизнь я чувствовала, что между мамой и братом есть какие-то тайны. Казалось, они всегда принадлежали друг другу совсем не так, как мы с ней. Они даже внешне были похожи: темные волосы, прямые носы и ореховые глаза. Я была светловолосой, как отец, и у нас обоих носы чуть искривлялись вправо, хотя он всегда говорил, что у него это результат старой травмы, полученной во время игры в регби. Я чувствовала себя подменышем, подброшенным при рождении детенышем фейри, которому назначено наблюдать и учиться быть своим в этой человечьей семье. Иногда я недоумевала, с чего бы фейри захотелось быть своим в человеческой семье, ведь это самое трудное и болезненное, что существует на свете.

Весной я сидела с мамой на широкой веранде из секвойи позади нашего дома, и машинка парикмахерши жужжала, точно рассерженное насекомое. Рука матери сжимала мою, пока ее длинные прямые волосы клочьями осыпались на пол. Лезвия делали свою работу, и мамин голый череп, просвечивавший сквозь остатки волос, заставил меня подумать о пиратах, и я подавила желание грубо завопить: «Йо-хо-хо!» А может, и завопила. Кажется, я вечно говорила не то, что надо, не в то время. Мы оставили мамины волосы на веранде, чтобы птицы вплели их в свои гнезда, но одну длинную прядь толщиной с палочку корицы она оставила и отдала мне. Я положила ее в маленькую металлическую коробочку и поставила на полку в своей комнате. Еще много лет я открывала ее, чтобы вдохнуть слабеющий запах маминого шампуня.

Химиотерапия сделала свое дело.

Под конец того года, который давали врачи, новые снимки показали, что состояние стабилизировалось.

Я восприняла эту новость с чувством ошеломленного разочарования. Мы целый год думали, что празднуем вместе последнее Четвертое июля, последний Хэллоуин, Благодарение, Рождество, самые последние, тщательно продуманные празднования дней рождения родителей. И вместо этого мы вернулись к началу, – предстоял еще год всего «последнего». Еще год, сказали врачи, не больше.

Это лучшая новость, на которую мы могли надеяться, и все же…

Год.

Год не составлял и крохотной доли того времени, которое я хотела быть с матерью. Я хотела столько времени, чтобы тратить его впустую, чтобы забыть, что совместной жизни вообще может настать какой-то конец.

Мы обнаружили, что не можем поддерживать состояние чрезвычайности, в котором жили все это время. Это изнурительно – проводить вместе каждое мгновение, проживая каждый день на полную катушку.

В том же году у компании «Миссис Уигглс Рокет Джус» начались проблемы. Вспышка отравлений кишечной палочкой была вызвана продукцией другой компании, производившей аналогичные товары. Это привело к принятию новых законов штата, регулировавших торговлю продуктами и напитками. «Миссис Уигглс» была маленьким бизнесом и не могла позволить себе соответствие новым стандартам. Родителям пришлось задуматься сперва о продаже компании, а потом о банкротстве. Мама по-прежнему управляла бизнесом и маркетинговыми стратегиями, работая из дома, однако повседневную операционную деятельность оставила на отца. Тревога родителей о бизнесе, казалось, сливалась с тревогой о здоровье матери, так что под конец эти две вещи сделались для меня неразличимы – этакая мрачная туча взрослых забот.

Родители никогда не разговаривали со мной и Джейми о деньгах. Их всегда было достаточно. Стоимость лечения матери никогда не угрожала обанкротить семью. Нам не приходилось выбирать между ее медицинскими услугами и другими надобностями. Когда оба родителя работали, они могли позволить себе нянек, а когда борьба с болезнью превратилась в постоянную работу, замечательная женщина по имени Элизабет стала приходить к нам трижды в неделю, чтобы готовить, убирать и стирать. Угроза существованию компании стала первым случаем, когда у меня возникли подозрения, что родители беспокоятся о финансах, и прошло еще много лет, прежде чем я поняла, насколько серьезными были тревоги.

Однажды днем на пике кризиса мать вошла в офис отца, – маленький домик позади нашего дома, – и застала его с пистолетом в руке. Когда она спросила, что это он делает, тот признался, что подумывает покончить с собой.

Могу только представить чувства матери, которая видела, как ее физически здоровый муж баюкает смерть в ладонях. Нет, как мне представляется, думала она, ты не можешь умереть. Ты тот, кто должен жить.

На самом деле она, как потом рассказывали, напомнила ему, что он обещал в тот день взять Джейми на велосипедную прогулку. Неужели забыл? Похоже, этих слов хватило, чтобы убедить отца отложить оружие и продолжить жить. Впоследствии мать потихоньку удалила из дома и пистолет, и охотничий карабин отца. Когда я, наконец, услышала эту историю через много дней после того, как компанию успешно продали, она прозвучала для меня так, словно случилась с каким-то другим мужчиной, в какой-то другой семье. Как мог мужчина, державший пистолет, быть тем же, кто устраивал такие волшебные празднования дней рождения, придумывал охоту за сокровищами, одевался в абсурдные костюмы и пел мне по вечерам? Тот человек с пистолетом, казалось, не имел со мной вообще ничего общего.

В третьем классе я сменила место учебы, перейдя из частной школы К-8[4] в государственную начальную школу в нашем районе. Джейми прыгнул через класс и уже учился в государственной неполной средней школе. Мне не приходило в голову, что это могло быть связано с финансовыми проблемами наших родителей. Мама говорила, что хочет, чтобы мы подружились с ребятами из района.

Мне нравилась новая школа, поскольку я могла ходить туда пешком. Оказалось, мне легче покидать дом на собственных ногах. Я терпеть не могла смотреть, как кто-то из родителей уезжает от меня.

Поначалу мне разрешали ходить в начальную школу «Проктор Террас» только под присмотром девочки постарше, жившей на углу нашей улицы, половинкой пары близнецов. В пятом классе, обещала мать, я смогу ходить одна. «Проктор Террас» была той самой школой, где больше тридцати лет назад училась мама, и по утрам я шла тем же маршрутом, которым когда-то ходила она.

Лучшей подругой в новой школе стала Бекка. Высокая девочка с прямыми шелковистыми каштановыми волосами и личиком, густо усыпанным веснушками. Когда она впервые пригласила меня в гости с ночевкой, я была так переполнена возбуждением, что забыла, что никогда раньше не проводила у подружек всю ночь. Отец отвез меня к Бекке домой в субботу днем. Мы играли у нее во дворе с котенком, которого она недавно подобрала, сиамцем по кличке Александр. Показала, как готовить охлажденный чай «Липтон», как придавать ему вкусовой оттенок с помощью мяты, надерганной с делянки у задней двери их дома. Потом мы баловались с косметикой ее матери, рисуя темные линии поверх наших собственных бровей, размазывая по щекам лиловые тени для глаз. Ни одно средство из косметички не использовали по назначению, поскольку не собирались прихорашиваться, а хотели только насмешить друг друга.

Тяжесть начала копиться в груди с того момента, как село солнце. Я кое-как отсидела ужин с семейством Бекки, гоняя по тарелке непривычную еду. Дома отец сделал бы мне яичницу-болтунью или просто макароны со сливочным маслом. То, что я ем лишь еду бежевого цвета, давно вошло в нашей семье в пословицу. Я ужинала бы за кухонным столом вместе с отцом и братом. Мать сидела бы за обеденным столом в столовой, читала, писала… или была у себя в комнате.

После ужина мы играли в комнате Бекки с ее коллекцией Барби. Мне дома не разрешали Барби (мать говорила, что эти куклы не дают позитивный образ женского тела), поэтому, конечно же, я их обожала. Когда пришла пора ложиться спать, я забралась в лавандовый спальный мешок, положенный на пол рядом с кроватью Бекки, и ее мать зашла к нам, чтобы поцеловать и пожелать спокойной ночи.

В темноте тяжелое чувство в груди начало расти, подкатывая к горлу. К этому моменту отец уже пошел на прогулку с Типпи, повесив ее красный поводок себе на шею, и она потихоньку трусила перед ним в темноте. Мама и Джейми наверняка были в своих комнатах, каждый читал при свете лампы. А комната между ними, моя, останется пустой…

Во рту появился металлический привкус. Щеки загорелись, рукам стало жарко. Я слышала стук собственного сердца и начала опасаться, что Бекка тоже его слышит. Спи давай! – скомандовала я себе. Если бы только удалось уснуть, настало бы утро, и все бы закончилось. Я задышала чаще и сунула в рот уголок подушки.

– Я не умру, пока тебя не будет дома, – пообещала мама несколько лет назад, когда я боялась отойти от нее даже на секунду. – Рак так не работает. Это не произойдет внезапно. У нас будет много времени, чтобы подготовиться.

Я верила ей, и все же страх, как животное, пытался проскрести себе путь наружу из груди. Мама Бекки еще не спала, когда я вышла в гостиную. Она сразу же позвонила отцу, как только я попросила, и он примчался через считаные минуты.

За обедом в понедельник Бекка рассказала девочкам за нашим деревянным столом, что я сбежала из ее дома посреди ночи.

– Она хотела к своему папочке! – пропела Бекка, и те рассмеялись.

У меня загорелись уши. Я поняла, что цель ее слов – опозорить меня, хоть и были чистой правдой.

На голове у матери отрастали маленькие пушистые завитушки, совершенно не похожие на те волосы, которых она лишилась. В этих кудряшках она казалась незнакомкой: они смягчали лицо, растворяя линии скул и острый выступ подбородка. Она скрепляла новые волосы большими фиолетовыми заколками-зажимами, чтобы не лезли в глаза.

Каждый день, когда я возвращалась домой после уроков, она окликала меня, в каком бы месте дома ни находилась: «Гвенни, Гвенни! Вот ты и дома!» Приветствовала меня, как когда-то Дейви, – с абсолютной, ничем не усложненной радостью. А потом напоминала пойти позаниматься на пианино.

У нас было старое деревянное пианино «Ямаха», и пять дней в неделю я должна была садиться на лакированную деревянную банкетку и по тридцать минут играть упражнения. Учительница приходила по четвергам и тут же открывала черную нотную тетрадь, в которую записывала домашние задания, чтобы проверить верхний левый угол страницы, где я вела учет занятиям. Там редко появлялось больше трех черточек, но мне никогда не приходило в голову подделать записи и добавить еще парочку.

Мама тоже брала в детстве уроки игры на фортепиано, но потом бросила.

– Как мне жаль, что никто не заставлял меня заниматься, когда я была в твоем возрасте! – говорила она.

В ее представлении, ежедневные занятия должны были подготовить меня к тому, чтобы стать человеком определенного рода, таким, который может аккомпанировать рождественским гимнам, радовать знакомых мелодиями из мюзиклов или создавать ненавязчивый музыкальный фон для вечеринки. Человеком, способным садиться в любом месте мира за один и тот же набор черных и белых клавиш и создавать музыку.

Но те часы каждой недели, когда приходилось заниматься, были вложениями в будущее, а будущее – тем местом, которого я давным-давно приучилась бояться, которому привыкла противиться. Я не хотела становиться человеком, играющим на фортепиано. Я хотела остаться человеком, у которого есть мать.

Джейми, пару лет позанимавшись фортепиано, решил играть на волынке. Уж он-то старательно занимался в комнате над гаражом, издавая стабильный поток звуков, наводивших на мысль о том, что вереницу кошек и гусей методично подвергают удушению. Я неделями и месяцами слушала, как разноголосая какофония постепенно превращалась в нечто терпимое, а под конец и в нечто красивое. У брата было целых семь лет с нашей матерью, прежде чем она заболела. В какой-то момент этого времени он, должно быть, понял то, чего не понимала я: будущее всегда наступает, и не важно, готов ты к нему или нет.

Мама пережила второй год, который прогнозировали ей врачи, и ей дали еще один.

Она по-прежнему читала нам по вечерам «Сделку с драконом» Патриции Рэде, «Мудрое дитя» Моники Фарлонг, «Пятеро детей и Оно» Эдит Несбит. Пока мы слушали, елозили и шмякали друг друга подушками, отец прислонялся спиной к деревянному изножью кровати, нарезая яблоки и раздавая нам прохладные сладкие дольки. Любимой книгой в тот год, когда мне исполнилось девять, был «Золотой компас» Филипа Пулмана. Это повесть о девочке по имени Лира, которая была немного старше и намного храбрее, чем я. Больше всего в этой истории мне нравилось то, что Лира выросла в полной уверенности, что родители умерли, а потом в одиннадцать лет обнаружила, что они живы. Я была безутешна, когда мать дочитала последнее предложение и закрыла эту книгу.

Джейми разрешили прочесть продолжение этой серии, «Чудесный нож», а мне мама не позволила. Она сказала, что книга слишком страшная.

– Я прочту ее, когда подрастешь, – сказала она, – когда тебе исполнится десять.

Как восемь лет были подходящим возрастом, чтобы ходить в школу под присмотром дуэньи, а тринадцать – подходящим возрастом, чтобы проколоть уши, десять лет стали подходящим возрастом, чтобы читать страшную книжку.

Однако той осенью, когда мне все еще было девять лет, у матери начало падать зрение. Ей теперь нужна была моя помощь, чтобы вдеть нитку в иглу для вышивания. Она купила пару увеличительных очков с подсветкой, в которых выглядела так, будто собиралась проводить хирургическую операцию. Очередной круг рентгеновских снимков показал: рак распространился в ее мозг.

Для проведения процедуры по лечению опухоли в мозгу требовалось ввинтить в череп металлический обод, чтобы удерживать голову неподвижно. Дырочки просверлили чуть выше внешних границ бровей, где кость была толще всего. Врачи успешно побороли рак, но ущерб, нанесенный зрению, никуда не делся. К зиме в доме снова появилась больничная койка, на этот раз в ее спальне наверху.

После того как мать вернулась домой из больницы, кто-то прислал ей поющую «валентинку». Два мальчика в смокингах и две девочки в бархатных боди, шелковых юбках и жемчужных ожерельях пришли к нам домой из хора местной средней школы. Они встали в нашей кухне и запели, и мама перестала делать то, чем занималась за столом, и стала слушать. Она улыбалась, пока они исполняли свой репертуар, похлопала, когда закончили, и предложила горячие напитки, поскольку им предстояло снова выйти на холод. И после того, как ушли, немного погрустнела.

– Бедняжки, – пробормотала она, – должно быть, мой вид нагонял на них такой страх!

Она коснулась круглых пластырей, скрывавших отверстия на ее висках, каждый из которых насквозь промок от крови.

– Будто у меня на голове рога, – прошептала она.

Я уставилась на маму. Изменения в ее внешности происходили так постепенно, что я их едва замечала. Я попыталась увидеть ее глазами постороннего человека. Ее лицо и тело опухли от лечения стероидами, и при ходьбе она опиралась на ходунки. Пушистые после химии кудри падали ей на плечи, из-под них проглядывали парные, пропитанные кровью бинты.

«Расписание» маминой болезни становилось все более и более неопределенным. Я начала думать о ней как об уникуме, об исключении, существующем на периферии точной науки. Я втайне продолжала верить, что она будет жить вечно, и не имело значения, сколько раз врачи говорили, что это невозможно. В скором времени, говорили они, она начнет активно умирать.

Я придумала этакую мрачную игру, ставя перед матерью цели выживания. «Доживи до нашего дня рождения», – говорила я, сидя в изножье ее постели, когда она пыталась сделать надпись на открытке или провести ровный шов. Потом «до конца четверти», «до Рождества». В течение долгих периодов ухудшение ее здоровья было медленным, почти неразличимым; потом она вдруг утрачивала способность спускаться по лестнице или понимать правила новой игры. Мне нужны были конкретные маркеры, отрезки времени, на которые я могла рассчитывать, зная, что она не исчезнет до определенного времени. «Доживи до нового тысячелетия», – требовала я в начале 1999 года. Каждый раз она улыбалась и отвечала: «Я очень постараюсь».

Через три дня после поющей «валентинки» мне исполнилось десять лет. В то утро мать разбудила меня рано, вручив маленькую коробочку, склеенную из блестящего черного картона с узором из пестрых птичек. На волнистой розовой ленточке была подвешена белая карточка с пожеланием счастливого дня рождения. Внутри коробочки на хлопковой вате лежала маленькая овальная аметистовая брошь на золотой основе. Под поздравлением на карточке было написано: Стр. 16. Я вопросительно посмотрела на мать.

Она протянула мне альбом для рисования на спиральной пружине, размером 25 на 30 сантиметров. Альбом был черным, с изображением двух красных груш на обложке. Я открыла шестнадцатую страницу, где обнаружилась фотография броши, которую я держала в руке.

Меня охватило странное чувство нереальности, двух наложившихся друг на друга вещей, которым ни в коем случае не следовало соприкасаться. Это был первый из тех маленьких свертков, которые мама готовила, сидя за обеденным столом. Я сейчас сидела рядом с ней, читая слова, которым она назначила быть прочитанными после ее смерти. Это было будущее. Мы переступили некий порог и встретили себя в более поздних версиях, за которыми гнались и вот – догнали. Теперь я была той десятилетней девочкой, которую мать представляла себе, заворачивая аметистовую брошку и вклеивая ее фотографию в альбом, и она была одновременно и голосом из альбома, и женщиной из плоти и крови рядом со мной. И все же ни одна из нас не знала, что случится дальше. Я оставила эту брошку дома, когда пошла на уроки; не могла представить, что надену ее в четвертый класс.

Эта аметистовая брошь была подарена мне бабушкой Лиз то ли однажды на Рождество, то ли на мой день рождения. К ней были такие же сережки-клипсы. Я просила бабушку Лиз переделать их для проколотых ушей. Она отнесла их обратно в мастерскую, чтобы заказать переделку, а потом они где-то затерялись, и мы их больше никогда не видели.

Целую, обнимаю, мама

В тот день она повела меня прокалывать уши, на три года раньше оговоренного срока. В местном торговом центре я выбрала пару крохотных белых хрусталиков. Я села в большое кресло-реклайнер, в то время как две сотрудницы магазина, каждая с маленьким пластиковым пистолетиком, встали у меня за спиной. Мама села напротив и взяла меня за руку. Мы вместе сосчитали до трех.

Я смотрела в освещенное зеркало, пока она расплачивалась за хрустальные сережки и пару маленьких золотых сердечек, которые я смогла бы носить, когда заживут уши. Я обратила внимание, что одна сережка, кажется, выше другой.

– Нет, – сказала мама, сильно прищурившись и глядя на меня, – они на одинаковой высоте.

Продавщицы напомнили, чтобы я каждый день проворачивала стерженьки и протирала уши медицинским спиртом.

На парковке у торгового центра отец, который ждал нас, открыл дверцы машины. Уже собираясь сесть в нее, мать внезапно остановилась. Она взяла мое лицо в ладони и повернула его в одну сторону, потом в другую, подставляя яркому солнечному свету.

– Ты права, – наконец сказала она, – они перекошены.

Мы вернулись обратно, чтобы сделать новый прокол в левом ухе. Я спросила, что делать с первым.

– Он исчезнет сам собой, – сказала одна из продавщиц. – Дырочки быстро заживают, когда в них ничего нет.

В последующие месяцы мать стала все больше стесняться своей внешности. Иногда превращала это в шутку. Джейми теперь был подростком, длинным и худым, и искал свой путь в новом социальном ландшафте. Однажды утром за завтраком он отпустил какое-то неприятное замечание, что родители его позорят, и она медленно повернулась на ходунках, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я, – проговорила она медленно и с угрозой, – надену самую мешковатую, самую затрапезную одежду, взъерошу брови… – говоря это, она сопровождала слова действиями, пока ее брови не начали выглядеть как испуганные гусеницы, – вычерню передние зубы и заявлюсь к тебе в школу, чтобы рассказать всем, что я – мамаша Джейми!

Я едва не упала от хохота.

– Иногда, Джейми, – продолжила мать, – разговор с тобой – это как день без солнца.

Но вскоре после этого она спросила меня, не хочу ли я, чтобы она больше не приходила на мои баскетбольные матчи. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что мать имела в виду.

– Я не обижусь, – добавила она.

Я сказала, что хочу, чтобы она продолжала приходить.

Однажды днем Сэнди, кузина мамы, приехала, чтобы забрать ее на день спа. Маме сделали массаж и процедуры ухода за кожей, а потом она нанесла макияж и выпрямила волосы. Домой вернулась разочарованной.

– Не знаю, на что я рассчитывала, – призналась она. – Наверное, думала, что снова буду похожа на себя.

Ее выпрямленные волосы были блестящими, но безжизненными и подчеркивали, каким круглым стало лицо от всех стероидов, закачанных в организм. Она выглядела одутловатой и растянутой.

Летом того года, когда рак распространился, мать усадила нас с Джейми за работу – делать альбомы для летописи нашего детства. Перебирая стопки старых фотографий, мы вытащили снимки матери в подростковом возрасте или лет в двадцать, до того как родились.

– Мамочка, ты была такая красивая!

Она пару мгновений подержала фотографию в руке.

– Да, – сказала она. – Эх, знала бы я.

Когда мне было десять, однажды, проходя мимо двери маминой комнаты, я услышала тихий ропот голосов, доносившийся изнутри. Дверь была приоткрыта, и в щелку я увидела мать, которая стояла, обнаженная, в центре комнаты. Рядом с ней была Собонфу, которая держала стеклянную банку, полную чего-то похожего на влажную кофейную гущу. На моих глазах Собонфу обмакнула пальцы в темную вязкую субстанцию, потом поднесла их к телу мамы, медленно рисуя узоры на коже ее груди, плеч, спины. Я не видела мать обнаженной с тех пор, когда была достаточно мала, чтобы мыться вместе с ней. Я видела место, где под кожей по-прежнему выпирал раскрошившийся позвонок, блестящие розовые линии хирургических шрамов. Забота, с которой Собонфу прикасалась к ней, так отличалась от клинической точности, которую я заметила в обтянутых перчатками руках врачей. Это такая нежность, которую я раньше видела только в прикосновении к детям.

Когда я подалась вперед, дверь спальни громко скрипнула, и обе женщины обернулись, увидев меня. Я попятилась, глядя на их лица в ожидании подсказки: что это значит, стоит ли устыдиться того, что я это видела. Казалось, пару мгновений они безмолвно советовались друг с другом. Потом Собонфу улыбнулась, а мать простерла ко мне руки. Я вошла в комнату, и Собонфу протянула мне банку, которую держала в руках. По запаху я догадалась, что в ней зола, смешанная с водой и имевшая консистенцию жидкой краски. Я окунула пальцы в банку, и мы с Собонфу вместе провели ими по маминой плоти.

Я не спрашивала, что означает этот ритуал. Все действия, которые я видела со стороны Собонфу за эти годы, подсказывали: наши касания должны исцелять, привносить баланс в то, что сделалось хаотичным. Я старалась сфокусировать всю энергию в подушечках пальцев, жалея, что не могу проникнуть сквозь кожу и выдернуть то, чему под ней было не место. Мать закрыла глаза, словно чтобы полнее впитывать наше прикосновение. Я рисовала точки и линии, сперва подражая узорам Собонфу, а потом придумывая собственные. Она не советовала, не исправляла, сказала лишь, что не существует способа сделать это неправильно.

Летом после четвертого класса отец объявил, что берет нас с Джейми в Англию, чтобы навестить родственников. Я была в восторге, поскольку не видела своих британских кузенов несколько лет. Мать показала, как укладывать чемодан – старомодный, коричневый, с кодовым замком и маленькой кожаной лямкой. Она скатала мои носки и нижнее белье в валики и затолкала их в туфли, чтобы те сохранили форму. Положила мои платья на дно чемодана, не складывая их, потом упаковала остальные вещи и положила внутрь, а дальше завернула свободные края платьев поверх, чтобы они не помялись. Для паспорта я получила особую обложку из красной кожи. Отец напомнил, что, пока мы будем в Соединенном Королевстве, я должна отпрашиваться в «уборную» или «туалет», а не в «дамскую комнату»[5]. Вечером накануне отъезда он заставил меня тренировать книксен перед зеркалом – на случай, если встретим королеву.

Мама занималась физическими упражнениями в бассейне, пока мы укладывали вещи в багажник, готовясь ехать в аэропорт. Она переступала в воде в своем цельном фиолетовом купальнике, опираясь на длинную «макаронину» из пенопласта, ее кудрявые волосы были собраны в пучок на макушке. Женщина из агентства по уходу за больными сидела у края бассейна. Ей предстояло оставаться в доме, пока мы отсутствуем.

– Пока, конфетка! – жизнерадостно окликнула меня из воды мама.

Я стояла у бетонных ступенек в своей серой толстовке, с рюкзаком через одно плечо, полным вкусняшек на случай, если в самолете захочется перекусить. Вплоть до этого момента я не ощущала, как тяжело будет оставить ее здесь.

Я думала о том, как она выйдет из бассейна после нашего отъезда, тяжело опираясь на металлические перила, и пойдет в пустой дом. Я думала о том, как она будет обедать с сиделкой в кухне или наверху, в спальне. Я думала о том, как она проснется поутру, и перед ней будет простираться целый долгий день. И внезапно обрушилось непонимание: как это мы все решили, что правильно будет ее оставить? Она улыбнулась мне из голубой воды. Чувство вины влилось в меня, как лавина песка, сделав ноги неподъемно тяжелыми. Захотелось прыгнуть в воду и пойти к ней, в середину всей этой голубизны, но вещи уже собраны, и Джейми с отцом ждали меня у машины.

Я медлила у края бассейна, надеясь, что она задаст вопросы, которые позволят рассказать, как мне тягостно и совестно. Но мама только плавала, улыбалась и махала на прощанье рукой.

Всю дорогу до аэропорта я ощущала, как подступают слезы, и когда мы прошли контроль службы безопасности, они хлынули наружу. В кафе я доревелась до тошноты. Я сказала отцу, что больше не хочу ехать в Англию. Слишком поздно менять планы, объяснил он, и в самолете станет лучше. Затем дал свой сотовый, чтобы я позвонила домой.

– Я люблю тебя, – всхлипнула я в черную «моторолу».

– Я тоже тебя люблю, пирожочек, – радостно ответила мать. – Ты так славно проведешь время!

Полет из аэропорта Сан-Франциско в лондонский Гэтвик занял десять часов. Я плакала, потом спала, потом снова плакала.

Мы провели в Соединенном Королевстве около двух недель. Я навещала дедушку, играла с кузенами, побывала в лондонском Тауэре и кормила птиц у собора Святого Павла, но клялась себе, что, как только вернусь домой, больше никогда вот так не брошу маму.

Инвалидная коляска сузила наш мир. Ограничения и препятствия, прежде незаметные, материализовывались повсюду. Мы взяли напрокат минивэн с гидравлическим лифтом, чтобы поднимать ее в машину и опускать. Поначалу я хотела сама возить мать повсюду, но мне плохо удавалось огибать углы, и я часто задевала пальцами ее ног о стену. У Джейми получалось лучше. Он был осторожнее, осознаннее и сильнее: плавно катил ее по коридору, наклоняясь к ней, чтобы одновременно разговаривать.

Ей пришлось проводить больше времени в постели, что тяжело сказывалось на теле. От постоянного давления одеяла на пальцы ног ногти начали врастать, поэтому мы ставили под одеяло над ее стопами маленькую металлическую клетку. Тело надо было регулярно переворачивать, чтобы избежать пролежней. Она повесила фотографии новорожденных детей своих младших сводных сестер на металлический поручень койки, чтобы смотреть на них, часами лежа на одном боку.

Сиделки ежедневно приходили к ней, помогали перебираться с кровати на кресло и обратно, давали лекарства. У одной подруги семьи было свое агентство, предоставлявшее услуги помощников и сиделок, и я получила там подработку после уроков – заполнять документы и анкеты на маленькой электрической печатной машинке, чтобы заработать дополнительные карманные деньги. Мне нравились звуки, которые издавала машинка: каждый удар молоточка звучал так важно. Иногда я отвечала на телефонные звонки. Возможно, звонившие удивлялись, слыша на другом конце линии голос десятилетней девочки, но я четко произносила название агентства и спрашивала, чем могу помочь. У меня не было недостатка в практике. Маму несказанно злило, когда родители позволяли детям отвечать на звонки и зря тратить время звонящих. Я всегда отвечала дома, деловитым тоном говоря: «Алло, это Гвенни Кингстон. Могу я узнать, с кем разговариваю, будьте любезны?» Часто абоненты просили о возможности поговорить с «миз Маллард». Фамилия матери произносилась как Майард, и существовало общее правило, что, если человек не может правильно произнести ее фамилию, нечего с ним и разговаривать.

Каждый раз, когда врачи предсказывали, что конец близок, в дом начиналось паломничество друзей и родственников, каждый надеялся еще разок поговорить, обняться или предаться воспоминаниям. Я обожала, когда в доме было полно людей, хоть и понимала, зачем все пришли. Я любила ненадолго втягиваться во взрослые разговоры. Джейми обычно ретировался в комнату, зато я блуждала по дому. Каждая новая группка гостей здоровалась со мной. Их ладони поглаживали меня по плечам или голове, руки подхватывали и усаживали на колени. Куда бы я ни пошла, я чувствовала себя любимой, желанной. Словно сам дом, который я любила, как человека, возрождался к жизни, голоса лились из его стен, тела расцветали среди мебели. Я мечтала, чтобы они остались насовсем, чтобы больше никогда не приходилось оставаться одной.

Каждый день, когда я возвращалась из школы, вокруг маминой койки восседали на стульях как минимум человек пять-шесть, кто-то спускался и поднимался по лестнице, чтобы принести то чай, то книги, то кубики льда. Я сидела на лестнице, где каждый проходил мимо меня и останавливался, чтобы спросить, как мои дела, провести пальцами по волосам. Я жаждала контакта со всеми, однако держалась подальше от спальни мамы, когда они там собирались, поскольку внутри все плакали. Со своего места на ступенях я видела, как они выходили оттуда с опухшими глазами. Однажды наблюдала, как одна из младших сводных сестер мамы, приехавшая с другого конца страны, торопливо выбежала из двери спальни в черном комбинезоне и белых носках и зарылась лицом в ладони, занавесившись волнами черных волос.

После ее ухода я пришла в комнату и скользнула к маме в постель. Мы лежали рядом и разговаривали о школе, о моих подружках, о книгах, которые я читала. Глядя в потолок, я заметила в углах пару пауков-сенокосцев.

– Фу! Я сейчас метлу принесу!

– Не надо, – попросила она. – Я дала им имена. Вон тот – Джордж, а этот – Алан.

Я посмотрела на пауков. Один поймал и подвесил в своей невидимой сети мушку-дрозофилу и тыкал ее своими шарнирными ножками. На какой-то миг я заподозрила, насколько, должно быть, маме скучно. Ослабшее зрение не позволяло ни читать, ни шить. Она брала в библиотеке аудиокниги на кассетах и иногда потом передавала мне. Я всегда любила, когда мне читали.

Она тосковала по прогулкам, и когда погода была хорошая, просила кого-нибудь открыть французские окна, которые вели из ее комнаты на маленький деревянный балкон, выходящий на задний двор, позволяя внешним звукам и запахам вливаться внутрь вместе с ветерком. Время от времени сквозь раскачивавшиеся москитные сетки пробирался ярко-зеленый кузнечик, и она считала это большой удачей. Мама обожала и их неподвижность, и то, как они складывали крылышки, становясь похожими на молодой листок. Обнаружив такого кузнечика, я осторожно ловила его в ладони и подносила к ней. Кусочек свежести извне. Потом выходила вместе с ним на балкон и вытягивала перед собой раскрытую ладонь, дожидаясь, пока он прыгнет.

Утром в свой одиннадцатый день рождения я выкатилась из постели и побежала прямиком в комнату к маме. Она к тому времени уже проснулась. Маленькая коробочка в оберточной бумаге лежала вместе с черным альбомом на маленьком раскладном деревянном столике-подносе ее больничной койки. Мы поздравили друг друга с днем рождения. Ей исполнилось сорок восемь.

Внутри коробочки оказалась маленькая прямоугольная брошь с бело-голубой эмалью, изображавшей водяной горизонт, изрезанный волнами, маленькую парусную лодочку и ветряную мельницу.

Не знаю, почему я так влюбилась в эту брошку. Я увидела ее в антикварном магазине на ярмарке. Я подумала, что белое с голубым тебе пойдет, и мне понравилось, что эта вещь рассказывает некую историю.

Как и аметистовая брошь годом раньше, это украшение показалось мне красивым, но я с трудом представляла, как и куда буду его носить. Девочки моего возраста носили тоненькие цепочки, сережки-гвоздики, иногда плетеный «браслет дружбы» на запястье, однако не надевали настоящих или ценных украшений, и уж точно ни одна не носила броши. Я представила, как прикалываю эту красивую вещь к своей серой хлопковой толстовке и на переменке бегу на площадку для игр. В пятом классе я развивала навыки игры в тетербол[6]. Я могла выстоять против пяти-шести противников, прежде чем потерпеть поражение, после чего тут же снова занимала место в конце очереди. Я представила, как гладкий желтый мяч стрелой летит на меня и разбивает вдребезги кораблик и мельницу, как брошка падает на асфальт и гибнет, раздавленная чьими-то кроссовками.

Проведя пальцами по гладкой эмали, я сказала:

– Может, мы могли бы составить план – каждый год в наш день рождения думать друг о друге, где бы мы ни были.

– В какое время? – спросила она.

Я посмотрела на часы.

– Ну… в восемь утра?

– Договорились.

К осени мама стала проваливаться в сон на все более и более долгие периоды. Она больше не выкрикивала обычное приветствие, когда я возвращалась из школы, а когда я приходила, чтобы посидеть у ее постели и поговорить, она часто казалась ничего не понимающей и сонной. Спустя некоторое время я лишь заглядывала в приоткрытую дверь, чтобы поздороваться, а потом шла в свою комнату делать домашнее задание или звонить подружкам. Однажды вечером, сидя на задней веранде в остатках закатного света, отец спросил, хочу ли я что-нибудь сказать ей, пока она еще слышит.

– Если есть что-то, чего ты еще не сказала, возможно, сейчас самое время это сделать.

Я на минуту задумалась.

– Я хочу, чтобы она знала, что я сожалею о тех моментах, когда она хотела, чтобы мы что-то сделали вместе, а я отказывалась, занимаясь чем-то другим. Я чувствую себя виноватой из-за этого.

– Думаю, было бы правильно об этом сказать, – кивнул он. – Наверное, у нее тоже есть подобные сожаления. Вы могли бы об этом поговорить.

Тем вечером я пришла к ней в комнату.

– Привет, конфетка, – хрипло выговорила она, с трудом выныривая из пелены сна.

– Мамочка, – начала я, – ты когда-нибудь чувствуешь себя виноватой из-за тех вещей, которые нам не удалось сделать вместе?

– Н-нет, – проговорила она, силясь сфокусироваться на моем лице. Мышцы не держали ее нижнюю челюсть, и язык во рту казался толстым и резиновым. – Нет, потому что я зн-наю, что я… – она глубоко вздохнула, набрав достаточно воздуха, чтобы вытолкнуть следующие слова, – старалась, как могла.

Она снова закрыла глаза. Я смотрела на нее, на свободную футболку оверсайз, на трубки, прикрепленные к ее рукам. Я чуяла остаточный запах влажных салфеток, которыми ее обтирали после того, как она пользовалась уткой. Мне казалось, я совершенно неправильно повела этот разговор. Я хотела, чтобы она проснулась и задала мне правильные вопросы. Я сказала бы, что знаю, что она старалась, как могла, старалась лучше всех. Я сказала бы, что каждый день чувствую себя виноватой из-за тех часов, которые провела вдали от нее, из-за тех моментов, когда хотела быть вдали от нее, и о той чудовищной, цепенящей печали, которая наполняла комнату, где она постепенно теряла себя. Я сказала бы, что больше всего чувствую себя виноватой из-за того, что какая-то часть меня хочет, чтобы это, наконец, закончилось, чтобы я могла начать помнить ее такой, какая она была раньше, а не такой, какая она сейчас. Но глаза мамы оставались закрытыми.

Годом раньше, как и обещала, она позволила мне прочесть «Чудесный нож», и я, наконец, выяснила, что такого пугающего она нашла в этой книге. В продолжении «Золотого компаса» Лира отправляется в другой мир, который подвергается нападениям созданий, называемых Призраками. Они питаются человеческим сознанием, высасывая из жертв интерес и любопытство, саму волю к жизни. Но не могут вредить детям, только взрослым. В одной сцене мужчина и его маленький сын переходят вброд речку, пытаясь убежать от банды Призраков, но эти зловещие существа их перехватывают. Они выедают душу мужчины, оставляя его тело стоять в реке. Сын начинает тонуть, попав на глубину. Он просит отца о помощи, однако мужчина, безразличный, недосягаемый, просто стоит, наблюдая, как тонет сын. Это и был мамин страх.

Той осенью на полках магазинов появилась заключительная книга трилогии, «Янтарный телескоп». Это был пятисотстраничный «кирпич», вдвое превышающий по объему предыдущие книги, но мы с Джейми проглотили его за считаные дни. Потом мама попросила Джейми почитать ей книгу вслух, чтобы она тоже могла узнать, что случилось дальше в этой истории.

Следующие несколько дней Джейми возвращался из школы, садился у ее постели и читал. Он не изображал в лицах разных персонажей, как делала она, но отчетливо произносил каждое слово своим новообретенным, более низким юношеским голосом, вливая сюжет в ее уши. Брат читал о приключениях Лиры в других мирах, о ведьмах, об ученых, о бронированных медведях. Иногда я заходила и выслушивала пару параграфов, но чувствовала, что в той комнате что-то происходит между матерью и ее первенцем – отношения, которые существовали еще до меня, более давние. Джейми добрался до середины книги, прежде чем она попросила остановиться. Она сказала, что больше не может следить за сюжетом. Когда мама теряла нить, это заставляло ее нервничать, приходилось просить его снова и снова повторять, что было прежде. Казалось, она совершает переход в такое место, куда не могут последовать слова.

Была среда, поэтому на вторую половину дня у меня была назначена встреча с психотерапевтом Джуди. В свои почти двенадцать лет я считала, что переросла игровую комнату, поэтому мы встречались в маленьком кабинетике рядом с игровой, где она обычно разговаривала с родителями. Джуди садилась в кресло, а я на кушетку. Мама не просыпалась несколько дней, и под носом у нее была кислородная канюля.

– Она еще проснется? – задумалась я вслух.

– Не знаю, – ответила Джуди. – Это то, что происходит ближе к концу, они спят все больше и больше.

Я кивнула: женщины из хосписа говорили то же самое. Я чувствовала себя странно оцепеневшей, все это ожидание истощило мою эмоциональную энергию. Столько лет я боялась, что мама умрет внезапно, когда я буду в школе, или в гостях у подруги, или в поездке. Мне казалось, я провела дома всю жизнь, наблюдая за ней. Но никак не могла вообразить, что смерть может быть такой – медленной, скучной.

Когда отец вез меня домой, шел дождь. Мы были одни в машине, поскольку Джейми бросил терапию много лет назад, зато мне пришлась по душе ее рутина, кушетка, тишина. Иногда мы говорили только о друзьях или о школьных домашних заданиях, однако мне нравилось знать, что я могу рассказать Джуди о чем угодно.

Когда мы приехали домой, я поднялась наверх, чтобы заглянуть к матери. Она выглядела, как накануне, как за день до этого. Антуанетта, Собонфу и Сэнди собрались вокруг ее койки. Дядя Уорд был в Индии, где каждый год проводил по паре месяцев, и мы звонили ему, чтобы сказать, что она, похоже, приближается к концу. Он забронировал билет, чтобы вернуться пораньше, но был еще в пути. Кто-то поднес телефон к уху матери, и тот обратился к ней через тысячи километров.

– Я еду, – произнес он, – но, если не сможешь меня дождаться, ничего страшного.

Поздоровавшись со всеми, я спустилась на первый этаж, где нашла Джейми, который играл на компьютере в свои игры.

Годы назад мать спросила, хотим ли мы присутствовать в комнате, когда она будет умирать. «Решать только вам. Вы решите, чего хотите, и мы постараемся так и сделать. И можете передумать – даже в самую последнюю секунду».

Мы с Джейми не обсуждали болезнь матери между собой. Казалось, просто не могли найти нужных слов. Мы говорили о ней только со взрослыми, которые могли помочь, направить разговор, уча нас давать названия нашим чувствам. Но по отдельности каждый сказал матери, что да, мы хотим быть в комнате, когда она умрет.

