Огай Мори

Танцовщица

© Иванова Г. Д., перевод на русский язык, 2025

© Лаврентьев Б. П., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Мори Огай и его время

Мори Огай (1862–1922) – одна из наиболее значительных фигур в японской литературе на рубеже XIX и XX веков, наряду с Нацумэ Сосэки и, может быть, Акутагавой Рюноскэ, выступившим на литературной арене примерно на два десятилетия позже того и другого.

Время, в которое жил Огай, было наполнено для его страны значительными переменами. Родился он в небольшом городке Цувано на западе острова Хонсю. Как раз к тому времени, когда он пошел в начальный класс местного училища Ерокан, произошла буржуазная революция Мэйдзи[1] (1868). Военно-феодальный режим Токугава был низвергнут, но последствия двух с половиной веков его правления чувствовались в стране. Стремясь избежать колониальной зависимости, в которой оказались тогда многие страны Азии, правительство Токугава с начала XVII века почти наглухо закрыло двери страны для иностранцев, равно как и выходы за рубеж для собственных граждан. За эту крутую политику японцы расплачивались отсталостью – в стране господствовал ручной труд, а утонченная гуманитарная культура, развивавшаяся в условиях островной замкнутости, составляла достояние весьма узкого элитарного круга при императорском дворе.

Наиболее проницательные умы Японии уже давно рвались из оков средневековых пережитков, протестовали против строгой регламентации всех сфер деятельности. Революция Мэйдзи развязала многие узлы, перед страной открылись новые возможности, и она стала быстро, даже лихорадочно модернизироваться. Протекала эта модернизация преимущественно путем приобщения к цивилизации более развитых стран Запада. Японцы стали интенсивно ездить в Европу и приглашать к себе иностранных учителей.

Отец Огая служил лекарем при своем феодале – князе Цувано. Огай, как и полагалось старшему сыну в семье, пошел по его стопам – поступил на медицинский факультет Императорского университета в Токио. Уже в девятнадцать лет он оказался в числе первых выпускников, его незаурядные способности были замечены наставниками. Вскоре он был командирован на стажировку в Германию, где ему посчастливилось заниматься у знаменитых профессоров – Р. Коха, Р. Вирхова, Μ. Петтенкофера. Четыре года немецких университетов (1885–1889 гг.) явились для него временем подлинного становления.

Специализировался он в области санитарии и гигиены. Но всем предшествующим воспитанием (он с детства изучал китайский, голландский, немецкий языки), энциклопедизмом своих предков, сочетавших врачебную и книжно-конфуцианскую ученость, он был подготовлен к необходимости постижения как естественно-научного, так и гуманитарно-литературного знания. Уже в первый год пребывания в Берлине он собрал библиотеку из ста семидесяти томов, среди которых были Эсхил и Софокл, Еврипид и Данте, Гёте и Ибсен… Позже он отмечал поразительное сходство во взглядах китайских и европейских мыслителей и литераторов.

В Берлине Огай полюбил голубоглазую немку Элизу. Брак с иностранкой представлялся в те годы практически невозможным, друзья и семья взывали к его «благоразумию», и Огай вынужден был расстаться с девушкой. Воспоминание об утраченной возлюбленной Огай пронес через всю жизнь, оно щемящей нотой прошло через многие его произведения. В дальнейшем Огай дважды женился по семейному сватовству, имел четверых детей, но ни первый, ни второй брак не принес ему счастья.

Личная любовная драма легла в основу его дебютной повести «Танцовщица» (1890). Точного воспроизведения обстоятельств его собственной жизни она не содержала, из-под пера начинающего мастера вышла как бы обобщенная исповедь целого поколения японцев эпохи Мэйдзи. В ней нашли отражение проблемы, возникавшие при соприкосновении с западным миром. Итак, молодой японец возвращается домой, оставив в Германии женщину, ожидающую ребенка; неутешная Элиза теряет рассудок. В следующем рассказе «Пузыри на воде» Огай повествует о романе между приехавшим в Мюнхен японским художником и натурщицей Мари, в этом случае девушка гибнет в волнах озера. В этих романтических и немного сентиментальных произведениях рассказано о трагических коллизиях, нередко возникавших при первых контактах японцев с Западом. Герои бичуют себя за неспособность к ответственным решениям, за свою зависимость от традиционного воспитания, от взглядов своей среды. В них также нашел отражение процесс становления «современной личности» в тогдашних условиях страны.

Творческий дебют Огая состоялся в ту пору, когда японская литература оказалась на распутье. С наступлением новой, капиталистической эпохи ее прежняя, чисто развлекательная функция утратила свою силу, новые же функции нащупывались не одно десятилетие. Определяя назначение литературы в буржуазном обществе, одна часть мыслителей высказывалась за ее автономность, самостоятельную эстетическую ценность, другая же часть (особенно авторы расцветших в 1880-е гг. так называемых политических романов) была убеждена в просветительском и даже агитационном ее назначении.

В начале 1890-х гг. между Огаем и одним из ведущих тогдашних профессоров-гуманитариев Цубоути Сёё (1859–1935) разгорелась дискуссия, она велась на страницах журналов «Сигарами соси» (Запруда) и «Васэда бунгаку» (Литература университета Васэда). Сёё высказывался в пользу точного отображения литературной жизни, его принципы в дальнейшем были подхвачены представителями натуральной школы (сидзэнсюги). Что же касается Огая, то он видел главное достоинство всякого искусства в утверждении этических и эстетических идеалов. Диспут, по существу, знаменовал размежевание между сторонниками утилитарно-реалистического и идеально-романтического направлений. В изящной словесности прежних времен эти начала выступали как бы в слитной форме.

Теоретические доводы Цубоути Сёё на первый взгляд выглядели прогрессивнее, однако художественная практика Огая продемонстрировала более убедительные результаты – единственный роман Цубоути Сёё «Нравы школяров нашего времени» (1885) был очень скоро забыт.

С течением времени, по мере изменения обстановки в стране менялись и приоритеты Огая, волновавшие его темы претерпевали естественную трансформацию. Буржуазное государство набирало мощь, освобождалось от неравноправных договоров с западными державами. Постепенно японцы избавлялись от «комплекса неполноценности», их даже стало обуревать «чувство превосходства» – во всяком случае, над соседними азиатскими народами. Едва избавившись от необходимости обороняться от западной экспансии, они сами, вернее, их уже ставшее империалистическим государство вступило на путь агрессии.

Как военному врачу, Огаю пришлось участвовать в двух неправедных войнах – с Китаем в 1894–1895 гг. и с Россией в 1904–1905 гг. Значительную часть японского общества охватила тогда эйфория победы над континентальными колоссами. Прямо критиковать милитаристский курс своего правительства генерал, состоявший на действительной службе, конечно, не мог. Но, к чести его надо сказать, что и ни единым словом восхваления его он себя не запятнал. Шовинистический угар охватил тогда немало его литературных современников, его же душа разрывалась на части от противоречий между положением военного сановника и взглядами писателя-гуманиста.

Существуют прямые и косвенные свидетельства его разногласий с начальством. Достаточно сказать, что в самом начале 1900-х гг. его с понижением в должности отправили служить в далекий провинциальный гарнизон на остров Кюсю; пребывание в городке Кокура сам он расценивал не иначе как ссылку.

Оторванность от привычного образа столичной жизни, а также внутренняя раздвоенность ввергли его в творческий кризис. На Кюсю он почти ничего не написал, занимался главным образом переводами немецких и скандинавских авторов. Большой успех у читателей имел, в частности, переведенный им тогда роман Г.-Х. Андерсена «Поэт-импровизатор».

1910 год печально ознаменован такими акциями японского государства, как аннексия Кореи и подавление внутри страны народно-демократического движения «хэймин-ундо». По сфальсифицированному обвинению в подготовке террористического акта против императора был казнен публицист-социалист Котоку Сюсуй (1870–1911) и десять его сподвижников. Эта неслыханная в новое время жестокость всколыхнула многих свободомыслящих японцев и даже мировую общественность (с протестами выступали А. Франс, Μ. Горький). О позиции Огая можно судить по произведениям, которые он написал в тот период. Рассказы «Игра», «Фасции», памфлет «Башня молчания» (все – 1910 г.) содержали в себе довольно прозрачную иронию по адресу установившихся политических реалий. Звучали и прямые тревожные вопросы: где предел подавления властями свободы слова и убеждений?

Воцарившийся тогда произвол цензуры задел и его лично: под предлогом безнравственности изъяли из продажи его повесть-дневник под латинским названием «Vita sexualis»[2]. В качестве повода было использовано одиозно звучавшее заглавие, хотя в действительности там абсолютно не было предполагаемой «непристойности».

Огай осмеивал в этом произведении писателей-натуралистов, уделявших в его время преувеличенное внимание человеческим инстинктам, вместо того чтобы утверждать красоту и духовность человека, заложенное в нем добро.

В «срединный» период творчества Огая программным можно считать рассказ «Пусть так» (1912). В нем повествуется о молодом ученом Годзё Хидэмаро, который, подобно Огаю, окончил Императорский университет в Токио и завершал образование в Германии. Убежденный, что официальные историографы Японии занимаются пересказыванием мифов, Хидэмаро хочет написать подлинную историю, где не будет места рассуждениям о «божественном происхождении» нации и пр. Подобные намерения встречаются в штыки окружением Хидэмаро, и в первую очередь его отцом – высокопоставленным аристократом. Хидэмаро вынужден оставить свои научные замыслы, свою ретировку он мотивирует двумя словами: «Пусть так».

Произведения Огая конца 1900-х и самого начала 1910-х гг. окрашены философией, которую сам писатель именовал резиньяцией, или примирением. Не видя возможности реально влиять на события, он сознательно занял позицию «стороннего наблюдателя».

Новые горизонты творчества открылись с 1912 г., когда писатель перешел к созданию исторических повестей. По единодушному признанию критиков, они являются вершиной его творчества. В них Огай обратился к художественному исследованию нравов военно-феодального дворянства, сословия самураев, из которого происходил сам.

Самурайство практически не имеет аналогий в мировой истории, европейское рыцарство демонстрирует лишь весьма отдаленное с ним сходство. Вплоть до 70-х гг. XIX века самураи составляли примерно четверть населения страны, хотя однородным это сословие отнюдь не было. Его внутренняя структура отличалась своей сложной иерархией. Об очень разном социальном и имущественном положении воинов можно составить себе представление по рассказам Огая, где детально описана система вознаграждения служилых людей, называются различные их ранги, четко определяются взаимные права и обязанности в отношениях между вассалами и сюзеренами.

Самураи в целом имели ряд привилегий, в отличие от крестьян, ремесленников и торговцев они носили фамильное имя, постоянно имели при себе оружие и могли даже безнаказанно убить представителя другого сословия. Все они проходили обучение в своих клановых школах. В первую очередь их учили, конечно, воинским искусствам, но учили и грамоте – отечественной и китайской, прививали навыки стихосложения, ибо в той системе культурных ценностей последнее считалось непременным признаком развитого человека. Словом, поговорка «Среди цветов – вишня, среди людей – самурай» родилась не случайно.

Первоначальным толчком, побудившим Огая обратиться к самурайской тематике, послужило ритуальное самоубийство генерала Ноги Марэсукэ. В день похорон императора Мэйдзи (1912 г.) верный вассал Ноги (вместе с женой Сидзуко) «ушел вслед» за своим сюзереном. Верность господину в жизни и в смерти ставилась самурайским кодексом чести (бусидо) превыше всего.

Огай был глубоко взволнован поступком Ноги Марэсукэ, под началом которого ему довелось некогда служить. В нем всколыхнулись какие-то глубинные чувства, и чуть ли не за одни сутки он написал большой рассказ «Посмертное письмо Окицу Ягоэмона» (1912) – историю самурая XVII в., который покончил с собой вслед за смертью сюзерена – князя Хосокавы. Перед тем как совершить харакири, Окицу Ягоэмон составляет письмо, в котором завещает сыну, внукам и правнукам с честью служить их древнему роду. В декорациях токугавского времени Огай как бы проигрывал смысл жестокого средневекового обычая, получившего вдруг свой громкий резонанс и в XX в. Прямой оценки этого уникального обычая Огай не высказывает, но весь контекст рассказа свидетельствует, пожалуй, о его восхищении мужеством героя, из чувства долга добровольно обрывающего нить своей жизни.

Одни произведения исторического цикла посвящены периоду формирования феодализма (XVII–XVIII вв.), действие других («Месть в Годзиингахаре», «Инцидент в Сакаи») происходит позже – в середине XIX в. Все они основаны на документальном материале, свидетельствах-хрониках, хотя, конечно, Огай далеко превосходит в них рамки летописного жанра.

Исторические произведения Огая представляют собой энциклопедию самурайского быта. Читатель узнает из них, как одевался и причесывался средневековый воин, как лелеял свои острые мечи, каких правил придерживался на службе и в семье. Читатель словно присутствует на впечатляющей церемонии харакири – это зрелище не для слабонервных людей.

В последовавших один за другим исторических рассказах писатель снова и снова старается прояснить смысл обычаев феодального времени. После революции Мэйдзи самурайское сословие официально было упразднено, харакири и кровная месть запрещены. Однако выходцы из военно-феодального дворянства продолжали составлять наиболее влиятельный и образованный слой общества, они проявляли живую готовность «отвечать задачам современности».

Постепенно Огай отходит от одномерной трактовки морали «бусидо». Внимательное чтение убеждает читателя, что жестокому «кодексу чести» самураи следовали вынужденно, иного выхода в существовавших социальных условиях у них не было. Умирать в расцвете лет им было нелегко, но так повелевал «долг», впитанный с молоком матери. Совершенно очевидно, что эта мораль формировалась правящими слоями средневекового общества в целях поддержания своего господства. Порою живучесть этой морали искусно эксплуатировалась господствующими кругами и в новое время. Тем более существенно знать, какой представлялась эта система взглядов Огаю – человеку плоть от плоти самурайского сословия, но и большому, европейски образованному писателю, творившему почти до конца первой четверти XX века.

Как этические, так и эстетические взгляды Огая покоятся на глубоко национальной традиции. Большое место в мировоззрении и творчестве писателя занимала Красота. Два самурая из «Посмертного письма Окицу Ягоэмона» смертельно поссорились из-за того, что один обвинил другого в непонимании ценности чайной церемонии – этого священного действа, похожего на религиозную службу или на медленный танец. Искусство чайной церемонии достигло расцвета именно в период ожесточенных феодальных междоусобиц. В тишине и изысканной обстановке чайных павильонов отдыхала душа воина, опаленного битвами.

Знакомство читателя с шестнадцатилетней красавицей Осаё – героиней рассказа «Госпожа Ясуи» – происходит во время подготовки к «хинамацури» – Празднику девочек. Этот день отмечается ежегодно третьего марта и ассоциируется с наступлением весны. В рассказе присутствуют все чисто национальные элементы, сопутствующие этому торжеству. Сестры украшают дом специальным набором кукол, гостья приносит им в подарок ветку только что расцветшего персикового дерева, ее угощают рисовым вином – саке, чашечку которого непременно полагается испить по случаю «хинамацури».

Оба аспекта – эстетический и нравственный – неразрывно сплетаются в сцене из «Семейства Абэ», когда на похоронах князя-даймё[3] пара его любимых охотничьих соколов стремглав влетает в колодец и погибает в водной пучине. Подобно ближайшим вассалам князя, соколы добровольно следуют за своим господином в небытие. Красота их поступка подчеркивается выразительной для японского глаза деталью: над колодцем расцветает развесистое деревцо глубоко почитаемой в Японии сакуры.