Однако в тот вечер и Джейми, и я были внизу, глядели на компьютерный экран. Я всегда воображала, что, когда это наконец случится, я об этом узнаю: что-то почувствую, в сознании откроется – или закроется – какая-то дверца, или переменится освещение. Но я не заметила ничего. Джейми продолжал играть в свою игру, а я продолжала бормотать ободряющие слова, пока отец не спустился по лестнице, чтобы найти нас и сказать, что эта часть жизни завершена. Позже вечером, после того как мы увидели тело матери, Джейми собрал все компьютерные игры и вышвырнул из задней двери дома под дождь.

Мать просила, чтобы ее кремировали, и прозрачный пластиковый пакет, содержавший ее прах, выдали нам с другим, отдельным, полным аппаратуры, которую техник вынул из ее останков магнитом: длинные винты, стальные заклепки, которые скрепляли ее поврежденное тело.

Она надеялась, что ее прах захоронят в старой части сельского кладбища в конце нашей улицы. Но в этой части с ее замечательными корявыми деревьями и пятнистым от листвы светом давно перестали выделять новые участки. Она говорила с нами о других местах, где мы могли бы рассыпать ее останки, – о Тихом океане, о ее семейном ранчо в округе Мендосино, где росли секвойи, о нашем садике на заднем дворе, – но ни одно не казалось правильным. Потом онколог матери, доктор Ричардсон, услышал, что она ищет место на кладбище. У его семьи был участок с открытым местом, зарезервированным для него. И подарил его ей.

Надгробный памятник, заказанный отцом, был сделан из розового гранита – простая призма со скругленными гранями. Джейми нарисовал кельтский узел для верхней части. На лицевой стороне были только имя и даты жизни. На оборотной стороне надпись: Мать Джейми и Гвенни.

Десять лет спустя я столкнулась с доктором Ричардсоном на панихиде и поблагодарила за то, что он отдал маме свое место на кладбище. Я сказала, как много значила для меня возможность навещать ее там все эти годы.

– А я когда-нибудь рассказывал тебе, – спросил он, – как твоя мать попросила у меня этот участок?

– Нет, – ответила я.

– Ну… – он поправил галстук-бабочку, – она сказала, что хочет быть похороненной на этом кладбище, потому что маленькой девочкой играла там и помнила, как присаживалась попи́сать за надгробиями, – и доктор разразился смехом. Его плечи вздрагивали, глаза заблестели от подступающих слез. – Как я мог ответить на это отказом?

В день панихиды дождь продолжался, и это событие остается в моей памяти смазанным, словно оставленное на улице под ливнем. Отца в этом дне я совершенно не помню, словно он вообще отсутствовал. Мать была так плотно окружена людьми в последние несколько лет, что отец оказался вытеснен на задний план, и после ее смерти те же люди поспешно окружили меня. Панихида проводилась на территории особняка неподалеку от Калистоги, который часто арендовали для свадеб и ретритов (мама давным-давно сама обо всем позаботилась). На мне было голубое бархатное платье, и меня мучил кашель. Когда мы прибыли, Собонфу, одетая в желтый дождевик, руководила возведением природной арки из ветвей ивы и свежих цветов у входа в невысокое здание.

Из-за кашля было трудно молчать, когда люди произносили речи. Я помню, как один из врачей матери поднялся на возвышение и сравнил ее с капитаном Кирком из первого сериала «Звездный путь».

– Я чувствовал себя офицером под ее командованием. Моей работой было исследовать и добывать новые технологии.

Он говорил о ее готовности идти на риск, пробовать новые виды терапии, терпеть боль и дискомфорт.

– Когда у меня появлялось нечто многообещающее, я звонил ей и говорил: «Кристина, у меня есть для вас кристаллы дилития!» – и она отвечала: «Телепортируй меня, Скотти!»

Ни одной из других речей я не запомнила, но под конец встал Джейми, чтобы сыграть на волынке. Он вышел вперед и пристроил волынку на бедро, но вместо того, чтобы сунуть мундштук в рот, поднялся на возвышение и подошел к микрофону. От нас, детей, никто не ждал слов, уж точно не от него, интроверта. Он заговорил не потому, что этого ждали, а потому что так хотел. Голос звучал ровно, и я почувствовала, как все присутствующие превратились в слух.

– Я просто хотел сказать… что все люди, собравшиеся здесь сегодня… действительно свидетельствуют о том, каким человеком она была.

Я смотрела на него, своего брата, почти шестнадцатилетнего и уже такого высокого. И внезапно безмерно возгордилась им. Его речь получилась краткой, всего несколько предложений, однако люди их впитывали. Толпа вскипела благодарностью, словно он только что ответил на какой-то невысказанный вопрос, справимся ли мы. Потом поднес темную деревянную дудку к губам, наполнил мех дыханием и сыграл первые ноты Amazing Grace[7].

В первые месяцы после смерти матери каждый день после школы я входила в дом через заднюю дверь, готовила себе что-нибудь перекусить и поднималась наверх, в ее спальню. Комната за белой дверью вернулась в прошлое. Все выглядела точно так, как все годы до того, как мама оказалась прикована к больничной койке. Резная дубовая кровать встала на место. Эта комната была солнечной и мирной. Там до сих пор пахло ею, будто она вышла оттуда мгновение назад.

Усевшись на кровать или в бежевое кресло-реклайнер, я ставила поднос с едой на колени и смотрела все программы подряд на белом двенадцатидюймовом телевизоре, который стоял на одном из низких книжных стеллажей под окнами. Мать очень редко разрешала смотреть PBS, но отцу было все равно. Часто я смотрела телевизор в ее спальне весь день, а потом оставалась там же делать домашнее задание, раскладывая учебники на ее полу.

По средам в десять вечера я переключала телевизор на UPN, чтобы посмотреть очередную серию «Вояджера». Конца этого сериала я ждала со смесью возбуждения и страха. Не хотела, чтобы он заканчивался, но хотела увидеть, как команда прилетает домой. В последней серии, которая вышла в эфир в конце мая, капитан Джейнвэй нашла способ вернуть корабль на Землю, совершив путешествие во времени и перенесясь в прошлое.

Еще много месяцев я мечтала, чтобы капитан Джейнвэй была моей матерью… или, скорее, чтобы мама была капитаном Джейнвэй – все еще существующей где-то там во вселенной, путешествующей в альтернативном времени. Хотя, если бы она когда-нибудь открыла путешествия во времени, я уверена, местом назначения было бы будущее.

Часть вторая

Стоял жаркий июльский день. Мне было двенадцать лет, и мама была мертва уже пять месяцев. Всю вторую половину дня где-то в районе центра моего существа копилась холодная боль. Она напомнила то ощущение, когда отец лез пальцами в мой открытый рот и выдергивал шатающийся зуб. Я не стала говорить отцу о новой боли. Вместо этого закрыла дверь в комнату и подошла к картонному сундучку.

Все месяцы после моего дня рождения он простоял в углу на широком подоконнике, где я каждое утро видела его, не вставая с постели. Его присутствие и успокаивало, и расстраивало. После яркого, недолгого возбуждения, с которым я разворачивала аметистовое колечко и читала мамины слова, жестокое осознание, что следующего сообщения придется ждать целый год, начинало проникать в сознание. Ожидание всегда давалось мне с трудом. Сразу после ее смерти стало казаться, что год – это долго. Поэтому я трепетно обрадовалась поводу откинуть сводчатую картонную крышку так скоро, пусть даже боль в животе нарастала, превращаясь в скручивающую, мучительную пульсацию.

Письмо с пометкой «Первые месячные Гвенни» лежало в конверте, закрепленном картонными кнопками и отрезком золотой нити. В середине конверта что-то выпирало бугром, и когда я вытряхнула содержимое на коврик, вместе с письмом, грохотнув, вывалилась серая аудиокассета в прозрачной пластиковой коробке.

Когда я была маленькой и никак не могла уснуть, мать вставляла в плеер рядом с моей кроватью какую-нибудь кассету и голос в записи читал мне, пока я не засыпала. За минувшие годы полки в спальне наполнились десятками блестящих коробок с записями детских книг, фэнтезийных серий и детективных романов. Почти каждый вечер жизни я уплывала в сон, слушая голос, читавший какую-нибудь историю, – это была самая успокаивающая вещь на свете.

Я сунула кассету в магнитофон и нажала кнопку воспроизведения. Через пару секунд тишины из колонки полился голос мамы. Я опустила глаза на письмо и принялась водить взглядом по строчкам, похрустывая гладкими страницами в руках, пока она читала.

Милая Гвенни!

Твои первые месячные! Как хотела я разделить с тобой это событие! Я хотела разделить твою гордость и волнение, вызванное этой чудесной переменой – превращением из девочки в женщину.

Мои первые месячные пришли, когда мне было одиннадцать лет, и я училась в шестом классе в школе «Проктор Террас». (Интересно, как и когда начались твои.)

Я немного встревожилась, и испугалась, и взволновалась, и совершенно не знала, что делать. Я не была на сто процентов уверена, что мои месячные действительно начались; а вдруг со мной что-то не так? (Ни одна из подружек еще не упоминала, что у нее начались менструации.) Но у меня было ощущение, что я только что переступила черту и изменилась навсегда.

Вернувшись в тот день домой из школы, я показала трусики бабушке Лиз. Она сказала что-то вроде: «А, то самое Проклятие! Подожди здесь, я схожу в магазин. Скоро вернусь!» Она вернулась домой с гигиеническими прокладками и гигиеническим поясом. Сказала: «Ты знаешь, для чего это» – или что-то похожее. Потом сунула мне в руки эти штуки – и так свершился мой первый шаг в юную женственность.

Я очень хотела помочь тебе взглянуть на это иначе, потому что для меня начало твоих месячных означает возможность привести в этот мир твою собственную Гвенни или собственного Джейми. Какая радость! Это начало твоей жизни в сообществе женщин. Если бы только я могла быть здесь, с тобой, и сказать, как горжусь тобой и как дорожу твоей растущей женственностью и углубляющимся чувством «я»!

На словах «гигиенические прокладки» я поставила запись на паузу и подошла к шкафу. Разведя в стороны занавес из висевшей на плечиках одежды, я протянула руку к самой стенке и вытащила толстую упаковку прокладок макси.

– Это чтобы ты была готова, – сказала мама годы назад, кладя их на полку. Даже об этом позаботилась.

Я стиснула в пальцах бело-фиолетовую упаковку – прокладки с крылышками.

Я рассчитывала быть здесь, чтобы стать твоей союзницей в изумительном и довольно сложном переживании, называемом взрослением. И вот ты сталкиваешься с этой важной переменой без меня.

Возможно, потеря матери в таком юном возрасте заставляет тебя сомневаться в себе, в своем праве на счастье и любовь, на жизнь и будущее. Пожалуйста, гони прочь любые подобные сомнения. Ты имеешь право на лучшую возможную жизнь, которую способна для себя создать.

Больше всего я надеюсь, что ты, зная, как тебя любили в детстве, сумеешь выбрать в друзья и спутники людей, которые полюбят тебя за твое собственное истинное «я». Что ты будешь знать, как обеспечить себе жизнь, в которой будет больше счастья, доброты, поддержки и любви, чем в той, которую я сумела обеспечить самой себе. Поскольку я росла с родителями, которые не умели выражать любовь ко мне, так как сами были обделены любовью в детстве, я не знала, как подарить любовь и поддержку себе-взрослой. Остается надеяться, что, хотя не удалось остаться с тобой достаточно надолго, я каким-то образом сумела помочь тебе чувствовать себя горячо любимой и ценимой в то время, которое мы смогли провести вместе, чтобы ты твердо знала: ты-взрослая достойна любви и поддержки, и, в свою очередь, смогла свободно выражать любовь и неравнодушие к другим.

Я выбрала это кольцо, чтобы отпраздновать твою «менархе», или первые месячные. Для меня оно символизирует невинность твоей девственности и цветение твоей женственности.

Бантик из розовой шелковой ленточки, продетый в две дырочки в уголке одной страницы, удерживал тонкое золотое кольцо с крохотными жемчужинками в форме цветка, с капелькой бирюзы в центре.

С началом своих месячных я обрела и начало любовных чувств. «Битлз» только что прибыли из Англии на свои первые гастроли по США. Я перенесла бо́льшую часть романтических чаяний на них в шестом классе. Поскольку девочки обычно физически созревают быстрее, чем мальчики, я считала мальчиков моего возраста щуплыми, маленькими и едва ли заслуживающими внимания как объекты романтического увлечения.

Однако в этом возрасте что-то начинает происходить, и желание привлечь внимание мальчиков часто заставляет девочек менять поведение и забывать о собственных стремлениях. Девочки опасаются, что, если будут умными, или конкурентоспособными, или атлетичными, мальчики воспримут их как угрозу, и вряд ли удастся завоевать благосклонность противоположного пола. Гвенни, у тебя первоклассные мозги. Пожалуйста, постарайся не забывать, что любой мальчик, которому для того, чтобы любить тебя и чувствовать себя с тобой комфортно, нужно, чтобы ты была меньше или хуже, чем ты есть, – не тот, кто сто́ит твоей привязанности. Возможно, ты станешь искать для особых отношений парня намного старше себя. Так сделала я. Но тогда придется повзрослеть слишком быстро, чтобы соответствовать ожиданиям парня постарше.

Наверное, вот что я пытаюсь сказать: в следующие пару лет тебе нужно крепко-крепко держаться за свое «я». Будет очень трудно найти мальчика своего возраста, который будет достаточно зрелым, чтобы справиться со всем тем, что ты способна делать и чем быть, а парень постарше скорее заставит тебя войти в его мир, чем позволит учиться создавать твой собственный, подходящий для тебя.

У тебя такая страстная натура, малышка Гвенни! Если сможешь, постарайся приберечь эту страсть для себя, для собственных интересов, любви к учебе. Не торопись разбазаривать ее на то, чтобы угодить чужому представлению о том, какой ты должна быть, чтобы быть привлекательной. Девочки так торопливо раздают себя в стремлении кому-то принадлежать! Прежде всего и главным образом ты принадлежишь самой себе.

Я знаю, может казаться, что взросление длится вечность, но на самом деле срок от рождения до взрослости – лишь около четверти твоей жизни. А оставшиеся три четверти проходят в воспоминаниях о юности. Наслаждайся ею, пока она есть, и наслаждайся каждой крохой в полной мере. Не жалей времени на то, чтобы подружиться с самой собой. Не жалей времени на то, чтобы выяснить, что́ тебе интересно, каковы твои мнения и чувства, найти собственное представление о мире и о том, какие ценности тебе наиболее дороги. Мы должны становиться самими собой, становиться людьми. Это процесс. Он не происходит автоматически и ничем не гарантирован. Мы должны обретать себя заново на каждом этапе жизни.

Пожалуйста, постарайся не терять себя. Это трудные годы. Старайся быть верной себе и поиску собственной цели в этой жизни. Обращайся ко мне за помощью, когда ощутишь растерянность. Обращайся к бабушке Лиз. Ты несешь наши любовь и мудрость в своем сердце и всегда найдешь что-то от нас, если заглянешь туда.

Люблю тебя, милая моя!

Твоя мама

Я легла на спину, пристроив магнитофон, мурлыкавший статическими разрядами, на ноющий живот. Слезы вытекали из уголков глаз и скапливались в ушах. Сознание было полно до краев. Я никогда не задумывалась о личной жизни матери до того, как она встретила отца. Мы жили в одном районе, ходили в одну школу, однако, пока она не умерла, я никогда не представляла ее маленькой девочкой, никогда не задумывалась, как проходило ее детство – чуть ли не в соседнем доме – многие годы назад. В первый, но не последний раз я пожалела, что не проявляла достаточного любопытства к матери, к тому человеку, которым она была бо́льшую часть жизни, десятилетия до того, как родилась я. Каким-то образом она предвидела, что однажды я захочу узнать эти вещи, и ответила на вопросы, которые я даже не подумала задать.

Глядя на пустой простор потолка своей комнаты, я подумала о сентябре, когда перейду в неполную среднюю школу Санта-Розы, и на миг представила, как мама начинает учиться там: просто еще одна девочка в моем классе, еще одна незнакомка в собственном меняющемся теле. Жемчужное колечко поблескивало на странице, круглое и яркое, как монетка. Я перемотала кассету на начало и нажала кнопку воспроизведения.

– Полный вперед, и к черту торпеды! – выкрикивал отец, когда мы неслись по улицам на его белой «тойоте».

Мой отец, который и раньше-то не был осторожным за рулем, в то лето, когда мне исполнилось тринадцать, довел стрелку спидометра до новых высот. Лишившись маминого тщательного планирования, наша семья из трех человек вечно отставала от расписания. Отец, Джейми и я выбегали из дома в 07:59, а попасть нам нужно было в две разные школы, и в обеих занятия начинались ровно в восемь. В том году городские власти установили три новых знака «стоп» вдоль маршрута, по которому отец ездил каждое утро. Соседи жаловались.

Время от времени на этом отрезке дороги нас останавливала полиция. Офицер в синей форме подходил к водительскому окошку и дважды постукивал по стеклу.

– Вы знаете, каково ограничение скорости на этой улице?

– Эм-м, двадцать пять, не так ли?

– Верно. А вы знаете, с какой скоростью ехали?

– С какой?

– Пятьдесят.

– Ах… – отец напускал на себя несколько смущенный вид. – Да, вы правы, – и протягивал руку за штрафной квитанцией. Время от времени отпускали, вынеся предупреждение. Его английский акцент обычно приходился по душе правоохранителям.

Когда Джейми получил водительскую лицензию, он начал ездить на старом «вольво» мамы с необычными номерными знаками, где были буквы HLY MKRL, сокращение от holy mackerel[8], его любимого выражения, когда он был маленьким. Джейми ездил быстро, как отец, и когда через пару лет я сама получила лицензию, стала ездить так же. Все мы водили машину, будто нас кто-то преследовал и после стольких лет жизни второпях мы не знали, как затормозить.

Неполная средняя школа Санта-Розы, куда отец подвозил меня каждое утро, была построена из серого бетона и огорожена высоченным забором из сетки-рабицы. Вид у нее был такой, словно она была создана, чтобы содержать в клетке, а не давать образование, и трансформация учащихся из детей в подростков была бурей, которую необходимо сдерживать. Моей любимой частью на территории школы стал длинный бетонный переход, где стояли ряды металлических шкафчиков. По утрам и после уроков этот коридор звенел от звуков, издаваемых сотнями учеников, открывавших задвижки, хлопавших дверцами, вращавших колесики кодовых замков. Я оклеила внутренность своего вырезанными из журналов фотографиями и заметками, написанными гелевой ручкой с чернилами молочного оттенка. Я любила его так, как ребенок любит любое укромное место, которое можно запереть и никого туда не пускать. Эти несколько кубических метров недвижимости, ставшие моими на два года, были самым минимальным приобретением на этой новой, чужой территории. В первую неделю я оглядывала ряды узких металлических дверец, гадая, какой шкафчик принадлежал маме. Казалось, что если я прищурюсь, то смогу краем глаза увидеть ее среди массы тел – высокую, как я, но с темными волосами, обрезанными в пышную челку, в клетчатой юбке, высоких белых гольфах, девочку, которую я видела только на черно-белых фотографиях на дне обувной коробки.

Иногда представляла, как эта девочка идет рядом со мной по людным коридорам, направляясь в класс. Иногда она появлялась «на галерке», в дальней части класса, ничего не говоря, царапая что-то карандашом за партой, пока не заканчивался урок. Я мельком видела клетчатую юбку, проскальзывавшую в дверь женского туалета, и говорила себе, что это она. Частота мимолетных впечатлений то нарастала, то убывала; в конце концов, она всего лишь эхо тридцатилетней давности, тень той девочки, которая когда-то ходила по тем же коридорам. После уроков мы шли домой одной дорогой. Обе избегали главного шоссе с его активным движением и кружили по боковым улочкам. Обе поворачивали налево, на Макдональд-авеню. Потом она сворачивала к белому дому с красной входной дверью, а я продолжала путь по улице одна.

Утром в день своего тринадцатилетия я вынула из сундучка маленький кошелечек. Он был сшит из голубого шелка и закрывался одиночной металлической застежкой. Я открыла черный блокнот на странице, указанной на белом ярлычке.

Я купила эти простые жемчужные сережки-гвоздики, когда жила на востоке. Кажется, перед тем как начала работать на Капитолийском холме, пытаясь выглядеть более взрослой. Или, может, приобрела их для собеседований при приеме на работу, после того как окончила бизнес-школу. Точно помню, что они были моей первой покупкой в универмаге «Блумингдейл», бесспорном фаворите всего Восточного побережья.

С любовью, мама

Я подержала две одинаковые млечные сферы в ладони. Они были красивы и серьезны. Тринадцать лет – тот возраст, в котором, как изначально обещала мать, я смогу проколоть уши; в некоторых традициях – возраст, в котором девочка становится женщиной.

Мать никогда не разговаривала со мной о временах, когда работала в Вашингтоне, но я знала, благодаря странной способности ребенка впитывать информацию из воздуха, что она уехала из Калифорнии примерно лет в двадцать пять, чтобы работать помощницей сенатора по законодательным вопросам. Я представила маму, молодую и длинноногую, в этом открыточном городе из сводчатого мрамора и резного камня, торопливо бегающую вверх-вниз по многочисленным лестницам, думающую о государственных делах. Это были семидесятые годы, и я воображала ее в юбках и блейзерах, с жемчужными гвоздиками, поблескивающими в ушах. Какой она была тогда, эта женщина на пике энергии, не обремененная ни мужем, ни детьми, вокруг которой все кипело торопливой жизнью?

Я сняла сережки перед выходом из комнаты и положила их на тумбочку. Пусть были на свете эпохи и страны, где тринадцатилетних девочек считали женщинами, но я, хоть и вытянулась почти до своего полного взрослого роста, по-прежнему до последнего дюйма ощущала себя девочкой. Через несколько лет я надену их на спектакль школьного театра и безвозвратно потеряю одну в темноте за кулисами.

Примерно через месяц после моего дня рождения Антуанетта приехала, чтобы побыть со мной, отпустив отца отдохнуть на вечер. Мы заказали еду навынос и как раз выходили из парковочного гаража перед рестораном, когда она, шествуя рядом со мной, резко затормозила, впившись взглядом во что-то на другой стороне, за проезжавшими мимо машинами.

– В чем дело? – спросила я.

Проследила за ее взглядом и увидела их сквозь стеклянную стену нашего любимого тайского ресторанчика. Мой отец и та женщина были ярко освещены, словно выставленные в витрине магазина. У нее были рыжие волосы. Пока я смотрела на них, она встала и пошла в дальнюю часть ресторана, где располагались туалеты. Антуанетта еще на миг задержалась на тротуаре, а потом решительно шагнула вперед.

– Идем, – сказала она.

Мы прошли через вращающуюся стеклянную дверь и приблизились к стойке выдачи заказов. Отец, увидев нас, поднялся из-за столика. Антуанетта подошла к нему и сказала что-то тихим извиняющимся тоном, что именно, я не услышала. Я пристально смотрела в сторону той части ресторана, куда ушла женщина, дожидаясь, пока она снова появится. Когда незнакомка вышла, Антуанетта заторопилась, попытавшись забрать заказ и вывести меня, однако отец спокойно представил нас друг другу, словно всегда хотел, чтобы мы познакомились именно так.

– Гвенни, это Ширли.

Мы пожали друг другу руки.

За год, минувший со дня смерти матери, отец был с несколькими женщинами. Была одна по имени Хелен, которая встречалась с отцом и мной в дайнере[9] под названием «У Мака» по четвергам. Я заказывала сэндвичи с сыром на гриле и десерты из мороженого и неловко старалась поддерживать разговор. Джейми, в силу его возраста и пола, в большинстве случаев разрешалось остаться дома.

Я задавала отцу множество вопросов о Хелен. Хотела знать, как они познакомились и что ему в ней нравится. Хотела знать, есть ли у нее дети и хочет ли она детей.

– Ты ее любишь? – спросила я однажды в машине, когда мы неслись по городским улицам в продуктовый магазин «Трейдер Джо».

– Нет, – ответил он после долгой паузы, и все мое тело мгновенно расслабилось, словно стекая на пассажирское сиденье.

– Это только пока вы сексом не занялись, – заметила я.

Он ничего не ответил и продолжал смотреть строго вперед, пока мы мчались по улицам. В тот день, когда он сказал, что порвал с Хелен, меня захлестнуло волной облегчения. Словно миновала некая странная, неопределимая опасность.

Первым, что мне бросилось в глаза в Ширли, было то, что я ее знала. Она была матерью мальчика, с которым я училась в школе с третьего класса. Мы с Дэвидом не обращали друг на друга особого внимания. Он обычно тусовался у баскетбольных площадок, играя с приятелями во время большой перемены. Я ощутила, как заноза паники растет в груди, когда взяла ее руку с красными ногтями в свою и сказала:

– Привет.

Когда мы, наконец, забрали ужин и благополучно сели в машину, Антуанетта длинно выдохнула.

– Я почти решила развернуться – и бог с ней, с этой едой, но подумала, что он, возможно, уже увидел нас в окно.

– Я ее знаю, – проговорила я с таким ощущением, будто внутри оборвался трос. Наше знакомство каким-то образом делало все более реальным. Это не та женщина, которая с легкостью исчезла бы из моей жизни, как Хелен – внезапно оставив пустое место по другую сторону стола «У Мака». Мы с Антуанеттой поехали домой в молчании, каждая ушла глубоко в собственные мысли.

За следующие месяцы я привыкла к виду цветастой сумки Ширли с вещами для ночевки у подножия лестницы, подававшей сигнал, что свободное место в постели отца будет в эту ночь занято. Не думаю, что он знал, что я в свои тринадцать лет до сих пор иногда тихонько забиралась к нему в кровать и ложилась рядом, когда не могла уснуть. Моя неспособность спать вне дома сошла на нет со смертью матери, однако я часто просыпалась посреди ночи, задыхаясь от кошмаров. Тогда я уходила по коридору прочь от собственной комнаты и ложилась, свернувшись клубком поверх одеяла у колен отца, чтобы слушать его медленное, ритмичное дыхание. Он спал крепко, и я всегда возвращалась к себе до наступления утра, успокоенная присутствием другого теплого, привычного человека.

Кажется, Ширли ночевала у нас каждый раз, когда Дэвид был со своим отцом.

– Мне не нравится, когда она остается здесь на ночь, – сказала я однажды.

– Ну… – отец развел руками. – Это не тебе решать.

Мы пару минут спорили, потом я спросила:

– Просто чтобы внести ясность: это наш дом? Или это твой дом, а я только живу здесь?

Он на секунду задумался.

– Это мой дом, – проговорил он медленно, – и ты здесь живешь.

Мне показалось, что земля чуть сместилась у меня под ногами.

– Должно быть, у тебя ощущение, будто твою мать выселяют. Будто тебя выселяют, – сказала Джуди, когда я в среду после этого спора сидела на кушетке в ее кабинете.

– Зачем ему понадобилось встречаться именно с ней? – спросила я. – Почему с мамой ученика из моей школы?

– Должно быть, тебя это смущает, – кивнула она.

– Я думаю, они занимаются сексом, – сказала я.

– Вероятно, – согласилась она.

Я даже не пыталась скрыть гнев из-за того, что отец собрался привести нового человека в мою жизнь. Я держалась холодно и отстраненно, разве что без откровенной грубости. По крайней мере, так мне помнится, хотя я не захотела бы смотреть видеозапись своего поведения. Я научилась ходить по канату слов, выбирая те, которые выражали гнев, но не могли доставить мне неприятности. Я всегда любила слова, но ни разу до этого момента мне не хотелось использовать их как оружие. Острый язык давал мне временное ощущение могущества в ситуации, над которой у меня не было реальной власти. Я боялась, что любая теплота, которую я ей подарю, любое ослабление щитов подаст отцу сигнал, что его поступки не причиняют мне боли. Протест изматывал, но я все равно оседлала его, крепко держась за свое негодование, будто оно могло спасти, не дав утонуть в простой печали.

Я могла позволить себе роскошь недолюбливать любовницу отца, поскольку в моей жизни и так было полно замечательных женщин. Я унаследовала от матери ее круг подруг так же, как другая дочь могла получить в наследство дивную коллекцию дизайнерских вечерних платьев. Это женщины, которые не спали ночами, заправляя койки в больничных палатах, проезжая сотни километров за рулем, чтобы отвезти к врачу, летя через всю страну, чтобы проконсультироваться со специалистами. Среди них были замужние и одиночки, многодетные и бездетные. Это юристы, владелицы бизнеса и домохозяйки. В первые несколько лет после смерти матери они съезжались на обед по случаю этой печальной годовщины, приглашали меня, и мы делились воспоминаниями под суп и овощное ассорти. Они могли описать намного более сложного человека, чем та мать, которую я помнила. Они говорили о женщине, чей острый язык и интеллект могли произвести впечатление, но могли и ранить.

– Боже, что только не вылетало иногда из ее рта! – говорила Сэнди, качая головой. – Мне просто приходилось убегать в другую комнату, чтобы выплакаться.

Я виновато ерзала на стуле, думая, какое удовольствие научилась получать от того, что мои собственные слова язвили других.

– И она вовсе не желала никого обидеть, – продолжала Сэнди, словно защищая маму от самой себя, – просто ее мозг работал очень быстро, и она не всегда задумывалась о том, как слова воздействуют на людей.

– Она давала замечательные советы, – вставила женщина, которую звали Энни. – Поскольку ей приходилось много времени проводить в постели, мы всегда знали, где ее найти. Думаю, ей нравилось отвлекаться на мысли о чьих-то чужих проблемах.

– А затем, – вставила третья мамина подруга, – приходилось перед ней отчитываться. Если ты говорила, что собираешься что-то изменить в своей жизни – ну, там, уйти с работы, расстаться с кем-то – при следующей встрече она непременно спрашивала, что ты для этого сделала, и, если ответ был «ничего», она умела дать понять, что ты полное ничтожество. Проблема в том, что она всегда оказывалась права. Вот почему это так расстраивало – и вот почему к ней всегда обращались снова.

Я пыталась совместить рассказы с тем человеком, который читал мне сказки и укладывал спать. И она же была человеком, который так ожесточенно ссорился с моим отцом, и человеком, который годами исполнял обязанности генерального директора компании по производству соков. Я знала мать в контексте своей семьи, но подруги знали ее как женщину, которая существовала до брака и детей. Некоторые были знакомы с ней с тех пор, когда она была моего возраста.

Со временем общие памятные обеды сошли на нет, однако многие посещавшие их женщины так и остались в моей жизни. В грядущие десятилетия они будут выслушивать мои любовные проблемы, водить меня по магазинам и помогать переезжать на новые квартиры. Они будут ссужать меня деньгами, покупать мне мебель и снимать трубку на мои звонки посреди ночи. Каждая будет по-матерински заботиться обо мне по-своему, в меру своих сил.

Той весной все в Джейми сигнализировало, что он вот-вот вылетит из гнезда. Брату было семнадцать, и каждую неделю ему приходили приглашения на учебу из колледжей с экзотическими, заковыристыми названиями. Для него эта новая версия нашей семьи, преобразовавшейся из квадрата в треугольник, была чем-то преходящим, этакой клапанной камерой, которая вскоре выпустит его вовне до конца жизни. Придет осень – и после него в доме тоже останется пустая комната.

Он окончил среднюю школу ослепительно-ярким июньским днем, который плавно перешел в холодный июньский вечер, пока директор продирался сквозь все пятьсот имен выпускников. Я легко выцепила взглядом одетую в черное фигуру Джейми на футбольном поле, потому что он шел с этакой напускной торжественностью, сцепив руки за спиной, опустив голову, как какой-нибудь престарелый слуга народа. Я следила за казавшимся крохотным силуэтом, пока он не добрался до своего места, в то время как последние капли «Торжественного и церемониального» марша Элгара (или, как называл его Джейми, «Пафосного и напыщенного») вытекали из колонок. Мы с отцом и сестрами матери разразились приветственными криками со своего насеста на трибунах, когда прозвучало имя Джейми.

Несколько недель спустя я сидела на полу в его спальне, пока он собирал вещи, готовясь к отъезду. Брат решил отложить поступление в колледж на год и записаться в программу путешествий под названием Leap Now. Он экстерном проскочил шестой класс, поэтому постоянно был младшим из всех соучеников, и это его бесило. А так он мог начать учиться в колледже в восемнадцать, как и остальные первокурсники.

Черный рюкзак, с которым он собирался странствовать по Эквадору, Перу и Индии, был большим и снабженным таким количеством лямок, какого я никогда не видела. Когда Джейми застегнул пояс вокруг своих узких бедер и потянул за пряжки, чтобы затянуть лямки поперек груди, рюкзак стал напоминать скорее доспехи, чем средство для переноски багажа. На ковре подле меня стоял плетеный сундучок Джейми, близнец моего. Восемнадцать Джейми должно было исполниться в апреле, на другом континенте, в шести тысячах километров от этого сундучка – и от меня.

– Может, возьмешь хотя бы этот? – предложила я, указывая на сверток с пометкой «18-летие». Но Джейми помотал головой. Он не хотел переживать из-за возможности того, что подарок окажется потерянным или украденным.

– А его? – я протянула брату старого плюшевого медвежонка. Мех у него свалялся, а голова однажды отвалилась, поскольку брат слишком часто лупил меня этой игрушкой. Потом я кривовато пришила голову обратно. Я хотела, чтобы он взял что-нибудь с собой – в доказательство, что отъезд из дома будет стоить ему хоть малую толику того, чего он стоил мне. Джейми снова покачал головой. Я дождалась, пока он уйдет в ванную, потом засунула медвежонка на самое дно рюкзака. Он найдет его недели спустя, припрятанного между шерстяными носками.

Тем вечером мы с отцом отвезли Джейми в зону вылета международных рейсов аэропорта Сан-Франциско. Я обняла его на прощанье, а он поцеловал меня в лоб, чего раньше никогда не делал: благословил. Я старалась сдерживать слезы, пока высокая фигура не развернулась, двинувшись сквозь вращающиеся двери к терминалу. Не хотелось вызывать у брата чувство вины, но уже тосковала по нему так, как тоскуют по солнцу или ветру, вещам, без которых и в голову не пришло бы учиться жить.

Четырнадцатый день рождения:

После того как умер Поппи Билл, бабушка Лиз, дядюшка Кью и я поехали в Англию навестить мать и сестер бабушки. Они подарили мне эту миленькую маленькую брошку-листок. Мне было четырнадцать.

Задолго до смерти мать говорила, что отец однажды снова женится, и это нормально. Фамильное древо мамы было развесистым, разводы и преждевременные смерти приводили ко вторым и третьим бракам, часть которых давала плоды и создавала еще бо́льшую путаницу в наших родственных связях друг с другом. Бабушка Лиз была замужем трижды. Мой дед женился дважды. Всю жизнь ужины в День благодарения собирали полную колоду отчимов и мачех, сводных братьев и сестер, а также разнообразных свойственников. Я знала, что не все отчимы и мачехи таковы, как в сказках, что не все они запирают пасынков и падчериц в подвалах или заводят в лес, чтобы там их сожрали дикие звери.

– Она может оказаться совершенно замечательным человеком, – говорила мать, – как Поппи Билл.

Она просила меня сохранять непредвзятость, и я обещала, что постараюсь.

Был последний день занятий перед зимними каникулами в моем девятом классе, и отец преподнес сюрприз, забрав меня после уроков. Обычно я шла домой пешком – этакий ленивый контраст к спешке и суете утренней дороги в школу.

– Дождь идет, – сказал отец в качестве объяснения. – Садись, поехали.

Он вырулил на улицу, но, вместо того чтобы направить «тойоту» к нашему дому, начал петлять по боковым улочкам.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Я подумал, что надо бы проведать семейство Кью.

Мои тетя и дядя жили рядом с центром городка в доме, который красили в смелый оттенок оранжевого, нечто среднее между танжерином и тыквой. Отец припарковался у входа, немного неловко загородив подъездную дорожку бампером. Мы не собирались задерживаться надолго.

Тетя Кэрол открыла дверь, когда отец нажал кнопку звонка, и по ее лицу я поняла, что она не знала о нашем приезде. Отец преподнес сюрприз нам обеим. Он положил руку мне на талию и повел в гостиную, и из кухни выглянул дядюшка Кью. Все мы расположились на зеленом диване и таких же креслах.

– Гвенни, – заговорил отец, – я должен кое-что тебе сказать…

Миновали годы с тех пор, как я сидела на одной из таких семейных встреч, собираясь с духом, чтобы выслушать новости, которые не хотела слышать. Сейчас, в свои четырнадцать лет, я была слишком взрослой, чтобы выпаливать дурацкие шутки или лезть к кому-то на колени. Кроме того, это не наш дом, и я была здесь гостьей. Глядя на взволнованное, полное надежды лицо отца, я задалась вопросом, уж не поэтому ли мы приехали для разговора именно сюда.

– Вчера, – продолжил он, не откладывая в долгий ящик, – я предложил Ширли выйти за меня замуж.

Хотя я предчувствовала эти слова, они ударили меня, точно кулак под дых. Подбородок завибрировал от выброса адреналина, и я ощутила металлический привкус во рту. Я чувствовала, что все взгляды скрестились на мне, и старалась контролировать выражение лица, однако слезы неудержимо потекли из глаз, капая на колени.

Было заметно, что для тети и дяди это такая же неожиданность. Мне стало интересно, что подумал дядюшка Кью. Он ведь брат матери, а теперь ее муж собирался жениться на другой женщине. Но отец всегда был близок с семейством Кью, и они тепло приняли Ширли, когда он представил им ее как свою подругу. Собственный отец дядюшки Кью был любимым отчимом моей матери. Я отвела от них взгляд, чувствуя, как пылает от смущения лицо. Я любила их обоих, но терпеть не могла быть на всеобщем обозрении в тот момент, когда так уязвима.

Вместо них я стала смотреть на отца с его волосами цвета красного золота, с его калифорнийским загаром, с носом, искривленным точь-в-точь как мой. Бо́льшую часть жизни мы с ним были союзниками, а теперь что-то изменилось. Я стала препятствием к тому, чего он хотел, и он одолел меня. Мне нечего было противопоставить, битва проиграна.

– Поздравляю, – просипела я, кое-как выдавив это единственное слово сквозь обжигающий ком в горле. У него сделался такой облегченный, такой счастливый вид, что мне стало почти жаль его. Как он, должно быть, боялся моей реакции, если обставил все таким образом!

– Спасибо, – ответил он, улыбаясь тете и дяде. Они перевели взгляды на него, потом снова на меня. Отец сиял. Меня била дрожь, и я, кажется, насквозь пропиталась слезами. Оба поздравили его, однако тетя необычно долго продержала меня на пороге, обнимая, прежде чем мы уехали.

Сохраняй непредвзятость, говорила мама. Почему делать это оказалось для меня так трудно? Мне не нравилось, как Ширли всегда дожидалась, пока отец распахнет перед ней дверь, как она клала пальцы с красным маникюром ему на локоть. Мне не нравилось, что она заставляла нас садиться ужинать «как семья», в то время как раньше наша семья обычно ела, рассыпавшись по трем-четырем разным комнатам. Мне не нравилось, что какое-нибудь мое бездумное замечание вызывало у нее бурю слез, а потом она подсылала отца, чтобы он заставил меня извиниться. Не нравилось устраивать показательные выступления с выражением привязанности, которых она, похоже, ждала от меня. Не нравилось, что она не была моей матерью, но уж с этим-то она точно ничего не могла поделать.

Ширли ждала нас дома с шампанским и безалкогольным сидром. Я поздравила ее и стала наблюдать, как она наполняет высокие бокалы для шампанского. Должно быть, в тот вечер Дэвид был у отца. Джейми завершил «год странствий» и вернулся на каникулы после первого семестра колледжа. Насколько я могла судить, он, кажется, ничуть не скучал по дому. Когда брат вошел в комнату, по его виду я поняла: он знает о помолвке. Должно быть, отец сказал ему раньше, отдельно от меня. И снова я задалась вопросом, что́ побудило его разделить нас – интуиция или стратегия.

После тоста мы с Джейми отпросились в видеосалон, чтобы взять напрокат какое-нибудь кино. Мы сели в старый мамин «вольво» и пристегнули ремни. Джейми вырулил с обочины и во весь дух понесся по дороге, которая шла вдоль кладбища, где была похоронена мама. Эта же дорога вела к видеосалону, дорога… Она вела к большинству мест вообще. Я заметила, что Джейми то и дело поворачивает голову, поглядывая на меня.

– Что? – наконец не выдержала я.

– Да ничего, – сказал он, – нехорошо это.

– Ну говори уже, – потребовала я.

– Ну… – брат сочувственно улыбнулся мне; после Нового года он собирался вернуться в колледж, в Пенсильванию, – не хотел бы я быть на твоем месте.