Особое место в исторической прозе Огая занимают биографии ученых периода Токугава. Первая из них посвящена врачу и комментатору конфуцианского книжного наследия Сибуэ Тюсаю (1805–1858). В соответствии с универсальным характером учености той эпохи Тюсай показан сведущим во многих областях – медицине, фармакологии, каллиграфии, генеалогии самурайских родов, географии. Внимание к фигуре Тюсая определено было тем, что предки самого Огая подвизались на той же ниве, – таким образом писатель как бы прослеживал собственные семейные истоки. Ради этого он поднял многочисленные архивные записи, посетил мемориальные места, связанные с памятью героя. В биографической повести «Сибуэ Тюсай» (1916) автор говорил: «Я написал ее ногами», имея в виду многотрудные поиски документальных материалов. Своеобразие стилистической манеры этого произведения состоит в том, что параллельно с жизнью героя Огай подробно освещает процесс собственной работы над его биографией, как бы показывает свою творческую мастерскую.

Огай внимательно прослеживает судьбы наследников Тюсая – его детей, учеников, близких и дальних родственников. Восприятие истории как непрерывной цепи поколений характерно для всего творчества писателя. Современность для него всегда логически вытекала из прошлого.

Огай – нелегкое чтение, причем не только для иностранцев, но и для сегодняшнего поколения японцев. В особенности это касается исторических произведений, насыщенных исчезнувшими из быта реалиями, датами в старинном летосчислении, старыми географическими названиями, чинами и званиями и т. д.

Не случайно все современные издания произведений писателя у него на родине неизменно снабжаются подробными комментариями.

Своеобразны, к примеру, предстающие перед нами приемы ориентации средневековых японцев во времени. Вереница лет, а также часы в сутках группировались по циклам, соответствующим двенадцати знакам зодиака (Мыши, Быка, Тигра, Зайца, Дракона, Змеи, Лошади, Овна, Обезьяны, Курицы, Пса, Кабана). Летосчисление велось по царствованиям сменявших друг друга властителей, каждый из которых выдвигал свой девиз правления. Эта система сохранилась и, наряду с европейской, существует поныне. Так, с 1989 г. после смерти императора Хирохито и восшествия на престол его сына Акихито начался первый год Хэйсэй, что означает «установление мира».

Сравнительное изучение отечественного и зарубежного наследия выработало в Огае всеобъемлющий взгляд на культуру человечества. Его творчество передает ощущение единства и в то же время различия двух миров – Востока и Запада. Как художник он остался глубоко национальным. Его произведения высвечивают особую, никем до него не показанную сферу человеческого бытия. Огай вписал свою неповторимую страницу в сокровищницу мировой литературы. Мудрое, философски глубокое постижение жизни, помноженное на бесспорное художественное мастерство, сделало его, несомненно, большим писателем.

Представленные в настоящем сборнике произведения составляют лишь часть прозы Огая, а он писал еще и драмы, разного рода очерки и статьи, а также стихи. Переводил многих европейских авторов – среди опубликованных им впервые на японском языке такие значительные образцы мировой классики, как «Фауст» Гёте, пьесы Лессинга и Г. Ибсена, рассказы и повести Л. Толстого, И. Тургенева, Ф. Достоевского…

Произведения Мори Огая широко известны за пределами его страны, они переводились на английский, немецкий, русский и другие языки. Хочется надеяться, что настоящее издание будет встречено читателями с интересом.

Г. Д. Иванова

Танцовщица[4]

Уголь погружен. В кают-компании второго класса пусто, напрасно включен яркий электрический свет. Обычно по вечерам здесь собирались любители карточной игры, сегодня же все ночуют в отеле, на берегу, так что на судне я остался один.

Пять лет минуло с тех пор, как сбылась моя заветная мечта: я был командирован в Европу. Помнится, и тогда у нас была остановка здесь же, в Сайгоне, и я не уставал дивиться всему, что видел и слышал. Мой путевой дневник ежедневно пополнялся все новыми и новыми пространными записями, которые позже были даже опубликованы в газете и снискали одобрение читателей. Ныне я содрогаюсь при одной только мысли о том, какое убийственное впечатление могли произвести на сведущую публику мои инфантильные и претенциозные очерки. Мне все тогда казалось диковинным – растения и животные, памятники архитектуры и местные обычаи. Зато теперь припасенная для дневника тетрадь остается девственно чистой. Как видно, годы, проведенные в Германии, приучили меня ничему не удивляться. Впрочем, пожалуй, дело даже не в этом.

Дело в том, что к себе на родину – на Восток – возвращался человек, совсем не похожий на того, который пять лет назад отправился на неведомый ему Запад. В науках я особенно не преуспел, зато достаточно хлебнул невзгод. Я понял, как зыбки человеческие чувства, и я в этом смысле не составляю исключения. Кого могут заинтересовать наши сиюминутные впечатления? Вчера вам что-то показалось любопытным, а сегодня вы уже забыли об этом. Не потому ли я не веду никаких записей? Да, причина, скорее, в этом.

Прошло уже более двадцати дней, как мы покинули Бриндизи.

Пассажиры, как водится, успели перезнакомиться и, как могли, скрашивали друг другу томительное путешествие. Я же, сославшись на нездоровье, заперся в своей каюте. Мои душевные терзания не располагали к общению. Мрак, окутывавший мое сердце, не позволял мне видеть ни горные пейзажи Швейцарии, ни достопримечательности Италии. Я ненавидел весь мир и самого себя и постоянно пребывал во власти нестерпимых мук. Мало-помалу, однако, боль как бы оседала на дне души и притуплялась. И все-таки, чем бы я ни занимался – читал ли или осматривал какой-нибудь памятник старины, во мне снова и снова, подобно мутному отражению в зеркале или далекому эху, всплывала тоска о прошлом.

Избавлюсь ли я когда-нибудь от этих мук? Говорят, что сочинение стихов исцеляет раненое сердце, но в моем случае это вряд ли способно помочь – слишком глубока и свежа рана. Сегодня на корабле царит тишина, и в моем распоряжении есть некоторое время до того, как каютный стюард вырубит свет. Попробую-ка изложить свою историю на бумаге.

Меня с малолетства воспитывали в строгости. И даже после смерти отца никаких поблажек не давали. В начальной школе родной провинции, а потом на подготовительных курсах в Токио и, наконец, на юридическом факультете университета – всюду Ота Тоётаро значился среди первых учеников. Мать видела во мне, своем единственном чаде, весь смысл жизни, поэтому вполне естественно, что мои успехи служили ей утешением.

Уже в девятнадцать лет я получил диплом бакалавра, в таком возрасте никто до меня не удостаивался подобной чести за все годы существования университета.

Меня приняли на службу в министерство. Обосновавшись в Токио, я выписал к себе из провинции мать, и мы неплохо прожили вместе три года. Начальство меня ценило, поэтому, когда возникла необходимость послать кого-то из сотрудников в Европу, выбор пал на меня.

Возможность упрочить свое служебное и материальное положение меня окрылила. Так что даже разлука с матушкой, которой к тому времени минуло пятьдесят, не слишком меня пугала. Итак, я оставил родные пенаты и отправился в далекий Берлин.

Полный честолюбивых надежд и всегдашней готовности трудиться, я оказался в столице одного из наиболее развитых европейских государств. Ее блеск меня ослепил, я закружился в бурном водовороте событий.

Название Унтер-ден-Линден в переводе означает: «Под кронами лип», и в воображении возникает тихое, уединенное место. Но попробуйте выйти на этот прямой, как стрела, проспект! Взгляните на толпы кавалеров и дам, фланирующих по его тротуарам в обоих направлениях! Бравые офицеры в яркой щегольской форме времен Вильгельма, прелестные женщины в парижских туалетах – все завораживало взор. По асфальтовым мостовым бесшумно катились экипажи. Почти достигая шпилей домов, уходящих ввысь, плескались фонтаны, создавая ощущение дождя, внезапно хлынувшего с ясного неба. Вдали, на фоне Бранденбургских ворот над купой парковой зелени парила богиня Победы. И тут, и там вашему взору представали диковинные картины, было от чего робеть новичку. Я дал себе слово не поддаваться власти этих чар.

Сразу же по прибытии в Берлин я отправился по нужным адресам, звонил у дверей в колокольчик и протягивал прусским чиновникам рекомендательные письма, объясняя в общих чертах цель своего пребывания в этой стране. Встречали меня приветливо, без излишней бюрократической волокиты, обещали содействие. К счастью, еще у себя на родине я выучил немецкий и французский и теперь не успевал представиться, как меня уже спрашивали, где и когда я научился так хорошо говорить по-немецки.

Заручившись официальным разрешением, я в свободное от служебных обязанностей время посещал лекции по политологии в местном университете.

Месяца через два я окончательно обосновался в Берлине и постепенно с головой погрузился в работу. По вопросам первостепенной важности я составлял отчеты и отсылал их на родину; все остальное тщательно фиксировал на бумаге, и вскоре таких записей у меня накопилось несметное множество. Я по наивности полагал, что, прослушав в университете курс лекций, смогу автоматически превратиться в политика. Однако после завершения курса политологии я понял, что надо продолжать образование и впредь. После мучительных раздумий я выбрал две-три программы по юриспруденции, внес плату и приступил к занятиям.

Три года пролетели, как во сне. Но рано или поздно человеку неизбежно выпадает какое-нибудь испытание. С малых лет я неукоснительно следовал наставлениям отца и поступал в соответствии с волей матери. Я прилежно учился и был счастлив, когда меня называли вундеркиндом. Потом я радовался, если меня хвалил начальник департамента. Однако при всем при том я оставался безвольным существом, механически выполняющим предписания свыше.

Но вот мне исполнилось двадцать пять лет, и, вероятно, под влиянием университетской атмосферы с ее свободомыслием во мне вдруг стал зарождаться какой-то внутренний протест. Постепенно начало проявляться мое истинное Я, ранее пребывавшее как бы в оцепенении; это Я пыталось сокрушить мою прежнюю самоуспокоенность. Я со всей очевидностью осознал, что из меня не получится ни политик, способный вершить судьбы мира, ни юрист, досконально знающий и уважающий закон. Да что и говорить, матушка мечтала сделать из меня ходячую энциклопедию, начальник же старался воспитать во мне примерного законника. В первом я, может быть, и усматривал нечто привлекательное для себя, второе же считал абсолютно бессмысленным.

До сих пор я старательно исполнял даже самые пустячные поручения, но теперь, составляя бумаги для своего начальника, позволял себе не вникать в юридические тонкости; я вел дела небрежно, словно рубил мечом бамбук. Лекциями по юриспруденции в университете тоже начал тяготиться, находя теперь больше смысла в занятиях историей и литературой.

Конечно, начальник смотрел на меня как на инструмент, которым можно манипулировать вполне свободно. Мой новый образ мыслей и независимые суждения были ему без надобности. Вот на такую рискованную стезю я ступил и сойти с нее уже не мог.

В Берлине училась довольно большая группа моих соотечественников, но с ними у меня отношения не сложились. От первоначальной настороженности они перешли к наветам в мой адрес и, вероятно, имели на то свои резоны. Они считали меня высокомерным. Ведь я не пил с ними пиво, не играл на бильярде, за это мне и воздавалось неприязнью и насмешками. В сущности, они не имели обо мне ни малейшего представления. Да и где им было меня понять, если я сам себя не понимал! Моя душа была подобна листьям «нэму»[5], стоило меня слегка задеть, и я уже немедленно замыкался в себе. Робок я был, как девица. Меня с младых ногтей приучили следовать указаниям старших. И успехи в учебе, и продвижение по службе не являлись следствием особых моих волевых усилий. Терпение и прилежность вводили в заблуждение не только окружающих, но и меня самого. Просто я шел по дороге, которую для меня выбрали другие.

У меня не хватало мужества игнорировать внешние императивы и проявить твердость. Я всегда страшился соприкосновения с внешним миром, у меня было такое чувство, словно я связан по рукам и ногам. Дома мне постоянно внушали, что я обладаю незаурядными способностями, и я уверовал-таки в собственную незаурядность. Но как только пароход отчалил из Иокогамы, от этой уверенности не осталось и следа. У меня из глаз хлынули слезы, что было полной неожиданностью для меня самого. Лишь позже я понял: в этом проявилась вся моя сущность.

Был ли я таким от рождения или это результат того, что моим воспитанием занималась только матушка? Впрочем, это не важно, важно, что я постоянно подвергался насмешкам, хотя вряд ли пристойно смеяться над слабым и жалким.

В кафе я наблюдал крикливо одетых женщин с накрашенными лицами, искусно заманивавших клиентов. Подойти к какой-нибудь из них хоть раз я так и не осмелился. Не общался я и с бонвиванами, щеголявшими в цилиндрах и пенсне и выговаривавших слова со свойственным пруссакам аристократическим прононсом. И даже со своими бойкими соотечественниками не мог наладить отношения, за что и терпел постоянные насмешки и обиды. Все это, вместе взятое, как бы подготовило почву для той истории, которая приключилась со мною чуть позже.

Однажды вечером мне захотелось прогуляться по Тиргартену. Выйдя из парка, я пошел по Унтер-ден-Линден. Чтобы попасть на улицу Монбижу, где я жил, мне предстояло пройти по Клостерштрассе мимо старой кирхи. После залитой морем огней Унтер-ден-Линден я очутился в темной, узкой улочке, по обе стороны которой тянулись дома с балкончиками, увешанными стираным бельем. Я миновал питейное заведение, в дверях которого торчал старый еврей с длинными пейсами, и вышел к большому зданию с двумя лестницами, одна из которых вела наверх, другая – вниз, в подвал кузнеца. Каждый раз, когда я смотрел на это причудливое строение трехсотлетней давности, во мне возникало какое-то щемящее чувство.

Сейчас у закрытых дверей кирхи я увидел рыдающую девушку. На вид ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать.

Из-под наброшенного на голову шарфа выбивались золотистые волосы. Одета она была скромно, но весьма опрятно. Заслышав мои шаги, она обернулась; только поэту под силу описать ее прелестное лицо. В ясных голубых глазах застыла грусть, из-под длинных ресниц одна за другой падали крупные слезы. Одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы повергнуть в смятение все мое существо.

Какое неутешное горе привело ее в столь поздний час сюда и заставило горько рыдать? Острое чувство жалости помогло мне преодолеть мою всегдашнюю робость и подойти к ней.

– Почему вы плачете? Я, правда, чужестранец, но, может быть, смогу вам чем-нибудь помочь? – спросил я, поражаясь собственной смелости.

Она недоуменно взглянула на меня и, по-видимому, прочитала на моей желтокожей физиономии искреннее сочувствие.

– Видно, вы добрый человек. Не такой жестокий, как он или моя матушка. – На миг она перестала плакать, но потом слезы снова покатились по ее прелестным щекам. – Пожалуйста, помогите мне! Помогите избавиться от позора! Матушка бьет меня за то, что я противлюсь его домогательствам. У меня умер отец. Завтра надо его хоронить, а в доме нет денег. – Слова девушки прерывались рыданиями. Ее горе отозвалось во мне безграничной жалостью.

– Я провожу вас домой, только, прошу вас, успокойтесь. Мы ведь на улице, не стоит привлекать внимание прохожих.

Слушая меня, она доверчиво склонила голову к моему плечу. Потом вдруг опомнилась, смущенно отпрянула и, опасаясь посторонних глаз, быстро пошла прочь.

Я последовал за ней. Мы вошли в парадную большого дома, поднялись по выщербленной каменной лестнице на четвертый этаж и остановились перед дверью, в которую можно войти, лишь пригнув голову. Девушка повернула ручку ржавого железного звонка, и за дверью тотчас послышался хриплый старушечий голос:

– Кто там?

– Это я, Элиза.

Не успела она ответить, как дверь распахнулась и моему взору предстала старуха. Поседевшие волосы, морщины на некогда миловидном лице свидетельствовали о трудно прожитой жизни. На ней было линялое бумазейное платье и грязные шлепанцы. Кивнув в мою сторону, Элиза переступила порог квартиры, старуха же захлопнула дверь перед самым моим носом.

В полной растерянности я продолжал стоять перед дверью. При тусклом свете керосиновой лампы мне удалось прочитать на дверной табличке «Эрнст Вайгерт, портной». Видимо, это было имя покойного отца девушки. Некоторое время из квартиры доносился сердитый голос старухи, потом все стихло и дверь приотворилась. Извинившись за проявленную ею нелюбезность, теперь она пригласила меня войти.