За два дня до Рождества мы с отцом и Джейми поехали на ферму в Себастополе, чтобы спилить для себя дерево к празднику. К этому времени огромная дугласова пихта в переднем холле стала традицией. Мы всегда ездили за ней поздно, а в этом году еще дожидались приезда Джейми из колледжа. Было бы слишком непривычно поехать туда без него. Ширли нас не сопровождала, предпочтя остаться в теплом доме и слушать, как Элла Фицджеральд поет рождественские мелодии. Дэвид собирался до Рождества жить у отца, и я была благодарна за эти несколько часов наедине с отцом и братом. Когда мы приблизились к въезду на ферму, нас встретила маленькая табличка с изображением Санта-Клауса и словом ЗАКРЫТО.

– Упс, – пробормотала я, пытаясь представить Рождество без елки.

Но отец поставил машину на парковочный тормоз и вышел наружу. Он обогнул машину, открыл багажник и вытащил оттуда пилу, которую всегда брал с собой, потом подошел к закрытым воротам и ловко перемахнул через деревянную ограду.

– Идите сюда! – позвал он нас.

Мы с Джейми вслед за ним перелезли через ограду и миновали еще одну табличку, побольше, со словами: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Отец достал жесткую желтую рулетку и принялся измерять стволы одного дерева за другим, ища такой, который будет высотой ровно 5 метров. У победителя отбора имелась пролысина с одной стороны, которая, по словам отца, идеально подходила для места рядом с лестницей. Они с Джейми стали по очереди пилить толстый ствол, разогреваясь от усилий, слой за слоем сбрасывая с себя одежду. К воротам мы потащили огромное дерево на плечах: отец шел впереди, Джейми в середине, а я сзади, неся крохотную долю его веса, приходившуюся на верхушку. Изрядно попыхтев, мы перевалили пихту через изгородь, измазав ладони и лица липкой, терпко пахнущей смолой. Отец взгромоздил нашу будущую рождественскую елку на крышу машины; ее помахивающие, не перевязанные веревкой ветви напомнили мне ленивое, послушное животное. Перед отъездом отец вложил деньги за спиленное дерево в конверт и просунул его под дверь небольшого домика, в котором торговали печеньем и горячим яблочным сидром. С победой вернувшись в машину, мы рванули прочь от фермы, будто туда в любой момент могла нагрянуть полиция. Мчась по извилистым дорогам, мимо виноградников и молочных ферм, прочь от места отцовского мелкого преступления, я ощутила надежду. Казалось, некоторые вещи останутся неизменными.

В пролетевшие слишком быстро недели каникул мы с Джейми вставали поздно, поскольку стучались в двери спален друг друга по ночам, чтобы просматривать старые фотоальбомы и делиться всем давно известными историями. Надвигающийся повторный брак отца подтолкнул нас к ненасытной ностальгии. За пару дней до того, как Джейми должен был ехать в аэропорт, мы подошли к красному несгораемому сейфу в кабинете отца и вытащили оттуда стопку черных видеокассет, которые нетронутыми пролежали там больше десяти лет.

Не помню, откуда мы знали, где искать эти видео и что они вообще существуют. Однако эта информация была в сознании каждого из нас. Мы оба знали: мать наняла видеографа, чтобы записать их, когда впервые узнала, что ее рак неизлечим, почти за пять лет до смерти. За те годы наличие видеозаписей как-то выпало из наших мыслей, вытесненное благодарностью за то, что она упорно продолжала выживать. Факт их существования дремал в наших головах, пока вспыхнувший с новой силой голод по прошлому не вытащил его из тьмы.

Мы отнесли эти кассеты в старую мамину спальню, вставили первую в видеомагнитофон и уселись, я – на кровать, Джейми – в кресло.

– Готов? – спросила я. Мне не удавалось дать точное название чувству, шевельнувшемуся внутри, когда посмотрела на брата.

– Наверное, – ответил он, и я нажала кнопку на пульте.

После нескольких пустых кадров бренчание расстроенного пианино заполнило комнату, и на экране показался куст мимозы, который рос у нас на заднем дворе, с наложенным поперек него текстом «Размышления о целой жизни». Мы с Джейми закатили глаза. Нам обоим это название показалось постыдно сентиментальным. В конце концов, мы с ним были подростками и считали себя умудренными жизнью.

А потом возникла она.

Под затихающую музыку появилась женщина, сидевшая на низкой изгороди из секвойи на нашем заднем дворе, на фоне дубовой рощицы. На ней было синее хлопковое платье с застежкой на пуговицах. Длинные волосы были собраны в «конский хвост», темные пряди челки отдувал легкий ветерок. В ушах поблескивали жемчужные серьги-гвоздики. Ничего общего с разглядыванием фотографий: это как оказаться в комнате вместе с ней.

– Привет, Джейми, – произнесла мама. – Привет, Гвенни. Мои утятки. Я так вас люблю!

Ой, как это странно, снимать видео для вас, и, наверное, вам сейчас немного странно его смотреть. Но для меня это способ оставить какую-то частичку себя. На самом деле эта идея пришла в голову маленькой Гвенни. Помнишь, конфетка, как мы с тобой в самый первый раз разговаривали по душам о том, что я могу умереть, когда ты еще будешь маленькой? Я спросила, есть ли у тебя на уме какая-нибудь идея, как помочь, и ты сказала: «Знаешь, мамочка, мне хотелось бы, чтобы ты смогла сделать видео, на котором говоришь „Привет, Гвенни!“, и я могла бы смотреть его каждый раз, когда мне нужно побыть с тобой». В общем, я подумала, что это мудрая и хорошая идея, ну и вот!

Итак, я записываю его сейчас, первого октября 1996 года, в начале осени, и мне показалось, что было бы хорошей идеей сделать это, пока я еще похожа на себя и выгляжу красивой и здоровой, такой, какой хочу, чтобы вы меня помнили. Но я не хочу, чтобы вы думали, будто я делаю это потому, что отказалась от всякой надежды или перестала бороться за то, чтобы быть здесь, с вами. И на самом деле человек, который сейчас стоит за камерой, держит вашу фотографию, ту, что на магните на холодильнике, которую мы с папой сделали для меня на День матери. Так что я чувствую, что действительно разговариваю с вами, и это очень помогает.

К этому моменту я уже плакала. Я осознала, что то безымянное чувство – страх. Я боялась того, что может быть на этих кассетах, боялась бередить душевную рану тех лет, когда слышала, снова и снова, что никакой надежды нет и что мама обречена. Я посмотрела на Джейми и увидела, что его глаза тоже подернулись влагой. И задумалась, уж не совершили ли мы ошибку. Я не могла объяснить, почему образ матери, смело, даже жизнерадостно говорящей о предстоящей битве, наполнил меня такой отчаянной печалью. Эмоции, исходившие от экрана, были слишком большими, слишком сложными и какими-то слишком взрослыми. Я забеспокоилась, что, если попытаюсь их впитать, они могут меня утопить. Проблема в том, что я просила записать это видео, когда мне было семь, но теперь я была вдвое старше. Теперь я понимала то, чего не видела тогда: старания говорить легко и удерживать голос под контролем стоили женщине на экране практически всего, что у нее было.

Я хочу прежде всего поговорить с вами о том, что стараюсь делать, чтобы быть готовой и помочь быть готовыми вам. Последние несколько месяцев я писала вам письма. И пишу их до сих пор.

Вот как мне пришла в голову эта идея: я думала о сказке про Василису, где ее мать умирает и дарит дочери куколку, которую та носит в кармане. А потом, когда настает трудный момент и девочка сталкивается с большими испытаниями, в то время как она еще слишком маленькая и неопытная, чтобы их одолеть, она достает из кармана куколку, и та дает девочке подсказки, чтобы она могла понять, каким путем идти. И эта куколка символизирует ее собственную интуицию, и собственную внутреннюю мудрость, и материнскую любовь. И до меня дошло, как отчаянно мне хотелось бы дать каждому из вас такую куколку, которая сможет помочь, когда проблемы покажутся слишком большими, или слишком сложными, или у вас еще не будет достаточного жизненного опыта, способного помочь разобраться, какую дорогу выбрать. И захотелось взять весь свой жизненный опыт, все, чему я научилась, всю свою любовь к вам и найти какой-то способ вложить их в маленькую коробочку, которую вы смогли бы носить с собой и иметь при себе все время.

В нашей жизни есть важные вещи – особые случаи, когда мы очень жалеем, что с нами нет наших родителей. Особые дни рождения, окончание средней школы, получение водительской лицензии, вступление в брак, помолвка, рождение первого ребенка. Поэтому я пишу вам письма, где рассказываю, что чувствую в отношении этих важных моментов, и говорю с вами о том, что чувствовала, когда эти вещи случались со мной. И выбираю для вас маленькие подарки, чтобы отметить события, чтобы вы знали: я думала о вас. Это ужасно, что я не могу быть здесь, но, по крайней мере, вы будете знать, что заполняли мои мысли каждый миг, каждую секунду. И я не бросила вас без борьбы.

Иногда она смотрела прямо в камеру; иногда взор устремлялся вверх и в сторону, когда она подыскивала слова. Мама сидела в своем кресле совершенно неподвижно, с укрытыми пледом коленями. Время от времени поднимала руку, чтобы убрать с глаз прядь волос, которую ронял ей на лицо ветер. Она говорила, медленно и тщательно проговаривая слова, с легкой мелодичной напевностью, которая помнилась мне по тем времена, когда мы были младше. Должно быть, ей представлялось, что мы все еще будем детьми, а не подростками, когда впервые станем смотреть эту запись. Звуковым фоном слышались перезвоны «ветерка», висевшего у задней двери: одни и те же ноты снова и снова, никогда не создавшие мелодию или смысл. Сидя на кровати сейчас, много лет спустя, я слышала все тот же «ветерок», звеневший на ветру снаружи.

Я жалею, что поставила такую большую часть нашей семейной жизни на паузу, пока пыталась спасти свою жизнь. Наверное, я жалею об этом только потому, что попытки, похоже, не увенчались успехом. Если бы все получилось, это стоило бы каждой минуты беспокойства и каждой крохи принесенных жертв. Выполнение программы лечения, попытки побороть рак часто делали меня раздражительной, ворчливой и становились причиной плохого самочувствия. И я так старалась быть терпеливой, доброй, спокойной, а потом вдруг – бах! – и срывалась, потому что чувствовала себя совершенно ужасно, и держалась на волоске. Иногда это меня пугало, и, уверена, иногда пугало и вас. Как бы мне хотелось взять назад эти годы и сделать их другими, но я не могу! Вам нужно знать правду. Все это время я не была сплошной добротой и светом.

Лицо матери сморщилось, и она заплакала. Я вжалась в подушки, словно они могли защитить меня от происходящего на экране. Я чувствовала то же побуждение, что и при просмотре фильмов ужасов, – закрыть глаза пальцами и смотреть в щелки между ними, в готовности в любую секунду крепко зажмуриться. Что-то раздирало меня на части изнутри. По всей этой надрывности, по едва скрываемому отчаянию женщины на экране было отчетливо ясно: письма внутри картонного сундучка писал не человек, капитулировавший перед своей смертью, а человек, продолжавший изо всех сил бороться, чтобы ее одолеть. Маме было всего сорок четыре года, осознала я вдруг, и перед ней уже маячил конец жизни. Даже как эхо, отзвук того, что происходило много лет назад, это было невыносимо. Я слышала, как в другой половине комнаты Джейми начинает тихо рыдать, хватая ртом воздух. Я не могла понять, продолжаю ли плакать сама: чувствовала только, как меня прошивают насквозь гигантские разряды энергии, словно я стою в центре грозы.

Прошлым летом у нас был серьезный разговор о том, что у меня смертельное заболевание, заболевание, угрожающее жизни, и велика вероятность, что я не смогу больше оставаться с вами.

Не знаю, в какой момент вам лучше всего посмотреть эту запись. Может, лучше увидеть ее до того, как я умру, может, пока я еще больна, а может, лучше всего подождать. Вам с папой предстоит решить, какой вариант имеет для вас наибольший смысл.

Но умирание – тяжелая работа. Очень тяжелая. Я думаю, покидать наши тела – это почти так же трудно, как рождаться. Мне будет абсолютно нестерпимо покидать вас. И подозреваю, это сильно затруднит мне умирание, ведь я не хочу уходить ни на секунду раньше, чем буду вынуждена. Но когда настанет час, и мне понадобится погрузиться в себя, я не хочу, чтобы вы думали, будто я отворачиваюсь от вас. Просто, мне кажется, дело в том, что человек пускается в очень серьезное путешествие, когда готовится покинуть этот мир и перейти в следующий. Для этого нужна большая концентрация. И настанет время, когда мне придется уйти глубоко внутрь. И мне будет намного легче, если я буду знать, что вы готовы и хотите меня отпустить.

Джейми, Гвенни, думаю, когда вы решили быть с бабушкой Лиз после того, как она умерла, это было мудрое и зрелое решение. Я очень горжусь вами. И я думаю, это хорошая подготовка к тому, с чем всем нам придется столкнуться. Я тоже никогда раньше не была рядом с человеком, который умер. И для меня это стало таким откровением! Я по-настоящему поняла, что мы – это не наши тела. В один миг, после того как умерла бабушка Лиз, возникло ощущение, что ее истинное «я» было в ее духе, и он оставил ее тело позади. Я чувствовала ее присутствие все время, пока обмывала ее, одевала, обихаживала и готовила. Я чувствовала ее в одной комнате с собой. И, мне кажется, это поможет вам думать о том, что будет происходить, когда я умру. В эту минуту, на следующий миг после того, как я умру, вы поймете, вы просто будете знать, что я – это не мое тело, мой дух на самом деле освободился, и я могу быть с вами по-другому.

Видеофильм длился почти час. Он явно записывался в несколько приемов, а впоследствии отснятый материал монтировался. В некоторых частях она была сдержанной и собранной, в другие моменты рыдала так, что была едва способна выговаривать слова. Бежали минуты, и мы с Джейми все ниже и ниже сползали в подушки, каждый на своем месте. Наша общая печаль нарастала вокруг нас кучами и сугробами, заполняя комнату. К концу записи мы оба лежали без сил.

Больше всего на свете я хочу оставить вам знание, что вы имеете право на самую радостную, лучшую, самую долгую жизнь, какую сможете для себя создать. Ничто не могло бы сделать меня более счастливой, чем знание, что вы продолжили строить для себя счастливую жизнь. Это было бы наилучшее, что вы могли бы сделать в память обо мне. Это помогло бы мне совладать со всем этим лучше, чем что угодно другое. Потому что это единственное, чего я действительно жажду, – чтобы у вас обоих была счастливая, наполненная жизнь, с работой, которая будет доставлять вам удовольствие, с отношениями, которые подарят радость. И я надеюсь, что – если решите быть родителями – вы будете получать глубокое-глубокое удовольствие и радость от того, что у вас собственные дети, которых вы сможете любить так, как я люблю вас.

Ее лицо на экране застыло; потом вернулась дребезжащая музыка, потом пустые кадры со статическими разрядами. Пару секунд единственными звуками, слышными в комнате, были наши шумные, судорожные вдохи. Потом мы посмотрели друг на друга и разразились обессиленным, истерическим смехом. Он взбурлил с самого дна наших эмоциональных резервуаров, и мы извивались и стонали, словно движение и звук могли изгнать эти чувства из наших тел.

У меня в груди раздавался странный клекот: словно птичка, пойманная в силки. Мать много раз разговаривала с нами о смерти, но ни разу с такой ясностью и прямотой. Мы никогда ей этого не позволяли. Я всегда уводила разговор в сторону шутками или истериками, а Джейми начинал клевать носом. Она не смогла сказать эти слова нам, поэтому сказала их камере. Она представляла, что мы, возможно, посмотрим запись в какой-то момент до ее смерти, но я бы ни за что не смогла досидеть до конца. Несмотря на то, что мама говорила, что не была «сплошной добротой и светом», в моих воспоминаниях она всегда дарила мне свою нежность, надежду, жизнестойкость. Эта запись содержала одну маленькую частичку ее боли, гнева и отчаяния.

– Ох ты ж… – пробормотал Джейми. Новые слезы от смеха смешивались с теми, которыми уже были залиты его щеки.

– Ага, – кивнула я, – ничего более тягостного в жизни не видела.

Мы не стали смотреть остальные записи – положили их обратно в сейф и заперли дверцу. И не открывали ее еще семь лет.

Пятнадцатый день рождения:

Это коралловое ожерелье было привезено из Гонконга моим отцом и [мачехой] и однажды подарено мне на Рождество. Оно пойдет тебе гораздо больше, чем шло мне.

Хотя мы с мамой учились в одной средней школе, ее ученическое фото есть только в одном-единственном издании альманаха. В пятнадцать лет, худенькая и веснушчатая, она год прожила в Сан-Франциско, в то время как бабушка Лиз училась в Институте искусств, чтобы получить право на преподавание. Мама вернулась оттуда ученицей предвыпускного класса, и ее, безмятежно улыбающуюся, можно найти на страницах «Эха школы Санта-Розы» за 1968 год. К тому времени как выпуск 1969 года был отдан в печать, она уже была такова.

Десятилетия спустя, работая над книгой, я пришла в кабинет школьного консультанта-методиста и попросила выдать мне копию всех ее ученических документов. Как ни удивительно, они сохранились. Мама покинула школу задолго до того, как начали оцифровывать какие-либо файлы, но добрая женщина с ламинированным ремешком на шее принесла из подсобки пухлую картонную папку и включила копир. В ученическом деле матери описывалась краткая, но яркая история пребывания в стенах школы. Ее оценки были не ровным потоком «пятерок», которых она требовала (и получала) от нас с Джейми, но смесью «четверок» и «троек», «двойки» по алгебре и еще одной по обучению вождению. Были несколько «пятерок» по английскому и истории. Было временное дисциплинарное отстранение от уроков, за которым последовали неоднократные выговоры за нарушение дресс-кода (дядюшка Кью объяснил: она упрямо носила как пончо старое одеяло с дыркой посередине). Папка содержала и две рукописные объяснительные записки: одну от матери, а другую от бабушки Лиз, где утверждалось, что она не имеет отношения к тому, что они называли «прискорбным инцидентом». Этот «инцидент» оставался частью легенд школы Санта-Розы даже тогда, когда там начала учиться я, то есть больше трех десятков лет спустя.

В 1969 году небольшая группка учеников, в их числе мама, напечатала и распространила единственный выпуск «литературного журнала» – несколько скрепленных степлером страничек, содержавших один рассказ, одно стихотворение, комикс и письмо от редакторов. Антивоенные настроения в школе были на подъеме, и темой журнала выбрали насаждаемый патриотизм и цензуру. Главная проблема была в стихотворении. На первый взгляд оно казалось сентиментальной, плохо написанной, чрезмерно пафосной одой школе Санта-Розы как прекрасному американскому институту; но, если посмотреть на первые буквы каждой строки и прочесть только их, получалось: «Г-О-В-Н-О-Т-Ы-Ф-А-Ш-И-С-Т-Д-Ю-И». Мистер Дьюи был директором школы. Официально мама выступала только как соавтор комикса, напечатанного на самой последней странице, вполне безобидной серии картинок, на которых компанию жучков давил ногами злой великан. На последней картинке жучки лежат, растоптанные, на земле. «Нет ничего столь же окончательного, как ноги», – написано в текстовом пузыре над их увенчанными антеннами головами. В своих объяснительных записках бабушка Лиз и мама утверждали, что, хотя она знала о стихотворении, ее заверили, что в окончательный вариант журнала его не включат. Мнения родственников насчет того, говорили ли они правду, расходятся. Их записки также подразумевают, что это не первая стычка матери с дисциплинарным аппаратом школы.

В какой-то момент после, в возрасте семнадцати лет, мама навсегда покинула стены школы. Ее дело свидетельствует, что впоследствии она училась на курсах в школе дополнительного образования Беркли в Южной Калифорнии и подавала заявление в среднюю школу Санта-Розы о выдаче аттестата, но неясно, был ли удовлетворен ее запрос. На вручении аттестатов она не присутствовала. Вместо этого собрала рюкзак и улетела в Европу, чтобы участвовать в морской археологической экспедиции вместе со своим бойфрендом, аспирантом, с которым познакомилась, когда помогала откапывать осколки китайской керамики на месте старинного кораблекрушения испанского судна подле Пойнт-Рейес. Впоследствии она поехала вслед за бойфрендом в филиал Беркли в Санта-Крусе на университетские подготовительные курсы.

Моим любимым документом из ее ученической папки стало письмо директора Дьюи, очевидно, игравшего роль рекомендации на какую-то вакансию.

Кристина Майард, ученица одиннадцатого класса средней школы Санта-Розы, – весьма интеллектуальная юная леди, четко и умело выражающая свои мысли. Она демонстрирует активную неудовлетворенность текущим положением вещей и с прямотой, весьма необычной для столь юной девушки, стремится способствовать переменам. В основном благодаря собственному энтузиазму и интересу она сумела основать в нашей школе Федерацию учеников; сумела сплотить эту организацию на сегодняшний день главным образом за счет собственных усилий, поскольку интерес к организации со стороны части учащихся был довольно невелик. Кристина – девушка в высшей степени целеустремленная: что поставила себе целью, того и добьется. Мое мнение таково: в случае получения этой должности она была бы динамичным, продуктивным членом организации; нет сомнений, что ее присутствие и идеи будут заметными.

Я поступила в школу Санта-Розы, не имея и тени маминого бунтарского духа, – законопослушная формалистка до мозга костей. К пятнадцати годам я обогнала в росте почти всех мальчиков в классе, у меня на зубах были скобки (во второй раз!), и я входила в тесную компанию друзей, так же неукоснительно соблюдавших правила.

Весной первого года в средней школе объявили танцевальный вечер, и я выбрала платье, которое идеально сочеталось с коралловым ожерельем, выбранным матерью к моему дню рождения. Оно было красивым, нежного эфирного розового оттенка. Мало того, оно было первой вещью, найденной в сундучке, которую я могла представить на себе во время выхода во внешний мир. Я пошла на танцы со своей компанией, мальчиками и девочками, и мы неловко скакали и переминались под Nickelback, Ванессу Карлтон и Maroon 5.

Вдруг, стиснутая чужими телами, я почувствовала, как что-то лопнуло на шее, и уловила тихий перестук, с которым рассыпались крохотные бусины на полу спортзала. Я вся похолодела. Музыка продолжала грохотать. Я почувствовала, как одна бусинка, не крупнее рисового зернышка, закатилась между моей стопой и стелькой серебряной сандалии. В отчаянии я нагнулась, поднырнув под лес извивающихся тел, пытаясь собрать как можно больше бусин, пока они не пропали, растертые в пыль на блестящей поверхности пола. Я крепко прижимала порванные нити ожерелья к груди одной рукой, а другой нащупывала маленькие увертливые бисеринки, ползая на корточках в темноте между парами притопывающих ног. Они были такие крохотные, их было так много, и каждая ощущалась как упрек. Пока я шарила по полу между танцующими, ладонь соскользнула с остатков ожерелья, и новая порция розовых бусинок посыпалась с моей груди на пол. Я опустилась на колени, подавляя страстное желание щелкнуть всеми выключателями на длинной панели, которая отвечала за верхний свет.

Потом ощутила на плече чью-то руку, и одна из подруг спросила меня, что случилось. Она смотрела на меня сверху вниз, встревоженная, с лицом, наполовину тонувшим в тени. Я открыла было рот, потом закрыла. За долю секунды страх за ожерелье вытеснил другой – перед тем, что кто-то узнает, что с ним случилось. Я не могла никому объяснить, что́ я сделала, что принесла нечто столь драгоценное в суетность своего подросткового мира, и мир его сломал. Я не рассказывала никому из друзей, откуда взялось ожерелье, потому-то они и не догадывались, что оно особенное. А у людей, которые знали его историю, – отца, тети, крестной, – не было никакой возможности узнать, что оно оказалось порвано. Если бы никто, кроме меня, не соединил обе части этой информации, катастрофы как бы и не случилось на самом деле.

– Ничего, – сказала я, – показалось, что я что-то уронила.

И поднялась на ноги, сжимая в руке остатки ожерелья.

– Я в туалет! – крикнула я силуэтам, плясавшим вокруг меня, и стала пробираться к освещенному неоном выходу.

Мама когда-то рассказывала мне историю о том дне, когда отец бабушки Лиз, который развелся с моей прабабушкой и которому было запрещено судом входить в их дом, ворвался в переднюю и обнаружил ее там одну. Бабушка Лиз была совсем ребенком, лет шести-семи, и он подхватил ее на руки. В этот момент истории я всегда представляла, что от моего прадеда, должно быть, пахло масляными красками, которые он день-деньской наносил на холсты, превращая их в слои света и тени. Потом он поставил дочку на пол и дал ей маленького шоколадного человечка, завернутого в серебряную фольгу, сказал: «Не говори матери, что я был здесь» – и убежал. Бабушка Лиз съела шоколадку, а потом разрыдалась, потому что этот маленький человечек был единственным, что осталось от ее отца, а теперь и его не стало. Она использовала его подарок по назначению и все равно уничтожила его.

Отец женился на Ширли летом после моего первого года в школе Санта-Розы, в той же епископальной церкви, где меня крестили. Я надела розовую в цветочек юбку, розовый свитер и сидела с букетом розовых пионов на коленях в первом ряду. Был солнечный июньский день, но в столетней церкви оставалось темно и прохладно. Я занимала место между Джейми, который был в пиджаке и галстуке, и отцом нашего отца, который прилетел по такому случаю из Англии. Пока мы были маленькими, дедушка бывал в Калифорнии каждые несколько лет, но теперь ему перевалило за восемьдесят, и он прилетал только на такие события, как свадьбы и похороны.

Накануне дедушка попросил меня отвести его на кладбище и показать место, где похоронили маму. Ее надгробие располагалось у подножия дуба, чей ствол треснул больше столетия назад, и он вырос двойным, будто два дерева, сросшиеся у корней. Я посадила кольцом луковицы амариллис белладонны над тем местом, куда мы опустили керамическую урну с ее прахом, но цветов пока не было, только масса блестящих зеленых листьев. Мы с дедушкой сели вместе на низенькую бетонную стену напротив указателя, глядя на ее имя, высеченное в граните.

Сколько я помнила дедушку, у него всегда были жидкие седые волосы, очень редкие на макушке, торчащие уши и очки в черной оправе. Кожа головы и рук была пятнистой от старческой гречки. Улыбаясь, он выглядел точь-в-точь как мой отец.

– Замечательная женщина, – сказал он, прочтя имя мамы.

Бабушка умерла, когда мне было два года, и дедушка больше не женился. Он жил один в маленьком домике над долиной, в деревушке к югу от Лондона. Играл в гольф и бридж, ухаживал за цветами и кустарниками, которые посадила бабушка Джин. В тот момент я пожалела, что отец не может быть таким – вечно хранящим верность памяти моей матери. Как он может быть готов жить дальше, в то время как я по-прежнему испытываю такую тоску по прошлому?!

– Замечательная женщина, – повторил дедушка. Мы убрали опавшую листву с маминого участка и отполировали пыльный камень собственной одеждой.

Свадебный банкет отца и Ширли состоялся на территории особняка, где четыре десятилетия назад снимали кинофильм «Поллианна». Нынешние владельцы, наши соседи, начали ремонт дома, но предложили отцу и Ширли использовать обширную лужайку перед ним. Весь день ко мне подходили и крепко обнимали разные люди. Это были те же, кто обнимали меня тремя годами ранее, после панихиды по маме – тетки и дядья, крестные, мамины подруги, – и говорили те же слова, какие говорили тогда: «Звони в любое время. Мы рядом, если понадобимся. Она бы так гордилась тобой!» Позднее отец, Джейми и я позировали для фотографий с Ширли и Дэвидом – портрет нашей новой, смешанной семьи. Глядя потом на эти фотографии, я почти удивилась, увидев на них собственное изображение; по моим ощущениям, меня там и будто вовсе не было.

Хотя ни свертка, ни письма на этот день приготовлено не было, мои мысли то и дело возвращались к картонному сундучку и толстому конверту с надписью «Помолвка Гвенни». В тот момент казалось, что я больше не захочу присутствовать ни на одной свадьбе в жизни. Однако в то же время я жаждала всех тех слов, которые, я знала, упакованы в этот конверт, дожидаясь меня, предназначенные ответить на вопросы, которые дочь задает своей матери в тот день, когда решает соединить свою жизнь с жизнью другого человека. Я позволила мыслям выпорхнуть через окно спальни и лететь дальше, по скрытой тенью деревьев улице. Я позволила им вернуть меня на кладбище, где накануне гуляла с дедушкой. В своих мыслях я подошла по тропинке, густо усыпанной дубовыми листьями, к могиле матери и положила букет розовых пионов на землю.

Поначалу перемены были небольшими. Я приходила домой и видела, например, что кухня выглядит как-то немного иначе. Требовалась пара минут (или часов), чтобы осознать, что часы с овощами на кухонной стене сменили часы с цифрами или что на месте одного из офортов бабушки Лиз висит картина маслом с изображением водяных лилий. Но по мере того, как катилось дальше лето, дом неуклонно освобождался от всяких свидетельств того, что здесь когда-то жила другая женщина, другая семья. Из прихожей куда-то пропали игральные карты и розовые фламинго из «Алисы в Стране Чудес», иллюстрации к «Волшебнику страны Оз» освободили прежде занимаемые стены, и однажды вечером, через пару недель после свадьбы, мы сели ужинать в столовой, полностью очищенной от рыбок-оригами. Эти перемены совершались, точно трюки фокусника, вне моего поля зрения. Однажды днем я вернулась из школы в запах влажной краски и осознала, что красная гостиная больше не красная. Эти изменения не обсуждались заранее. Я пыталась быть более бдительной, следя за своим окружением, словно сила моего внимания могла защитить вещи, на которые падал мой взгляд. Я стала ощущать новую тревогу, связанную с предметами, с тем, что́ их присутствие или отсутствие значило для пространства.

– Только, пожалуйста, не надо избавляться от гусей! – взмолилась я однажды вечером. Вешалка для кухонных полотенец в форме голов трех канадских гусей много лет висела на стене рядом с кухонной раковиной.

– Ты не слишком наблюдательна, – заметила Ширли, указав на кольцо из нержавеющей стали, которое уже повесила на ее место.

В другой день я хотела испечь овсяное печенье по маминому рецепту и не смогла найти маленькую шкатулку для рецептов в форме бревенчатой избушки, которую Джейми сделал для меня на Рождество много лет назад. Я искала и на высоких полках, и в низких буфетах, и даже на чердаке, где мало-помалу начали скапливаться многие вещи моей матери. Наконец, я спросила о ней отца, и он обещал поискать. Тем же вечером он пришел ко мне в комнату и сказал, что Ширли случайно ее выбросила. Утрата этой маленькой шкатулки была еще горше, чем уничтожение кораллового ожерелья. Для меня она символизировала и мать – через рецепты, и брата – через подарок ручной работы. Я тосковала по обоим каждый божий день, когда просыпалась в доме без них, и это единственное исчезновение в моем сознании стоило всего остального, что исчезало вокруг меня.

Дэвид переехал жить к нам. Он по-прежнему проводил часть времени с отцом, но наш дом был ближе к школе. Ему понадобилась комната, поэтому из прежней спальни матери вынесли все коробки с нитками для плетения кружев, собрания сочинений Диккенса и Агаты Кристи, книги по философии, воспитанию детей и теме смерти. Резная дубовая кровать была заменена сосновой. Кресло-реклайнер отправилось на помойку. Я понимала, что Дэвид заслуживает собственного пространства, но не могла не скорбеть по утрате этой тихой комнаты, где проводила столько вечеров, и не могла заглушить панику, которую ощущала каждый раз, когда приходила домой и видела иную версию того дома, который когда-то знала так хорошо.

Шестнадцатый день рождения:

Вы с папочкой выбрали это ожерелье для меня, и я носила его постоянно, пока не начала проводить так много времени в больницах, где не разрешается носить украшения. Ты просила меня оставить его тебе, и я оставляю. Со всей моей любовью.

Целую, обнимаю, мама

Отец когда-то говорил, что однажды, когда начнут приходить мои поклонники и просить разрешения пригласить меня на свидание, он разложит перед ними горсть одинаковых белых цирконов и попросит выбрать среди фальшивок один настоящий бриллиант. Он на самом деле купил эти камни, которые хранил в маленькой эмалевой шкатулке вместе с квадратом зеленого ювелирного бархата, на котором предполагалось их рассыпать.

– А какой из них настоящий? – спросила я, прищурившись.

– Никакой, – ответил он. – Они все фальшивые. Я лишь хочу увидеть, насколько внимательно они будут смотреть.

Я закатила глаза и ссыпала сверкающие камешки обратно в шкатулку.

– Это ты – истинный бриллиант, – сказал отец, положив руку мне на плечо. – Важно, чтобы они это знали.

Но отцу так и не представился шанс провести испытание с камнями. Мой первый бойфренд не вошел в дом через переднюю дверь, прося разрешения пригласить меня на свидание. Скорее, он проявлялся постепенно.

Я знала Зака с третьего класса. В те времена у него была необычно большая голова с густыми каштановыми волосами, аккуратно подстриженными «под горшок», и большие серо-голубые глаза с длинными темными ресницами. Он был маленьким для своего возраста, доставал мне только до плеча и смешил меня, опустошая большой парусиновый рюкзак и натягивая его на себя, пока не оставались видны только ноги, переминающиеся по асфальту. Он говорил с легким заиканием, которое появлялось и исчезало, переменчивое, как погода: выраженное в иные дни, в другие почти незаметное. Зак мне нравился, потому что он умел решать сто арифметических задачек из сборника «Быстрые факты» за четыре минуты, в то время как мне самой всегда требовалось пять.

В начальной школе Зак приглашал меня к себе домой играть в видеоигры. Мы садились вместе на старый диван, который был покрыт голубым хлопковым покрывалом. Мы с братом выросли, играя в компьютерные игры, однако «Нинтендо» у нас никогда не было. Я мгновенно умирала, когда первые несколько раз пыталась направлять Марио через двухмерный мир труб; после этого я в основном смотрела, как Зак заставляет его прыгать с блока на блок, круша черепах и грибы и попутно собирая сверкающие золотые монетки. Я любила наблюдать за ним так же, как любила смотреть, как Джейми играет в «Варкрафт». Было что-то особенное в этом сидении бок о бок, сосредоточении нашего внимания на одной и той же ярко освещенной вещи. Я воображала, что мои мысли могут помочь Заку перенести Марио через длинную пропасть, спасти его от разряда черепашьего панциря.

Летом между первым и вторым годами учебы в средней школе Санта-Розы Зак пошел в рост, становясь все выше и выше, пока мы не стали смотреть точнехонько друг другу в глаза. Мы часто вместе возвращались домой из школы и бо́льшую часть дней останавливались, дойдя до моего порога, увлекшись разговором. Мы оба были членами клуба дебатов, и я восхищалась тем, как Зак брал какой-нибудь простой вопрос (Этично ли есть мясо? Как должен происходить прием в высшие учебные заведения? Существует ли Бог?) и трудился над ним, как птичка над семечком, стараясь вскрыть, ища ответ, который будет казаться окончательным. Мы занимали противоположные позиции по какой-нибудь теме и спорили до полного тупика, потом менялись ролями и продолжали. Мы спорили, пока нам от усталости не приходилось сесть на шероховатый бетон подъездной дорожки, пока от усилий не начинало болеть горло. Я не помню, когда эти разговоры переместились с подъездной дорожки на второй этаж, в мою спальню; помню только, что в первый раз мы поцеловались, сидя бок о бок на моей кровати. Было ощущение, будто все слова, которые изливались из наших ртов, изначально вели нас сюда.

На мое шестнадцатилетие мы с Заком и компанией друзей пошли смотреть «Волшебную страну»[10] в местный мультиплекс. Мы накупили «Доктора Пепперса», огромных пакетов попкорна, покрытого клейким растительным маслом со вкусом сливочного, и коробок замороженных Junior Mints. Когда пошли титры, мы с Заком дочиста облизали пальцы и взялись за руки.

– С днем рождения, – шепнул он мне в ухо, когда в зале стемнело, и я ощутила, как вся левая сторона моего тела превратилась в электрические разряды.

Тем утром я вытащила из сундучка маленький треугольный аметист на тоненькой золотой цепочке.

Я помнила, как мы с отцом покупали это ожерелье, когда мне было то ли семь, то ли восемь лет. Я копила карманные деньги, и когда женщина в ювелирном магазине назвала нам цену, мне показалось, что ожерелье стоит доллар с мелочью, и я с готовностью расстегнула маленькую джинсовую сумочку на ремешке через плечо. Отец и продавщица дружно рассмеялись. Они объяснили, что ожерелье стоит одну сотню и еще семьдесят пять долларов. Мои щеки горели, пока я снова застегивала сумку. Отец положил ладонь мне на плечо и сказал, что он об этом позаботится. Я любила это ожерелье, но грустила оттого, что не купила его на свои деньги. Еще много лет я вытаскивала его из ювелирного футляра и перекатывала в пальцах маленький треугольный камушек. Мне нравилось, как кулон был закреплен на цепочке, всегда занимая место точно в центре. Мне нравилось, как он идеально пристраивался в углубление между ключицами матери.

Там был еще дополнительный подарок в честь получения мною водительского удостоверения, маленький кожаный кошелечек на кольце для ключей, где полагалось хранить четвертаки для парковки, с моими инициалами. В записке было написано:

Гвенни ЗА РУЛЕМ… просто уму непостижимо! Как это волнительно!! Пожалуйста, будь осторожна, пристегивай ремень и води аккуратно.

Много раз целую и обнимаю, мама

Утром в день рождения я перед уроками побывала в отделении Департамента транспортных средств и получила водительскую лицензию, чтобы ездить на моем собственном, купленном из третьих рук голубом «вольво». Кожаный кошелечек болтался на брелоке вместе с ключами от машины, когда я в то утро ехала в школу. Мы с друзьями восторженно пищали над этим побитым жизнью седаном так, будто он был «феррари».

Если мама слишком торопилась, чтобы дожидаться своего дня вручения аттестатов, то я мечтала, чтобы мой никогда не настал. В шестнадцать лет у меня был бойфренд, собственная машина и четверо великолепных подруг. Маргарет была художницей и настоящим романтиком, хотя хорошо скрывала это за крутым шутовским фасадом, который отрастила себе, взрослея в семье с двумя братьями. Эрика пела в хоре, ходила в огромных очках, водила белый «мерседес» и всегда пахла ванилью. Эмма была подписана на модные журналы, собирала диски никому не известных рок-команд, покупала себе одежду в American Apparel в Сан-Франциско. Фрезия была членом чуть ли не всех школьных комитетов и клубов, а также команды по синхронному плаванию. Кажется, она разделяла мою ностальгию по прошлому и обожала фотографировать нашу компанию, проявляя потом пленки в темной комнате кружка фотографии. Мы впятером плюс Зак называли себя «сенсационной шестеркой», и эта шестерка стала моим спасением от всех печалей и тревог, которые я теперь ощущала дома. Бо́льшую часть уикендов мы проводили, втиснувшись в одну машину, разъезжая по аккуратной решетке улиц нашего маленького городка, узнавая его форму, разведывая укромные уголки. Нашей любимицей среди них была вершина холма с видом на южную сторону города, к которой вела опасно крутая и извилистая дорога. Мотор моего древнего «вольво» всегда ревел и скулил, когда мы медленно взбирались вверх.

– Я думаю, что смогу, я думаю, что смогу, – как заклинание, повторяли все, пока я усиленно налегала на педаль газа.

На вершине мы перепрыгивали через невысокую изгородь, игнорируя табличку «посторонним вход воспрещен» с наглостью, которой я набралась от отца (законопослушность ограничивалась школой). Это место было давным-давно выкуплено застройщиком, но, кажется, строительство так и не началось. Мы пробирались к нашей любимой обзорной площадке под звездами, иногда принося с собой пластиковую бутылку из-под воды, до половины наполненную текилой или водкой, передавая ее по кругу, отпивая маленькими глотками, чтобы продлить удовольствие.

Город простирался под нами, состоящий из сияющих фонарей и вен переливающихся огнями улиц. На юго-востоке я могла разглядеть «Богородицу с мешалкой от стиральной машины», как бабушка Лиз называла католическую церковь с высоким белым шпилем. Прямо под нами вращалась розовая неоновая вывеска отеля «Фламинго», где останавливались друзья и родственники, когда приезжали навестить маму, а в нашем доме гостей было слишком много, чтобы еще кого-то разместить. Я не знала названий созвездий в ночном небе над головой, но те, что были созданы достопримечательностями на улицах внизу, были знакомы мне, как мое собственное имя.