Я очутился в кухне. Справа было низкое оконце, задернутое белой ситцевой занавеской; слева громоздилась кирпичная печь – нелепое творение какого-то неумехи. В полуоткрытой двери напротив виднелась кровать, на которой, судя по всему, под белым покрывалом лежал покойник. Из кухни меня провели в соседствовавшую с ней так называемую мансарду. Потолка как такового там не было. Его заменяли приклеенные к балкам плотные листы бумаги, а в самом низком углу мансарды стояла кровать.

Посредине был стол, покрытый красивой шерстяной скатертью, а на нем несколько книжек и альбом с фотографиями да цветы в вазе, казавшиеся, пожалуй, даже несколько неуместными в подобной обстановке.

Девушка в смущении остановилась возле стола. Она была само очарование. Ее безупречно белое лицо при свете лампы приобрело бледно-розовый оттенок. Тонкие запястья мало походили на руки простолюдинки. Когда старуха вышла из комнаты, девушка заговорила, обнаруживая слегка провинциальный выговор:

– Может быть, не совсем удобно, что я привела вас сюда. Но вы показались мне добрым человеком и не должны думать ничего худого. Вы ведь не знаете Шаумберга, который взял на себя хлопоты о завтрашних похоронах отца? Он хозяин театра «Виктория», где я служу уже два года, поэтому-то я и обратилась к нему за помощью. Однако оказалось, что он из чужого горя хочет извлечь для себя выгоду. Помогите мне, пожалуйста. Я верну вам долг из своего скромного жалованья, даже если придется экономить на питании. В противном же случае матушка… – Она заплакала, ее взор выражал мольбу, которую невозможно было отвергнуть… Вряд ли она сознавала собственное очарование.

В кармане у меня оставалось несколько серебряных марок. Этого было, конечно, мало, поэтому я снял с руки часы и положил их на стол.

– На первое время это немного облегчит ваше положение. Я выкуплю их, если вы назовете ростовщику имя Оты с улицы Монбижу, три.

Глаза девушки выражали бесконечную благодарность. На прощанье я протянул ей руку, которую она поднесла к своим губам, обливая горючими слезами.

Ах, какой же злой рок привел ее вскоре в мою келью, чтобы выразить благодарность! Она поставила принесенный ею роскошный цветок на окно, возле которого я дни напролет проводил за чтением Шопенгауэра и Шиллера. Этот ее визит послужил началом наших отношений, о которых вскоре проведали мои соотечественники. Немедленно покатилась молва, что я ищу удовольствий в обществе танцовщиц. Между тем пока что нас связывала лишь самая целомудренная взаимная симпатия.

Один из них, известный интриган, – не стану называть его имя – доложил начальству, что я зачастил в театры и домогаюсь благосклонности актерок. Начальник, и без того раздраженный моими заумными штудиями, не преминул связаться с посольством, и в результате мне отказали от должности. Поставив меня об этом в известность, посланник сказал, что, если я пожелаю немедленно вернуться на родину, проезд мне будет оплачен. Если же я останусь здесь, то впредь рассчитывать на какую-либо помощь не смогу.

Я попросил неделю на размышления. И пока я предавался размышлениям, пришли два письма, повергнувшие меня в глубокое горе. Отправлены они были почти одновременно. Одно было написано рукой матери, второе – родственником, который сообщал о ее смерти, о смерти моей дорогой матушки. Пересказывать ее письмо у меня нет сил, слезы застилают глаза и мешают писать.

До этого времени наши отношения с Элизой были гораздо невиннее, чем это представлялось посторонним. Из-за бедности своего отца она не получила должного воспитания. В пятнадцать лет была принята в танцевальную труппу, причастилась к этому малопочтенному ремеслу. Потом поступила в театр «Виктория», где состояла на вторых ролях.

Удел танцовщиц несладок. Поэт Хаклендер[6] назвал их современными рабынями. Получают гроши за изнурительный труд, днем – на репетициях, вечером – на сцене. Для спектаклей их гримируют и облачают в роскошные наряды, а в повседневной жизни они влачат жалкое существование, особенно если приходится к тому же заботиться о родителях или сестрах и братьях. Немудрено, что многие из них скатываются на самое дно!

Элиза этой участи избежала – отчасти по причине природной скромности, отчасти благодаря строгости отца. С детских лет она пристрастилась к чтению, но, к сожалению, в руки ей попадали лишь посредственные романы, какими обычно снабжают книгоноши-лотошники. С момента нашего знакомства я стал руководить ее чтением, отчего ее вкус постепенно оттачивался, а речь становилась грамотнее. В письмах, которые она мне писала, заметно поубавилось ошибок. Можно сказать, что поначалу между нами установились отношения учителя и ученицы. Узнав, что меня уволили со службы, она изменилась в лице. Я, разумеется, умолчал, что она некоторым образом послужила тому причиной. Тем не менее она попросила меня ничего не говорить матери, опасаясь, что, узнав о моей финансовой несостоятельности, та перестанет проявлять ко мне благосклонность.

Не стану входить в подробности, но именно с этого времени мои чувства к Элизе начали перерастать в любовь, и наши отношения приняли серьезный оборот. Случилось это в самый критический момент, когда мне предстояло определять свою дальнейшую судьбу. Кто-то, возможно, сочтет меня легкомысленным, но я всегда смотрел на наши отношения серьезно. Она отвечала мне тем же и не допускала мысли о возможной разлуке. Ах, какая она была славная, какую растерянность выражало ее милое лицо! Я потерял рассудок.

Наступил день, когда я должен был сообщить посланнику о своем решении. Если сейчас, когда меня отстранили от должности, я вернусь на родину, всем откроется мой позор, и я уже никогда не смогу подняться на ноги. Здесь же оставаться тоже невозможно из-за отсутствия каких-либо средств к существованию.

Именно в тот момент на помощь мне пришел Аидзава Кэнкити[7] – мой давний товарищ, с которым сейчас мы вместе возвращаемся на родину. Он был личным секретарем графа Амакаты[8] и, узнав о моем увольнении, уговорил издателя одной токийской газеты использовать меня в качестве зарубежного корреспондента. Это позволило мне остаться в Берлине и зарабатывать репортажами на темы политической и культурной жизни.

Жалованье мне положили мизерное, но, переехав в более скромную квартиру и переключившись на дешевые кафе, я кое-как сводил концы с концами. Пока я беспомощно барахтался, привыкая к новой жизни, Элиза пришла мне на выручку, проявив истинную сердечность.

Не знаю, как она сумела уговорить мать, только вскоре я стал у них квартирантом. Объединив с Элизой наши скромные доходы, мы, невзирая на все житейские трудности, радовались жизни.

После утреннего кофе Элиза обычно отправлялась на репетиции и лишь иногда, когда в театре выдавались свободные дни, оставалась дома. Я шел на Кёнигштрассе в кофейню, знаменитую своим узким фасадом и вытянутым в длину залом. При свете голой лампочки под самым потолком я просматривал там свежие газеты и выписывал заинтересовавшую меня информацию. Это кафе посещала молодежь без определенных занятий; старики, выгодно ссужавшие свой небольшой капиталец; маклеры, забегавшие передохнуть в паузах между сделками. Можно себе представить, сколь странным казалось им присутствие здесь японца, подолгу сидевшего за холодным мраморным столом и что-то деловито кропавшего в своем блокноте. Чашка кофе, поданная официанткой, оставалась нетронутой, а я то и дело устремлялся в тот угол, где на длинных деревянных рейках вывешивались на всеобщее обозрение свежие газеты.

Иногда Элиза после репетиции заходила за мной в кафе. В таких случаях мы уходили вместе около часу дня – я и эта миниатюрная, хрупкая девушка. Порою нас провожали неодобрительными взглядами.

Лекции в университете я, конечно, забросил. Теперь при тусклом свете верхней лампы допоздна писал статейки для газеты, а Элиза, вернувшись из театра, садилась рядом и любовалась мною. Нынешняя моя работа не имела ничего общего с рефератами, в которых я пересказывал древние законы и установления.

Газета ждала от меня яркого комментария по поводу самых свежих политических новостей, а также новейших веяний в литературе и искусстве. Мне трудно сказать, насколько это мне удавалось, но в своих публицистических статьях я старался подражать Берне и Гейне[9], больше, конечно, Гейне.

Вскоре один за другим скончались Вильгельм I и Фридрих III[10]. Мне нужно было посылать в Японию подробную информацию о восшествии на престол нового императора, о низложении Бисмарка[11], словом, дел оказалось больше, нежели я мог предположить вначале. Так что читать даже те немногие книги по специальности, которые были у меня дома, мне оказывалось недосуг. Я продолжал числиться слушателем курсов, но на лекции не ходил, тем более что и оплачивать их было нечем.

Да, занятия пошли побоку. Зато я приобрел знания в области народного образования, которое в Германии было поставлено лучше, чем в какой-либо другой европейской стране. С тех пор как я стал корреспондентом, я прочитывал ежедневно множество статей и заметок, делал выписки и писал, так что навыки, приобретенные в студенческие годы, теперь мне весьма пригодились. Мои прежние – весьма скромные – представления об окружающем мире невероятно расширились. Этим я заметно отличался от большинства моих соотечественников, которые просматривали в германских газетах разве что передовицы.

Наступила зима двадцать первого года Мэйдзи. На центральных улицах тротуары очищали от снега и посыпали песком, по обочинам дорог громоздились сугробы. Но в районе Клостерштрассе снег не убирали, приходилось одолевать ухабы, покрытые ледяной коркой. Выходя поутру из дома, мы нередко видели лежащих на снегу замерзших воробьев. У нас в печке пылал огонь, но холод проникал и сквозь каменные стены, на улице же он пронизывал до костей.

На днях Элиза прямо на сцене упала в обморок, домой ее привезли сослуживцы. С тех пор она постоянно недомогала, от любой еды ее тошнило. Мать безошибочно определила причину подобного состояния. Неужели Элиза и вправду беременна? Это при моем-то непрочном положении!

Однажды воскресным утром мы были дома, Элиза сидела с задумчивым видом в кресле возле печурки. Казалось, все было как обычно, но душу томила какая-то смутная тоска.

Вдруг у входа в квартиру послышался незнакомый голос, и вскоре мать Элизы принесла мне письмо. Я сразу же узнал почерк Аидзавы, хотя марка была прусская и на штемпеле значился Берлин. Я с волнением распечатал конверт и прочел:

«Вчера вечером прибыл с министром Амакатой. Он желает тебя видеть, приезжай немедленно. Если твои дела еще можно поправить, то теперь представляется подходящий случай. Извини за краткость, страшно спешу».

Я взирал на письмо в полной растерянности.

– Из Японии? – спросила Элиза. – Надеюсь, ничего неприятного? – Видно, она подумала, что письмо из газеты и касается моей нынешней службы.

– Нет, все в порядке, – отвечал я. – Помнишь, я говорил тебе про Аидзаву. Так вот, он приехал сюда с министром. Министр желает меня видеть по какому-то срочному делу. Так что надо ехать.

Заботилась Элиза обо мне, как мать о своем единственном любимом чаде. Поскольку речь шла о встрече с министром, она, преодолевая недомогание, встала, выбрала самую лучшую белую рубашку, достала мой тщательно ею хранившийся фрак с двумя рядами пуговиц, собственноручно завязала мне галстук.

– Теперь у тебя безупречный вид. Взгляни-ка на себя в зеркало, – сказала она. – Только какой-то ты слишком мрачный, ну, хочешь, я поеду вместе с тобой? – Она одернула на мне фрак и добавила: – Смотрю я сейчас на тебя, и мне не верится, что это мой Тоётаро. Когда ты станешь богатым и знатным, ты ведь все равно меня не бросишь, правда? Даже если мамины предположения не сбудутся?

– Какое там богатство и знатность! – улыбнулся я. – С политической карьерой давно покончено. И встреча с министром мне ни к чему, просто съезжу повидаюсь со старым другом, которого сто лет не видел.

Мать Элизы вызвала по этому случаю щегольскую коляску; когда, скрипя по снегу, она подкатила к подъезду, я надел перчатки, накинул на плечи не первой новизны пальто, взял шляпу и поцеловал на прощанье Элизу. Когда я садился в коляску, она распахнула заиндевелое окно; ее распущенные волосы развевались на пронзительном ветру.

Я высадился у отеля «Кайзерхоф»[12], осведомился у портье, в каком номере остановился господин Аидзава, и стал подниматься по мраморной лестнице на нужный мне этаж. Давненько не бывал я в подобных местах! В просторном холле с колоннами, обставленном бархатными диванами и зеркалами, я снял пальто и направился по коридору к номеру Аидзавы. У дверей немного помедлил: как-то мы встретимся? В свое время, когда мы учились в университете, он находил, что у меня хорошие манеры.

И вот мы стоим друг против друга. Со времени нашей последней встречи он слегка погрузнел, посолиднел. Но выглядел, как всегда, бодрым и дружелюбным. Впрочем, входить в детали оказалось некогда: нас ждал министр.

Министр поручил мне срочно перевести с немецкого несколько документов. Я взял их и откланялся. Последовав за мной, Аидзава предложил вместе позавтракать.

Во время завтрака спрашивал главным образом он, а я отвечал. Его карьера складывалась, в общем, благополучно, это у меня то и дело происходили сбои. С полной откровенностью я поведал ему о всех перипетиях своей жизни. Слушая меня, он порой выказывал удивление, но осуждать не осуждал. Ханжество наших сограждан его даже возмутило. Но, когда я закончил свой рассказ, он сделался серьезным и после некоторой паузы стал меня корить за прирожденное безволие; мол, образованный, талантливый человек погряз по уши в истории с девчонкой, обрек себя на бесцельное времяпрепровождение.

Между тем графу Амакате на данном этапе требовалось мое знание немецкого языка, и ничего больше. Причина моего увольнения была ему известна, поэтому Аидзава даже не пытался просить за меня. Если граф подумает, что его пытаются ввести в заблуждение, ни к чему хорошему это не приведет, полагал Аидзава, будет лучше, если он увидит меня в деле и я сам смогу завоевать доверие, продемонстрировав свои способности. Что же касается женщины, то даже если между нами существует искренняя привязанность и наши чувства серьезны, все равно – это не тот случай, когда ставится на карту вся жизнь. Обычное житейское дело, мне следует набраться решимости и положить всему конец. Такую он начертал мне программу действий.

А я слушал его, и у меня было такое ощущение, словно я, доверившись волнам, дрейфую в океане, пытаясь разглядеть далекие горы на горизонте. Но горы эти окутаны густым туманом, и достигнуть их нет никакой надежды. А если достигнешь, то найдешь ли там то, к чему стремишься?

При всей нашей бедности жизнь с Элизой казалась мне прекрасной, отказаться от ее любви я не мог. По слабости своей натуры я предпочитал вообще не принимать никаких решений. Между тем в какой-то момент, внимая советам друга, я пообещал ему покончить с прошлым. Вообще-то говоря, под угрозой серьезных утрат я могу еще оказать сопротивление врагу, но отказать в чем-либо другу неспособен.

В ресторане с тщательно утепленными двойными рамами и с пылающим камином было тепло и уютно, но стоило мне оказаться на улице, как колючий ветер ударил в лицо, а сквозь мое тонкое пальтишко холод, казалось, проник до самого сердца.

С переводом документов я управился за один вечер. После этого я зачастил в «Кайзерхоф». Поначалу граф говорил со мной исключительно о делах, но потом однажды речь зашла о некоторых событиях на родине, и он поинтересовался моим мнением по этому поводу. В другой раз он, между прочим, упомянул о казусах, какие порой случаются в чужой стране, и громко при этом смеялся.

Спустя примерно месяц граф обратился ко мне с неожиданным предложением:

– Завтра я отправляюсь в Россию. Не хотите ли составить мне компанию?