– Смотрите, – говорила я, указывая на все это, – мы выросли в лучшем месте на свете. Неужели кто-то захочет отсюда уехать?!

В девятом классе я нашла свое место среди актеров школьного театра, и к моему школьному расписанию добавились по два часа актерского мастерства ежедневно, плюс дополнительное время после уроков, если мы репетировали пьесу. Наш учебный план представлял собой мозаику из Станиславского, Михаила Чехова, Мейснера, Лабана, Уты Хаген. Мы изучали «аффективную память», технику использования реальных событий из прошлого с целью проникнуться чувствами вымышленного героя. Мы работали над достижением спонтанности через репетиционные упражнения, стараясь избавиться от «актерства» и найти нечто более аутентичное. Мы практиковали «наделение» предметов эмоциональной значимостью, чтобы можно было жить в декорациях так же, как мы жили в своих настоящих домах. Когда я входила, открыв тяжелую металлическую дверь, в эту пыльную, лишенную окон черную коробку, заполненную разноцветным светом, казалось, что я оставляю позади школу и делаю искусство таким же жизненно необходимым, как и что угодно другое во взрослом мире.

Для многих актеров удовольствие от работы имеет источником превращение в кого-то другого, но у меня это удовольствие, эта разрядка всегда были связаны с возможностью стать в большей степени собой. Я редко разговаривала со сверстниками, даже с ближайшими друзьями, о смерти матери. Бо́льшая часть детей, с кем я училась в школе, никогда не переживали смерть столь близкую, им никогда не приходилось разрабатывать для нее эмоциональный словарь. Я почти видела, как за их глазами захлопываются двери, когда я поднимала эту тему. Они не то чтобы делали это со зла – они просто понятия не имели, о чем я говорю. Но в стенах театра персонажи сталкивались с испытаниями намного бо́льшими, чем все, что когда-либо переживала я. Женщины подвергались побоям от рук сожителей, совершали самоубийства. Родители теряли детей в результате несчастных случаев или войн. Люди голодали, истекали кровью, становились изгнанниками, и от нас требовали прочувствовать это до последней капли. Эмоции, которые я старалась контролировать дома и в любом другом контексте жизни, в театре только приветствовались. На сцене они были активами. Когда я впервые исполнила монолог и зарыдала, а потом подняла взгляд и обнаружила, что соученики плачут вместе со мной, я почувствовала, что мне подарили ключи от эмоциональной свободы. Я могла передавать собственные чувства посредством слов – пусть и не своих, а других людей.

В шестнадцать лет Типпи, которая всю жизнь была на редкость здоровой собакой, начала стремительно дряхлеть. Ее задние лапы перестали гнуться из-за артрита, оба разноцветных глаза затянули пленки катаракты, и она перестала контролировать кишечник. По рекомендации ветеринара мы выбрали день в календаре. По случайному совпадению это оказался один из ее «хороших дней», и когда мы сажали Типпи в машину, она виляла хвостом с белым кончиком, благодаря которому когда-то получила свою кличку[11], словно чтобы заставить нас усомниться в правильности решения.

В приемной ветеринарного кабинета висел ряд таблиц с изображениями собак разных пород, скомпонованных по размерам. Мы с отцом спонтанно придумали игру: указывать на них и догадываться, что за порода. Играя, мы смешили друг друга. Вид у Ширли, которая непрерывно всхлипывала с того момента, как мы сели в машину, сделался испуганный, и мы с отцом старались кое-как удерживать подрагивавшие губы. Меня раздражало, что ее печаль из-за собаки заняла такую большую часть эмоционального пространства. Ни отец, ни я не реагировали на неминуемую смерть Типпи слезами. Казалось, слезы были бы какими-то несущественными. У нас за эти годы не раз сменились другие животные – второй попугай, хомячок, про которого я постыдно забывала, – но Типпи была всегда. Я не могла вспомнить времени, когда ее не было.

Я еще никогда не ощущала тот точный момент, когда жизнь покидает плоть. Когда Типпи легла на металлический стол, я положила обе ладони на ее черную шерсть. Она скоро узнает тайну, думала я, тайну того, каково это – умирать. Закрыв глаза, я изо всех сил пожелала, чтобы некая маленькая доля этого опыта открылась мне, позволив на миг увидеть, куда ушли Дейви, бабушка Лиз и мама. Вместо этого я ощутила лишь легкое содрогание, когда игла вошла в ее лапу, а потом неподвижность.

На следующий день я позвонила Джейми, уединившись в припаркованной машине, чтобы рассказать, что Типпи больше нет.

– О, – сказал он, одной-единственной гласной сумев передать калейдоскоп печали, благодарности и принятия, то эмоциональное рагу, которое варится внутри, когда теряешь старого друга, прожившего долгую жизнь. Потом: – На самом деле у меня тоже есть, что тебе рассказать.

Однажды, сильно разозлившись на меня, брат выместил гнев на моей спальне. Ему тогда было около двенадцати, и я сотворила что-то воистину вопиющее, хотя теперь не представляю, что это могло быть. Я открыла дверь, мокрая и соленая после бассейна, с полотенцем на поясе, и застыла на пороге, смутно осознавая: что-то случилось. Пара книг лежала на полу рядом с книжным стеллажом, одеяла и простыни были откинуты в сторону, а маленькое кукольное кресло-качалка стояло, перевернутое вверх тормашками, на деревянных подлокотниках, хотя кукла, нетронутая, сидела рядом. Комната выглядела так, словно миниатюрное землетрясение лениво сбросило парочку предметов, а потом утихло. Я озадаченно посмотрела на беспорядок, потом пошла обратно к бассейну, где темная голова Джейми все еще бултыхалась в глубокой части.

– Ты сегодня был в моей комнате?

– Прости меня, пожалуйста, – сказал он сразу же, подплывая к металлической лесенке у края бассейна. – Я сейчас все верну на свои места.

Я рассказала эту историю Заку, который тоже был младшим из детей, и она его насмешила. После этого я рассказывала ее каждый раз, когда хотела проиллюстрировать динамику отношений между мной и старшим братом. В некоторых версиях я подчеркивала контраст между стоицизмом Джейми и моей нестабильностью. В других это была история о социальной тревожности Джейми, его трудностях с выражением гнева или расстроенных чувств, о неумении постоять за себя. Обе интерпретации содержали долю истины. Однако ни одна не добралась до коренной причины, по которой я так часто рассказывала эту историю. Я делала это потому, что пересказ маленького эпизода из жизни наполнял меня таким душераздирающим чувством нежности к брату, что я могла бы сесть и разрыдаться. Это история о том, как драгоценен, как дорог мне этот человек и почему я хотела защитить его всем, что у меня было, от равнодушного избиения миром.

Джейми был на последнем курсе колледжа, а его подруга Салли окончила университет годом раньше. Ему было двадцать два, ей двадцать три, и она забеременела. Тогда они этого еще не знали, но у них были близнецы.

Когда он произнес в телефон эти слова – «лопнувший презерватив», «утренняя экстренная таблетка», «ее решение», – я увидела его в двенадцать лет, виновато переворачивающего мое кукольное кресло-качалку нужной стороной кверху и сажающего на плетеное сиденье куклу. Мальчик в том воспоминании выглядел таким юным, но от мужчины, с которым я говорила по телефону, его отделяли всего десять лет. Страх копился внутри моей грудной клетки, когда я думала о том, что это будет означать на многие годы вперед. Это значило, что Джейми не вернется в Калифорнию после получения диплома. Семья Салли жила в Северной Каролине, так что, вероятно, он навсегда переедет на восток. Я прислонилась головой к окошку машины, чувствуя себя неописуемо одинокой, словно все, кого я любила, бросают меня. Это давно знакомая битва со временем. Как бы я того ни хотела, мир не собирался стоять на месте.

– Мне нужно от тебя одно одолжение, – говорил тем временем голос Джейми в телефоне.

– Конечно, – откликнулась я. – Что угодно.

– Мне нужно, чтобы ты пошла в мою комнату и открыла сундучок. Я знаю, там есть коробка с помолвочным кольцом. Найди его и скажи, хорошее ли это кольцо.

Сундучок Джейми оставался в его детской спальне все время учебы в колледже. Он открывал подарки, когда приезжал домой на лето или на Рождество. Иногда вообще забывал открыть. Похоже, он не нуждался в них так, как я. Может, успел впитать больше от нее живой, чем я. Мы никогда не обсуждали подарки и письма, которые находили внутри сундучков. Я вообще почти ни с кем их не обсуждала. Для меня они были чем-то крайне личным, а Джейми изначально был такой закрытый человек, что я просто приняла по умолчанию: он не хочет об этом говорить. Не считая того раза, когда я пыталась убедить брата взять в Южную Америку его подарок на день рождения, я никогда не видела, что́ внутри сундучка, и, хотя получила от него разрешение, все равно ощущала легкий трепет запретности, входя в комнату и поднимая плетеную крышку.

Содержимое заметно поредело – у Джейми позади осталось большее число дней рождения, – но оставшиеся свертки выглядели точь-в-точь как мои: собрание маленьких разноцветных коробочек, перевязанных лентами и снабженных белыми ярлычками. Я вскоре высмотрела слово «Помолвка», напечатанное на ярлычке, и вытащила коробочку.

Кольцо представляло собой тонкий золотой ободок с круглым бриллиантом-солитером. В записке говорилось, что оно некогда принадлежало бабушке нашего отца. Я сделала фото на камеру телефона и отправила снимок Джейми с припиской капслоком: ЭТО ХОРОШЕЕ КОЛЬЦО.

Утром в день вручения аттестатов я чувствовала себя так, будто кто-то набил мои конечности песком. Это, чуяла я, конец всему. Через пару месяцев любимые подруги разлетятся, как листья, поступая в колледжи, разбросанные по штату и стране. Зак заранее получил приглашение в Стэнфорд, в то время как я собиралась направиться на восток.

Предыдущей осенью я сомнамбулически прошла через весь процесс выбора колледжа, разослав документы бессистемно, словно бросала дротики в мишень без чисел. Я понятия не имела, где хочу учиться, поскольку не хотела уезжать. Я перенесла всю любовь, которую некогда питала к дому, на окружавший его город и хотела в нем остаться. Я запрашивала копии документов, писала эссе и заполняла финансовые анкеты – и все это в состоянии испуганной диссоциации. Отец, не знакомый с американской университетской системой, в основном предоставил меня разбираться самостоятельно, и без помощи одного из друзей родителей, поверенного, который отнесся к моему образованию очень серьезно, я, возможно, вообще никуда не подала бы заявление. Без всякой конкретной причины я остановилась на небольшом колледже свободных искусств в Бостоне, который назывался Тафтс. Когда в ответ на приглашение я написала, что еду, у меня было чувство, будто я оказалась посреди людной улицы в пижаме, очнувшись от одного кошмара и попав в другой.

Я выкатилась из постели на пол, потом на четвереньках подползла к картонному сундучку. Подтянула его к себе за одну из двух латунных ручек и села перед ним, скрестив ноги. Откидывание крышки сундучка было к этому времени таким же привычным ритуалом, как зажигание свечей на именинном торте или развешивание украшений на елке. Я отщелкнула оба запора сразу и насладилась лязганьем металла, усиленным пустотелым барабаном картонной коробки. Взялась с двух сторон за сводчатую крышку и подняла ее, смакуя легкое сопротивление слипшихся вместе ламинированных краев. Две металлические петли развернулись беззвучно, фиксируя крышку в открытом положении.

За минувшие годы я разобрала верхний слой свертков, и те, которые остались, не так плотно прилегали друг к другу. Пара маленьких коробочек под черным альбомом опрокинулась набок. Некоторые кудрявые ленточки утратили волнистость, часть ярлычков слегка помялась. Коробка с пометкой «Окончание средней школы» оказалась плоским прямоугольником, более крупным, чем большинство других; поверхность ее была не из металла или картона, а из голубого бархата. Я развязала ленточку и провела руками по мягкому, короткому ворсу материи. Футляр открылся на крохотных петлях, обнажив нитку молочного морского жемчуга. Карточка с пометкой направила меня на двадцать вторую страницу альбома.

Милая Гвенни!

Надеюсь, это ожерелье послужит тебе так же хорошо, как послужило мне.

Похоже, в моей семье была традиция: когда девочки оканчивали среднюю школу, они получали нитку жемчуга (по крайней мере, Антуанетта получила). Что ж, наверное, поскольку я решила остаться в государственной школе вопреки желаниям отца, а может, потому что пропустила выпускной год, моя нитка жемчуга меня не нашла, так что… после окончания бизнес-школы я отправилась в короткую поездку в Японию и привезла домой жемчуг, который заказала нанизать в ювелирном магазине в Сан-Франциско. Наконец-то нитка жемчуга на выпускной! Я часто его надевала – на свадьбу, на твое и Джейми крещения – во всех важных случаях.

Целую, обнимаю, мама

Жемчужины издали сухой звук, как маленькие маракасы, когда я вынула их из футляра. Я провела пальцами по каждой, пытаясь замедлить сбившееся дыхание. Они были такие красивые – и совершенно бесполезные для меня. Сама не знаю, на какое содержимое подарка я надеялась. На волшебный люк, который перенес бы меня в другую реальность, где мне никогда не пришлось бы уезжать из дома? Однако мама так часто предвидела то, что мне понадобится, раньше, чем я сама это понимала.

Я сидела на полу в своей комнате, в доме, где она умерла, в городе, где она жила. Линия, проведенная от дома ее детства к начальной школе, потом к неполной средней, далее к средней и, наконец, к тому месту, где она была похоронена, охватила бы всего сорок кварталов города. Это театральный задник ее жизни, как и моей. В свои семнадцать она ухватилась за возможность пережить приключения, ухватилась обеими руками, так жаждая уехать из дома, что даже не дождалась аттестата. Она расширила масштаб своей жизни и вернулась туда, откуда начинала, только чтобы завести детей. Я же хотела пропустить приключения и остаться именно там, где была. Я надеялась, что подарок ко вручению аттестата предложит мне какой-то способ остаться; вместо этого мама подарила вещь, которую сама желала бы в моем возрасте, – горстку жемчужин, официальное признание, что она готова пуститься в дорогу.

В день вручения аттестатов у выпускников была только половина уроков. Я провела утро с «сенсационной шестеркой», мы расписывались друг у друга в альманахах и строили планы на лето. На обед поехали в любимый мексиканский ресторан и вшестером втиснулись в кабинку, рассчитанную на четверых. Я сидела у Зака на коленях. Мы выстроили в линию маленькие пластиковые чашечки с разными соусами: зеленым, красным, особо острым, пико де галло. Заказали начос на всех. Маргарет и Эрика взяли буррито на двоих. Фрезия пила орчату[12]. Все было так же, как и в другие сто раз, когда мы там обедали. Хотелось задержать всех вокруг этого стола и не позволять ни одному из друзей встать. Я уже была в том голубом шелковом сарафане, который выбрала, чтобы надеть под мантию выпускницы. Капля соуса упала на подол, впитавшись в ткань прежде, чем я успела ее вытереть.

Солнце заливало жаром футбольное поле, когда наш выпускной класс из пяти сотен человек рассаживался по рядам черных складных стульев. В согласии с традицией некоторые выпускники тайком пронесли под мантиями пляжные мячи, которые потом надули и принялись размахивать ими над головой. Каждый раз, когда появлялся очередной мяч, помощник директора выбегал на поле, чтобы конфисковать его. Через пару минут другой мяч всплывал над морем голов вместо конфискованного. Мои друзья сидели в нескольких рядах от меня, рассыпавшись по разные стороны согласно алфавитному порядку.

Я где-то слыхала, что жемчуг впитывает жир с человеческой кожи, становясь прочнее. Жемчуг, который не носят, может пересыхать, трескаться и рассыпаться. Я покатала гладкие шарики по груди пальцами. Каждый раз, когда мама надевала его, он впитывал ее крохотную частичку. Она никогда не сидела на этом поле среди одноклассников, отбивая пляжные мячи и слушая, как директор бубнит в микрофон. Она пропустила свою церемонию вручения аттестатов, но некая небольшая сущность, выделенная из ее тела, присутствовала на моей, в этих жемчужинах, во мне. Услышав свое имя, я встала и пошла по короткому зеленому газону, чтобы протянуть руку за маленьким бумажным свитком, который директор вынул из кучи с полутысячей идентичных бумажных цилиндров. Шагая, я представляла девушку с черно-белых фотографий, тридцать семь лет спустя вместе со мной переступающую эту памятную черту, знаменующую окончание детства.

Джейми женился тем же летом в Дарэме, штат Северная Каролина. Я и другие подружки невесты были в красном. Церемония проходила под открытым небом, и крохотные мошки то и дело кусали меня за лодыжки, пока я стояла на газоне, держа букет гербер и дожидаясь, пока невеста пройдет между рядами складных стульев. Плавно шагая к нам, она выглядела прекрасной и глубоко беременной.

На свадебный ужин было барбекю. Я бродила между столами с бокалом шампанского, позволенного мне по такому случаю. Большая семья нашей матери и горстка родственников отца собрались, чтобы пожелать Джейми удачи в следующей главе его жизни. В присутствии столь многих людей, ассоциировавшихся у меня с матерью, легко представить, что она тоже здесь, где-то в толпе, возможно, распоряжается подачей блюд или фоновой музыкой.

Несколько летних сезонов в детстве, когда я испытывала слишком сильную тоску по дому, чтобы согласиться на лагерь, даже такой, в котором дети проводили только день, а ночевать разрешалось дома, мама решала проблему, устраивая собственный летний лагерь, который функционировал у нас на заднем дворе. Она называла его «карманной школой». Мама убедила нескольких местных родителей каждый день присылать детей к нам и на деньги, которые ей платили, нанимала клоуна, эколога и рассказчика. Клоун, у которого был профессиональный псевдоним Хупла и который когда-то работал в цирке братьев Ринглин, учил нас гримироваться, жонглировать и ходить на ходулях. Эколог рассказывал, как распознавать растения и птиц, возил на экскурсии в Марин-Хедлендс, где мы разглядывали деревья и скальные образования. Рассказчик преподавал историю и древние мифы.

В одно лето мать наняла преподавателя драматического искусства, который ставил с нами пьесу, основанную на рассказах из сборника «Хелмские дураки»[13], собрания народных баек на идише о городке, полном глупцов, считавших себя очень мудрыми. Кто-то записал тряское любительское видео этой постановки, снимая действие поверх голов примерно тридцати друзей и родственников, собравшихся в конце на заднем дворе смотреть наше большое представление. В правом нижнем углу кадра стоит мама, глядя на нас из самого дальнего ряда зрителей. На ней льняное платье цвета голубого барвинка и такой же пиджачок с коротким рукавом, волосы – темный пух длиной в дюйм.

На сцене двенадцатилетний Джейми играет молодого человека по имени Йоссель, который просит у матери совета, как поговорить с женщиной, которую он любит.

– Все просто, мой мальчик, – уверяет его мать, которую играет моя подруга Элла, дрожащим старческим голосом. – Вначале говори о любви, потом говори о семье, а напоследок добавь немножечко философии.

В следующей сцене Джейми садится разговаривать со своей возлюбленной Соссель и следует материнскому совету.

– А скажи-ка мне, Соссель, – говорит он, – ты лапшу любишь?

– Да, – отвечает она. – Я люблю лапшу.

– А скажи-ка мне, Соссель, – продолжает он, – брат у тебя есть?

– Нет, – говорит она, – брата у меня нет.

В этот момент Джейми вскакивает и громким шепотом обращается к зрителям:

– Это будет легче, чем я думал! Я уже поговорил о любви и семье, теперь надо добавить немножечко философии!

Снова усевшись рядом с Соссель, Джейми спрашивает:

– Но скажи же мне, Соссель, если бы у тебя был брат, любил бы он лапшу?

Зрителям нравится эта шутка, и наша мать смеется и хлопает вместе со всеми, глядя, как двенадцатилетний сын репетирует предложение девушке выйти за него замуж. Каждый раз, когда я смотрю эту часть видео, мне обостренно вспоминается тот факт, что где-то в доме за ее спиной есть сверток с именем Джейми, в котором уже лежит бриллиантовое помолвочное кольцо, дожидающееся своего часа.

Глядя, как брат разрезал свой свадебный торт, я жалела, что не могу сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы облегчить уготованный ему путь. Я не могла представить, каково в двадцать два года обзавестись детьми-близнецами. Даже при всей поддержке, которую, как я знала, он получит, поддержке всех, собравшихся за столом, все равно тревожилась. Я хотела для него лучшего. На миг показалось, что я ощутила подобие того, что, должно быть, чувствовала мама, укладывая эти сундучки: всепоглощающего желания утешить и защитить. На миг показалось, что я, возможно, поняла – самую капельку – каково быть ею.

Лето угасало, по радио назойливо крутили песню группы Augustana «Бостон», которая заставляла меня покрываться холодным по́том каждый раз, пока я лихорадочно пыталась сменить волну. «Думаю, я поеду в Бостон», казалось, дразнили меня колонки, «думаю, я начну новую жизнь там, где никто не знает моего имени». Казалось, теплый сезон пролетел в один миг.

В последние недели августа наша «сенсационная шестерка» арендовала пляжный домик в Бодега-Бэй на длинные выходные. Стоил он 110 долларов за ночь. Дощатые стены посерели от соленого воздуха, в нем не было ни проточной воды, ни утепления, и дровяная печка служила единственным источником тепла. Даже в августе вечера в Северной Каролине были холодными, и каждое утро мы дрожали в своих пижамах, пытаясь заново разжечь почти угасшие угли, оставшиеся с прошлого вечера.

Мы подолгу гуляли по пляжу, бродя по щиколотку в ледяной воде Тихого океана. Готовили простую еду и старались не сжечь дом допотопной печкой-плитой. Поздно ложились и поздно вставали, днем дремали в передней комнате, где стены были сделаны из стекла, и солнце прогревало ее, как теплицу. Мы решили, что будем возвращаться в этот дом раз в году, ежегодно, до конца жизни.

Я записывала каждую деталь выходных на страничках в линейку, выдранных из чьего-то блокнота. Я записывала имена людей, с которыми мы встречались, названия учебных заведений, в которые поступили: этакая капсула времени. Последние предложения дописывала в то время, как остальные домывали посуду и выносили мусор. Потом мы расселись вокруг кухонного стола, и я вслух зачитала историю нашего уикенда.

– Это чтобы мы помнили, – пояснила я. – В смысле, мы собираемся повторять это каждый год. Если не запишем детали, все эти уикенды начнут сливаться друг с другом.

Мы скатали страницы в трубку, вложили их в пустую банку из-под соуса к пасте и зарыли ее под изгородью перед домом. В следующем году выкопаем.

Первой уезжала Фрезия, направлявшаяся в один из нью-йоркских университетов. Все мы собрались у нее дома, чтобы попрощаться, а потом родители отвезли ее в аэропорт. Когда маленький золотистый «приус» стоял, готовый к отъезду, и в багажник были уложены вещи, она вдруг пустилась бежать по улице. Мы впятером ринулись за ней, рассыпавшись веером по тупиковой улице, на которой она жила. И нагнали на углу, где маленькая улочка вливалась в главную дорогу.

– Я не хочу никуда ехать! – рыдала она.

Мое сердце запульсировало узнаванием, облегчением. Когда, наконец, настал момент расставания, я оказалась не единственной, кому хотелось сбежать. Мы повели Фрезию назад этакой кучей-малой, облепив ее путаницей рук, и ноги наши нащупали единый ритм. Когда мы доставили ее обратно к родителям и усадили в машину, я чувствовала себя предательницей. Мне хотелось сказать, что она не обязана ехать, что мы можем сбежать вместе, спрятаться, как прятались в двенадцать лет, когда ее родители приезжали, чтобы забрать ее из моего дома, поскольку хотелось еще немного поиграть. Мы впятером стояли на тротуаре и махали вслед машине, пока она не скрылась из виду. Спустя пару дней Эрика и Эмма отбыли в разные университеты в Южной Калифорнии. Маргарет предстояло остаться в городе и учиться в местном двухгодичном колледже до перевода в университет, а Зак уезжал в Стэнфорд позже всех нас.

Когда настал день моего отъезда, Зак отвез меня в аэропорт. Я попросила отца не провожать меня, боясь, что, если он поедет, до посадки в самолет дело не дойдет. Заку пришлось дважды останавливаться на обочине шоссе: меня рвало на нервной почве. Я никогда не чувствовала себя столь чудовищно отчужденной от собственного тела, от себя, будто руки, державшие мои сумки, и ноги, пронесшие меня через вращающиеся стеклянные двери терминала, принадлежали кому-то другому. На пороге я повернулась к Заку, чтобы еще разок обнять его, и осознала, что пла́чу, только после того, как увидела на его лице мокрое пятно. Он сказал, что все будет в порядке. Я хотела ему верить.

Я устроилась на своем месте в самолете с книжкой – последней из одной британской серии, которую обожала подростком: успокаивающее чтение. Первые два часа прошли без происшествий, но где-то над Небраской я утратила контроль над дыханием.

Поначалу пыталась не показать, какими судорожными глотками воздух пробивается в легкие, поднося ярко-розовую обложку все ближе и ближе к лицу. Потом из моего рта начали вылетать тихие звуки, крохотные писки и визги, словно какое-то маленькое пушистое создание попало в беду. Женщина, занимавшая соседнее кресло, спросила, все ли со мной в порядке. Я кивнула, не способная выдавить ни слова. Слезы покатились градом на руки, грудь и колени. Я сложилась пополам, вжавшись в дальний угол кресла у иллюминатора, пытаясь укротить то, что прорывалось наружу.

Соседка нажала кнопку вызова стюардессы, и через пару минут та появилась в конце нашего ряда.

– Кажется, у нее какие-то трудности, – объяснила ей женщина, сидевшая рядом со мной. – Можно нам воды?

– Конечно, – сказала стюардесса. Потом мне: – Вам нужно что-нибудь еще? Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

Я попыталась дать им понять, жестикулируя руками, что я в порядке, что это пройдет. По правде говоря, я понятия не имела, что именно происходит и пройдет ли это вообще, но просто не могла принять помощь и сочувствие, которое предлагали эти женщины. Мне было слишком стыдно. Мне было восемнадцать лет, и я летела в колледж, но внезапно почувствовала себя так, будто мне восемь и я лежу на полу в спальне Бекки, мечтая, чтобы отец меня забрал.

Последние три часа полета до Бостона я пила мелкими глотками воду, смотрела в иллюминатор и старалась размеренно дышать. В сознании медленно формировалась мысль. Мысль была проста: я не хочу ехать в колледж. Почему-то раньше это никогда не приходило мне в голову. Колледж всегда казался мне ужасной неизбежностью, как скобки на зубах или прививка от столбняка, чем-то таким, от чего невозможно отказаться. Мысль просто не ехать туда была как земля под моими дрыгающимися ногами.

Я набрала домашний номер в тот же миг, как сошла с самолета в аэропорту имени Логана.

– Как прошел полет? – спросил отец с другого конца континента.

Я сказала, что не буду учиться в колледже. Он возразил, что буду.

– Поезжай и найди Джона, – велел он. – Поезжай к нему домой, а об этом поговорим позже.

Отец договорился с Джоном, лучшим другом матери по бизнес-школе и крестным моего брата, чтобы он забрал меня к себе переночевать. Это был высокий, мощного сложения мужчина с редеющими волосами и круглым херувимским лицом. Я нашла его без затруднений, и он сгреб меня в просторные, утешительные объятия. У него было четверо собственных детей, две из них – дочери.

– Добро пожаловать в Бостон! – сказал он, и я разразилась слезами.

Джон повез меня в бургерную, где я поклевала немного картошки фри. В животе было ощущение, будто я оставила его где-то на скоростном шоссе в Сан-Франциско.

– Что ж, – сказал Джон, после того как я вывалила на него свою историю, – чтобы купить обратный билет в Калифорнию, понадобится день-другой. Почему бы тебе не поехать ночевать ко мне? А завтра я отвезу тебя в кампус. Сможешь погулять там и просто посмотреть, каково это будет.

Просто посмотреть, каково это будет.

Мне было шесть лет, когда мы всей семьей поехали кататься на горных лыжах на озере Тахо. Отец записал меня на уроки для начинающих, в то время как они с Джейми катались на склонах. Мама сидела дома. Я умоляла отца не оставлять меня с инструкторами и другими незнакомыми детьми.

– Может, ты просто останешься на это утро? – уговаривал он. – Я вернусь к обеду и проведаю тебя. Чтобы просто посмотреть, каково это будет.

Я провела то утро, учась ставить лыжи «пиццей» (плугом), то и дело падая в мягкий, рассыпчатый снег. Когда подошло время обеда, мы стащили с себя парки и сели перекусить сырными сэндвичами на гриле и фруктовыми ирисками перед телевизором, смотря мультики. Я то и дело оглядывалась через плечо, дожидаясь, когда же в дверном проеме покажется отец, однако он так и не пришел.

После обеда, когда все готовились снова выйти наружу, я подошла к одному из инструкторов и объяснила, что должна остаться здесь – только наутро папа собирался меня забрать.

– Вы можете ему позвонить? – попросила я. – Может, он забыл о времени.

Мне терпеливо объяснили, что, если отец на склонах, с ним никак не связаться. На дворе был 1995 год.

Я отказалась выходить наружу вместе с другими детьми, боясь, что отец придет после того, как я уйду. Одному из инструкторов пришлось просидеть со мной всю вторую половину дня, пока я ждала отца. Когда он, наконец, пришел, я бросилась ему на шею.

– Почему ты не приходил?! – завывала я ему в плечо.

– Я приходил, – заверил он. – Заглянул в дверь, когда вы обедали, и увидел, что ты хорошо проводишь время, поэтому ушел.

Ночь я пролежала, глядя в потолок спальни младшей дочери Джона. Я пересматривала свое решение поступить в Тафтс снова и снова, недоумевая, как так получилось. Казалось, кто-то другой принял за меня это решение, будто я задремала над рулем собственной жизни и, внезапно проснувшись, оказалась в тысячах километров от нужного курса.

– Это не моя жизнь, – шептала я себе снова и снова.

Было бы неизмеримо легче просто сделать то, что делали остальные, чем обдумывать иной путь. Проблема была не в Тафтсе и не в Бостоне; проблема в том, что я влетела прямиком в свой худший кошмар (улетела на другой конец страны), поскольку не хватило воображения придумать альтернативу.

Я обвела взглядом спальню другой девушки-подростка, посмотрела на фотографии друзей, приклеенные скотчем к зеркалу, на засушенную бутоньерку, свисавшую с угла книжной полки, на школьные альманахи, сложенные стопкой на столе. Может, в спальне студенческого общежития в сотне километров отсюда она тоже не спала, тоскуя по этой комнате и всем своим воспоминаниям. Но она сумела покинуть дом ради нового приключения. Моим подругам это удалось. Похоже, я одна не способна сделать следующий шаг. Мать в моем возрасте уже вовсю путешествовала по Европе в одиночку. Если бы я только могла поехать вместе с ней! Я представила, как мы вдвоем идем, залитые лунным светом, по мощенным булыжником улочкам какого-нибудь крохотного греческого городка, две подружки, смеющиеся на пути к своим постелям в хостеле, отбрасывающие на землю одинаковые тени. И почувствовала себя более одинокой, чем в тот вечер, когда она умерла, более одинокой, чем когда-либо в жизни.

Следующим утром я кое-как сумела принять душ, но высушить волосы энергии не хватило. Я почти не спала, но причина усталости заключалась далеко не в этом. Мне казалось, что кто-то выжал из тела всю жизненную силу. Джон отвез меня в кампус и погулял со мной по изумрудным лужайкам. Он предложил зайти в общежитие и отыскать мою соседку по комнате; от этой мысли захотелось испариться, раствориться в солнечном воздухе позднего августа.

С другой стороны зеленой площадки ко мне вдруг ринулась чья-то фигура, и я узнала в ней подругу из школы.

– Привет! – воскликнула Кэти, с разбегу обхватив меня руками. – Выглядишь ужасно!

– Я знаю, – сказала я. Мне и радостно было увидеть знакомое лицо, и раздражало то, что она меня узнала, в то время как я страстно хотела стать невидимкой.

– Идем же, – она потянула меня за руку, – церемония для поступивших вот-вот начнется.

Вместе с Кэти и еще тысячей двумястами первокурсниками, поступившими в Колледж искусств и наук, я села под белой перголой, задрапированной зеленью. Вслед за всеми повторила клятву студента, скрестив пальцы за спиной.

Тем же вечером я снова поговорила по телефону с отцом и умоляла его позволить мне вернуться домой. Я слышала раздражение в голосе. Вот он, результат, как бы намекал его тон, всех тех лет, когда я забирал тебя из летних лагерей и с вечеринок с ночевкой, всех тех лет, когда я уступал твоей тоске по дому. Следовало топнуть ногой раньше, и поэтому он желал топнуть ею сейчас. Мне даже в голову не пришло позвонить из Бостона своему психотерапевту. Джуди, чувствовала я, мне здесь ничем не помогла бы. Это все равно что звонить психотерапевту и просить помощи, стоя на палубе тонущего корабля.

– Когда я в университете занимался греблей, – говорил отец в трубку, – к концу гонки в моем теле не оставалось никаких сил. Болело все, и я думал, что больше и секунды не продержусь. Каждая клетка хотела сдаться и отдохнуть. Но я продолжал грести, поскольку лодка двигалась, а если твое весло в это время не двигается, вода его отберет. Ты держишь один темп с гребцом перед тобой и с гребцом за тобой, и лодка продолжает плыть вперед. Все мы способны на большее, чем нам кажется.

Огромные призовые весла отца с автографами всех членов его команды висели в передней прихожей нашего дома. Я поняла метафору и в то же время не могла не задуматься: А как ты можешь быть уверен, что твоя лодка плывет в правильном направлении?

– Ты способна это сделать, Гвенни, – сказал он. А потом: – Ты же дочь своей матери.

У меня было ощущение, будто он влепил мне пощечину. Отец редко упоминал маму. С тех пор как в дом переселилась Ширли, он почти не произносил ее имени. Я была бы счастлива услышать от него эти слова в тысяче других контекстов, но сейчас он использовал их, чтобы манипулировать. Рука вдруг бессильно повисла. Я выронила телефон на сиденье рядом с собой. Я пробыла в Бостоне всего пару дней, а уже чувствовала себя тенью. Как я буду выживать здесь четыре года?!

Джон подошел ко мне и подобрал трубку.

– Почему бы мне не поговорить с ним?

До меня, как сквозь туман, доносилась одна половина последовавшего разговора. Обычно мягкий голос Джона все прибавлял громкости, пока он не сказал твердо:

– Да! Она дочь своей матери. Она обладает решимостью своей матери. И прямо сейчас вся эта решимость направлена на то, чтобы не быть здесь!

Когда Джон протянул мне телефон обратно, отец сказал:

– Слушай, у тебя есть доступ ко всем карманным деньгам, которые мы выделили на этот семестр. Если тебе так хочется купить на эти деньги билет на самолет, я не могу тебя остановить.

Той ночью я спала.

В одной из сцен одного из любимых фильмов отца, «Грозового перевала» 1939 года, где снимались Мерль Оберон и Лоуренс Оливье, героиня Кэтрин бежит по дикой, залитой дождем вересковой пустоши, выкрикивая имя утраченной любви, Хитклиффа. Фильм заканчивается тем, что они идут вдвоем по той же вересковой пустоши, воссоединившись в смерти. Каждый раз, когда отец видел меня после разлуки, он широко разводил руки и кричал: «Кэтрин!» – а я отвечала: «Хитклифф!» – и бежала обнять его.

Сойдя с самолета в Сан-Франциско, я гадала, встретит ли меня отец, а если встретит, что скажет. Будет ли по-прежнему гневаться? Позволит ли пожить дома, пока я буду решать, что делать дальше? Спускаясь по длинному эскалатору, я встревоженно вглядывалась в лица людей, ожидавших у места выдачи багажа. Едва только отец заметил меня, он распахнул объятия.

– Кэтрин!

– Хитклифф!

Через пару дней после возвращения я сидела на кушетке у Джуди и старалась разобраться, что это было. Пыталась вспомнить свое чувство уверенности, убежденности в том, что я должна, обязана вернуться. Однако вернувшись в Калифорнию, я ощущала только собственную глупость, смущение и потерянность. Тот розовый ореол, которым была окружена для меня Санта-Роза в последние годы учебы, который я несла в памяти, летя через всю страну, померк в тот же миг, когда моя нога вновь переступила границу городка. Без школы и без друзей ландшафт казался пустым, лишенным красок. Я не сумела крепко ухватиться за жизнь, и она ушла вперед, бросив меня позади.

Впервые за двенадцать лет, в течение которых я приходила на встречи с ней, Джуди произнесла слово «депрессия». Оно казалось подходящим к тому, что я ощущала: к нервозности, выцветанию мира, хронической усталости, пропитавшей кости, – но я не могла понять, почему ощущаю это именно сейчас. Я не впала в депрессию, когда умерла мама, или когда Джейми уехал в колледж, или когда отец повторно женился. Мои эмоциональные реакции на эти события были острыми, яркими, иногда гнетущими, но я никогда не ощущала такого рода глухого ужаса перед перспективой встречи с очередным днем.

В первые недели по возвращении домой я вяло барахталась, силясь нащупать устойчивый распорядок дня. Я избегала знакомых людей, поскольку было стыдно кому-то объяснять, почему я до сих пор в городе. Джуди была единственным человеком, с кем я встречалась регулярно, и на каждом еженедельном сеансе я ловила себя на том, что разговариваю с ней о матери. В прошлом, думая о маминой болезни, я всегда рассматривала ее со своей точки зрения; однако в первые недели и месяцы после возвращения домой меня впервые начали преследовать мысли, каким ощущение умирания должно было быть для нее. То видео, которое мы с Джейми посмотрели, позволило ненадолго посмотреть с ее угла, и после этого внезапно и алчно захотелось большего. Я пыталась поставить себя на ее место. Я пыталась вообразить, каково это – встретиться со смертью и оставить двух малолетних детей. Сидя на мягкой кожаной кушетке Джуди, я вслух рассуждала, каково ей было просыпаться каждое утро с этим тяжким знанием. Как тоскливо, думала я, умирать, когда у всех вокруг остается возможность жить.

Мы с Заком расстались в октябре. Я тосковала вдали от него, но мне было так стыдно, что я сбежала из Тафтса, что я не могла заставить себя поехать к нему в гости в Стэнфорд. Он не спорил. Он в то время совершал собственные новые открытия, ковал для себя новую идентичность, и ему, вероятно, было трудно уделять равное внимание жизни в колледже и школьной подружке, оставшейся дома. Отказ от отношений с ним ощущался как обрезание еще одной нити, связывавшей меня с нормальностью. Не было учебы, не было работы, не было отношений, большинство друзей разъехались в разные стороны. Я чувствовала себя вконец потерянной.

Зато была крыша над головой. Отец и Ширли разрешили мне занять прежнюю комнату. Они не потребовали вносить за нее плату и позволили добавлять все, что захочу, в списки закупаемых на семью продуктов. Я также знала, что, даже если бы меня выгнали, я могла бы жить у любого из десятка других родственников или друзей семьи. Существовала целая сеть людей, готовых и способных поддерживать меня, пока я разбираюсь с вопросом «что дальше». Не будь этой сети, даже не знаю, что случилось бы.

Через шесть недель после возвращения я связалась с бывшим школьным учителем актерского мастерства, который упомянул, что его жена ставит «Гроздья гнева» в городском театре «Плейхаус», и для меня, возможно, найдется роль в ансамбле. Платы за нее я бы не получила, но она, по крайней мере, заставила бы меня каждый день выходить из дома. Когда я однажды вечером явилась в театр, репетиции «Гроздьев» уже шли полным ходом. Актерский состав был большим, и игру нескольких актеров старшего возраста я видела еще в детстве в местных театрах. Несмотря на подавленность, возвращение в театр с его привычным освещением, звуками и запахами стабилизировало что-то внутри. Я никогда не читала эту книгу Джона Стейнбека, но, наблюдая, как пьеса по ее мотивам, созданная Фрэнком Галати, разворачивалась передо мной в течение следующих пары недель, не могла отрицать силы ее замысла. Декорации к постановке включали реку (желоб, заполненный настоящей водой), тянувшуюся через всю сцену, куда актеры могли погрузиться целиком. Когда один из ведущих актеров пушечным ядром нырял в реку, обдавая брызгами первый ряд зрителей, эффект получался замечательный.