В последнее время Аидзава был занят, и мы не виделись несколько дней. Поэтому предложение застигло меня, что называется, врасплох. И тут, как всегда, сработала моя постыдная слабость: «Разве можно отказаться?» Стоит человеку, к которому я отношусь с уважением, обратиться ко мне с какой-нибудь просьбой, и я тотчас же соглашусь. Не задумываясь о последствиях. Более того, я буду пытаться найти доводы в пользу своего опрометчивого решения и, невзирая ни на какие трудности, непременно выполню данное обещание.

В тот день я получил деньги – и за перевод, и на поездку. Часть этих денег я отдал Элизе, чтобы ей было на что жить до моего возвращения из России. Утром она побывала у врача, и он подтвердил ее беременность, хотя сама она из-за привычного малокровия не вполне этому верила. И в довершение всего пришло уведомление из театра: ввиду длительного отсутствия Элизу уволили. Болела она всего-то какой-нибудь месяц, так что для столь сурового решения, вероятно, усмотрели иную причину.

Мой отъезд особенной тревоги у Элизы не вызвал, в искренности моих чувств она абсолютно не сомневалась.

Предстояло не столь уж далекое путешествие по железной дороге, поэтому особых сборов не требовалось. Я уложил в чемоданчик взятую напрокат черную пару, словари и свежий номер «Альманаха Гота»[13]. Принимая во внимание положение Элизы, я опасался, что мой отъезд может отразиться на ее здоровье, и позаботился о том, чтобы заблаговременно отправить ее с матерью погостить к знакомым. Сам же запер квартиру и оставил ключ у сапожника в нашем подъезде.

Что рассказать о поездке в Россию? В роли переводчика я как бы оторвался вдруг от грешной земли и вознесся к облакам. В свите министра я прибыл в Петербург и окунулся в водоворот событий. Ослепительное убранство дворца являло собой парижскую роскошь, перенесенную в царство льдов и снегов. Отсвет бесчисленных свечей играл на эполетах и орденских звездах. Придворные дамы, расположившись возле затейливых каминов, обмахивались веерами, словно мороза не было и в помине. В свите министра я оказался наиболее сведущим во французском языке, поэтому мне пришлось основательно крутиться, чтобы обеспечить взаимное понимание хозяев и гостей.

Элизу я не забывал. Да если бы и захотел забыть, все равно не мог бы – письма от нее приходили каждый день! Она писала, как в день моего отъезда до поздней ночи сидела у знакомых, лишь бы избавиться от одиночества и тоски, а когда вернулась домой, в изнеможении повалилась в постель и сразу заснула. Пробудившись утром, она подумала, что страхи преследовали ее во сне, но стоило подняться на ноги – и на нее навалилась такая тоска, такое отчаяние, что не хотелось жить. Таково было в общих чертах ее первое письмо. И все последующие письма звучали как сигналы бедствия, все они начинались с одного и того же – «Ах!».

«Ах, лишь теперь я почувствовала всю глубину моей привязанности к тебе! Ты говорил, что на родине у тебя близкой родни не осталось, почему бы в таком случае не поселиться навсегда у нас, со временем можно будет все устроить получше. Я постаралась бы окружить тебя такой любовью и заботой, чтобы ты чувствовал себя здесь, как дома. Если же тебе все-таки придется возвращаться на родину, я вместе с матерью поеду за тобой. Только где взять деньги на дорогу? Раньше я думала остаться здесь и ждать, пока ты преуспеешь в служебных делах. Но нынешняя разлука всего на двадцать дней показала, что жизнь без тебя для меня невыносима.

Мое положение уже заметно для окружающих, и оставаться одной мне теперь никак нельзя. С матушкой мы часто ссоримся, но, столкнувшись с моей укрепившейся твердостью, она отступает. Когда мы поедем с тобой на Восток, она намерена перебраться к дальним родственникам в деревню под Штеттин. В последнем письме ты пишешь, что занят важными поручениями министра, не поможет ли это нам собрать денег на дорогу? Жду не дождусь твоего возвращения в Берлин».

Это письмо заставило меня впервые серьезно задуматься о сложившемся положении. Мое прежнее легкомыслие не заслуживает ни малейшего снисхождения.

И я твердо решил: отныне все свои проблемы буду решать сам, не допуская вмешательства посторонних. Когда речь шла о вопросах второстепенных, принятие самостоятельного решения не составляло труда. Что же касается моих взаимоотношений с Элизой, то вся моя решимость куда-то исчезала.

Между тем министр стал проявлять ко мне все больше и больше внимания. Я же по своей недальновидности дальше сиюминутных дел не заглядывал. Как каждый конкретный момент скажется на моем будущем, ведомо одному богу, мне же остается лишь подчиниться его воле. Может быть, охладели мои чувства к Элизе?

Когда я был впервые представлен министру, мне подумалось, что завоевать его доверие трудно. Со временем, однако, я, кажется, этого достиг. Несколько раз Аидзава обронил фразу, звучавшую примерно так: «По возвращении в Японию мы будем работать вместе». Было ли это намеком на планы, которые строил министр, я не знал. Связанный служебной этикой, Аидзава при всей нашей дружбе не мог сказать мне об этом прямо. Размышляя на этот счет, я задавался вопросом: сказал ли Аидзава министру о моем опрометчивом обещании порвать с Элизой?

Вначале, когда я только приехал в Германию, мне мерещилось какое-то пробуждение собственной личности. Во всяком случае, тогда я дал себе клятву никогда не оказаться игрушкой в чужих руках. Но, видно, это была лишь самонадеянность птички, которой позволили похлопать крылышками, в то время как ноги оставались связанными. И мне не виделось надежды избавиться от этих пут. Прежде я был марионеткой в руках начальника департамента, а теперь – в руках министра.

Наша миссия вернулась в Берлин накануне Нового года.

Распрощавшись на вокзале со спутниками, я сел в коляску и поехал домой. В новогоднюю ночь берлинцы обычно не спят, сон добирают следующим утром. На улицах царила тишина, стоял сильный мороз, ослепительно сверкал утрамбованный снег. Свернув на Клостерштрассе, коляска остановилась у подъезда. Я слышал, как отворилось окно, но из экипажа его не было видно. Извозчик взял мой саквояж и пошел к подъезду. В этот момент навстречу выбежала Элиза. Она радостно вскрикнула и на глазах изумленного кучера бросилась мне на шею. Тот что-то пробормотал себе в бороду, но я не расслышал.

– Ах, наконец-то! Я умерла бы, если бы ты не вернулся!

До этой минуты я все еще колебался. Временами Япония, жажда успеха брали верх над любовью. Но сейчас в ее объятиях я отбросил прочь все сомнения. Положив голову мне на плечо, она плакала счастливыми слезами.

– На какой этаж? – спросил кучер, поднимаясь по лестнице.

У дверей нас встретила ее мать, я вручил ей серебряные монетки, чтобы расплатиться с кучером. Элиза за руку привела меня в комнату. Мне бросилась в глаза груда белой материи на столе. С улыбкой указывая на нее, Элиза сказала:

– Смотри, как мы готовимся!..

Когда она взяла в руки кусок ткани, я понял, что это пеленки.

– Ах, ты не представляешь, как я счастлива! У нашего ребеночка будут твои черные глазки. Я мечтаю, чтобы у него были глаза, как у тебя. Давай назовем его твоим именем! Конечно, тебе это может показаться смешным, но я не могу дождаться счастливого момента, когда мы вместе пойдем в церковь. – Она подняла на меня глаза, полные слез.

Несколько дней я не навещал графа, полагая, что он отдыхает с дороги. Я находился безвыходно дома, пока однажды мне не принесли от него записку с приглашением. Я был встречен весьма радушно и удостоился благодарности за работу, проделанную в России. Потом он вдруг спросил, не желаю ли я вместе с ним вернуться в Японию. Похвалил мою образованность, сказал, что знание языков ему представляется чрезвычайно ценным. Зная, что я уже давно нахожусь в Германии, он-де опасался, что у меня здесь могут быть определенные обязательства, но с удовлетворением узнал от Аидзавы, что подобного препятствия не существует.