Моя роль была без слов, но я присутствовала на сцене бо́льшую часть пьесы. Я сидела у палатки или походного костра, в то время как остальные актеры играли сцену на переднем плане, или исполняла народные танцы в массовой сцене, или изображала жалкую фигурку у обочины пыльной дороги. Я на практике узнавала, сколько конкретики, сколько жизни могу вложить в персонажа, не уводя фокус внимания от сюжета. Во время одной репетиции режиссер вручила мне пластикового пупса, завернутого в одеяло, и сказала:

– Я хочу, чтобы ты держала эту куклу и издавала младенческий плач, но при этом не хочу видеть движений губ и лица, договорились?

– Договорились, – откликнулась я, не представляя, как сделать то, о чем она просит.

Весь вечер я тренировалась в спальне, пока не научилась издавать звук, который если и не был идеально похож на младенческий плач, вполне мог бы сойти за вопль кошки, которую душат где-то далеко. Я издавала его и смотрела в зеркало, следя за тем, чтобы ни одна черта лица не дрогнула. Эта способность, которую я окрестила «младенческим чревовещанием», оказалась полезной во многих последующих пьесах и по сей день числится в разделе «особых навыков» моего резюме.

Когда «Гроздья» завершили прокат, оказалось, мне опять нечем заняться. Я принялась искать работу с частичной занятостью (в офисе, в торговле), но с момента возвращения из Бостона те часы, которые я проводила в театре, наблюдая, как рождается спектакль, были единственными, когда я не чувствовала себя законченной неудачницей. Я составила список всех театров, до которых можно было добраться на машине в течение получаса, и отслеживала все назначаемые прослушивания. Была поздняя осень, поэтому следующей в очереди стала ежегодная постановка «Рождественской песни» по Диккенсу в театре в Себастополе. Я прошла прослушивание.

Репетиции «Песни» проходили по вечерам, поскольку у всех остальных актеров была дневная работа. Мне нужно было чем-то заполнить восемь часов между пробуждением и дорогой в театр, а еще – работа, которая давала бы мне больше, чем те 300 долларов вознаграждения, на которые я могла рассчитывать по завершении проката. Благодаря удачной наводке одной из подруг я получила роль Алисы в постановке «Алисы в Стране Чудес» для двух актеров, с которой мы ездили по местным начальным школам. Этот маленький спектакль репетировался и исполнялся днем, и я получала по 100 долларов за представление. Поскольку отец позволил мне жить в доме бесплатно, пары исполнений «Алисы» в неделю более чем хватало, чтобы покрыть минимальные расходы.

В тот рождественский сезон Ширли согласилась открыть наш дом для Юниорской лиги[14] – и ее ежегодного экскурсионного тура по историческим домам. Нашему дому было всего-то тридцать лет, однако он располагался в историческом районе, и этого, похоже, хватило. Она украсила его вечнозелеными венками, остролистом, щелкунчиками и горками коробок в серебряной оберточной бумаге. Я лежала в постели, слушая, как топот шагов перемещается из комнаты в комнату. На моей дверной ручке висела табличка, указывавшая, что посетителям не следует входить. Я чувствовала себя как больная чумой, как человек, не годный, чтобы показываться в нормальном обществе. Сквозь дверь спальни я слышала, как сын Ширли, Дэвид, с кем-то разговаривает. Второй голос звучал знакомо. Я подобралась к двери и осторожно выглянула наружу. Дэвид стоял в коридоре, разговаривая с одной женщиной из числа друзей семьи. Дэвид по-прежнему жил дома, учась в местном двухлетнем колледже, – жаль, что я сама до такого не додумалась. Его собеседница спрашивала обо мне.

– Как Гвенни нравится в Тафтсе?

– Она бросила учебу, – сказал Дэвид.

– Да ну? – женщина встревоженно подняла брови.

– Да, – кивнул он, – а у Джейми подружка забеременела.

Я осторожно закрыла дверь. И ведь все верно, подумала. А потом представила, каким стало бы выражение лица матери после того, как она услышала бы, какой итог Дэвид подвел нашей жизни.

Близняшки родились за пару дней до Рождества. Я хотела сразу же поехать к нему, но отец попросил подождать пару недель и позволить ему поехать к ним первым, вместе с Ширли.

– Слишком много людей в доме – это нехорошо, – сказал он. А потом: – Когда мы собираемся втроем, Ширли кажется, что она лишняя. Вы с Джейми так близки, что это воспринимается ею как угроза.

Я молча уставилась на него, надеясь, что он услышит слова, вылетевшие сейчас из его рта, и решит взять их обратно. Он этого не сделал, и я осталась дожидаться своей очереди.

Это были разнояйцовые близнецы, которых легко отличить друг от друга уже в первые дни жизни. На первой совместной фотографии глаза одного малыша широко распахнуты, он смотрит на спящего братца, словно говоря: «Значит, вот ты какой».

Я спала на диване в их крохотном арендованном домике и старалась быть полезной.

– Хорошо, когда в доме есть еще один человек, – говорил Джейми. – Мы выяснили, что на самом деле в семье должно быть на одного взрослого больше, чем детей. Благодаря тебе численное соотношение повернулось в нашу пользу.

Мне нравилось ощущение, что у меня есть место в их семье. Глядя на них четверых, двух родителей и двоих детей, я ощущала, что возвращаю себе нечто давно утраченное.

После каникул меня отобрали в постановку «Олеанны» Дэвида Мэмета, а потом в пьесу «В дороге» по роману Джека Керуака и в «Сон в летнюю ночь». В общей сложности я играла в том году в восьми пьесах. Отец приходил на каждую – так же, как когда я училась в школе. Он всегда дарил мне цветы и говорил, что я была великолепна. За тот год я овладела необходимыми навыками для прослушиваний: изучила репетиционный этикет, исполнительский этикет и вошла в ритм актерских дней. То, что я смогла провести целый год, не занимаясь ничем, кроме внештатной актерской работы, – свидетельство невероятной привилегированности моего положения. Я ни разу не заработала много денег, но каждый доллар ощущался как крохотный вотум доверия к будущему. Когда я впервые получила по почте чек на сумму, которую заработала, играя в театре, пришлось бороться с импульсивным желанием вставить его в рамку и повесить на стену.

Однажды поздней весной я поднялась на чердак, чтобы просмотреть коробки с вещами матери. Я не искала ничего конкретного; просто хотела быть окруженной вещами, к которым она прикасалась. Наш чердак представлял собой теплую, пыльную пещеру, обитую серебристой изоляцией. Я заглядывала в большие гардеробные короба, содержавшие немногочисленные предметы одежды, которые мы не отдали на благотворительность и не выбросили. Я проводила ладонями по маленьким безделушкам, которые когда-то размещались на верхних полках низких белых книжных стеллажей, стоявших вдоль стен ее спальни. Потом, приподняв крышку ящика со старыми документами, краем глаза заметила серую аудиокассету в пластиковой коробке. Она выглядела как родная сестра той, на которую мать записала письмо по случаю моих первых месячных, но на этой была надпись «Джейми и Гвенни». Я уставилась на нее во все глаза. Что она делает здесь, на чердаке? Это послание от мамы? Или старая пленка, повторно использованная для записи музыки? Я скатилась вниз по деревянной чердачной лестнице и вбежала в свою спальню, где открыла кассетоприемник серебристого бумбокса. После нескольких секунд статических разрядов зазвучал знакомый голос.

Июль 1996 года

Дорогие Джейми и Гвенни!

Как такое может быть, что я вас покидаю? Это невыносимо, немыслимо, и все же я должна об этом думать. Да я едва способна думать о чем-либо другом! Вы заполняете мое сердце и разум каждую секунду. Как такое может быть, что вы будете расти без меня? Каждый день я молю Бога позволить мне жить и быть с вами.

За то время, которое мне осталось, пока я еще могу вставать и ходить, я подготовлю для каждого из вас по коробке с памятными вещицами, наполненной письмами и подарками, чтобы отметить многие традиционные вехи, ожидающие вас впереди. Разумеется, будут особые жизненные вехи, уникальные для каждого, которые я сейчас не могу предвидеть. Зато, по крайней мере, могу обдумать и спланировать традиционные события. Такие как вступление в подростковый возраст, получение водительской лицензии, окончание школы, объявление о помолвке, вступление в брак, рождение первого ребенка – все моменты, которые так жажду разделить с вами.

Моды меняются, изменитесь и вы, и ваши интересы – как именно, я не могу предугадать. Поэтому надеюсь, что вы сможете ощутить глубокую любовь и привязанность, с которыми я готовлю эти памятные подарки, даже если они окажутся не вполне тем, что вы могли бы выбрать для себя сами. Я постараюсь духом быть с вами в этом неизвестном будущем. Просто знайте: я люблю вас обоих всем сердцем, и разумом, и существом.

И, пожалуйста, помните, хотя эти памятные предметы драгоценны в силу вызываемых ими ассоциаций, они все же – всего лишь вещи. Они предназначены лишь для того, чтобы служить напоминаниями о великой любви, которую я испытываю к вам, и помогать вам поддерживать ощущение связи с вашей личной историей. Некоторые непременно потеряются, сломаются или куда-то денутся. Пожалуйста, старайтесь не слишком сильно из-за этого переживать. Потерять что-то из того, что я вам подарила, – не то же самое, что потерять вашу связь со мной. Я – часть самих ваших «я». И это утратить никак нельзя. Постарайтесь не быть слишком суровыми к себе. Я сказала бы, что это одно из моих главных препятствий на пути к счастью: я была так сурова к себе.

Возможно, у вас есть устоявшиеся ожидания в отношении того, как вам полагается чувствовать или вести себя, когда меня не станет, и вы можете жестоко осуждать себя, если не соответствуете им. Просто продолжайте быть собой – умными, замечательными, радостными, веселыми, любящими. Все, что вы чувствуете, будет просто чувствами – и будет уместно в данный момент. У каждого непременно возникнет много разных чувств, и они могут отличаться от чувств другого и от папиных тоже. Очень может быть, что ваши чувства в связи с моей смертью не останутся одинаковыми «раз и навсегда». Они будут меняться со временем, по мере того как меняетесь вы и ваша жизнь. Верьте себе и любите себя.

Голос в записи начал подрагивать от эмоций. Свернувшись в клубок и прижавшись телом к серебряным колонкам, я слушала, как мама старается унять эту дрожь.

Я пла́чу, когда записываю это, сидя за обеденным столом. Вы сейчас в бассейне, у вас второй летний сезон «карманной школы». Во многих отношениях это кажется таким нормальным, и все же я чувствую, как проходят мимо мгновения, чтобы никогда не вернуться, мое время с вами ускользает от меня. Почему я не могу быть мудрее? Как так получается, что я могу позволить себе зря тратить очередной день даже сейчас, зная, что быть с вами осталось не так много? Почему я не научилась схватывать суть каждого дня, высасывать костный мозг из его глубин и вручать вам как незаменимый дар? Кажется, мне недостает мудрости, основательности, душевности, чтобы делать это для вас. Я умею лишь держаться изо всех сил. Крепко обнимать вас, говорить вам каждую минуту, как сильно люблю вас, как вы дороги мне, как я хочу быть с вами.

Но я не могу каждый момент бодрствования цепляться за вас. Я должна дать вам возможность продолжать свою жизнь, расти, учиться, готовиться и просто переживать все, что вы можете пережить. Я хочу быть рядом с вами, помогая вам и любя вас. Казалось бы, такое маленькое желание, то, на которое имеет право любой родитель. Почему оно должно быть неосуществимым для меня?

Я раньше никогда по-настоящему не понимала, что означает выражение «жизнь нужна, чтобы жить». Когда знаешь про себя, что еще долго будешь среди живущих, и думаешь о смерти как о чем-то таком, что может случиться в отдаленном будущем, если вообще вспоминаешь о ней, тогда все кажется возможным, и можно щедро тратить время, мало задумываясь о содержании. Когда знаешь, что входишь в число умирающих, трудно оставаться в бою, в огромной спешке движения и активности, которую принимаешь за бытие живым в этом мире. Все это кажется таким бесцельным и напрасным, все это стремление, активность, накопления не оказывают никакого влияния на смерть. Однако нас не учили, как делать каждый момент таким, чтобы он шел в зачет. Наша культура и экономика говорят, что способ сделать каждый момент значимым – это наполнять его деятельностью и потреблением. И если ставим себя наособицу от большинства с помощью той или иной самовозвеличивающей компетенции, оно и к лучшему. Но смерть невозможно отдалить богатством, талантом, мирской властью или даже творя добрые дела.

Так что же становится по-настоящему важным в конце? Быть правдивым с собой и другими. Любить и быть любимым. Доброта и сострадание. Чтобы тебя вспоминали с удовольствием. Оставить по себе наименьшее возможное количество вреда, боли и страдания. А как же наши труды, достижения? Не знаю. Мне нечего оставить, нет ничего особенно важного, созданного мной. Вы двое – единственные истинные сокровища, которые я оставляю, и вы создаете себя сами.

Нам дается такой краткий промежуток времени, чтобы уроки этой жизни преобразили нас, преобразовали свинец материальной жизни и восприятий в золото наших духовных «я». Каким-то образом я должна поверить, что мне было дано достаточно времени. Несмотря на то что это едва ли кажется возможным. Наверное, это время действительно было мне дано, а я просто не знала, как применить его наилучшим образом.

Вы двое научили меня всему, что я знаю о любви. Вы были замечательными учителями. Просто оставаясь правдивыми, замечательными «я», вы учили меня, как любить вас всем моим существом. Вы заслуживаете, чтобы вас любили, лелеяли, видели, слышали, знали и поддерживали мы с папой и все остальные, кто вовлечен в ваши жизни.

Я люблю вас,

ваша мама

Так же, как когда мне было двенадцать, я легла на пол в спальне и зарыдала под звуки статических разрядов. Комната вокруг за последние шесть лет изменилась. Ковер подо мной был цвета овсяной каши, и в какой-то момент, учась в старших классах, я перекрасила стены в глубокий терракотовый красный оттенок. Святилища, которое помогала строить Собонфу, больше не было. Черная академическая шапочка, оставшаяся от церемонии вручения аттестатов, игриво торчала на одном углу зеркала.

Все годы с тех пор, как я потеряла мать, я добросовестно открывала содержимое сундучка, один сверток за другим, в должное время. Любовалась этими подарками, читала открытки и письма, пыталась сохранить их все в целости и сохранности. Я следовала всем инструкциям мамы, но была лишь пассивным участником нашего разговора. Я принимала ее подарки, слова, не особенно задумываясь о стоявшем за ними более широком намерении. Теперь, пока я перематывала пленку и готовилась прослушать ее снова, что-то новое начинало появляться в фокусе моего сознания.

Этими сундучками мать хотела утешать нас, помогать нам вынести расставание с ней. Однако она хотела сделать и кое-что еще. В записи она открытым текстом сказала: предметы внутри свертков – не самоцель, и даже велела прощать себя за их потерю (я вспомнила о коралловом ожерелье и ощутила, как в животе немного ослаб старый узел). Так в чем же смысл?

Я постараюсь духом быть с вами в этом неизвестном будущем.

Мать знала, что в нашей жизни, любой жизни, будут встречаться великие испытания, и горестно оплакивала то, что ее не будет рядом, чтобы помочь нам справиться. Она пыталась вложить себя, свою суть во вместилище, которое мы могли бы носить с собой, чтобы в тот момент, когда, подобно Василисе из сказки, мы оказывались в меньшинстве, у нас было что-то, был кто-то, к кому можно обратиться за помощью. Человек, к которому мне было нужно обращаться за помощью, чтобы разобраться с путаницей моей жизни, был не той улыбающейся, мягкой мамой, заворачивающей подарки ко дням рождения. Женщина, которая была мне нужна, – женщина с кассеты, из видео, человек, который боролся, и страдал, и прожил целую жизнь до того, как я начала существовать. Мне нужна была вся моя мать, а не только самые мягкие и нежные кусочки, которые она показывала, когда я была маленькой. Она оставила дорожку из хлебных крошек, чтобы вести меня в будущее, к ней, но, чтобы найти их все, надо смотреть гораздо более пристально. Надо задавать вопросы.

Во время следующего сеанса с Джуди я рассказала об аудиозаписи, и она напомнила, что мама тоже много лет встречалась с психотерапевтом. Я уставилась на нее во все глаза.

– Думаешь, она захочет со мной разговаривать?

– А почему бы мне ей не позвонить? – медленно проговорила Джуди. – Смерть пациентки не отменяет условие конфиденциальности, но, возможно, она смогла бы поговорить со мной без конкретики, в общем и целом.

Через неделю я взбежала по лестнице в кабинет Джуди, горя желанием услышать, что сказала та женщина-терапевт.

– Ну? – выдохнула я, садясь на диван.

– Знаешь, что самое странное? – заговорила Джуди. – Она будто ожидала моего звонка. Сразу сказала: «О да, Кристина говорила, что, если кто-то из детей придет искать информацию о ней, я должна рассказать все, что они захотят знать».

Кабинет доктора Белл был очень похож на кабинет Джуди: простая современная мебель, со вкусом подобранные обои с абстрактным рисунком. Но она не лечила детей, поэтому у нее не было игровой комнаты и песочницы. У меня закололо ладони, когда я села в одно из двух глубоких кресел.

– Итак, – начала она, улыбаясь мне, как будто мы уже много раз встречались, – чем могу помочь?

Я вгляделась в нее. У меня было столько вопросов – и не получалось ни один воплотить в слова!

– Вам хотелось бы знать, почему ваша мама начала встречаться со мной? – предположила она.

– Да.

– Она была несчастлива в браке.

Эти слова кольнули меня, хотя я и так все знала. Она произнесла это с таким знанием дела…

– Когда она начала встречаться с вами? – спросила я.

Доктор Белл назвала год, глянув на папку, лежавшую у нее на коленях.

«До того, как я родилась», – подумала я, что привело меня к неизбежному вопросу: «Тогда почему я родилась?» Вспомнилось, как мать рассказывала, что ее родили, чтобы спасти брак родителей, однако это не помогло.

– Почему она была несчастлива? – выдавила я.

– Ваша мать была очень сильной личностью. Думаю, она вышла замуж за вашего отца, думая, что из него получится хороший родитель. Он был игривым и привязчивым, и сам был довольно ребячлив. Но эти самые качества, которые она ценила в нем как в отце детей, разочаровывали ее в нем как в муже. Ей казалось, что на ее долю всегда приходится роль взрослой.

Я кивнула: звучало обоснованно.

– Ей был нужен равный, – продолжала доктор Белл. – Думаю, она все давила и давила на вашего отца, надеясь побудить его соответствовать себе. Вместо этого он отдалялся все больше и больше, стал угодлив и покорен, а потом злился из-за этого. Кроме того, она прорабатывала свой гнев, вызванный раковым диагнозом. Она была в ярости оттого, что это происходило с ней, с вашей семьей. Это не являлось частью ее планов.

Я снова кивнула. Да, мать обожала все планировать. Вспомнились маленькие карточки-меню, где перечислялись варианты блюд для завтрака и обеда.

Мы проговорили еще пару минут, прежде чем я набралась храбрости и нашла слова, чтобы задать вопрос, на который больше всего хотела получить ответ.

– Думаете, мои родители развелись бы, если бы мама не заболела?

– Да, – ответила доктор Белл без малейшей заминки.

Я обдумала ответ.

– Как вы можете быть так уверены?

– Дело в том, что они на самом деле развелись.

Казалось, комната вокруг еле заметно дрогнула. Я вжалась локтями в обтянутые тканью подлокотники кресла. Доктор Белл перевернула несколько страниц в своей папке.

– Ваши родители мучились долго. Они вместе управляли бизнесом, в то же время пытаясь сохранить брак. Потом мама вступила в духовную группу. Кажется, она называлась «Деревня». Я так понимаю, благодаря разговорам с ее лидерами ваша мама решила, что она и отец будут лучше управляться с остальными аспектами жизни, станут более слаженной командой, если перестанут пытаться быть мужем и женой. Иными словами, они собирались отказаться от этой части, романтической части отношений. Не знаю, что чувствовал в связи с этим ваш отец, но знаю, что согласился. Они прошли через ритуал, чтобы освободить друг друга от брачных обетов. У них долгое время не было физических отношений, отчасти из-за болезни вашей матери. Я знаю, что она дала ему благословение на поиски этой части жизни в другом месте, с условием, что это никак не повлияет на семью. Однако, насколько было ей известно, он так и не воспользовался разрешением.

Вопросы в голове наперебой бросились на стартовые позиции. Общие очертания комнаты казались странно смазанными, в то время как определенные детали выделялись слишком ярко: бархатная пухлость ковра, золотое перо ручки доктора Белл.

– Когда они это сделали?

– Где-то между девяносто седьмым и девяносто девятым годами, – сообщила она, просматривая заметки, – на каком-то участке земли, принадлежавшем семье вашей матери, неподалеку от Мендосино.

В памяти расцвели образы: золотые луга, секвойи, утренний туман, цепляющийся за края долины. Мы проводили там лето, когда мы с Джейми были маленькими, останавливаясь в доме в пастушьем стиле, с одним камином, без всякой теплоизоляции и с роскошным видом на пасущихся на лугу коров. Дедушка и бабушка мамы купили эту землю в двадцатых-тридцатых годах XX века, и она до сих пор принадлежала нашим родственникам. Это место, где родилась Типпи, бывшее ранчо, где разводили овец и коров. Я мысленно прошла по узкой земляной тропинке, вдоль которой росли папоротники, и проникла в густой лес, носивший название Кафедральная роща, где тысячелетние деревья вздымались на сотни метров в высоту. Некоторые стволы были выжжены изнутри пожаром, оставившим отверстия достаточно широкие, чтобы проехал грузовик. Некоторые мои кузены справляли свадьбы в этой роще. Я задумалась: интересно, какое место родители выбрали, чтобы осуществить развод?

– Об этом кто-то знал?

– Немногие. Близкие друзья. Но думаю, в основном это было сделано только для них двоих: новое начало, разные приоритеты.

Я вспомнила, как мать позвала меня в спальню однажды днем, вскоре после того, как они продали компанию по производству соков. Отец сидел на краю ее больничной койки, обвивая мать руками.

– Что такое? – спросила я с порога.

– Мы просто хотели, чтобы ты увидела нас такими, – сообщил он, прижимаясь щекой к макушке матери. Они льнули друг к другу, словно позируя для фотографии. Я послушно щелкнула мысленным затвором, запечатлев их.

Вспомнились и другие моменты нежности между ними в последние годы. И я впервые задумалась, как долго отец жил без настоящих отношений.

– Вы сказали, что она дала ему разрешение… но он им так и не воспользовался?

– Как я понимаю – нет.

К тому времени, как отец снова начал встречаться с женщиной, его брак был завершен не месяцы назад, а годы. Моя скорбь из-за потери матери началась в тот день, когда она умерла, а его к тому времени была застарелой: скорее шрам, чем рана. Я ощутила мощный приток печали и любви к отцу. Почему он никогда об этом не рассказывал? И если мама хотела, чтобы я знала, почему не сказала сама? Или, если ей казалось, что я слишком мала, почему не попросила доктора Белл связаться со мной в определенное время? Но как только эти вопросы сформировались в сознании, там же появился и ответ: я должна была захотеть получить эту информацию. Я должна была быть той, кто задаст вопросы.

Спускаясь по лестнице от двери кабинета, я ощущала, как в самых старых уголках памяти разворачиваются новые пространства. Я научилась так крепко держаться за собственное понимание прошлого, боясь, что время и перемены вырвут его у меня. А если прошлое было не настолько познаваемым, каким всегда казалось? За что я держалась?

Я не сразу рассказала Джейми о том, что узнала в этом тихом, со вкусом обставленном кабинете. Полагала, что ему, недавно самому ставшему отцом, и без того довольно хлопот. С отцом я тоже не стала ничего обсуждать. Новое понимание и привязанность, которую я ощутила к нему, были слишком свежи и хрупки, чтобы проверять их на прочность трудными разговорами. Я знала: один из нас непременно скажет что-то такое, что запятнает нежный образ семьи, который появился у меня теперь, семьи, которая делала все, что могла, в невозможной ситуации. Я не хотела знать, принял ли он предложение мамы поискать другую спутницу; мне была слишком дорога та версия отца, которая крепко держалась за нашу семью, даже когда мы тонули.

Хотя формально моя учеба в Тафтсе была лишь отсрочена, я знала, что никогда не вернусь туда. Зимой своего «года странствий» я подала заявление в Калифорнийский университет на театральное отделение и к весне получила место в отделении университета в Беркли. До кампуса был час езды от дома, если без пробок. Я ощутила новое чувство жизнестойкости за те месяцы, что прошли после моей беседы с доктором Белл. Но с приближением осеннего семестра почувствовала, как внутри нарастает знакомая тревожность. К сентябрю я лишь чуточку меньше тряслась от страха, чем когда должна была ехать в Бостон.

Отец помог мне вселиться в комнату в общежитии, рассчитанную на троих, в Стерн-Холле, здании, которое называли «женским монастырем», поскольку в нем жили одни девушки. Я почти ничего не запомнила о двух приятных молодых соседках, с которыми мне предстояло делить комнату. Я была в таком густом тумане от постоянной тошноты и страха, что перемолвилась с ними едва ли парой десятков слов. Единственное, чего мне хотелось, – это спать. Я проспала все ознакомительные мероприятия, все завтраки для вновь поступивших с целью перезнакомиться, все встречи, на которых девушки из Стерн-Холла общались с парнями из Боулса – общежития, стоявшего по другую сторону Греческого театра. Я просыпалась раз в сутки, чтобы сходить в столовую, где брала то, что можно было унести с собой – пакет молока, сэндвич в обертке, – и возвращалась в спальню, чтобы съесть в одиночестве в постели. Быть одной было ужасно, а с другими людьми – еще хуже. Среди всех этих незнакомых лиц то и дело казалось, будто я вижу своих пятерых отсутствующих друзей. «Сенсационная шестерка» снова собралась летом в пляжном домике, и я снова написала рассказ об уикенде и добавила его к первому, лежавшему в банке из-под соуса к пасте. И сердце вновь разбилось, когда осенью мы разлетелись по разным университетам.

Занятия, когда начались, были единственным, что заставляло меня собраться. Что-то в жестком диске мозга не позволяло проспать небольшие временные отрезки, отмеченные в моем курсовом расписании. Я вставала со своей экстрадлинной полуторной кровати, как помесь зомби и автомата, и спускалась с холма на лекции. Когда лекции заканчивались, я собирала конспекты, поднималась назад по холму и снова ложилась в постель.

В эти первые несколько мрачных недель подруга матери, которая жила неподалеку, в Милл-Вэлли, пригласила меня на ужин, и мы встретились на полпути между ее домом и университетом, в бистро в Ричмонде. Я доехала на своем «вольво» до последнего съезда перед мостом. Поначалу отец отказывал мне в разрешении взять машину в кампус, боясь, что я воспользуюсь ею, чтобы сбежать домой. На что я ответила, что без машины вряд ли вообще куда-то поеду.

Мы с Энни сидели друг напротив друга в тускло освещенном ресторане, передо мной лежал огромный бургер в блестящей румяной булочке-бриоши. Я не могла заставить себя съесть ни кусочка.

– Ох, конфетка моя, – вздохнула она. Энни всегда так меня называла. Это было мое прозвище, когда мы вместе играли в классики на нашей подъездной дорожке, гоняя камешек или жестянку от сушеных семечек по пронумерованным квадратам, прыгая между меловыми линиями. Когда Энни ночевала у мамы, поутру, проснувшись, она разрешала мне расчесать и уложить ее короткие рыжие волосы, называя это «салон красоты Гвенни».

Ее сочувствие сокрушило меня окончательно. Так много людей любили меня и хотели помочь, а я не могла увидеть путь сквозь тьму! Не могла представить для себя будущее. Все, чего я хотела, – снова стать девочкой, играющей в классики, девочкой, играющей в салон красоты. (Когда потом, много лет спустя, я напомнила Энни о том вечере, она торжественно кивнула. «Это был самый печальный бургер на свете», – сообщила она.)

Через пару дней я позвонила Джейми, сидя на залитой солнцем скамейке на Спраул-Плаза в Беркли. Это был невероятно прекрасный день, и загорелые сокурсники повсюду вокруг меня буквально упивались им. Я же воображала мультяшную грозовую тучку над головой.

– Почему я не могу это сделать? – спросила я брата, находившегося в тысячах километров от меня. – Почему это так трудно?

– Не знаю.

Из трубки слышался плач младенцев. Я почувствовала себя жалкой: Джейми надо было справляться с настоящими трудностями, в то время как мои целиком и полностью созданы мной самой. Что со мной не так? Я получила место в прекрасном университете, впереди все мое будущее. Почему же я чувствую себя засунутой в крохотную темную коробку? Что мне нужно, чтобы перестать цепляться за ту версию дома и семьи, которая давным-давно превратилась в прах? Я хотела уснуть на этой скамейке и не просыпаться до самого вручения дипломов.

– Может, – проговорил в трубку Джейми, и тон был такой, будто он крутит в голове совершенно новую мысль, – может, колледж вовсе не должен быть чем-то вроде испытания огнем. Я не думаю, что это настолько тяжко.

Через пару недель после начала первого семестра в Беркли я собрала книги, сумочку с принадлежностями для душа и постельное белье и погрузила все это в машину. Я солгала соседкам, сказав, что уезжаю по семейным обстоятельствам. А потом поехала домой.

Когда я в первый раз не смогла уехать из дома в колледж, отец гневался; во второй раз ему, кажется, стало страшно. Я сказала, что буду ездить в университет и продолжать посещать занятия.

– Ты не должна так себя изолировать, – настаивал он, – для тебя это неполезно.

– Я знаю, – ответила я, – но не знаю, что еще делать.

У меня не было сил спорить, при этом я точно знала, что больше не вернусь в общежитие. Я с разбегу врезалась в некую внутреннюю границу. Казалось, эмоциональные силки, привязавшие меня к дому в детстве, не исчезли, а просто удлинились, и теперь я достигла предела натяжения.

За тот семестр я накатала сперва сотни, а потом и тысячи километров на машине. Я выучила протяженность улиц и дорог, которые соединяли мой дом с парковочным гаражом на Юниверсити-авеню, где я оплачивала месячный пропуск, как мелодию в музыкальной партитуре. Ее можно было ускорить или замедлить, однако ноты оставались прежними, и я знала каждую наизусть.

В кампусе я чувствовала себя самозванкой, каким-то странным полузверем, химерой: и не студентка, и не понятно кто, серединка на половинку. Я не хотела заводить друзей. Я чувствовала, что любое предложение близости дестабилизирует меня, срывая бумажные полоски и резинки, которые удерживали меня в форме функционирующего человека.

У нас с отцом происходили ожесточеннейшие споры по поводу моей жизни в те месяцы, когда я ездила на занятия. Мы ссорились чаще и энергичнее, чем когда он начал встречаться с Ширли. Я никогда не видела, чтобы он так злился. Его бесило, сколько времени я проводила в постели. Он снова грозил забрать у меня машину, чтобы пришлось остаться в общежитии. Я сказала, что, если он это сделает, я останусь дома и найду работу. Я искренне верила, что, не имея утешения в виде возвращения домой, не смогу выжить. Я думала, что действительно умру от тоски по дому.

Во сне я до сих пор продолжаю ездить из Санта-Розы в Беркли. Длинный непрерывный отрезок шоссе до Марин, разворот на Ричмондский мост, такой чудовищный в одну сторону, такой красивый в другую. Солнце, играющее на воде залива. Грязные витрины магазинчиков вдоль Юниверсити-авеню и огромный, наполненный эхом гараж, где я оставляла машину и откуда двадцать минут шла пешком до кампуса. За несколько кварталов я чуяла въедливый запах эвкалипта, который рос широкими полосами вдоль Строберри-Крик. В кампусе я проводила едва ли больше времени, чем в дороге туда и обратно. Свернув на нашу подъездную дорожку, я поднималась в свою комнату, ложилась в постель и засыпала, не дожидаясь вечерних сумерек.

Той зимой по рекомендации Джуди я пошла на прием к психиатру. У доктора Коллинза были светло-русые волосы и очки в проволочной оправе. Еще у него было приятное лицо и этакая спокойная харизма. Я пересказала ему важнейшие вехи жизни: болезнь и смерть матери, мою неспособность уехать из дома, то, как неминуемое приближение учебы в колледже превратило эту всегдашнюю странность в серьезное препятствие.

– А что бы вы хотели, чтобы произошло? – спросил он. – Если закроете глаза и представите решение этой проблемы, как оно будет выглядеть?

Я попыталась.

– Я хочу, чтобы университет был уже окончен. Я хочу, чтобы я могла оказаться по другую сторону следующих четырех лет. Тогда я могла бы вернуться в Санта-Розу, снять квартиру, получить работу и просто продолжать жить своей жизнью, и мне не пришлось бы никуда уезжать.

– Интересно, – заметил он.

– Почему?

– Потому что в определенных моментах вы кажетесь и намного старше, и намного юнее реального возраста. Желание, которое вы описали, – это желание ребенка. Вы желаете волшебства, путешествия во времени.

Это слегка ошеломило меня.

– А чего пожелал бы взрослый?

– Взрослый пожелал бы способности преодолеть препятствие. Зрелая личность стремится изменить не обстоятельства, а собственную реакцию на них.

Я подумала об этом. Попыталась пожелать обрести способность учиться в колледже, однако не удалось. Единственное, чего я хотела, – оставаться дома, чтобы все вернулось и стало как раньше.

– Я пропишу вам малую дозу антидепрессантов. Понадобится пара недель, чтобы понять, дают ли они эффект. От этого и будем отталкиваться. Кстати говоря, – добавил он, когда я встала и собирала вещи, – какую специальность вы выбрали?

– Театр, – сказала я, надевая куртку.

– Что? – резко переспросил он. – Вы актриса?

– Да, – озадаченно кивнула я, – а что?

– Мы с вами разговаривали битый час, а вы и не подумали об этом упомянуть?!

– Да какая разница-то?

– Весь этот сеанс я разговаривал с актрисой! Теперь придется все пересматривать заново!

Я ушла, не уверенная, что он не шутил. Интересно, думала я, не путает ли он искусство актерской игры с искусством лжи. Или, может, просто списал меня со счетов как человека, влюбленного в собственную драму.

Первый назначенный антидепрессант не давал мне уснуть всю ночь. Второй заставил проспать сутки. Зато с третьим я ощутила себя Златовлаской, нашедшей идеальный горшочек с кашей. Десять миллиграммов в день – и я почувствовала, как под моими ногами снова появилась твердая земля.

Лекарство не решило всех проблем. Я по-прежнему порой проводила целые дни в постели, смотря в записи «Западное крыло»[15], однако перемены в моей нейрохимии дали фундамент, на котором можно было что-то строить. Жизненные события способствовали тому, что я спокойно воспринимала волшебство, а это самое близкое к настоящему волшебству из всего, с чем я сталкивалась в жизни. К зимним каникулам я почувствовала себя готовой попробовать снова переехать в Беркли. Это не могло быть настолько просто – и одновременно могло.

Отец помог мне найти комнату в доме вне территории кампуса, в съемной квартире, где жили еще пять женщин, часть которых были студентками, а другая часть – молодыми специалистами. Это жилье обходилось дешевле, чем место в общежитии, и у меня была собственная комната, куда я могла уйти, когда ощущала психологическую перегрузку. К комнате прилагался каркас двуспальной кровати, роскошь, которой никогда прежде не было. Отец привязал старый двуспальный матрац Джейми на багажник своей «тойоты», как одну из наших гигантских рождественских елок, и привез в Беркли. Потом, поскольку матрац Джейми был жестче того, к которому я привыкла, он купил большой рулон поролона с эффектом памяти и обрезал по размеру электрическим ножом для карвинга, купленным специально для этой цели. Я смотрела, как отец стоял на коленях на полу, держа в руке жужжавшее лезвие, отпиливая поролон, и ощущала всепоглощающую любовь к нему. Он так хотел сделать мою жизнь лучше, безопаснее, комфортнее! Он повез меня выбирать мебель в «Пиплз Базар» и купил небольшое кожаное кресло для чтения.

После того как он ушел, я оглядела новую комнату. Стены были выкрашены в мягкий, облачный серый цвет. Впервые я почувствовала, что нашла место, где могу на некоторое время задержаться. Как и Джейми, я не стала брать с собой в колледж картонный сундучок: опасалась, что с ним может что-то случиться, к тому же забрать его из детской спальни было бы почти то же самое, что допустить, что я там больше не живу по-настоящему. Мне нравилось представлять его, задвинутый глубоко в мой шкаф, благополучно дожидающийся моего возвращения. В годы учебы в Беркли я забирала каждый подарок к очередному дню рождения загодя, за пару дней или недель. В тот день, когда я официально вселилась в квартиру вне кампуса, я вытащила сверток с пометкой «Окончание университета» и немного подержала в руках. Все последние восемнадцать месяцев – или последние девятнадцать лет – я полагала, что никогда его не открою. А теперь положила его в чемодан. Что-то, к чему можно было стремиться; жест надежды.

Когда на третьем курсе колледжа я вернулась домой на зимние каникулы, мне тут же бросилась в глаза перемена в отце. Казалось, он стал хуже осознавать свое физическое окружение, натыкался на мебель, сбивался с шага. Во взгляде, когда он смотрел на меня, было нечто странное, неземное, словно один из нас не до конца здесь.

По его словам, он расстраивался из-за работы. Частная католическая средняя школа, где он много лет исполнял обязанности главного финансиста, страдала из-за уменьшения числа учащихся. Поскольку он заведовал школьными финансами, не в его силах было повлиять на то, сколько родителей пожелают отправить детей в религиозную школу. Тем не менее, когда стало известно, что в конце учебного года школе придется закрыться, он воспринял это как личную неудачу.

В начале каникул отец и Ширли привезли меня в ресторан, где подавали сконы[16] по-домашнему и мексиканские блюда, чтобы объяснить, что отцу стало трудно вставать по утрам с постели. Он ходил на психотерапию и, как и я, принимал препараты от тревожности и депрессии. Как по мне, закрытия школы недостаточно, чтобы объяснить состояние, в котором он пребывал. Он не был в этом виноват, и у него была финансовая стабильность, позволяющая перетерпеть потерю работы, пока он ищет другую. Наш дом целиком принадлежал ему, оставались сбережения, да и Ширли хорошо зарабатывала. Я чувствовала, что упускаю какую-то важнейшую часть головоломки, но не стала приставать с расспросами.

– Спасибо, что поделился, – сказала я, как он договорил. – Знаешь, когда мама была больна, я была слишком маленькой, чтобы по-настоящему помогать ей. Для меня много значило бы то, что я могу быть тебе полезной – если позволишь.

Я выбирала слова с осторожностью. Не хотелось, чтобы они звучали покровительственно. Я помнила мрачность собственной депрессии, то, как ощущала себя никчемной, ничего не сто́ящей, зря тратящей еду и кислород. А еще помнила, как он злился на меня в эти месяцы, и впервые пришло в голову, что его гнев, возможно, был как-то связан с потребностью в признании.

– Спасибо, – сказал он. В уголках голубых глаз заблестела влага. – В таком случае, думаю, нам надо о многом поговорить.

– Ты всегда был хорошим отцом, ты же знаешь, – сказала я, услышав банальность этих слов в тот же миг, когда они слетели с моих губ.

– Доброжелательным родителем-попустителем, верно? – улыбнулся он. Мы издавна так шутили между собой, говоря о стиле его воспитания.

– Верно, – согласно улыбнулась я в ответ.

Во время зимних каникул отец продолжал ездить на работу по пять дней в неделю, точно несгибаемый первый помощник на тонущем корабле. В подростковые годы я проводила лето, трудясь в этой школе на административной работе, копируя, сшивая в папки документы, вкладывая в конверты, чтобы заработать дополнительные карманные деньги. Я знала добрых, способных людей, которые там были – почти все женщины, – по именам и особенностям любимых видов кофе. Мои каникулы длились почти месяц, отец попросил ездить в школу вместе с ним и возобновить временную работу, чтобы обеспечить ему «моральную поддержку».

С понедельника по пятницу в последние недели перед Рождеством я приходила в офис и занималась документами или подменяла секретаршу за столом в приемной, отвечая на звонки и одновременно играя в солитер на ее компьютере. Время от времени заглядывала в кабинет, где отец набирал текст одним пальцем за столом для работы стоя, который купил, когда его начала беспокоить спина, и спрашивала, куда положить очередной приблудный документ, или приносила ему что-нибудь на подпись.

– Спасибо, – говорил он каждый раз с увлажнившимися глазами, словно я принесла подарок в красивой обертке. – Ты замечательная!

Около двух часов дня мы шли на поздний ланч в ближайший дайнер, где он заказывал французский луковый суп, а я – сэндвич с индейкой. Это напоминало вечера по четвергам, когда мы встречались за ужином с прежней подругой отца, с тем отличием, что это версия из моих фантазий, где были только мы. Когда официантка приносила еду, отец набирал полную ложку клейкой, запеченной корочки супа. И начинал говорить о прошлом.

Он рассказывал о детстве в Йемене и Сингапуре, где его отец работал гражданским инженером, а потом в Англии, где его в семь лет отослали в школу-пансион. Когда мы с Джейми были маленькими, истории, рассказанные им об этой школе-пансионе, касались только шалостей учеников и магии этого места: как сообща обносили кухню, чтобы попировать среди ночи, как координировали нападения на другие спальни, во время которых ничего не подозревавших, спящих мальчишек до беспамятства колотили подушками или сбрасывали с матрацев. Однако теперь он говорил об одиночестве, как тосковал по родителям, как там никогда не разрешалось плакать.

Он говорил, как уехал из Лондона в Сан-Франциско, когда ему было чуть за двадцать, и о знакомстве с моей мамой. Он вспоминал о первых годах, когда они купили компанию по производству соков и управляли ею, и о семейной жизни в те времена, когда мы с Джейми были маленькими и еще никто не болел. Эти события приобретали глянцевый блеск, когда отец пересказывал их, словно он позабыл обо всех ночных скандалах, просачивавшихся сквозь стены дома, будто все мы вместе жили в золотом веке.

Я сидела, слушала и старалась утешить. Казалось, что-то в отце сломалось – какой-то замок, какая-то дамба – и из пробитого барьера хлынула река воспоминаний, слов. Я когда-то хотела этих слов, годами жаждала их, мечтала, что однажды отец признает – да, мы прожили вместе целую жизнь, прежде чем все случилось, и некоторые части были прекрасны. Но эти слова, когда пришли, не были организованы согласно тематике, или хронологии, или любой другой логике, какую я могла бы распознать. Он перебивал сам себя, повторялся, терял нить. В наводнении этих рассказов не было линейного потока; скорее, они шли по спирали, сужавшимися кругами, водоворотом с чем-то темным и пустым в центре.

По выходным отец, который помнился мне «жаворонком», не вставал с постели до полудня, пересматривая подряд все фильмы Питера Джексона из серии «Властелин колец». Сквозь его двери я слышала звуки битв, когда люди, эльфы и гномы штурмовали бастионы зла, сражаясь с демонскими отродьями. Мне не приходило в голову поговорить с Ширли о происходящем. Это все равно что признать, что теперь она знает отца лучше, чем я сама. В последнее воскресенье перед Рождеством я постучалась к отцу около одиннадцати утра и сказала, что пора ехать за елкой. Битых две недели я намекала, надо бы съездить на ферму, однако он отлынивал, говоря, что поедем попозже.

Когда мы приехали туда, в холодном, пронизанном солнцем воздухе, с пилой в руке, с рулеткой в кармане, отец, казалось, даже расправил плечи. В глубинах моей депрессии привычные занятия, даже те, которым я противилась, всегда помогали немного воспрянуть духом. Мы свалили очередную огромную пихту и забросили ее на крышу машины. По дороге домой отец поставил компакт-диск с записью хора Королевского колледжа и даже подпевал любимому гимну, «Однажды в граде царя Давида». Но, доехав до дома, оставил дерево прислоненным к стене на подъездной дорожке и ушел в комнату. В прежние годы он всегда устанавливал огромное дерево, казалось, одной левой – за то недолгое время, которое требовалось нам с Джейми, чтобы смыть смолу с ладоней и вскипятить воды для горячего шоколада. Мы едва успевали повернуться – а дело сделано. Но в том году оно простояло на подъездной дорожке три дня, поливаемое дождем.

– Ладно, я ее поставлю, – сказала я на четвертый день. – Но кое-кто, наверное, должен мне помочь, иначе я даже не знаю, что случится!

Я слышала инфантильные нотки в собственном голосе. Не зная, как обращаться к отцу, я остановилась на том тоне, которым обычно разговаривал со мной он сам. Отец рассмеялся, и мы вместе установили толстую, упругую колонну со все еще сверкавшими дождевой влагой иголками на законное место.

Джейми с семьей приехал поздним вечером в канун Рождества, и той ночью мы с невесткой занялись наполнением подарками чулок для близнецов, которым только исполнилось три года. Мы заворачивали сладости и игрушки в белую оберточную бумагу, ведь именно так всегда делали мои родители. Было приятно и странно оказаться по другую сторону привычной традиции, создавая иллюзии для кого-то другого.

Присутствие внуков, похоже, взбодрило отцовский дух. Он катал их на плечах, сперва одного, потом другого, или семенил за ними, пока те вперевалку ходили по заднему двору. Им было почти столько же, сколько мне, когда мы поселились в этом доме. Отец просто создан быть дедом, думала я: сплошное веселье и никакой дисциплины. В этот приезд мы с Джейми не стучались в двери друг к другу, чтобы листать старые фотоальбомы. Вместо этого засиживались допоздна, смеясь и попивая вино вместе с Салли, пока их дети спали наверху, в детской спальне Джейми. Мне был двадцать один год, Джейми – двадцать пять, у него уже двое детей, и казалось, что мы очень-очень взрослые.

Я поведала им, как отец подолгу лежит по утрам в постели, смотря фильмы. Когда он становился необычно забывчив или стремительно переключался с жизнерадостности на гнев и обратно, мы с Джейми поднимали брови, глядя друг на друга, словно говоря: «Вот ведь странность какая, правда?» Однако воспринимали это как просто трудный период, как что-то, что пройдет, – вроде непогоды.

Джейми и его семейство уехали в начале нового года, а я осталась еще почти на две недели. Когда отец вышел на работу, я снова стала ездить вместе с ним, и мы впряглись все в ту же рутину распечатки и раскладки по папкам, за которой следовали поздние ланчи с запутанными бессвязными монологами.

В последний вечер дома мы разговаривали о том, что отец планирует делать после закрытия школы. Он рассказал, что подумывает основать некоммерческую организацию. В Соединенном Королевстве была организация, чьей единственной целью было раскладывать поэтические сборники в комнатах ожидания при кабинетах врачей. Эта идея импонировала ему простотой и человечностью. Он сказал, что, возможно, сделает американскую версию такой организации.

– Может, вначале немного попутешествую, – добавил он. – И уж точно буду почаще навещать тебя в Беркли.

– Я играю в пьесе, у которой премьера в марте, – поделилась я. – Приезжай.

На следующий день, когда я укладывала вещи в машину, готовясь вернуться в университет, папина белая «тойота» с визгом затормозила на подъездной дорожке. Он забыл дома что-то нужное и вернулся с работы, чтобы это забрать. Мы обнялись, стоя на улице. Отец-британец никогда не умел обнимать меня так, как мне хотелось. Он на пару секунд заключал меня в объятия, потом начинал отпускать, в то время как я продолжала держаться за него, желая подольше поприжиматься головой к его груди, подышать им. Он еще на миг возвращал руки на прежнее место, потом снова убирал их. В тот день я крепко держала его на протяжении четырех или пяти кругов этого привычного танца. Он обнимал и отпускал, обнимал и отпускал, пока, наконец, я не насытилась им – и отпустила в последний раз.

В то утро, чистя зубы, я нашла записку, которую он оставил рядом с раковиной в ванной. С тех пор как я научилась читать, отец оставлял мне записки на столах и других поверхностях. Он подсовывал их под дверь моей спальни ранним утром, прижимал их дворниками моей машины. Часто там содержались распоряжения: «Разгрузи посудомойку»; «Выпусти Типпи»; «Будь дома к полуночи». По мере того как я становилась старше и наши расписания все дальше расходились в разные стороны, эти записки стали для него главным способом коммуникации, родительского воспитания. Несмотря на то что эсэмэски давно не стоили по десять центов за сообщение, он предпочитал писать свои послания черной шариковой ручкой на карточках размером 12 на 17 см с его именем и фамилией, отпечатанными в верхней части. В нижней всегда были слова «с любовью, папа». Часто он писал слово «папа» иначе, чем остальные слова. Он не печатал их, а выписывал как подпись, словно слово «папа» – его собственное имя.

Питер Кингстон

Гвенни!

Я люблю тебя. С триумфом возвращайся в Беркли. Жду не дождусь, когда посмотрю твою новую пьесу.

С любовью, папа

Часть третья

То, чего мне и в голову не приходило бояться, случилось однажды днем во вторник. Во второй день весеннего семестра на экране телефона высветилось имя сводного брата. Это было необычно, и я замерла посреди процесса сборов: сценарий, бутылка с водой, ключи… Я собиралась на первую сквозную читку пьесы, которую репетировала с театральным отделением колледжа, той самой, о которой рассказывала отцу. Я нажала кнопку «отклонить», но, когда телефон зазвонил снова, ответила.

– Алло!

– Гвенни, кое-что произошло! Такое, что хуже ничего быть не может!

Мне почему-то показалось, он сейчас скажет, что дом сгорел.

– Что такое?

– Питер повесился!

Повешенный, подумала я, но не сказала вслух. Когда мне было одиннадцать лет, я читала «Чай всегда в четыре» Элейн Конигсбург и узнала, что причастие прошедшего времени для висящих вещей – картин, полотенец, украшений – это «развешанный», а для висящих людей – отцов – «повешенный». Мне нравилось знать такие интересные мелочи – позволяло чувствовать себя эрудиткой.

– Это что, шутка? – спросила я. В животе возникло ощущение, будто я промахнулась ногой мимо ступеньки, но мозг продолжал настаивать, что сказанное Дэвидом не могло быть правдой. – Если шутка, то не смешная.

– Нет, клянусь тебе!

– Ладно, – произнесла я. – Так он… – слово парило рядом, недосягаемое. Я дотянулась и схватила его: —…мертв?

– Кажется, да.

Мое сознание уцепилось за сомнение в его голосе.

– Полиция приехала?

– Ага.

– Тогда дай кому-нибудь из них трубку.

Короткая пауза; потом более басовитый, более властный голос произнес:

– Алло.

– Алло, – повторила я с ощущением, что проговариваю реплики в какой-то пьесе или в ролевой игре: «Ты будешь за полицейского, а я за дочку». – Вы полицейский?

– Да.

– Дэвид сказал, что Питер Кингстон… – опять это слово попыталось ускользнуть от меня. – …мертв. Это так?

– Боюсь, что да.

Стоя в своей спальне, с ее облачно-серыми стенами, ее собранием подержанной и взятой напрокат мебели, с бедламом из раскрытых книг и валявшейся как попало одежды, я почувствовала, как подгибаются колени. Я тяжело рухнула в маленькое коричневое кожаное кресло, которое отец купил в тот день, когда я здесь поселилась. Я прервала звонок, немного посидела, потом снова позвонила Дэвиду.

– Привет, извини, можно мне снова поговорить с тем полицейским?

Послышался тот же басовитый голос в трубке.

– Это снова я, простите. Просто чтобы внести ясность. Вы уверены, что он мертв? Вы, ну, проверили?

– Да.

– Ясно. Извините. Спасибо.

Я опустила телефон.

Потом какой-то исполинский звук вырвался из меня, скрежещущий и пронзительный. Он казался больше, чем я, как будто это он порождал меня, а не наоборот. Этот звук эхом прогремел в доме с шестью спальнями, но была вторая половина дня, ближе к вечеру, и дом пустовал. Я могла сколько угодно орать и визжать, и никто бы меня не услышал, однако вместо этого я умолкла и попыталась придумать какой-то выход, способ повернуть время вспять. Если это произошло только что, то еще был шанс это изменить, но чем больше проходило времени, тем труднее было бы это сделать. Всю жизнь мне не удавалось остановить поступательное движение времени, но сейчас мне, сидевшей в кожаном кресле, действительно казалось, что все замедлилось, зависло. Казалось, будто спальня каким-то образом наполнилась водой или тонкой дымкой, и повсюду вокруг плавали теневые предметы: экзотические рыбы, упущенные возможности, неска́занные слова. Я чувствовала себя так, словно меня впихнули спиной вперед в ландшафт одновременно знакомый и чуждый, в город, где я однажды побывала во сне, или в другую жизнь. Содержимое комнаты вращалось вокруг: все эти книги, и туфли, и фотографии, которые я расставила, точно амулеты, чтобы отпугивать подкрадывавшуюся тоску по дому, и страх перед тем, что случится, если я уеду оттуда, где мое место. Однако я уехала, и это случилось.

Из этого тумана всплыла единственная целая мысль. Поначалу я увидела ее в отдалении, как уличную вывеску, слова на которой пока не могла прочесть. Джейми – это слово обрело резкость первым. Потом: я должна позвонить Джейми.

И вдруг это стало ясно как день. Джейми не должен услышать новость от Дэвида или полицейских, от людей, которые любили отца меньше, чем он. Брат услышит ее от меня. Однако что-то продолжало тормозить мои пальцы, не давая набрать номер, когда я взяла телефон с подлокотника кресла. Джейми все еще жил в мире, где наш отец был жив. «Пусть еще побудет в этом мире, – подумалось мне, – еще пару секунд».

Его голос в трубке был жизнерадостным, нормальным. Судя по тону, он был рад меня слышать. И я вдруг ощутила огромное, оглушающее сомнение. Произошла ошибка. Может, я разговаривала не с настоящим полицейским, а с кем-то другим. Может, у меня были галлюцинации. Как могла я взять на себя ответственность за правдивость этой информации? Я даже тела не видела!

Я спросила Джейми, с ним ли сейчас Салли. Мой собственный голос звучал странно нерешительно, словно пробираясь по острым камням.

– Да, – ответил он, – она прямо здесь, рядом со мной.

– В общем, я только что разговаривала с полицейскими, и они говорят… – я старалась подчеркнуть свое положение передатчика информации, а не ее источника, —….что папа… что он умер.

– О, – ответил Джейми. Это было то же самое слово, которое он произнес, когда я сказала, что мы похоронили Типпи, но на сей раз в этом единственном слоге были потрясение и страх. – Что случилось?

– Говорят, – повторила я, – что он покончил с собой. Повесился.

Я услышала, как в пяти тысячах километров от меня Джейми заплакал. Прошло без одного месяца десять лет с той ночи, когда мы вошли в комнату мамы, чтобы сидеть рядом с ее телом. Теперь, как и тогда, Джейми, который вообще редко плакал, рыдал в голос, в то время как я, плакса, не могла найти пути к слезам.

– Мне так жаль, – говорила я, – мне так жаль.

– Да, – выговорил он, совладав с голосом, – мне тоже.

– Наверное, нам следует поехать домой, – сказала я, поскольку до сих именно такое название давала тому строению, где мы выросли.

– Да, – повторил он, – возьму билет. Буду там, как только получится.

– Люблю тебя, – сказали мы друг другу и нажали кнопки отбоя.

Потом я позвонила Ким, женщине, помогавшей мне подавать документы в университет, – на протяжении многих лет она была ближайшей подругой отца. Я застала ее в офисе нашего окружного прокурора, где она работала. Поначалу Ким отказывалась верить, говоря, что я, должно быть, ошиблась. Я понимала ее чувства. И мне было ненавистно утверждать, что это правда.

– Ладно, – согласилась она наконец, – я приеду за тобой. Тебе не следует садиться за руль.

– Тебе тоже, – возразила я.

– Я справлюсь, – твердо произнесла Ким и отключилась.

Потом я набрала номер, указанный на странице контактов в сценарии моей пьесы. «Я не смогу приехать на читку этим вечером, – сообщила я человеку, снявшему трубку. – У меня умер член семьи».

Наконец, я позвонила Фрезии в Нью-Йорк.

– Я не знаю, что делать, – прошептала я. Временный контроль, который я было обрела над собой, ускользал, и дыхание стало рваным, как у загнанного животного.

– Да тут ничего не поделаешь, – сказала она. – Просто дыши.

– Я боюсь.

– Чего?

– Боюсь, что не смогу это вынести.

«Это просто чувства, – говорила Джуди бо́льшую часть моей жизни. – А никакое чувство тебя не убьет». Но в тот момент я испугалась, что она могла ошибаться.

– Посмотри на это с такой стороны, – проговорила Фрезия, – через тридцать лет мы, остальные, будем хоронить своих родителей, а ты уже, считай, отстрелялась.

– Это… – я даже запнулась, пораженная. – Ничего менее утешительного ты сказать не могла!

– Знаю, – вздохнула она уныло. – Мне подумалось, может, если я тебя рассмешу или разозлю, станет легче.

Не стало. В тот момент я была уверена, что легче не станет ни от чего.

Ким оказалась на моем пороге так быстро, что я поняла: она не соблюдала ограничений скорости, летела по дорогам между Санта-Розой и Беркли так же, как летала я, как летел бы отец.

Я открыла входную дверь, впуская ее.

– Твоя мать была бы в ярости! – выдохнула она.

Тем же вечером, когда я вернулась в то строение, где когда-то жила с семьей и где теперь жила Ширли с сыном, я увидела портфель отца, стоявший на столе в передней прихожей. Он ходил с одним и тем же портфелем столько, сколько я себя помнила. Сшит он был из потертой и поцарапанной кожи цвета красной глины и застегивался на кодовый замок, выставленный на дату нашего с мамой дня рождения. Все детство присутствие этого портфеля в передней прихожей сигнализировало, что отец дома, его отсутствие – отца нет. Теперь вот портфель был, а его не было. Там он держал все, что требовало его внимания: деловые документы, заказы на ремонт машины, просроченные разрешения. Если он написал предсмертную записку, я была уверена, она найдется внутри.

Этот портфель, как и картонный сундучок, закрывался на две металлические защелки. Я как-то отстраненно удивилась, что мама не включила в список содержимого сундучка сверток с надписью «Папина смерть». Казалось, она подготовилась ко всему – ко всему, кроме этого. Выставив на замке цифры нашего дня рождения и открыв портфель, я не обнаружила ничего необычного, никакой подсказки, которая могла бы дать понять, что́ происходило в сознании папы в последний день его жизни. За минувшие годы он написал мне сотни посланий, но в эти последние мгновения выбрал молчание, пустую страницу. Я подумала обо всех письмах и свертках, до сих пор ждавших своего часа внутри картонного сундучка, и ощутила, что обменяла бы их все на одну краткую рукописную записку.

Тем вечером Ким забрала меня к себе домой и усадила в горячую ванну.

– Ты нужна мне здесь, – слезливо говорила Ширли, когда я пришла в дом вместе со многими другими людьми, друзьями и родственниками, чтобы привезти еды и посидеть в креслах. Но я не могла видеть свою детскую спальню. Не могла видеть ни разноцветную тряпичную птицу, которую отец купил и подвесил на мой потолок, ни окна, которые он открывал каждую ночь летом, чтобы охладить воздух, пока я спала, и закрывал каждое утро до того, как с неба опускался туман. Годами эта комната оставалась единственным местом на свете, где я чувствовала себя в полной безопасности. Теперь заклятие было разрушено, и если бы я вошла внутрь, мне пришлось бы признать: его магия, если она вообще существовала, исчезла. Я открыла вентиль горячей воды в ванной Ким и держала открытым столько, сколько могла вытерпеть, пока на коже не появились красные линии, отмечавшие уровень воды. Струя из крана разбивалась о поверхность с шумом, подобным грозе.

Потом мы сидели на диване в пижамах и смотрели «Жар тела»[17]: ни одна из нас не была готова попытаться уснуть. Я почти ничего не помню из этого фильма, который никогда раньше не смотрела, за исключением длинных ног и грудного голоса Кэтлин Тернер и ее манеры перебрасывать волосы то через одно плечо, то через другое. На фоне диалога мой мозг прокручивал в режиме повтора каждый разговор, который состоялся у нас с отцом за последний месяц. Я выдергивала слова и фразы, вертя их и так, и эдак, ища скрытые смыслы, подсказки, которые упустила. Что он пытался сказать?

Я думала о том дне много лет назад, когда что-то ксерокопировала в школьном кабинете, где работал отец, и секретарша заглянула в дверь, чтобы сказать, что отец в больнице.

– С ним все в порядке, – добавила она, – но они хотят подержать его еще пару часов, чтобы сделать кое-какие анализы, и он позвонил, чтобы спросить, не привезешь ли ты ему ланч.

Все три километра до медицинского центра «Кайзер Перманенте» я гадала, каким образом папа, который, как я думала, продолжал работать в кабинете дальше по коридору, оказался в больнице, да так, что я не узнала. Я не слышала, чтобы к зданию подъезжала скорая.

Я носила рулет с индейкой, который выбрала в ближайшем продуктовом магазине, по широким, залитым флуоресцентным светом коридорам, пока не нашла отца в маленькой комнатке. Он сидел на застеленной бумагой смотровой кушетке. И робко улыбнулся, когда я вошла.

– Что случилось? – спросила я.

– Да у меня что-то грудь разболелась, и я поехал провериться.

– Ты думал, у тебя может быть сердечный приступ, решил сесть в машину и вести ее сам?! – выпалила я. – Я была в трех метрах от тебя по коридору. Почему ты не попросил меня?!

– Не хотел тебя тревожить, – сказал отец. Он хотел дождаться полной уверенности в том, что все нормально, прежде чем хоть как-то меня впутывать. Он надорвал обертку с логотипом сетевого магазина и благодарно вгрызся в индейку. – Думал, что тебе и без того хватило вечно видеть родителей больными и носиться по медицинским центрам.

Папа, вспомнила я, сидя на диване Ким, ни за что не дал бы мне знать, насколько все плохо на самом деле; он всегда инстинктивно старался щадить меня, как мог.

В больнице его отправили на беговую дорожку для нагрузочного теста. Никаких проблем, сказали, с сердцем нет.

Утром мы поехали на опознание. Я жалела, что не увидела его на том месте, куда он упал, но полиция забрала его раньше, чем я подъехала к дому. Я нервничала, не зная, как он будет выглядеть; мне не было известно, что́ удушение делает с человеком. Более того, я не знала, задохнулся он или сломал шею, и не знала, как спросить. Пришлось остановиться и прислониться к дверному проему большой пустой комнаты с единственным столом в центре, дыхание врывалось в легкие мелкими глотками. Это было как идти вброд по ледяному озеру.

– Идем, – произнесла Ширли, хватая меня за руку и таща за собой.

Она целеустремленно подошла к столу и наклонилась над телом, неподвижно лежавшим на его поверхности. Я вдруг вспомнила, что она много лет была больничным капелланом и видела множество смертей.

Кожа отца выглядела восковой и бледной, не налитой кровью, как я страшилась. Белая простыня укрывала его до подбородка, пряча любые следы, которые могли остаться от веревки. Рот был сжатым и суровым, каким никогда не бывал при жизни, губы запали поверх зубов. Кто-то закрыл ему глаза.

– Это все еще он, – сказала Ширли мне через плечо, – просто холодный.

И, ни секунды не медля, наклонилась и поцеловала его рот.

«Она любила его, – подумала я, маяча в паре метров за ней, – она действительно любила его».

Годами отец создавал веревочные парки в качестве хобби. Он когда-то был бойскаутом и знал множество разных узлов, научил нас с Джейми вязать некоторые. Он построил первый парк вокруг кольца дубов на семейном ранчо моей мамы. Отец проводил день за днем на стремянке, из-под лиственного полога виднелись только теннисные туфли «Найк» и высокие белые носки. Он загонял стальные рым-болты глубоко в сочные стволы и тянул длинные мотки нейлоновой веревки от дерева к дереву. Результатом стала паутина мостиков, подвешенных в трех метрах от земли и ведущих к огромной сети, которая висела, как гигантский гамак, и была способна выдержать пятерых-шестерых людей одновременно. В середине путаницы – небольшая тарзанка на стальных тросах, соединявшая две деревянные платформы, прикрученные к деревьям длинными металлическими болтами. Летом мы с Джейми, наши кузены и друзья носились по этой самодельной игровой площадке, точно белки, перелетая с ветки на ветку, повисая в воздухе, пронизанном расчерченным в клетку зеленым светом.

В последующие годы отец построил еще несколько таких парков, один из них на нашем заднем дворе. Он cплел в единое целое дубы, сосны и огромную секвойю, которая стояла в одном углу участка, соединив их подвижной сетью из прочных белых веревок. Джейми пускал стрелу, к которой был привязан один конец отрезка лески, через самую высокую ветвь самой высокой сосны, чтобы отец мог пропустить через нее веревку и использовать, закрепив висячее полотняное кресло на системе блоков над лиственным пологом. Сидя в этом кресле, можно было обозревать окрестности поверх крыш соседских домов. Веревки и деревья – их отец обожал. Он знал, как завязать узел, который не развяжется, как подвесить в воздухе человека и удержать его там, бросая вызов гравитации.

Какая-то часть меня была благодарна за то, что отец не уехал в какой-нибудь анонимный отель с полным карманом таблеток и не бросился с высокого моста в холодную воду. Вместо этого он пришел в место, которое любил. Последним, что он видел, был сад, за которым он ухаживал, а последним, что слышал, «ветерок» у задней двери.

В тот день, когда отец умер, я попросила Дэвида рассказать, как он нашел тело. Мне надо было представить эту картину. Тот сообщил, что издали ему показалось, будто отец просто стоит среди деревьев. Это само по себе было странно: он редко стоял неподвижно – всегда находил то забор, который надо починить, то куст, который надо пересадить, то дерево, которое надо обрезать. Дэвид окликнул его, но не получил ответа. Потом подошел ближе и понял: стопы отца не касаются земли.

Я встретила Джейми в аэропорту, как много раз встречала раньше, когда он приезжал домой из колледжа. Они с Салли прилетели вдвоем, оставив близнецов с ее родителями. Я обхватила его руками за шею, и царапанье его щетины на моей щеке ощущалось удивительно, ужасно реальным. В сотый раз я подумала: это не сон.

Мы вернулись в агентство ритуальных услуг вместе, чтобы Джейми смог своими глазами увидеть тело. Войдя в похоронный зал, я вздрогнула, увидев, что за два дня с тех пор, как я была там в прошлый раз, кто-то одел тело отца в костюм и обработал все лицо косметикой. Толстый слой грима покрывал кожу, а губы были подкрашены розовым.

– Он… он таким раньше не был, – неуверенно проговорила я. Иначе бы предупредила брата. Я никогда не видела накрашенного мертвого тела. Казалось нестерпимо странным то, что мужчину, который при жизни никогда не красился (если не считать того раза, когда он пришел на одно из празднований дня рождения Джейми в костюме Дамы Червей), надо было так заштукатурить косметикой после смерти. Я встала у его головы, а Джейми – в ногах.

– Кажется, когда смотришь вверх ногами, он выглядит не так странно, – сказала я брату. – Хочешь, поменяемся местами?

Мы поменялись. Джейми сказал, что ничего не изменилось.

Со своего места я заметила царапину на подошве одного ботинка, потом задумалась, а зачем ему ботинки. Форма стола, ботинки, костюм, грим – все это казалось таким далеким от человека, которого я потеряла.

После смерти папы история, как мать однажды застала его с пистолетом много лет назад, когда их компания зависла на грани банкротства, медленно всплыла – слишком поздно – из глубин памяти. Поначалу я даже не была уверена, что не придумала ее. Не могла вспомнить, кто и когда рассказал это, а когда повторяла ее в разговорах с тетками, дядьями, друзьями, все уверяли, что это правда. «Ох, – думала я, чувствуя, как разрастается новая грань сожалений, – так значит, предупреждение все же было». Ширли тоже знала эту историю и несколько месяцев назад предприняла меры, чтобы убрать из дома охотничьи карабины отца. Услышав об этом, я могла только поразиться собственному неумению точно оценить ситуацию во время пребывания дома, которое длилось целый месяц. Я знала, что отец в депрессии. Я знала, что он едва не покончил жизнь самоубийством пятнадцать лет назад, когда почувствовал себя неудачником в профессиональном плане. Я знала о закрытии школы. Однако почему-то не соединила мысленно эти точки.

Еще много лет после этого я испытывала потребность подробно вспоминать последние недели отца, сопоставлять особенности его поведения с перечнями признаков приближающегося суицида, которые находила в интернете, на сайтах как официальных, так и в высшей степени сомнительных. Я размышляла о жизни, которую покинул отец, изучая ее, как пустую кожаную оболочку, сброшенную змеей, отмечая, как и в каком отношении сужался его мир за предшествующие годы. Джейми и я покинули дом. Большая, разветвленная семья матери в основном выпала из его жизни после повторной женитьбы; одни мосты оказались сожжены в пылких ссорах, другие постепенно разрушились от отсутствия употребления. Только Кью оставались близки к нему и его новой жизни. Собственная маленькая семья жила в Англии: отец, сестра, племянницы и племянник, которых он навещал каждый год или через год. Он лишился лучшего друга, когда жена этого друга взялась соперничать с Ширли за пост в местной администрации. Больше десяти лет отец и Ким вместе выгуливали по утрам собак, только традиция резко оборвалась, когда Ширли заявила, что ее беспокоят сплетни (беспочвенные), якобы у них роман. Школа, где он работал и которая вскоре должна была закрыться, обеспечивала бо́льшую часть повседневных социальных взаимодействий.

Еще много лет и с психотерапевтом, и с Джейми, и с бесчисленными друзьями и родственниками, засиживаясь за разговорами далеко за полночь за чашкой чая или бокалом вина, я вслух рассуждала, знал ли он за месяц, за неделю, за день о том, что конец близок. Пыталась представить его смерть в свете задачи, которую косвенно поставила перед ним болезнь мамы, – дожить до момента, когда дети станут взрослыми. Может, ему казалось, что он выполнил свой долг, выпустив нас в большой мир. Может, это вообще никак не связано с нами. Может, он попросту устал бороться с волнами депрессии. Может, задача в очередной раз вытаскивать себя из глубин оказалась непосильной. Однако ни одна из аналитических выкладок не могла дать ответ, который удовлетворил бы меня, ответ, который вернул бы его. «Почему?» – совершенно неправильный вопрос, и все же я никак не могла перестать его задавать.

В то последнее Рождество, которое мы встречали все вместе, мы с Джейми подарили отцу длинный мягкий голубой банный халат. Я поехала выбирать его в большой универсальный магазин, где попросила взмыленную продавщицу показать, где у них отдел «шлафроков».

– Что-что? – переспросила она, сведя брови к переносице.

– Шлафрок, – повторила я, изображая руками, как завязываю пояс вокруг талии. – Ну, знаете, то, что надевают, когда выходят из душа.

– Ей нужен халат, – перевела продавщице Фрезия. Она поехала со мной, поскольку ей тоже нужно было кое-что купить. Девушка тут же поманила нас за собой.

Я прожила в Соединенных Штатах всю жизнь, но по-прежнему временами спотыкалась о некоторые расхождения в словаре: лифт – или подъемник, грузовик – или фура, джемпер – или свитер. Эти сбои в коммуникации всегда заставали меня врасплох, каждый служил крохотным напоминанием, что меня воспитывал человек родом из других мест.

В рождественское утро отец полюбовался халатом, поблагодарил нас, а потом достал из горы подарков сверток странной формы и протянул мне. Я разорвала бумагу и обнаружила металлическую бабочку размером с раскрытую энциклопедию. Сталь ее крылышек была протравлена кислотой, образовавшей множество маленьких радуг. Усики были длинными и плоскими и дрожали от прикосновения. Кончики нижних крылышек были тонкими и опасно острыми, как крышка вскрытой консервной банки. Я сидела посреди красочного беспорядка рождественского утра, держа на коленях ее увесистую тушку, совершенно сбитая с толку.

– Спасибо, – произнесла я, глядя в полное надежды лицо отца. Я не знала, что еще сказать. У бабочки в туловище были две дырочки, чтобы прикрутить ее к ограждению веранды или стволу дерева. Я жила в съемной комнате с пятью другими женщинами, и мне некуда было пристроить это огромное металлическое насекомое. Оно напоминало игрушку, которую можно подвесить над детской колыбелькой, чтобы малыш наблюдал, как свет отражается от радужных крылышек, только было намного больше, тяжелее и опаснее при прикосновении.

– Я увидел ее в магазине для садоводов, – сообщил отец, – и она навела меня на мысли о тебе.

Отец обожал этот магазин. Он любил обихаживать задний двор, и у него была собственная обширная коллекция декоративных животных. Маленькие каменные кролики выглядывали между зарослями фиалок, длинная резная змея то уходила петлями тела в землю, то выныривала у задней калитки, а над лестницей из древесины секвойи, ведущей к задней веранде, восседал мексиканский керамический петух. Этой бабочке было предназначено стать первым предметом моей собственной садовой коллекции? Или она символизировала мою взрослость и готовность к дому с садом? Или я когда-то говорила о своей горячей любви к бабочкам?

Ребенком, в возрасте восьми-девяти лет, я ловила их руками. На травяной лужайке перед зданием начальной школы было полным-полно монархов, репейниц и капустниц. Я смыкала сложенные ковшиком ладошки поверх насекомого и ощущала кожей трепет крылышек, словно включался крохотный моторчик. Вместе со мной всегда охотились еще четыре-пять девочек, и когда одной из нас удавалось кого-то поймать, мы громко возвещали об этом и подносили друг другу надежно сомкнутые руки. Все собирались в кружок, чтобы посмотреть на тыльную сторону ладоней удачливой охотницы. При этом показать саму бабочку было невозможно: она бы улетела. Иногда я только делала вид, что поймала бабочку, чтобы получить возможность занять место в центре кружка, держа между ладонями воздух. Когда звонок возвещал о конце переменки, мы подбрасывали пленниц к небу и бежали через лужайку, чтобы занять места в шеренге. Вот уже лет десять я не ловила никаких бабочек.

– Спасибо, – повторила я и обняла его.

Вернувшись в Беркли, я убрала бабочку в заднюю часть шкафа и забыла о ней, вспомнив лишь через несколько дней, когда искала, что надеть на панихиду. Тяжелое металлическое тело, потревоженное, издало громкий лязг, и я вытащила ее наружу. Затем взяла за два жестких крыла, как папку со страницами сценария или хоровую партию, и поняла, что теперь не смогу выбросить ее, эту последнюю вещь, которую подарил отец.

На панихиде присутствовали почти пятьсот человек. Я повернула за угол и увидела парковку, битком набитую машинами, поблескивавшими на нежарком январском солнце. Вошла в вестибюль большого зала с высоким потолком и обнаружила внутри почти всех, кого знала. Если бы только, подумалось мне, мы могли собраться за неделю до того, как погиб отец, а не через неделю после его смерти. «Смотри, – сказала бы ему эта огромная толпа, – смотри, как мы тебя ценим и любим».

Службу вел тот же длинноволосый пастор, любитель играть на гитаре, который семь лет назад сочетал браком отца и Ширли. Я не запомнила ни одного его слова – только свою благодарность за то, что он не обвинял и не читал нравоучений, только сокрушался о громадности нашей утраты. Люди выступали друг за другом, и слова накапливались, точно песчинки, заполняя какой-то маленький уголок огромного пустого пространства. Неожиданно встал Дэвид и сказал, что глубоко сожалеет, если сделал что-то такое, что вызвало у отца желание умереть. И я впервые задалась вопросом, позаботился ли кто-нибудь о том, чтобы Дэвиду, первым обнаружившему тело, было с кем поговорить.

Я сидела рядом с Джейми в первом ряду, в жемчугах матери и единственной нашедшейся в шкафу черной юбке, у которой была маленькая прореха в боковом шве, приоткрывавшая лоскуток кожи размером с кончик ногтя. Я складывала и вновь разворачивала листок, который распечатала, прежде чем выйти из дома.

В то утро я, Джейми и дядя Уорд прошлись по кладбищу. Мы пробирались по запутанной сети тропинок, пока не отыскали могилу матери. Амариллис белладонна, который я посадила, погрузился в зимнюю спячку и был укрыт ковром из опавшей листвы.

– Дети, – сказал дядя Уорд, усаживаясь на низкую бетонную стенку напротив надгробия, – вам в этой жизни были сданы и козыри, и «шестерки».

Утро было солнечным и холодным, все кладбище утопало в глубокой зеленой тени. Я подпинывала сухие листья под ногами, обдумывая эти слова. Благодаря счастливому случаю мы с Джейми родились и жили жизнью, где не было недостатка в привилегиях, комфорте и защищенности. Мы провели детство с родителями, которые любили нас и были способны нас обеспечить. В этом их уход из жизни ничего не изменил. Другой вопрос, обменяли бы мы материальные дары нашей жизни на большее количество времени, чтобы разговаривать, смеяться и плакать вместе с ними? Разумеется. Но не могли этого сделать.

Целыми днями я пыталась родить на бумаге хоть что-то, что можно прочесть на панихиде, однако слова не липли к странице. В те дни я снова и снова слышала от разных людей, что, если я испытываю гнев из-за того, что сделал отец, это простительно и даже нормально. Это напомнило мне о женщине с кружевными подушечками, которая приходила из хосписа, когда я была ребенком. Опять передо мной выложили вариант «гнев», и опять я понятия не имела, что с ним делать. Я не испытывала никакого гнева на отца, только глубокую, чуть ли не безумную печаль и желание защитить. Словно мы с ним гуляли, а он вдруг повернулся, чтобы показать мне смертельную рану, о которой я и понятия не имела. Масштаб его отчаяния и моя неспособность его распознать вызывали ощущение физической слабости каждый раз, как я об этом думала. Именно его я определяла как главную причину папиной смерти – в большей степени, чем петля или руки, которые ее связали. Я видела в факте его смерти свидетельство, что жизнь стала для него невыносимой. Решение умереть было для меня достаточным доказательством, что он считал, будто у него не было иного выбора.

Я поглубже засунула руки в карманы толстовки. В воздухе витал слабый, приятный дымный запах. Кто-то где-то жег мертвые листья.

– Я не знаю, что говорить сегодня днем, – сказала я.

– Конечно, не знаешь, – согласился дядя Уорд. – Но если бы ты знала, что бы это было?

На поминках «сенсационная шестерка» сгрудилась вместе на одном диване, переплетясь руками и ногами.

– Вы похожи на выводок щенков, – заметил кто-то из проходивших мимо.

Мы продолжали собираться как минимум раз в год и сохраняли физическую близость, обычную для дружбы, сформировавшейся в детстве, когда телесные границы все еще подвижны и проницаемы. Я была благодарна за возможность потеряться в переплетении конечностей, стать одной частью многоногого животного. Они не спрашивали, нужны ли мне. Просто пришли.

Позже тем вечером после пары бокалов красного вина я пошла искать Джейми.

– Если мне когда-нибудь придет в голову дурь выйти замуж, – сказала я пьяненько, – будешь моим посаженым отцом?

Странно было говорить такое человеку, который всего три года как сам женился, однако он лишь улыбнулся.

– Конечно, – сказал брат, опуская руку на мое плечо.

– Ладно, договорились.

Этот вопрос был эмоциональным рефлексом. Я хотела заверений, что в моей жизни есть люди, которые возьмут на себя роли, сложенные с себя отцом. И в то же время не могла заставить себя попросить об этом просто, уязвимо. Вся затея, называемая браком, чем дальше, тем больше казалась про́клятой. Оба брака отца закончились чьей-то безвременной смертью. В тот момент вывод казался недвусмысленным: создай семью – и мир найдет способ ее разрушить.

В тот же вечер я столкнулась с добрым доктором, который отдал моей матери свое место на кладбище.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, – спрашивал он меня когда-то, – как твоя мать попросила у меня этот участок?

– Нет, – отвечала я.

А даже если бы рассказывал, я попросила бы его рассказать историю еще раз. Десять лет я питалась крохами информации о матери, складывая вместе предметы, письма и рассказы и создавая из них форму человека, которого потеряла. Я проводила время с ее друзьями, потому что любила их и в любой момент один из них мог увидеть что-то – дерево, ресторан, выражение моего лица, – что напоминало ему о ней.

– Я когда-нибудь рассказывал(а) тебе…? – так они начинали, и я получала еще одно воспоминание в свою коллекцию.

«Я когда-нибудь рассказывал(а) тебе» стали моими любимыми словами. Они подавали сигнал, что я вот-вот благодаря волшебству чужих слов перенесусь в прошлое.

Мы похоронили отца на новой территории кладбища с ее покатыми зелеными лужайками и разноцветными пластиковыми цветами. Я полагала, что он пожелал бы, чтобы его кремировали, как маму, но Ширли хотела обычное захоронение.

Мы стояли вокруг небольшой ямы в земле, куда опускали гроб. На дно могилы кто-то залил слой цемента. Странно, думала я, возводить столько преград между мертвыми и землей. Тело отца уложили в ящик, и этот ящик отправлялся в яму, залитую цементом. Я старалась не думать о том, сколько времени потребуется на разложение.

У могилы нас было человек десять. Дядюшка Кью положил на деревянную крышку гроба маленькую пластиковую лягушку – из тех, которые брызгаются водой изо рта: последний салют единомышленнику, любителю розыгрышей и игр. Когда настала моя очередь отдать дань уважения, я прочла несколько строчек из поэмы Теннисона «Леди из Шалота». Сколько я себя помнила, у отца была вставленная в рамку репродукция картины Уотерхауса, изображавшей главную героиню плывущей к Камелоту, которая висела в коридоре у двери в его спальню. Это длинное стихотворение изобиловало вещами, которые отец ценил: романтикой, рыцарством, честью. А еще леди из Шалота сама избрала свою смерть.

Решился Ланселот сказать: «Ее была прекрасна стать, Господь, даруй же благодатьЕй, Леди из Шалота»[18].

По пути домой мы с Джейми снова остановились у могилы матери, расположенной в пяти минутах ходьбы от отцовской. Вот такими им всегда и следовало быть: не мужем и женой, похороненными бок о бок, а сердечными соседями в пяти минутах ходьбы друг от друга.

Нам потребовалось около недели, чтобы перебрать содержимое дома, в котором мы провели большую часть жизни. Всю эту неделю мы с Джейми спали в своих детских спальнях и ходили по коридорам, где когда-то скользили в толстых пушистых носках по желтым сосновым половицам.

На чердаке садились, скрестив ноги, среди штабелей картонных коробок, сортируя нашу историю. Теплый воздух пах древесными щепками. Под пыльными крышками школьные арт-проекты Джейми лежали рядом с моими первыми рассказами. В одной коробке я нашла несколько своих молочных зубов вместе с письмами, которые когда-то писала Санта-Клаусу. В других обнаружились елочные украшения ручной работы, свадебный фарфор родителей и наборы серебряных сервировочных подносов. Дома, в которых тогда жили мы с братом, были слишком малы, чтобы вместить хотя бы малую долю найденного. Джейми и его семья обитали в крохотном арендованном доме, а я и вовсе в одной съемной комнатке. И все же мы наслаждались этой игрой – показывать друг другу вещи и спрашивать: «Как думаешь, что это?» и «А ты помнишь, как…?»

В детстве мы изредка отваживались подняться по шаткой лесенке, которая выдвигалась из люка в потолке коридора второго этажа. На чердаке обитали неистребимые черные крысы, по углам прятались настороженные крысоловки. Мы с Джейми по ночам иногда слышали из комнат, как крысы карабкались по глицинии, цеплявшейся за фасад дома.

– У тебя за окном тоже появляются ночные белки? – с таким вопросом однажды постучался ко мне Джейми, когда мне было тринадцать, а ему семнадцать лет.

– Не-а, только крысы иногда, – ответила я.

– Ну, да, – брат, одетый в зеленый махровый халат, усмехнулся. – Их я как раз и имел в виду. Просто не хотел тебя напугать.

Мы нашли коробки с письмами и наполовину заполненными дневниками. Все, на чем обнаруживался почерк родителей, ощущалось как драгоценность. В одной коробке лежали ежедневники матери за пятнадцать лет, и, хотя в них не было ничего более интересного, чем «обед с Дугом» или «стоматолог в два часа», я не могла, переворачивая страницы, не проводить пальцами по следам, оставленным ее ручкой. Я представляла, как увожу с собой всю эту коллекцию, годами храню, а потом кто-то другой обнаруживает мамины ежедневники после моей смерти и тоже сталкивается с вопросом, что с ними делать. В итоге мы оставили тетради там, где нашли. И выбросить не могли – и с собой не могли забрать. Чердак хранил наши воспоминания много лет, и без него нам с Джейми пришлось бы научиться хранить их друг для друга. По отцовскому завещанию, как мы уже знали, дом остался его жене. Дядя Уорд был распорядителем его имущества, и когда он сказал мне это, я на какое-то время оцепенела. Я любила этот дом так, будто он был живым, и трудно было поверить, что после всех этих лет никакая его часть больше мне не принадлежит. С другой стороны, я понимала, что больше никогда не смогу там жить.

Мы упаковали фотоальбомы, офорты бабушки и картины прадеда. Взяли из сейфа видеокассеты, чтобы жена Джейми отдала их перегнать на DVD. Я взяла отцовского плюшевого мишку, оставшегося с ним с детства, – большого медведя с поредевшим мехом и туловищем твердым, как мешок с цементом, который был одет в клетчатую рубашку и красные ботиночки и носил имя Эдвард. Мы взяли два сундучка. Ширли сказала, что мы можем оставить все, что нам нравится, и она сохранит это. Однако я ощущала настоятельную потребность определить драгоценное для меня и научиться расставаться с остальным.

В отцовском кабинете в столе я нашла ящик, где хранились все наши табели и сертификаты школьных наград вместе с программками всех моих пьес. Я понятия не имела, что он хранил эти вещи, и ящик ощущался как ответ на некий вопрос, которым я задавалась, сама того не зная. Мы оставили все это там, где нашли, и снова закрыли кабинет.

Когда пришло время возвращаться в университет, Дэвид отвел меня в сторонку.

– Береги себя, – сказал он. Я была удивлена и растрогана серьезностью, прозвучавшей в его голосе. – Побольше занимайся физическими упражнениями, – посоветовал он, – это лучший способ не впасть в депрессию. Я не знаю, как справляются с такими вещами. Будь я на твоем месте… – он на пару секунд всерьез задумался, – наверное, я бы женился.

И обнял меня. Думаю, мы оба чувствовали, что теперь будем встречаться нечасто. Все подростковые годы каждый из нас изо всех сил старался делать вид, что другого не существует. Хлипкие нити, которые связали наши очень разные жизни, разорвались, и мы, наконец, оказались вольны отпустить друг друга. Я пожелала ему всего хорошего.

Мы с Джейми уложили вещи в мой «вольво» и подготовились к отъезду. Мы потом еще несколько раз вернемся в этот дом, но он больше никогда не будет нашим.

Джейми приехал в Беркли вместе со мной и спал на диване в моей гостиной. Салли улетела домой, к детям, но настояла, чтобы он задержался. Я подумывала, не взять ли академический отпуск на текущий семестр, однако он был уже оплачен, и к тому же я не могла представить, чем заняться вместо учебы. Мать и отец оставили мне достаточно денег, чтобы окончить колледж и даже аспирантуру, если я пожелаю. Я была за это безмерно благодарна. Я знала еще одну студентку, которая лишилась обоих родителей и жила на выплачиваемую университетом стипендию, покупая на нее учебники и еду. После получения диплома никакая защита не стояла бы между ней и миром.

Я терзалась угрызениями совести, бросая Джейми одного на весь день, когда уходила на занятия, хотя он и заверил меня, что ничего не имеет против.

– Ты вообще представляешь, как я рад, что могу читать и смотреть телевизор, и при этом никто не просит меня покормить детей или убрать какашки?!

Так что я уходила, а он оставался в комнате.

Я была благодарна преподавателям за то, что нарушали ход мыслей, крутившихся одной непрерывной петлей в моей голове. Снова и снова я представляла веревку, дерево, ноги, болтавшиеся в воздухе.

По вечерам мы с Джейми смотрели сериал «Светлячок».

– Это про космических ковбоев, – говорил он, убалтывая меня на первую серию. – Что здесь может не понравиться?

Брат пробыл у меня бо́льшую часть недели, а потом вернулся к семье в Северную Каролину.

– Знаешь, – сказал он, укладывая рюкзак, перед тем как отправиться в аэропорт, – ты всегда можешь приехать жить к нам. В смысле, если захочешь.

Говоря это, он на меня не смотрел. Он не делал великодушных жестов, просто констатировал факт. Я крепко обхватила его руками вместо ответа. Разумеется, это бессмысленное предложение: в их доме они четверо помещались с трудом. Однако я любила Джейми за то, что он сказал это, за то, что дал мне понять: где-то я все еще своя, не чужая.

Наконец, на несколько недель позже всех остальных я присоединилась к репетициям пьесы. Режиссер предлагал заменить меня, но я была благодарна за возможность проводить вечера среди людей. Моя роль требовала британского акцента, и продюсеры постановки наняли специалиста-репетитора, женщину, которая встречалась со мной каждые несколько дней под жужжащими флуоресцентными светильниками в подвале Зеллербах-холла. Я всю жизнь слушала, как говорят англичане, но репетитору был нужен от меня определенный исторический диалект, нечто более снобское и гнусавое, чем манера речи отца. Каждый раз, пробуя произнести реплику, я слышала его акцент, и каждый раз ей приходилось уводить меня от него. Она часами мягко уговаривала отвлечься от воспоминаний и повернуться к новому.

Пьеса была самым свежим произведением Филипа Кана Готанды о жизни Чанга и Энга Банкеров, знаменитых сиамских близнецов. Я играла эксцентричную аристократку, которая заводит дружбу с близнецами в Лондоне и вводит их в высшее британское общество. Пьеса была в процессе написания, и драматург время от времени останавливал нас, чтобы спросить: «Как думаете, что бы вы здесь сказали? Как вам кажется, что бы вы сейчас сделали?» Каждый вечер я надевала корсет и турнюр и переносилась во времени в Лондон 1830-х годов, туда, где о моем появлении на свет еще не было и речи.

В 1874 году Чанг Банкер умер – первым из близнецов. Энг Банкер оставался связан с покойным братом несколько часов, прежде чем умер сам. «Да, – думала я вечер за вечером, смотря последние минуты пьесы из темных кулис, – вот такая она, скорбь. Будто лишился другого себя, но продолжаешь повсюду носить его с собой».

После отъезда Джейми мне начало сниться, что отец все еще жив. Я натыкалась на него в книжном магазине, в супермаркете. Поначалу меня охватывала радость, а потом ужасное чувство вины.

– О боже мой! – говорила я, закинув руки ему на шею. – Я же всем говорила, что ты умер. Можешь в это поверить?! Я так виновата! Надо же было сморозить такую безумную чушь!

Потом начало сниться, что мы с отцом на заднем дворе. Я брала его за руку и говорила, что понимаю, как ему больно. Когда не удавалось отговорить его от решения свести счеты с жизнью, я помогала воплотить это решение, иногда с помощью веревки, иногда ножа. Потому что не хотела, чтобы он был один.

Антуанетта приехала в Беркли и повела меня ужинать.

– Это так странно, – сказала я, тыкая вилкой в свекольный салат, – думать о том, что он покончил с собой после всего того, что сделала мама, чтобы выжить. Она так отчаянно боролась!

– И, – заметила она, накалывая на свою вилку один из кусочков моей свеклы, – нет никаких причин полагать, будто он сражался менее мужественно, чем она.

Десятая годовщина смерти матери пришлась на день, наступивший через три недели после смерти отца. Я никак не могла представить, как отметить этот день. Ей не исполнилось бы и шестидесяти.

Когда мы рылись в пыльных коробках на чердаке, я нашла старый номер журнала People за 1975 год, бережно упакованный в плотный конверт. Там была опубликована трехстраничная статья о моей матери и некоммерческой организации, соосновательницей которой она стала в Санта-Крусе, когда ей было двадцать три года. Эта организация обеспечивала бесплатными органическими овощами и фруктами пожилых горожан, живших в бедности. Большая черно-белая фотография изображала ее в кружевном белом топе-тунике и с низким «конским хвостом», разговаривающей по старому телефону с дисковым набором. Всего на год старше меня, подумала я, касаясь снимка. Я знала, что мама занималась некоммерческой деятельностью и адвокатской работой до того, как перебралась в округ Колумбия, но не догадывалась о ее масштабах вплоть до этого момента. Мне-то представлялась небольшая местная организация, ничего такого, что могло бы привлечь внимание национальной прессы. Глядя на фотографию, я вновь ощутила общую тяжесть упущенных мной возможностей расспросить ее саму. Ее жизнь на печатных страницах казалась такой целеустремленной! Я задумалась: было ли правдой то, что говорили отец и Джон, когда я была в Бостоне? Действительно ли мне передалась ее решительность?

В том же конверте лежал экземпляр одного из номеров журнала Mademoiselle за 1977 год, посвятивший несколько страниц ближе к концу списку «Двенадцати потрясающих женщин». Фотография мамы сопровождалась подписью «Кристина Майард, активистка» и соседствовала с «Мерил Стрип, актрисой» и «Нтозаке Шанге, драматургом». Глянцевые страницы внутри были как записи в ее ежедневниках – закрепляли ее во времени, доказывали существование. Жаль, думала я, что не каждый год ее жизни документирован в таких точных и официальных подробностях.

Смерть отца лишь углубила мою жажду к изучению истории матери. Потеря второго родителя словно рассекла что-то, и я чувствовала себя лишенной корней, плывущей по течению. Я жаждала чего угодно, что могло вписать меня в контекст. После возвращения из странствий по Европе мама поступила в колледж в Санта-Крусе, где провела бо́льшую часть следующего десятилетия. Там же она и ее тогдашний бойфренд основали ту самую некоммерческую организацию, которую назвали «Серые медведи».

На второй странице статьи в People фотография меньшего размера изображала ее во время поцелуя с высоким мужчиной лет тридцати с небольшим, с волосами длиной до подбородка, усатым, в полувоенных шортах с ремнем. В пояснении к снимку было написано, что она и ее коллега-сооснователь «совещаются» в штаб-квартире. Я узнала мужчину на фотографии. Однажды в рождественский сезон он приезжал к нам домой, когда мама была очень больна. Мы с ним играли в баскетбол на подъездной дорожке. Он чем-то отличался от многих других, кто непрерывным потоком проходили через наш дом. Тогда я почуяла то, что стало яснее сейчас: бывший возлюбленный всегда оставляет за собой след из альтернативной реальности, – призрак неизбранной жизни.

За годы после разрыва с Заком у меня дважды были серьезные отношения. Несмотря на опасение, которое мать выражала в письме по случаю моих первых месячных, что я не буду чувствовать себя достойной любви, оба мужчины были добры и ласковы. Однако она оказалась права, предсказывая, что меня будет тянуть к партнерам постарше, как и ее саму. Я любила ощущение надежности – встречаться с человеком, у которого есть свое жилье, книги, мебель и гараж. Но, пусть и жаждая безопасности и стабильности этих привязанностей, я твердо знала, что не заинтересована в браке, и оба раза отношения в конечном счете иссякали, поскольку им было некуда двигаться. Я выбирала мужчин, желавших обязательств, а потом обнаруживала, что сама не способна их дать. В обоих случаях казалось, что я могу увидеть жизнь, которая будет у нас вместе, жизнь, тянущуюся в будущее, но это будущее неизменно меня пугало. Глядя на страницу журнала, я думала о той другой жизни, которая могла бы быть у мамы. Она могла выйти замуж за мужчину с фотографии и остаться в Санте-Крусе, и я бы никогда не появилась на свет.

Через десять дней после годовщины мне исполнилось двадцать два года.

Из сундучка я достала два ожерелья из ракушек в стиле Юго-Восточной Азии. Потом листала альбом, пока не нашла то место, куда мать вклеила их фотографии, но пространство под ними было пустым. Записи почему-то не оказалось. Для этого года, десятого без матери и первого без отца, слов не нашлось.

Чтобы отметить мое 22-летие, кузина матери, Сэнди, и ее подруга Энни привезли меня на один вечер и ночь в чудесный пентхаус в Сан-Франциско. Огромное роскошное многоквартирное здание стояло в верхней точке Грин-стрит, в районе Рашен-Хилл. Владельцы пентхауса, друзья семьи, уехали на уикенд. Мы приготовили незатейливую еду в великолепной, ресторанного уровня кухне и сели ужинать в маленькой нише для завтрака. Засиделись за полночь, пили розовое шампанское и смотрели в огромные окна с круговой панорамой простиравшегося под нами большого города.

Сэнди подарила мне один из офортов бабушки Лиз, которая много лет была у нее, под названием «Молодые коровы на холме». Черно-белые коровы были расположены так, что казалось, будто они втекают друг в друга, и трудно рассмотреть, где заканчивается одно животное и начинается другое. Стадо женщин, подумала я.

Под конец вечера мы втроем улеглись на одну королевского размера кровать. Лежа между ними, я снова чувствовала себя ребенком, забравшимся в постель к родителям после ночного кошмара. Но спустя пару часов проснулась одна. Охваченная паникой, крикнула в темноту. В комнате стояла чудовищная жара. В коридоре за дверью я обнаружила термостат, однако он был покрыт таким количеством кнопок и цифровых колесиков, что я никак не могла разобраться. Пройдя дальше по коридору, я нашла Сэнди и Энни, которые крепко спали, свесившись с элегантной мебели, словно чародей взмахнул волшебной палочкой и заставил их замертво упасть там, где стояли. Уже утром я узнала, что каждая из них, как и я, проснулась от жары, безуспешно попыталась разобраться с термостатом и устремилась в гостиную в поисках прохлады. Я выбрала двойное кресло и свернулась в нем калачиком рядом с ними.

Летом после третьего курса театральное отделение Калифорнийского университета в Беркли предлагало учебную программу за границей, в дублинском Тринити-колледже в Ирландии. Когда нам объявили об этой программе во время осеннего семестра, я с легкой завистью воображала, каково быть таким человеком, который не задумываясь прыгает в самолет с компанией едва знакомых людей, чтобы провести несколько месяцев на другом континенте. Через неделю после возвращения с панихиды по отцу я подошла к доске объявлений у маленького деревянного домика, где ютился факультет театра, танца и исполнительского мастерства, и внесла свое имя в список желающих.

Я даже не рассчитывала когда-нибудь освободиться от ностальгической тоски по дому. Я полагала, что пронесу ее с собой, в той или иной форме, до конца жизни. Да я даже не помнила времени, когда бы не была озабочена вопросом места и территориальной близости, не измеряла бы постоянно расстояние между собой и людьми, которых любила.

Однако после звонка Дэвида все изменилось. Свобода пришла не постепенно, а за время, пока длился один-единственный разговор, страхи, поняла я, меня не защитили, поэтому я от них отказалась. С этого момента я больше никогда не боялась уезжать. Поначалу в этой свободе не было радости. Ее цена оказалась слишком высока. Как животному, которое отгрызло лапу, чтобы спастись из капкана, потребовалось время, чтобы примириться со всем, что было утрачено, и оценить то, что было обретено.

Когда я садилась в самолет, чтобы лететь в Тафтс, мне казалось, я бросаю все, что знала и любила. Когда я поднималась на борт самолета, летевшего в Ирландию, было ощущение, что расстояние вообще ничего не значит. Куда бы я ни отправилась, отца как нет, так и не будет.

В Дублин я влюбилась сразу. Он был как раз нужного роста: здания достаточно высоки, чтобы притягивать взгляд вверх, и достаточно приземисты, чтобы впускать между собой небо. Архитектура Тринити-колледжа, построенного в XVIII веке, обволокла меня, точно чудесный каменный кокон, и каждое утро я, просыпаясь, видела ярко-зеленую, маленькую, как носовой платок, лужайку Новой площади. Отец моего отца изучал в Тринити гражданское строительство много десятилетий назад – единственный из семерых детей в семье ирландских фермеров, поступивший в университет. Это место содержало крохотный, истершийся кусочек моей истории, фрагмент нити, соединявшей мою жизнь с жизнью отца и тянувшейся дальше, в былые времена.

Наш учебный план в Дублине целиком состоял из пьес: мы их читали, смотрели, ставили, писали о них. Интеллектуальная диета казалась мне такой же декадентской, как углеводные блюда с пинтами «Гиннесса», которые я ежедневно поглощала в местных пабах. Связь Ирландии с собственными писателями была не похожа ни на что из того, что случалось видеть раньше. В ирландских театрах зрители знали пьесы наизусть. Я присутствовала на одной постановке «Переводов» Брайана Фрила в Театре Аббатства (государственный театр Ирландии) и видела, как сидевшие вокруг люди шевелили губами, проговаривая слова вместе с актерами. Ощущение такое, будто я оказалась в церкви.

Одним дождливым вечером мы смотрели новую пьесу в маленьком театре где-то в Темпл-Баре[19], и там в середине второго акта была сцена повешения. При виде петли у меня закололо ладони. Когда актер подошел к веревке, я закрыла глаза.

После спектакля я стояла в переулке у театра, дожидаясь, пока остальные спутники выберутся из переполненного зрителями фойе, позволяя вечернему воздуху понижать температуру моего тела. Все пять месяцев с момента смерти отца я замечала аллюзии на самоубийство повсюду: в книгах, кино, соцсетях – но они так на меня не действовали. Дело было в самом образе петли. Вместе с ним налетел рой вопросов, которые хотелось оттолкнуть прочь. Последние мгновения отца, до и во время акта самоубийства, бились на задворках сознания. Я не знала, спрыгнул ли отец с какого-то предмета или вышиб его из-под ног. Я не знала, к какому дереву привязал веревку. Эти вопросы было трудно задать непосредственно после случившегося, а потом стало еще невозможнее. Простой вид веревки, завязанной в узел, вернул их все скопом в сознание. И я чувствовала, что, узнав ответы, смогу ближе всего подойти к тому, чего сделать не удалось, – быть с ним в то время, когда это происходило.

Староста группы вышла из театра и заозиралась, ища меня.

– Что случилось? – спросила она. Желтый свет уличных фонарей поблескивал медью на ее коротких рыжих волосах. – У тебя все хорошо?

– Да, – ответила я. Потом, через секунду: – Не выношу повешений.

– Ой, извини, – пробормотала она. – Я не знала.

– Ничего, – успокоила я ее. – Я тоже.

Сестра отца устроила вторую панихиду по нему в Лондоне для тех, кто не смог прилететь в Калифорнию в январе. Дедушке к тому времени было больше девяноста, и перелет он бы не осилил. После завершения учебной программы в Тринити я прилетела в Лондон и поехала на машине на юг, в маленькую деревушку, где он жил. Его дом показался ничуть не изменившимся за половину десятилетия, что я его не видела. Безупречная лужайка тянулась от сада вниз по крутому спуску – к ряду деревьев на дне небольшой долины. Дедушка всегда косил ее самостоятельно, ручной газонокосилкой на колесах, и перестал это делать лишь пару лет назад. Он приготовил для нас ланч и подал его в столовой с индивидуальными ковриками под тарелки и льняными салфетками. А на десерт достал из морозилки коробку «итонской путаницы»[20] и откупорил бутылку шампанского.

Он был так похож на моего отца, сидя под лучами солнца с бокалом игристого в руках! И представилось, как с годами отец становился бы все больше и больше похож на сидевшего рядом со мной мужчину. Его волосы стали бы редеть, а руки – покрываться пигментными пятнышками от старости. Он и так пользовался очками для чтения, а к девяноста, возможно, тоже стал бы носить их не снимая. И тоже любил шампанское.

Я пыталась поговорить с дедушкой о Тринити, о его красивых зданиях, о чувстве покоя и умиротворенности, которое ощущала в его стенах. Я надеялась, что дедушка заговорит о времени, когда учился там много десятилетий назад, однако он поделился лишь немногими воспоминаниями. Дедушка был неразговорчив – классический англичанин в этом старательном избегании территории эмоций. Как я узнала позднее, его студенческие годы в университете осложняли недиагностированная дислексия, комплексы, связанные с деревенским образованием, и конфликт с завистливой старшей сестрой, которая осталась дома и убедила отца перестать высылать ему деньги. Я надеялась, что моя учеба создаст между нами точку соприкосновения, но этот город принадлежал к той части жизни, которую он был рад забыть.

Сидя рядом, я чего-то хотела, какого-то понимания случившегося. Мне трудно было формулировать вопросы словами.

– Когда папа умер, для тебя это стало большой неожиданностью? – спросила я наконец.

Дедушка пару секунд сидел молча, глядя в какую-то далекую точку в полосе деревьев.

– Вторые браки не бывают удачными, – произнес он наконец. И только.

Рейс, которым Джейми должен был лететь в Лондон, в последний момент отменили, поэтому я прочла составленную им речь, ту же, которую он произнес на первой панихиде по отцу: пару строк из окончания книги Дж. Р. Р. Толкиена «Возвращение Короля».

– Да куда ж вы, хозяин? – воскликнул Сэм, хоть и понимал наконец, что происходит.

– В Гавань, Сэм, – ответил Фродо.

– А я-то, я-то с вами не могу!

– Нет, Сэм. По крайней мере, пока… Может, настанет и твой черед. Ты не очень-то печалься, Сэм. Нельзя же вечно надвое разрываться. Много лет еще тебе быть единым и целым. Многому предстоит еще порадоваться, многим стать и много чего сделать.

– Но, – проговорил Сэм, и глаза его налились слезами, – я ж думал, и вы тоже будете радоваться Ширу многие годы – после всего-то, что вы сделали.

– Да я когда-то и сам так думал. Но слишком глубоко я ранен, Сэм. Я пытался спасти Шир – и он спасен, да только не для меня. Так часто случается, Сэм, когда что-то в опасности: кто-то должен отказаться от этого, утратить это, чтоб другие могли сохранить. Но ты наследник мой: все, что имел я и мог иметь, оставляю тебе. И у тебя еще есть Рози и Эланор…

Джейми плакал, читая отрывок, думая, как мне представлялось, не только о себе, но и о двух маленьких сыновьях, которые будут расти, не зная дедушку. В то же время в этих словах, казалось, таилась надежда, что смерть может быть такой – обретением тихой гавани после долгих, изнурительных приключений.

На поминках после панихиды люди задавали мне тактичные вопросы. Некоторые не видели отца по десять, а то и двадцать лет и обращались ко мне, как я обращалась к Дэвиду, в надежде, что у меня есть ответы. Их не было. Подробности, связанные с закрытием школы, казались такими неубедительными и обманчивыми в качестве причины, что не хотелось даже их упоминать. Я знала: мой отец убил себя не потому, что закрылась школа. И при этом знала, что и поэтому тоже. Для меня все их – и все мои – вопросы сводились к одной общей паре альтернатив: самоубийства можно было избежать или оно было неизбежным? Я не знала, какой из ответов вернее… или лучше.

Через год после смерти отца Ширли позвонила и пригласила на ужин в ресторан по случаю моего двадцать третьего дня рождения. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз была в доме на Макдональд-авеню. Я не вполне понимала, что продолжает нас связывать – и продолжает ли. У Ширли появился новый мужчина, они вдвоем приехали за мной в Беркли.

Приехали на машине отца. Из окна облачно-серой комнаты я наблюдала, как белая «тойота» останавливается на подъездной дорожке. Не хотелось видеть, как они вдвоем выйдут из машины, поэтому я поспешно схватила куртку и выбежала из передней двери раньше, чем они успели заглушить мотор.

За рулем был любовник Ширли. Я села на заднее сиденье и оправила юбку. Мы собирались в дорогой ресторан, поэтому на мне было любимое платье: черное, с принтом из журавликов-оригами.

– Привет, – сказали все мы друг другу.

Он сдал по подъездной дорожке назад и повел машину по Стюарт-стрит в сторону Шаттака[21]. Ширли, сидевшая на переднем пассажирском сиденье, протянула руку и положила ее за его подголовник, как делала раньше, когда за рулем был отец.

От этот жеста внутри что-то хрустнуло, и хлынули воспоминания:

…Мы с матерью, отцом и Джейми в машине, ехали на концерт. Джейми на заднем сиденье начал заламывать мне руку за спину; я пронзительно вскрикнула.

– Гвенни, прекрати! – велела мама с переднего сиденья. Она положила руку на спинку отцовского кресла и повернулась ко мне.

– Но… – запротестовала я.

– Мне плевать, кто первый начал!

Джейми широко ухмыльнулся…

…Отец, Джейми и я неслись по дороге, опаздывая в школу.

– Полный вперед, и к черту торпеды! – выкрикнул отец. Красно-синие мигалки полицейской машины вспыхнули за нами…

…Мы с отцом и Ширли в последний раз везли Типпи к ветеринару, ее черно-белая голова лежала у меня на коленях, разноцветные глаза были полузакрыты…

…Ширли вела машину, а я сидела на пассажирском месте, на пути к кладбищу, в черной юбке с прорехой в боковом шве…

Теперь – все эти годы спустя – за рулем был мужчина, которого я никогда прежде не видела, Ширли сидела на переднем, а я на заднем сиденье все той же машины. Меня накрыло внезапным желанием распахнуть дверцу на светофоре и выскочить на мостовую. Но я осталась сидеть и разглядывать бумажных журавликов на своих коленях.

В ресторане мы завели вежливый разговор. Этот мужчина производил впечатление славного, интеллигентного человека, который мне понравился бы, встреться мы в любом другом контексте. Я была рада, что у Ширли появился новый человек. Может, теперь мы сможем начать распутывать нашу обременительную связь, и я смогу избавиться от роли обиженного подростка, которым до сих пор ощущала себя в ее присутствии.

Однажды, когда мне было шестнадцать, Ширли поймала меня на том, что я горстями таскала у нее дорогущий оттеночный шампунь. В тот момент она ничего не предприняла, а потом подарила точно такую же бутылку. Это милосердный, щедрый поступок, и он вызвал у меня желание найти собственный путь к милосердию и великодушию. Я взглянула через стол на жену отца и ее любовника и подумала, что они выглядят счастливыми. После ужина они отвезли меня домой, потом снова сели в белую машину и уехали.

Когда мне было десять лет, отец подарил мне красную кожаную шкатулку для украшений с разными отделениями для серег, ожерелий и колец. В ней была маленькая вкладка, которую можно было вынуть и положить с собой в чемодан. На крышке была табличка с выгравированным текстом: «Гвенни с любовью». Ко дню получения мною университетского диплома в красной кожаной шкатулке стало тесновато, подарки матери постепенно заполняли выстланные бархатом пространства.

Я восхищалась этим кольцом, и твой папа купил его мне. Камень, который был в нем изначально, треснул, и я заказала замену. Когда мое обручальное кольцо стало мне мало, я часто носила это в качестве обручального. Оно никогда не надоедало, и ни одно кольцо мне не нравилось больше, чем это. Даже не знаю, почему. Вкус – такая странная штука! В общем, надеюсь, тебе оно тоже понравится.

Целую, обнимаю, мама

Я купила для церемонии вручения дипломов новое платье, с большими кругами сливового цвета, разбросанными по полю белого шелка. Кольцо, которое я нашла внутри сундучка, аметист темно-фиолетового оттенка в окружении крохотных прозрачных хрусталиков, идеально подходило. Много лет я думала, что никогда не заслужу право открыть эту коробочку.

Я надела кольцо на палец и представила, как отец берет меня за руку после церемонии.

– Молодец, – сказал бы он. Всегда так говорил, не важно, что я делала: завоевывала награду в школе или падала и обдирала коленку. – Молодец.

Я подождала бы, пока он узнает это кольцо. Его собственное первое обручальное кольцо представляло собой изящную косичку из красного, желтого и белого золота, которая выглядела так, будто ее сплели из пшеницы или его собственных рыжевато-пшеничных волос. После смерти матери отец хранил его в верхнем ящике бюро, и я иногда доставала, чтобы рассмотреть. Я вертела и вертела его в пальцах, выискивая место, где должны были быть спаяны вместе концы переплетенных полосок, но круг всегда оставался идеальным, вечным.

Я рассказала бы, что написала мама: о том, как камень треснул и был заменен, как она начала носить его в роли обручального.

– Ну надо же, – сказал бы папа, – а я и забыл об этом.

И не имело бы значения, что он забыл, поскольку я имела бы удовольствие напомнить.

В тот день я выступала с речью от лица студентов перед семьями и друзьями сокурсников с факультета театра, танца и исполнительских искусств. Мои родственники заняли целый ряд нашего маленького театра: Джейми с Салли и детьми, братья и сестры мамы. Когда я бросила на них взгляд со сцены, снова показалось, что я вижу там маму, – иллюзия, навеянная близостью столь многих, кто были с ней одной крови. Она ни за что не пропустила бы момент, когда я, наконец, сделала то, на что она всегда считала меня способной.

После окончания университета я продолжила снимать комнату в Беркли, в то время как остальные соседки менялись: одна уезжала, другая вселялась. Я по-прежнему чувствовала себя потерянной и неуверенной. Мне исполнилось двадцать три года, у меня не было родителей, которые могли бы подсказать, что делать с моим будущим. Свобода от любых внешних ожиданий слегка возбуждала – и до ужаса пугала.

И вновь я прибегла к единственной вещи, которую по-настоящему умела делать. Вместе с несколькими друзьями из колледжа мы основали в Сан-Франциско маленькую театральную компанию. У нас не было денег, чтобы выкупать права на постановки, поэтому первый сезон включал новые произведения авторов-женщин, в основном наших подруг. Для этого сезона я написала и поставила первую полномасштабную пьесу о трех взрослых сестрах, которые пытаются написать некролог отца после его самоубийства, в то время как на маленький городок надвигается торнадо. Скромный успех этой постановки обеспечил нам постоянную работу в штате чуть большей театральной компании, и я стала арт-директором нашей крохотной организации.

Рождество провела с Джейми и его семьей. Близнецам исполнилось пять лет, они были полны энергии и веселья. Джейми купил новый дом в Чарльстоне, в Южной Каролине, и когда мы впятером сидели вокруг елки (нормального размера), я подумала, что мне, возможно, будет достаточно всегда принадлежать к этой семье. Внезапный переход Джейми к отцовству подарил мне дом после того, как я оказалась без дома, и хотя я никогда не стала бы цепляться за него так, как за тот, в котором росла, он все же был местом, где я была не чужой.

Я вернулась в Калифорнию как раз вовремя, чтобы провести три дня перед Новым годом с «сенсационной шестеркой» в доме в Бодеге. Во время уже традиционного сборища, пятого по счету, кто-то предложил, чтобы мы придумали для себя предсказания на срок в пять лет и вложили в нашу капсулу времени. Я написала, что через пять лет рассчитываю жить в Ирландии и писать пьесы. Складывая клочок бумаги, оторванный от коричневого продуктового пакета, и вкладывая его в банку, я осознала, что это первый раз, когда я позволила себе представить какое-либо будущее.

Двадцать пятый день рождения:

В какой-то момент своей весьма неортодоксальной университетской карьеры я взяла академический отпуск, чтобы побывать в индейских резервациях на Юго-Западе: навахо, хопи, зуни, Санто-Доминго. Каждый кончо[22]подписан сделавшим его художником. Вероятнее всего, этот браслет уже стал коллекционным.

Летя поступать в аспирантуру, в самолете я сидела между Сэнди и Энни, которые предложили сопроводить меня в мой новый дом в Провиденсе, штат Род-Айленд. Они остались на несколько дней, помогли найти и снять маленький домик на Федерал-Хилл, хозяйка которого пообещала, что будет за мной присматривать. Мы вместе распаковали чемоданы, которые я взяла с собой, в то время как остальные пожитки, включая картонный сундучок, не торопясь пересекали страну в грузовике. Они повели меня в «Таргет» и купили разделочную доску, средства для уборки и мытья, туалетную бумагу. Мы втроем ночевали в двухместном номере в «Холидей-Инн», поочередно деля постель.

– Ты уверена, что с тобой все будет хорошо? – спросили они, укладывая вещи в машину, готовясь ехать обратно в аэропорт.

– Я в полном порядке, – сказала я и ничуть не солгала. Прошло семь лет после моей провальной попытки поучиться в колледже на востоке. С тех пор все клетки в теле успели смениться. Можно считать, тогда все случилось с другим человеком.

Мама тоже перебралась на восток, чтобы поступить в аспирантуру, когда ей было примерно столько, сколько мне, однако она решила изучать бизнес, а я пыталась стать актрисой. Какая-то малая часть меня задавалась вопросом, одобрила бы она такую непредсказуемую профессию, но другая, большая часть была уверена: конечно же, одобрила бы.

– У тебя настоящий талант к диалогу, – однажды сказала она, после того как я прочла коротенькую пьесу, которую написала, чтобы потом разыграть с друзьями. Мне тогда было семь лет. – Может быть, ты станешь актрисой или писательницей.

Она сказала это так, словно хотеть стать той или другой – вполне разумное желание.

Провиденс, небольшой новоанглийский город, – уютен в своих пропорциях: этакий концентрированный пузырь, где предстояло провести три года, обучаясь своему ремеслу. Я запомнила, как пройти пешком от моей передней двери до театра в центре города, – и еще некоторое время не нужно было запоминать другие адреса. Я выучила имена актеров из моей группы, и они стали единственными нужными, единственными, которые произносили мои губы по десять часов в день, шесть дней в неделю.

В первую же одиночную вылазку в новый город я поехала встретиться с однокурсниками в дайв-баре, где по понедельникам играл джазовый оркестр из шестнадцати инструментов. Я заказала пиво у стойки, потом повернулась и увидела в дверях высокого мужчину. У него были темные вьющиеся волосы и бедовые ореховые глаза. Я заприметила его пятью месяцами раньше, когда побывала на дне открытых дверей для будущих студентов. Потом постаралась перестать его замечать, твердя себе, что он мой потенциальный сокурсник. Дни открытых дверей, пришедшиеся на выходные, представляли собой ряд социальных мероприятий и воркшопов, во время которых выяснилось, что имя молодого человека – Уилл, сам он из Флориды, а сейчас живет в Нью-Йорке, и мне очень нравится его актерская игра. На второй вечер после пары кружек пива я наклонилась поближе к нему, чтобы меня было слышно, и, перекрикивая окружавший нас шум, спросила:

– Как думаешь, приедешь осенью?

Вся штука в том, что некоторые гости дня открытых дверей получали предложения от других учебных заведений, пока не определившись с решением.

Он подался мне навстречу.

– Приеду, если приедешь ты, – сказал Уилл, широко улыбаясь.

И вот в том дайв-баре под крещендо[23] джазовой музыки я пошла к фигуре в дверном проеме. Он шагнул навстречу.

– Ты приехал, – произнесла я.

– Ты приехала, – ответил он, и мы оплели друг друга руками.

Несколько дней спустя Уилл пригласил меня на кофе. Он озвучил то, что знали мы оба: между нами явно что-то есть.

– Но мы приехали сюда, чтобы учиться, – запротестовала я, все еще оставаясь приверженкой правил. – Все мы! С нашей стороны несправедливо все усложнять.

Он улыбнулся мне с другой стороны шаткого металлического столика кафе.

– Я тебя услышал, – сказал он. – Но не согласен, при всем моем уважении.

Когда я на это промолчала, он продолжил:

– Послушай, давай вернемся к этому через пару недель.

Аспирантура для актеров, как выяснилось, напоминает процесс, в котором тело и разум разбирают на части, а потом собирают заново. Прежде чем сможем научиться играть, говорили преподаватели, мы должны научиться ходить, говорить, дышать. Мы тренировались по часу сидеть на стуле, не прислоняясь к спинке, чтобы укрепить мышцы в глубине туловища. Тренировались взбираться по лестнице. Тренировались стоять неподвижно. Тренировались просто и без смущения произносить собственные имена. Тренировались занимать пространство.

В первую неделю, посмотрев, как я играю сцену, учитель по сценическому движению положил пальцы на мои лопатки, мягко сводя их вместе, разворачивая грудную клетку, раскрывая пространство вокруг моего сердца.

– Вот так намного красивее, – сообщил он. – Мы будем работать над этим три года.

На занятиях речью мы разучивали «американский театральный стандарт», сценический диалект, который звучал как произношение человека, выросшего посреди Атлантического океана.

На занятиях голосом, когда я произносила монолог, преподаватель нажал на мою диафрагму, и ноги подо мной словно превратились в воду, а другая вода хлынула из глаз.

– Я тебя пока не знаю, – сказал он, – но ты держишь там что-то, у себя внутри. Есть идеи насчет того, что это может быть?

Когда прибыл грузовик с вещами – на две недели позже обещанного – несколько однокурсников помогли мне распаковаться. Они играючи передвинули мебель и ровно развесили картины по стенам в обмен на пиво и пиццу, которые я выставила на стол. Потом, один за другим, стали уходить, пока мы с Уиллом не остались одни среди пустых коробок. Я забыла обо всех сомнениях, и он поцеловал меня, сидя в куче больше не нужной пузырчатой пленки.

Понятия не имею, что сталось с теми ограненными цирконами, которые отец планировал показывать моим кавалерам, но под тихий аккомпанемент лопавшихся пузырьков я все же представила, как Уилл осторожно их перебирает.

Через три месяца после начала первого курса аспирантуры кто-то вломился в мой дом. Мы с Уиллом вернулись после долгого вечера в театре и обнаружили, что задняя дверь слегка приоткрыта. Поначалу я и не подумала беспокоиться; раньше меня никогда не грабили. Только когда я поднялась наверх и увидела, что кто-то рылся в моих ящиках и стащил наволочку с постели, мысли метнулись к картонному сундучку.

Он стоял у изножья кровати, на самом виду – буквально ларец с сокровищами посреди комнаты. Я уставилась на ламинированную крышку. Что-то внутри падало, и падало, и никак не могло достичь дна. Я мысленно торопливо перебрала все, что оставалось внутри: двадцать шестой день рождения, двадцать седьмой, двадцать восьмой, двадцать девятый, тридцатый, помолвка, свадьба, ребенок. Пока я стояла рядом с Уиллом в дверях, самым сильным чувством, вскипавшим внутри меня, был стыд. Я еще не рассказывала ему историю картонного сундучка. Письма, которые я вскрыла, тоже хранились в нем, и если бы они пропали, если бы я их потеряла, то никогда не смогла бы рассказать ему обо всем. Как я могла оставить сундучок настолько плохо защищенным?! Тело полыхнуло паникой, однако позволить Уиллу увидеть мой страх значило бы признать серьезность ошибки. Это точь-в-точь как с коралловым ожерельем: если никто не узнает, что́ я потеряла, может быть, тогда потеря не будет реальной. Я наклонилась, как можно беззаботнее, и откинула крышку.

Полдюжины свертков и стопка конвертов приветствовали меня аккуратными ярлычками. Ни один не пропал. Я вознесла безмолвную благодарность вселенной. Потом села на кровать и, когда восстановила дыхание, начала смеяться. Уилл, так и маячивший в дверях, сочувственно свел брови.

– Мне так жаль, что это случилось, – сказал он.

Я отмахнулась от его сострадания, продолжая неудержимо хихикать.

– Это не имеет значения, – произнесла я и ни словом не солгала. – Все в порядке.

Взломщик забрал мой ноутбук, старый айпод и некоторые ювелирные украшения из тумбочки (ни одно из маминых он не тронул). Я чувствовала себя неописуемой счастливицей, будто мне заново подарили все подарки из сундучка. Потом, после того как приехали и уехали полицейские, я переставила его на верхнюю полку в задней части шкафа и спрятала за стопкой постельного белья. И поклялась быть осторожнее.

Весной родители Уилла приехали навестить его и посмотреть на нас в студенческой постановке Джона Патрика Шенли «Дикарь в чистилище»[24]. Я особенно нервничала, зная, что они сидят в зрительном зале.

– Я так много слышала о вас, – сказала я его матери после спектакля, пожимая ей руку. Потом опустила взгляд на длинные красные акриловые ногти, которые наклеила, чтобы играть героиню. – Просто хочу, чтобы вы знали, – шепнула я ей на ухо, – это не мои настоящие ногти.

– Хорошо, – ответила она и улыбнулась.

Я не знала, что наш ведущий педагог по актерскому мастерству, Брайан, который сидел рядом с ней на спектакле и играл в другой пьесе (в костюме трансвестита), только что представился ей и сказал ровно то же самое.

Родители Уилла пригласили нас на ланч и вдумчиво расспрашивали меня обо мне, пока мы ели салат. Я жалела, что не могу представить Уилла своим родителям. Особенно остро их отсутствие ощущалось, когда в моей жизни появлялся новый человек, и я осознавала, что они никогда не познакомятся с этой частью меня. Хотелось предложить ему какую-то историю, контекст, хотелось, чтобы кто-то принес в ресторан альбом с детскими фотографиями. Я хотела, чтобы наши родители сидели друг напротив друга и сравнивали, в каком возрасте каждый из нас заговорил, начал ходить и научился читать. Мы родились с разницей в четыре месяца, мамы и папы были бы сейчас примерно одного возраста. У них нашлось бы столько тем для разговора! Как приятно было бы видеть, думала я, их четверых, собравшихся за столом, наблюдать, как они прощупывают друг друга, составляют тайные планы.

Однажды вечером, через пару месяцев после «Дикаря», я рассказала Уиллу историю картонного сундучка и спросила, хочет ли он посмотреть видео, которое записала для нас с Джейми мама и которое я не пересматривала с четырнадцати лет. Никогда раньше я не показывала его никому другому.

– Это будет тяжело и долго, – произнесла я, – и ты не обязан, если тебе неловко. Но я думаю, что так ты мог бы отчасти узнать ее, и для меня бы это много значило.

Уилл не раздумывал ни секунды.

– С радостью, – согласился он.

Мы смотрели фильм на моем ноутбуке, сидя на моей кровати. Поначалу я искоса бросала на Уилла взгляды, опасаясь, что ему будет слишком тяжело. Но постепенно видео завладело моим вниманием, я смотрела и плакала так, как не плакала годами. Уилл заключил меня в объятия, и до меня дошло: он тоже плачет. Мы выдержали до конца, а потом сидели на постели и прижимались друг к другу мокрыми лицами.

Перед самым окончанием семестра мне позвонил Джейми. Я поняла, что что-то случилось, как только услышала его голос.

– Что стряслось?

Я стояла в фойе одного из театров, был как раз перерыв в репетиции к очередной пьесе.

Брат сказал, что его брак распадается. Я бессильно прислонилась к стене и, соскользнув по ней, села на бархатный красный ковер.

– Никто не виноват, – говорил Джейми, – просто так получилось.

Я не могла припомнить иного случая, когда его голос звучал так тихо, так подавленно. И на меня накатило внезапное желание что-нибудь разбить.

«Хватит, – хотелось мне сказать то ли Богу, то ли вселенной. – Ну хватит уже!»

Было горько не только за него. Четыре года я встречала все праздники с его семьей. Я обожала приезжать к ним домой, принадлежать к их кругу. «Заведи семью, – твердило мое сознание, – и мир найдет способ ее разрушить».

– Что будет с близнецами?

Малышам только что исполнилось семь.

– Мы будем поровну проводить с ними время. Салли нашла съемную квартиру неподалеку.

И тут до меня дошло: так поступили бы родители, если бы мать выжила. Они бы развелись и купили дома по соседству друг от друга. Они сделали бы все, что было в их силах, чтобы не разрушить наши жизни.

Мне было тошно представлять Джейми, который останется один в доме, без детей, которые будут со своей мамой. Хотелось запрыгнуть в самолет и оказаться в его гостиной к тому времени, как на улице стемнеет. Хотелось обхватить его руками, сделать из собственного тела преграду между ним и миром. «Оставит ли он себе дом?» – подумалось мне. Для меня дом там, где Джейми. Он давным-давно перестал быть материальным местом.

На третьем курсе аспирантуры я написала очередную пьесу о брате и сестре, оплакивающих смерть родителей. Они смешивают прах покойных и выпивают вместе со смузи. На эту идею меня вдохновило одно из писем матери.

По какой-то причине, – писала она, – в нашей культуре принято пытаться изгнать смерть из своей жизни – и в результате мы не так уж много о ней знаем. У нас нет традиций, на которые мы могли бы опереться в поисках помощи. Каждой семье приходится самой пытаться понять, как иметь дело со смертью, причем по большей части в одиночку.

Я хотела найти для брата и сестры способ не выбросить своих мертвых, а, наоборот, приблизить их настолько, насколько это в человеческих силах: плоть внутрь плоти. Начав исследовать тему, я осознала, что не одна дошла до такой идеи. Похожие ритуалы практиковали в некоторых регионах Азии и Южной Америки. В моей пьесе смысл ритуала заключался в том, что брат и сестра придумали его вместе. Он был не предписанным традицией, а спонтанным и поэтому искренним. Я задумалась: если бы наш с Джейми отец был кремирован, поступили бы мы с братом так же? Нашли бы утешение в том, чтобы вобрать внутрь себя некую часть тела, которое помогло нам появиться на свет?

За пару месяцев до вручения дипломов одна подруга с режиссерского отделения сказала, что собирается основать театральную компанию и хочет заказать мне пьесу.

– Но я же актриса, – возразила я.

– Но ты же писатель, – сказала она. И из ее уст это прозвучало правдой.

Двадцать восьмой день рождения:

Этот браслет перешел мне от твоей прабабушки, Гвен. Мне подумалось, что он, возможно, придется по сердцу твоей внутренней охотнице за камнями, мой маленький геолог.

Я люблю тебя,

мама

Когда я была ребенком, мать всегда напоминала знакомым, что меня назвали не в честь прабабушки. Она была Гвендолин, а я – Женевьевой, но в какой-то момент каждая из нас становилась Гвен. В моем детстве на стене кухни висела репродукция картины прадедушки, изображавшая молодую женщину, сидящую в постели и читающую. На ней была белая ночная сорочка, розовый шелковый халат и длинное ожерелье из жемчуга. Ее короткие темные в стиле флаппер[25] волосы были повязаны лоскутом прозрачной, воздушной розовой материи. Называлась картина «Гвен в постели».

Мать бабушки Лиз, знаменитая своей красотой лондонская светская леди, была главной злодейкой нашей фамильной мифологии. У нее было четверо мужей, и от каждого она что-то получила. Первый муж сделал ее молодой вдовой военного офицера. Второй, мой прадедушка, был художником и написал множество ее портретов. Она бросила его после восьми лет брака и рождения трех дочерей ради банкира с рыцарским званием, который, не прожив с ней и двух лет, умер, оставив ее повторно вдовой и богатой женщиной. Последний муж, прежде чем умереть, подарил ей сына. В руках Гвендолин, всегда намекала семейная история, брак стал инструментом, оружием.

Когда Гвендолин развелась с моим прадедушкой, она официально сменила фамилии их дочерей и отказывала ему в позволении с ними видеться. В какой-то момент после того дня, когда он подарил бабушке Лиз маленького шоколадного человечка, прадедушка сговорился с нянькой девочек о тайном свидании с ними в Риджентс-парке. Он написал их портрет во время последней из этих украденных встреч: три девочки в капорах и на заднем плане Мэри Джейнс, нянька, занятая шитьем, двойной агент в шляпке и передничке. Бабушка Лиз вновь увидела отца, когда ей было восемнадцать, незадолго до того, как вышла замуж и навсегда покинула Англию.

Ее первый брак тоже закончился разводом. К моменту своей смерти бабушка Лиз побывала замужем трижды. Моя мать вышла замуж только раз, но, как я узнала в кабинете ее психотерапевта, этот брак был глубоко несчастливым и фактически завершился до того, как она умерла.

Иногда я представляла в воображении нас четверых, мою прямую материнскую линию: как каждая оглядывается назад, на женщину, которая была прежде нее, в поисках ответа на вопрос, как строить жизнь с другим человеком. В моем воображении на головах у всех нас были пробковые шлемы, как у археологов Викторианской эпохи, и мы копались в обломках нашего прошлого, орудуя твердыми долотами и мягкими кистями, открывая солнечному свету находки, одну за другой.

Этот агатовый браслет представлял собой массивное украшение на запястье, сработанное из пластин розового и серого камня. В нем была тяжелая, строгая красота. Мой двадцать восьмой день рождения пришелся на то время, когда мы с Уиллом завершали учебу. В июне мы, как и большинство сокурсников, собирались отправиться в Нью-Йорк и попытаться найти свой путь в театральном мире.

За два с половиной года наша с Уиллом связь углубилась, превратившись во что-то, решительно не похожее на любые отношения, какие я когда-либо видела в жизни. В прошлом я всегда полагала, что мое очередное партнерство подойдет к концу, что наши истории разойдутся в разные стороны и мы отпустим друг друга. Но теперь, впервые за всю жизнь, я не могла предугадать, как будет развиваться эта связь. Я ощущала себя полностью, пугающе уязвимой.

Однажды вечером через пару месяцев после того, как мы начали встречаться, я сидела в квартире Уилла в Провиденсе, рисуя ногтем узоры на серой микрофибре его дивана.

– Я не уверена, что хочу выходить замуж, – сообщила я, стирая одну загогулину ладонью и начиная выписывать другую. – Я решила, что ты должен об этом знать на случай, если это для тебя важно. В смысле, я верю в отношения, просто сомневаюсь, понимаешь ли, в браке как в институте в целом.

Я долго молча ждала, пока Уилл думал.

– Я тоже не уверен, – сказал он, и мы на этом остановились.

Я возвела этот барьер между нами, надеясь, что он защитит меня от последующей утраты. Если мы никогда не станем семьей, ее нельзя будет разрушить. Однако пока летели последние недели учебы, я начала понимать: мы становимся семьей, не важно, по моей воле или без.

Мы переехали вместе, в самую жаркую пору лета, и поселились в Бруклине, в квартире с одной спальней, большими окнами и стеной из голого кирпича. Мы бегали по прослушиваниям к пьесам, телесериалам и рекламе, а я еще пыталась выкраивать спокойные часы, чтобы писать собственную пьесу. Выяснилось, что в числе наших новых соседей этажом ниже была женщина-драматург, и она великодушно предложила мне прочесть рукопись, над которой я работала. Я отплатила дрожжевым хлебом, испеченным в моей маленькой газовой плите, чье непредсказуемое зажигание иногда порождало крохотные взрывы, сотрясавшие дверцы кухонных шкафчиков.

Когда грузчики помогли поднять все наши вещи на два пролета винтовой лестницы, я обыскала шкафы в поисках места, куда поставить картонный сундучок. К тому времени он стал очень легким, и внутри был в основном воздух. Подарки, которые я открыла, аккуратно, хоть и плотно, укладывались в мою шкатулку для украшений, и можно было с легкостью вынуть оставшиеся свертки и выставить опустевший сундучок на обочину, чтобы его увез грузовик, собиравший вторсырье. Уголки его слегка оббились в неоднократных странствиях через всю страну, и во время очередного переезда кто-то перетянул его прозрачным скотчем, чтобы он не раскрылся. Я не смогла удалить клейкую ленту, не надорвав ламинированный глянцевый слой, поэтому просто взяла нож и прорезала ее, высвободив крышку. Одна из петель погнулась и перестала закрываться. Это ведь лишь картон, в конце-то концов; он не был рассчитан на такие нагрузки. Однако само это вместилище за минувшие годы стало для меня драгоценным. Его присутствие, пусть и скрытое от посторонних глаз в шкафу, поддерживало живой мою связь с матерью. Шестнадцать лет оно заверяло меня, что последний разговор между нами еще не закончен. Я поставила почти опустевший сундучок в небольшое пространство, оставшееся под развешанными зимними пальто и куртками, и закрыла дверцу шкафа.

На мой тридцатый день рождения Джейми приехал в Нью-Йорк навестить нас и привез с собой новую подругу. Энни была моего возраста, со спокойными голубыми глазами и копной темно-русых кудряшек. Они встречались пару лет, и было очевидно, что она обожает детей Джейми, которым исполнилось тринадцать.

Джейми и Энни спали на надувном матраце на полу в нашей кухне, и мы вчетвером засиживались допоздна, играли в карты и ходили пить пиво в паб через улицу.

Перед первым знакомством Джейми и Уилла я молилась, чтобы они понравились друг другу. Я не представляла, что делать, если два самых важных человека в моей жизни не смогут поладить друг с другом. Но можно было не переживать. Когда мы впервые собрались вместе встречать Рождество, Джейми и Уилл купили друг другу одинаковые (по сути) подарки – глиняную пивную кружку в средневековом стиле и рог для вина в стиле древних викингов – не обсудив со мной. Между Уиллом и Энни сформировались собственные дружеские отношения, и они с удовольствием проводили время в обществе друг друга, пока мы с Джейми наверстывали упущенное, обмениваясь новостями.

– Ты можешь в это поверить? – спросила я брата, когда мы наблюдали, как Уилл и Энни вместе собирались в спортзал.

– Ну да, – ответил он. – Иногда у меня ощущение, будто мы встречаемся с одной и той же личностью.

Фрезия тоже прилетела на мой день рождения, и вечером накануне все мы собрались в нашей маленькой гостиной, чтобы отсчитать последние минуты третьего десятилетия моей жизни. В 12:06 я вынула тонкий прямоугольный кожаный футляр, перевязанный розовой лентой, и продемонстрировала его присутствующим. Прошло двадцать лет с тех пор, как я открыла первый подарок из картонного сундучка, и тогда рядом была мама. Два десятка лет спустя я ощутила тот же трепет предвкушения. Но к нему примешивалось и другое чувство. Черный альбом лежал наготове на кофейном столике, обложка несколько полиняла, истершись. Это последний день рождения, отмеченный в списке, который был приклеен внутрь сводчатой крышки сундучка. Открыть подготовленный для него подарок – новый вид прощания.

– Десять, девять, восемь… – считали мы нараспев, – три, два, один!

Я потянула за розовую ленточку и со щелчком раскрыла футляр.

Внутри я обнаружила красивую серебряную брошь, инкрустированную сапфирами, но, когда отыскала ее страницу в альбоме, пространство под фотографией оказалось пустым. Это второй раз, когда мать не оставила никакой информации о выбранном подарке. Может, у нее кончилось время.

Вынимая из сундучка первую коробочку, я верила, что мой мир всегда будет определяться потерей матери – ограничиваться несколькими квадратными метрами, которые ее присутствие напитало ощущением безопасности. На протяжении многих лет каждый последующий сверток ощущался так, будто я хваталась за крохотный спасательный плотик в темном, ненадежном море. Но, стоя в гостиной собственной нью-йоркской квартиры, в окружении людей, которых любила, я поняла: мама вручила мне инструменты, необходимые, чтобы прокладывать путь вперед. Она дала разрешение делать мою жизнь более полной и насыщенной, чем я когда-то полагала возможным. И все равно я с нетерпением ждала момента, когда прочту ее слова. Джейми, Энни, Фрезия и Уилл – все они оплели меня руками, пока я смотрела на пустоту белой страницы, ощущая ее окончательность.

В нашей бруклинской квартире маленькая металлическая коробочка с косичкой из волос мамы, срезанных в тот день, когда мы впервые обрили ей голову, жила на полочке над моим письменным столом. Однажды я обнаружила, что туда пробралась моль, прогрызая одну прядь за другой. Личинки, подсказал интернет, питаются кератином, структурным протеином, содержащимся в натуральных волокнах, таких как хлопок, шерсть и человеческие волосы. Я была поражена, обнаружив, что кто-то живет в коробке, которая прочно ассоциировалась со смертью, что собрание безжизненных клеток на самом деле способно питать нечто живое.

Я отнесла коробочку в ванную и впервые за почти двадцать лет расплела длинную тонкую косичку, осыпав белую эмаль раковины крохотными сбритыми фрагментами. Включила теплую воду, чувствуя странную благодарность моли за то, что она сделала необходимой данную процедуру, за то, что снова подарила мне, после такого долгого перерыва, полную раковину волос мамы. Затем включила фен на низкую мощность, надеясь потерять от дуновения не слишком большую их часть. Теплый воздух донес до меня намек на запах, который, как я думала, давно исчез, легчайший аромат, который был не совсем таким, как запах матери, но определенно говорил о чем-то человеческом. Только теперь я заметила пару сединок в темном пучке.

Положив его на вафельное полотенце, я мысленно вернулась в то время, когда была маленькой и родители купали меня по вечерам. Отец клал на кафельный пол ванной большое розовое полотенце, прежде чем вынуть меня из остывающей воды. Он опускал меня на самый центр полотенца, и я сворачивалась на нем в маленькую голую запятую. Папа накрывал меня свободными краями полотенца и подтыкал уголки, потом подхватывал весь получившийся сверток на руки.

– Ой, розовая посылка! – восклицала мама, когда он укладывал меня на постель рядом с ней. – Что же там внутри?

Я тихонько хихикала из складок розовой махровой ткани. Она разворачивала меня, неторопливо отгибая по одному уголку.

– Ножка! Не припомню, чтобы такую заказывала. Плечико! Боже мой, что же это может быть?!

Наконец, когда я оказывалась полностью раскрыта:

– Да это же Гвенни! Какая замечательная посылка!

Вечер за вечером отец приносил меня ей, и вечер за вечером она с радостью находила меня. Это стало моей любимой игрой. «Придется купить полотенце побольше, – думала я, – когда я вырасту».

Я заново переплела локон волос и снова положила в коробочку (на этот раз в защитный пластик). Их стало меньше, чем было, зато теперь они были чистые, ухоженные и каким-то образом стали более моими.

После тридцатого дня рождения три свертка так и продолжали лежать вместе на дне сундучка. Первым из них был шестиугольный черный контейнер с узором из ярко-красных ягод и пометкой: «Помолвка». Следующей – жестянка от чая «Селестиал Сизонингс» с изображением медведя в ночном колпаке. Приложенная к ней маленькая белая карточка гласила: «Свадьба». И последняя, крохотная картонная коробочка: «Первый ребенок».

Мы с матерью когда-то играли в игру, в которой она всегда выигрывала.

– Я тебя сильнее люблю. Нет, это я тебя люблю сильнее! – повторяли мы друг другу снова и снова, как заклинание, как вызов.

– Нет! Это я тебя сильнее люблю, – всегда заканчивала она, обхватывая ладонями мое лицо, – и ты не узнаешь, насколько сильно, пока у тебя не появится собственный ребенок.

Я слышала в этом одновременно обещание и пророчество: однажды, родив детей, я познаю истинную любовь, и она будет больше, чем та, которую я чувствовала к ней. Я не могла представить большей любви, чем моя любовь к маме, но верила ей, когда она говорила, что это возможно.

Маленькая картонная коробочка с надписью «Первый ребенок» легко умещалась в центре моей ладони, будучи не больше грецкого ореха. Розовая ленточка была завязана тугим узлом, скреплявшим ее. Чтобы открыть, понадобились бы ножницы, словно чтобы навсегда что-то перерезать. К сверткам с пометками «Помолвка» и «Свадьба» прилагались толстые конверты, и солидный вес обещал множество новых слов.

За все годы, пока у меня был этот сундучок, я ни разу не испытала искушения открыть какой-нибудь из свертков раньше времени.

– Должно быть, у тебя просто потрясающий самоконтроль, – часто говорили мне, когда я рассказывала об этих письмах. – Я бы не утерпел и вскрыл их все много лет назад.

Самоконтроль никогда не был одной из моих сильных сторон. Как и терпение. Однако я росла, читая мифы и сказки, и знала, что случается с теми, кто слишком любопытен или жаден и игнорируют инструкции. Если бы я читала историю своей жизни, было бы очевидно, что маленькая девочка, мать которой оставила ей короб, полный подарков, должна открывать их один за другим в нужные моменты. Если бы она этого не сделала, я ожидала бы, что с ней случится что-то ужасное. Если бы она сделала все идеально, то могла бы получить награду – помимо содержимого подарков. Возможно, к ней даже вернулась бы мать. Такие вещи случаются в сказках. Больше половины жизни я следовала инструкциям и теперь подошла почти к концу своей сказки. Все эти годы последние три коробочки формировали дальний горизонт. Видимые издали, они, казалось, обещали понимание, новую близость между матерью и мной. Мне представлялось, что, когда (и если) я их открою, мы, наконец, встретимся как равные, как сверстницы – жены и матери. Но если я так и не приму эти решения? Если жизнь уведет меня куда-то в другую сторону?

Ленточки, которыми были обвязаны эти свертки, замаслились и выцвели. Глядя на них, выстроившиеся в ряд на дне сундучка, я задавалась вопросом, способна ли дочь не строить жизнь по образу и подобию жизни матери, либо подражая ей, либо реагируя на нее. Я думала о молодых женщинах во всей стране, во всем мире, разговаривающих по телефону с матерями, задающими вопросы об отношениях, браке и внуках. Если бы мама была жива, разве не была бы она одной из них, ставящих передо мной трудные вопросы на другом конце видеосвязи? Разве ее письма и подарки – не иной вариант того же самого? Да, это было так. И одновременно не было.

Я выбрала для этого вечер, когда Уилл был в театре. Конверт с пометкой «Помолвка» закрывался на кнопки, перевязанные нитью, поэтому не нужно было ломать никакую печать. Я перенесла пухлый конверт на диван, все тот же серый, из микрофибры, привезенный из студенческой квартиры Уилла, на котором я сидела и говорила ему через пару месяцев после начала наших отношений, что не хочу выходить замуж. С тех пор прошло пять лет, и, хотя я по-прежнему опасалась, что для меня брак может стать обреченным предприятием, я никого прежде так не любила. Хотелось поговорить о нем с мамой. Хотелось лечь рядом с ней на кровать, чтобы ее руки гладили мои волосы, и прочтение письма было самым близким к этому, что я могла сделать.

Нить раскручивалась медленными спиралями, и я представляла, как мамины руки накручивали ее больше двадцати лет назад, двигаясь по часовой стрелке. Как и письмо по случаю первых месячных, оно было напечатано и датировано летом 1996 года, когда врачи впервые дали ей только год жизни. Аудиозаписи не было, но я обнаружила, что все равно слышу голос в своей голове.

Моя милая маленькая Гвенни!

Конечно, ты уже не такая маленькая, когда читаешь это, но ты маленькая сейчас, когда я это пишу. Тебе всего семь лет, и я ужасно печалюсь оттого, что ты будешь расти без меня.

Я так пламенно, всем своим существом хочу быть с тобой во время всех важных – и не важных – событий! Я хочу быть здесь, с тобой, чтобы любить тебя и защищать, ограждать и подбадривать, помогать тебе видеть и узнавать все, что есть в тебе лучшего, и помогать работать над препятствиями, стоящими на пути к твоему счастью.

Но ты выдержала бури, обрела собственные силы и готова решиться на отношения, которые продлятся всю жизнь. Я вообразить не могу всего, что случилось с тобой в пути. Все это кажется таким отдаленным будущим. Лет через двадцать? Кто знает!

Я прошу, я надеюсь, я молюсь, пожалуйста, научись достаточно любить себя, чувствовать себя достаточно сто́ящей, чтобы выбрать человека, который будет способен по-настоящему любить и чтить тебя.

Истинный брак – это сочетание того, что наиболее свято в вас обоих. В истинном браке партнеры держат души друг друга с величайшей нежностью и уважением и поддерживают друг друга в стремлении, поисках, жажде того, что наиболее свято в этой жизни.

Если не распознаете эту божественную искру друг в друге, если не преданы ей без остатка, все сводится к логистике, накоплениям, суете и банальностям жизни.

Мы с твоим отцом не сумели быть преданными святому друг в друге. И все же мы оба – хорошие люди: ответственные, старательные и преданные вам с Джейми.

Моим самым большим желанием, помимо желания иметь возможность стареть и быть рядом с тобой, было бы подарить вам с Джейми более счастливый родительский брак, в котором вы бы росли и развивали свои идеалы и ожидания.

Вероятно, папа повторно женился, нашел более счастливые отношения, где чувствует себя более устойчивым, менее разочарованным, и способен дать вам лучший образец того, каким может быть брак.

Я глубоко сожалею, что не смогла создать для себя и для вас более любящий, яркий и гармоничный брак. И мы никогда не узнаем, не лучше ли было нам с папой попытаться начать все заново с кем-то другим, руководствуясь нашим трудно заработанным опытом. Поскольку мы были так преданы тебе и Джейми, мы и помыслить не могли причинить вам боль, разрушив дом, а вместо этого причинили ее, оказавшись не способными построить отношения с настоящим доверием, добротой и преданностью душам друг друга.

Каким образом человек приходит к пониманию, как взвешивать и балансировать, точно просчитывать компромиссы и последствия?

Мы с папой жили так трудно, потому что не научились любить самих себя такими, каковы есть, когда были детьми. Мы оба были настолько не уверены в своей ценности и достойности, что постоянно искали друг у друга валидации и принимали в штыки даже самые слабые намеки на критику. Оба накопили запас из стольких обид, огорчений и разочарований, что между нами вырос непреодолимый барьер. Невозможно найти свою достойность в другом человеке. Ты должна знать и ценить прежде всего себя. Вопреки тому факту, что мы с папой способны видеть и ценить хорошие качества друг друга, мы, похоже, утратили способность верить и желать добра. Шаблоны устоялись, и даже перед лицом моей преждевременной смерти мы, кажется, не можем из них вырваться. Я рассказываю тебе это, поскольку хочу, чтобы ты знала, как важно быть по-настоящему готовой вступить в жизненное партнерство. И лучший способ быть готовой – по-настоящему знать и любить себя.

Я всей душой надеюсь, что наша огромная любовь к вам дала тебе то, что нужно, чтобы ты смогла сделать мудрый и удачный для себя выбор. И по-настоящему осознала, что заслуживаешь того, чтобы тобой дорожили, и, в свою очередь, сможешь дорожить партнером. То, чем человек дорожит, не имеет отношения к компетентности, успешности или физическим качествам. Это умение видеть наше лучшее «я», отраженное в глазах другого; видеть наше самое любящее и святое «я» – не свое представление о том, чему «следовало бы» быть, но поддержку того, что уже есть благодаря божественной искре, дающей нам жизнь, – и точно так же воспринимать возлюбленного. Это умение свободно давать выражение свету, который каждый из нас несет в себе, объединяя жизненные силы с силами другого ради взаимной поддержки и утешения. Такой тип любви требует большой зрелости и большого труда, но даже их недостаточно, если человек изначально не имеет опоры в себе. Человек должен с легкостью и давать, и принимать, обладать способностью прощать себя, так же как и другого, с той любящей отстраненностью, которая дает чувство перспективы, и готовностью принимать ответственность за собственные промахи, которые случаются у всех, какими бы идеальными мы себя ни считали. Мы должны иметь свой источник благополучия, чтобы из него черпать.

Моя милая девочка, я желаю тебе величайшего счастья и долгой совместной жизни с твоим избранником. Существует определенный вид роста и зрелости, который приходит только с теми обязательствами, которые ты на себя принимаешь, так же как есть определенный вид любви, который приходит лишь с воспитанием детей. Это доля не для всех, но я рада думать, что она может быть для тебя.

Я люблю тебя, дорогая Гвенни, всем своим сердцем. Как бы мне хотелось быть с тобой, обнимать, и плакать, и сиять вместе с тобой. Я пла́чу, думая о том, что мой ртутный живчик вырастет и превратится в прекрасную женщину, собирающуюся связать жизнь с другим человеком. Не знаю, зачем нужно было отнимать у нас возможность разделить этот момент и радоваться ему. И почему нужно было отнять радости и горести всего, что до него было. Я изо всех сил пытаюсь как-то примириться с собой. Ты не можешь представить, с какими муками я пишу тебе эти письма. Я ощущаю такое отчаяние из-за ошибок, которые допустила и продолжаю допускать, зная, что времени загладить их перед тобой у меня нет. Я все еще учусь быть для тебя хорошей матерью. Ты уникальное и сложное маленькое создание, и тебе нужна такая твердая и нежная забота, чтобы помочь выяснить, кто ты есть и зачем ты здесь.

Гвенни, мне жаль покидать тебя! Пожалуйста, прости меня! Пожалуйста, позволь любви, которую я чувствую, найти дорогу к тебе. Я знаю, коробка с письмами и памятными предметами даже близко не займет мое место и не компенсирует тебе потерю меня. Но я так отчаянно хотела сделать хоть что-то, чтобы облегчить твой путь сквозь будущее.

Да благословит Бог этот союз, который ты заключаешь со своим возлюбленным. Да принесет он тебе величайшую радость.

Твоя любящая мама

Я не сдерживала слез. Сколько бы маминых посланий я ни прочла, они каждый раз доводили меня до рыданий. Казалось, они прикасались к какой-то камере моего сердца, обычно огражденной от всего.

Я подошла к книжному шкафу и вынула альбом с фотографиями со свадьбы родителей, толстый голубой том в кожаной обложке. С его страниц мне улыбались родители, мама в шелке цвета слоновой кости с рукавами-фонариками, папа во фраке и с белым галстуком-бабочкой. Это была свадьба, о которой учат мечтать маленьких девочек, с красивой одеждой, важными гостями и изысканными цветочными композициями. Матери было двадцать девять, отцу тридцать один, когда они поженились. В свои тридцать я попадала как раз между ними.

Я была благодарна за то, что письмо признало наличие проблем в ее отношениях с отцом. И несмотря на трудности их собственного брака, за страницами, которые я держала в руке, чувствовался оптимизм. Она продолжала надеяться, что я сумею любить иначе, лучше. В письме даже был намек на ее собственное стремление испытать второй шанс в любви. Снова и снова ее письма умоляли меня не закрываться от любви, не позволять этой потере – ее смерти – не впускать в сердце других людей, не бояться рисковать и идти на близость.

Я снова пробежала глазами совет, который она мне дала: человек должен с легкостью давать и принимать… своего рода любящая отстраненность… мы должны иметь собственный внутренний источник благополучия, чтобы из него черпать... На мой взгляд, к этому стоило стремиться, а в браке или нет – не так уж важно.

Когда Уилл пришел домой, я обняла его и вложила письмо ему в руки.

– Прочтешь? – спросила я.

Примечание от автора

Однажды февральским днем, заканчивая править рукопись, я наткнулась на зеленую папку без пометок, перевязанную черной лентой. В ней лежала тоненькая стопка писем мамы, которых я раньше никогда не видела. Они были адресованы мне и брату, но, в отличие от писем из картонного сундучка, не были приурочены к особым случаям. Нет, они были только датированы, как дневниковые записи, написаны в годы между ее смертельным диагнозом и моментом, когда она лишилась зрения. Я была потрясена. Они не только позволили мне по-новому заглянуть в мамины мысли, но еще и дарили бесценное описание того временного отрезка, который я так усердно старалась восстановить по старым фотографиям, информации из Сети и беседам с родственниками и друзьями.

Опыт подготовки и написания книги был полон подобных моментов – невероятных подарков, внезапно и без объяснений подброшенных прямо мне в руки. Излагать эту историю на бумаге было все равно что пытаться объять что-то постоянно расширяющееся и растущее. Каждый раз, когда я полагала, что нашла последнюю секретную подсказку мамы – спрятанные конверты, коробки и инструкции, – я оказывалась неправа. Стоило посмотреть еще раз – и всегда находились новые.

Через два года после начала этого проекта я связалась с одним из прежних возлюбленных матери (ее спутником в путешествии по Европе), с которым она была близка после окончания школы. Я написала ему однажды в воскресенье, и через четыре часа пришел ответ.

Гвен!

Да, я бы с удовольствием поговорил с вами о ней. Она была одним из тех людей, которых я любил больше всех. Перед смертью она спросила меня, готов ли я стать источником информации/воспоминаний/понимания для ее детей… итак, это время настало.

Читая его письмо, я ощутила тот же прилив возбуждения, который чувствовала в девятнадцать, когда то же самое сказала психотерапевт мамы, трепет ощущения, что я напала на верный след. Оба момента сопровождались чувством чего-то растущего и новой благодарностью за обширность приготовлений матери, за то, как они переполняли картонные стенки моего сундучка и выплескивались в мир. Я часто задаюсь вопросом, есть ли на свете еще люди, до сих пор ждущие, пока зазвонят их телефоны.

Одно письмо из этой стопки действительно должно было отправиться в картонный сундучок. Мама писала его для того дня рождения, который окажется первым без нее. Следовало открыть его в то утро, когда мне исполнилось двенадцать. Оно затерялось на двадцать два года, но в итоге нашло дорогу ко мне: еще одно напоминание, что история, которую мама рассказывала все эти годы – о ней, обо мне – все еще не завершена.

Моя миленькая Гвенни!

Это твой первый день рождения без меня. Я не знаю, какой по счету день рождения ты сегодня отмечаешь или как давно меня нет. Я борюсь изо всех сил и со всей моей любовью, чтобы этот первый день рождения без меня случился в настолько далеком будущем, насколько я смогу его отдалить.

В тот момент, когда я это пишу, ты – чудесная семи-с-половиной-летняя девочка. Я обожаю твою сообразительность и прыткость. Я обожаю твое красивое эльфийское личико и длинное изящное тело. Я знаю, что неистовость и решительность, которые порой доставляют тебе неприятности сейчас, однажды сослужат тебе хорошую службу. Я хочу быть рядом, чтобы помочь разобраться, как заставить их служить тебе.

Поскольку дни рождения у нас с тобой совпадают, этот день рождения без меня, возможно, будет особенно трудным. Ты можешь чувствовать себя виноватой из-за того, что ты здесь, а меня нет. Пожалуйста, знай: больше всего на свете я хочу, чтобы у тебя была долгая счастливая жизнь. Ты заслуживаешь удивительной, упоительной жизни, полной любви и радости. И общий день рождения будет для тебя особенным способом вспомнить меня и ощутить мою беспредельную любовь к тебе.

Любовь сильнее смерти. Я всегда буду частью тебя. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя всем своим существом – на веки вечные.

С любовью, мама

Благодарности

Мне в жизни повезло иметь многих фей-крестных, но я даже не рассчитывала обрести еще двух в лице любимого агента, Бреттни Блум, и блестящего редактора, Мерисью Руччи. Они вместе придавали форму и направление этим страницам, всегда разворачивая меня к более глубоким, более истинным местам, которых я не видела сама. Я навеки благодарна им за терпение, сострадание, ободрение и тонкий вкус.

Прежде чем написать эту историю, я ее прожила, и это было бы невозможно без моего всегдашнего союзника и старшего брата, Джейми Кингстона, чьи остроумие, юмор и любовь заряжали меня мужеством, когда я пребывала в унынии. Глубокая благодарность ему и нашим замечательным родственникам за бесценные воспоминания, озарения и фактчекинг.

Спасибо Зейнеп Озакат за то, что выслушала первый корявый набросок истории на парковой скамейке и уверила в том, что это книга. Дэну Джонсу и Майе Ли из подкаста Modern Love газеты New York Times – за то, что опубликовали эссе, которое впоследствии стало книгой. Эмили Рапп Блэк и Блейзу Аллисену Кирсли – за зоркий взгляд на первые разделы рукописи, а Джессике Чин-Чин Энрикес – за то, что помогла сплести вместе последние нити.

Огромная благодарность семейству Бауса, которое предложило мне бесценный дар – время и место, где я могла писать. Моей дорогой подруге Фрезии Стейн, которая вычитывала рукопись на каждой стадии работы и неустанно подбадривала меня продолжать. И, наконец, моему партнеру, Уиллу Тернеру, чья преданность искусству и мастерству постоянно вдохновляет меня и чьи любовь, терпение и поддержка делают возможным все.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Игра слов: армированная клейкая лента (duct tape) и «утиная лента» (duck tape) звучат одинаково.

2

Манкала – настольная игра африканского происхождения для двух игроков.

3

Городок в штате Висконсин, назван в честь Севастополя, поэтому есть разные варианты русской транскрипции.

4

Тип школ в США, где дети учатся с дошкольного возраста (5–6 лет) до 8-го класса, т. е. объединяющих начальную и неполную среднюю школы.

5

В оригинале loo и toilet в британском английском и restroom в американском.

6

Тетербол (tetherball) – игра для двух игроков, в которой используются металлический шест и мяч по типу волейбольного, подвешенный на веревке. Суть в том, чтобы закрутить мяч на веревке вокруг шеста первым и не дать сделать это сопернику. Каждый игрок крутит мяч в свою сторону.

7

«О благодать!» (букв. «изумительная благодать») – один из самых известных христианских гимнов.

8

Букв. «святая макрель» – восклицание, выражающее сильный испуг, возмущение, радость и др. По сути, оксюморон, поскольку макрель – рыба крайне пахучая, и в ее своеобразном запахе нет ничего «святого».

9

Кафе или ресторан быстрого обслуживания, где подают простые блюда: бургеры, мак-энд-чиз, вафли и т. д.

10

Биографический фильм о создателе «Питера Пэна» Джеймсе Барри.

11

От англ. tip – «кончик».

12

Название нескольких видов безалкогольных прохладительных напитков, которые готовят из молотого миндаля, кунжута, риса, ячменя или клубеньков чуфы.

13

Автор – Исаак Башевис Зингер.

14

Частная некоммерческая образовательная женская волонтерская организация, деятельность которой направлена на улучшение жизни сообществ и социальной, культурной и политической структуры гражданского общества.

15

Сериал о внутренней жизни администрации президента США.

16

Английские булочки с начинкой, обычно сладкие.

17

Американский триллер 1981 г. в жанре нео-нуара.

18

Перевод А. В. Лукьянова.

19

Один из центральных районов Дублина.

20

Английский десерт, смесь ягод, безе и взбитых сливок.

21

Штата Сент-Мари – частное высшее спортивное учебное заведение в США.

22

Кончо (от исп. concha, что означает «раковина» или «морская ракушка») – декоративный элемент в виде пластины круглой, овальной или иной формы, изготавливаемый из металла и использующийся при изготовлении изделий из кожи, одежды и предметов быта.

23

Крещендо (итал. crescendo, буквально – «увеличивая») – музыкальный термин, обозначающий постепенное нарастание громкости звука.

24

Русского перевода этой пьесы нет, поэтому возможны варианты названия (в оригинале Savage in Limbo).

25

Флапперы, или флэпперы (англ. flappers), – общее прозвище молодых девушек 1920-х годов, которые вели себя подчеркнуто раскованно и демократично, достаточно вызывающе одевались по меркам того времени, водили автомобили, слушали джаз, не чурались курения, алкоголя и свободных сексуальных связей.

Content

Женевьева Кингстон
Сундучок, полный любви: история о хрупкости жизни и силе бескрайней любви

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечание от автора

Благодарности

Примечания