Я был не в силах идти наперекор сложившимся у него планам. Меня бросило в дрожь, но опровергнуть сказанное Аидзавой я не посмел. Упустить подобный шанс для меня означало навсегда лишиться родины, равно как и последней возможности вернуть себе доброе имя. Я представил себе на минуту, что умру здесь, затерявшись в людском водовороте огромной западной столицы. От такой перспективы у меня защемило сердце и улетучились всякие соображения морального свойства. Я произнес «согласен».

Конечно, это было непорядочно с моей стороны. Что я скажу, вернувшись домой, Элизе? Я вышел из отеля в крайнем душевном смятении. Поглощенный своими думами, я брел, как во сне, не разбирая дороги, чудом не угодив под колеса экипажа – извозчик успел вовремя крикнуть. Я не помню, как очутился в Тиргартене, как, ощутив невероятную слабость и головную боль, взмокший от пота, опустился на скамейку и уснул. Я проснулся от жуткого холода. Было совсем темно, на пальто и шляпе лежал слой снега толщиной в вершок.

Часы показывали двенадцатый час. Колею конки на улице Карлштрассе в районе Моабит замело снегом. Тускло светили газовые фонари у Бранденбургских ворот. Я попытался встать, однако ноги не слушались. Пришлось основательно растереть их руками.

Не помню, как я добрался до Клостерштрассе; видимо, уже миновала полночь. На Унтер-ден-Линден, наверное, еще были открыты кафе и рестораны, но я ничего не замечал. Сознание содеянного предательства затмило от меня весь мир.

Элиза, похоже, еще не спала. Яркая лампочка на четвертом этаже под крышей сияла на фоне ночного неба, как звезда. Хлопья снега кружились на ветру, напоминая игрушечных белых цапель. Я чуть ли не ползком поднялся по лестнице – ноги ломило в суставах, – прошел через кухню и распахнул дверь в комнату. Элиза была занята шитьем детских вещей. При моем появлении она вскрикнула:

– Что случилось? На тебе нет лица!

И в самом деле, было от чего прийти в ужас! По дороге домой я без конца спотыкался и падал, так что одежда моя была насквозь пропитана грязью. Шляпу я потерял, и волосы у меня на голове стояли дыбом.

Помню, я пытался что-то объяснить Элизе. Я с трудом держался на ногах, в какой-то момент попытался ухватиться за стол, но не сумел и повалился на пол.

Несколько недель мне пришлось провести в постели. Я метался в бреду, и Элиза находилась при мне неотлучно.

В один из дней, когда я начал уже выздоравливать, явился Аидзава и собственными глазами увидел то, что я от него старательно скрывал. Однако министру он сообщил лишь о моей болезни.

Когда я впервые осознанно взглянул на Элизу, меня поразила происшедшая в ней перемена. За время моей болезни она страшно осунулась, глаза были красные от долгой бессонницы, в лице – ни кровинки. В деньгах на повседневные расходы она не нуждалась благодаря Аидзаве, но принимать его помощь ей было мучительно.

Как он рассказал мне позднее, он поставил ее в известность о моем решении и о том, что в тот роковой вечер я принял предложение министра. Когда он сказал ей об этом, она сделалась мертвенно-бледной, вскочила со стула и с отчаянным криком: «Мой Тоётаро, как мог ты меня предать!» – упала без чувств. Аидзаве пришлось позвать ее матушку, вместе они уложили Элизу на кровать. Через некоторое время она очнулась, но глаза ее, устремленные куда-то вдаль, уже никого не узнавали. Она лишь выкрикивала мое имя и всевозможные проклятия, рвала на себе волосы, кусала одеяло. Временами словно бы приходила в себя и начинала что-то искать. Она ничего не принимала из рук матери. Лишь любовно разглядывала пеленки и плакала, прижимая их к лицу.

Буйное состояние Элизы постепенно прошло, но одновременно исчезли и редкие проблески сознания, по разуму она сравнялась с грудным младенцем. Осмотревший ее доктор не оставил никакой надежды на выздоровление, болезнь он назвал паранойей, спровоцированной внезапным потрясением. Доктор рекомендовал определить ее в психиатрическую больницу Дальдорфа, но она отчаянно противилась этому и находила умиротворение, лишь нежно разглаживая руками и прижимая к груди пеленки. Пока я болел, она от меня не отходила, но действия ее, кажется, были не вполне осознанными. Временами она вдруг спохватывалась и начинала бормотать: «Лекарство, лекарство…»

Вскоре я окончательно оправился от болезни. Я неутешно рыдал, обнимая женщину, от которой отлетела душа. Перед тем как вместе с министром уехать в Японию, я, по совету Аидзавы, оставил ее матери некоторую сумму на повседневные расходы и отдельно на ребенка, которому предстояло родиться у несчастной безумной.

Да, Аидзава Кэнкити – редкостный друг, но я и по сию пору испытываю к нему неприязнь.

1890

Рассказы

Ханако[14]

Просторная студия Огюста Родена в «Отеле Бирон»[15] залита утренним солнцем. Построенный в свое время неким богачом, «Отель Бирон» являл собою роскошное здание. Но позже оно было приспособлено под женский монастырь ордена Сакре-Кёр, где жили девочки из Фобур Сен-Жермен, которых монашки «Святого сердца» обучали пению псалмов. Можно себе представить этих певиц, разевавших розовые рты на манер птенцов, с вожделением ждущих принесенных родителями лакомств.

Ныне здесь звонких голосов не слышно. Здесь царит иная, тихая жизнь. Да, тихая, но вместе с тем исполненная напряженного, страстного и даже яростного творчества.

На бесчисленных подиумах громоздится множество гипсовых заготовок, а также мраморные глыбы. Одновременно в работе находится несколько вещей. Роден занимается то одной, то другой – в зависимости от настроения. Одна скульптура оставлена неоконченной, зато другая быстро обретает зримые формы и как бы сама собой оживает под руками мастера. Его способность концентрировать волю необычайна. У него не бывает разминок, он с ходу включается в творческий процесс, словно бы и не прерывался ни на минуту.

Роден окидывает любовным взглядом творения своих рук. Широкое лицо, нос с горбинкой, густая окладистая белая борода.

Слышится осторожный стук в дверь.

– Entrez![16] – его сочный, отнюдь не старческий голос эхом отзывается в просторном помещении.

На пороге – щуплый, еврейского типа мужчина лет тридцати с густой темной шевелюрой. Он сообщает, что, как и обещал, привел мадемуазель Ханако.

Роден выслушивает это сообщение довольно равнодушно.

Когда-то обосновавшийся в Париже правитель Камбоджи представил ему танцовщицу, которая вызвала в нем профессиональный интерес. Изящные движения ее рук и ног производили колдовское впечатление. Тогда он набросал наскоро рисунок, который у него хранится до сих пор. Любой расе присущи свои эталоны красоты. По убеждению Родена, красота эта проявляется в той степени, в какой она доступна пониманию ее созерцателя. Теперь вот до него дошел слух, что в варьете выступает японка по имени Ханако, и он изъявил желание видеть ее у себя в студии.

И вот сейчас явился как раз ее антрепренер, или импресарио.

– Пожалуйста, пригласите ее сюда, – сказал Роден своему визитеру. Садиться он обычно не предлагал, – и не только потому, что дорожил своим временем.

– С ней переводчик, – вкрадчиво сказал гость.

– Кто такой? Француз?

– Нет, японец. Студент, работает в Институте Пастера. Услышав, что Ханако приглашена к вам в студию, он охотно взял на себя роль переводчика.

– Ладно, пусть тоже войдет.

Антрепренер вышел.

Вскоре перед Роденом предстали японец и японка, оба на редкость миниатюрные. Они едва достигали ушей стоявшего рядом отнюдь не высокого антрепренера.

Когда Роден на чем-то сосредоточивался, у него на лбу залегала глубокая складка. Именно так было и сейчас. Он разглядывал Ханако.

Студент поклонился, пожал протянутую Роденом шершавую натруженную руку. Ту самую руку, которая ваяла «Данаиду», «Поцелуй», «Мыслителя». Затем протянул Родену свою визитную карточку, на которой значилось: «Кубота, кандидат медицины».

Роден взглянул мельком и спросил:

– Работаете в Институте Пастера?

– Да.

– И давно?

– Уже три месяца.

– Avez vous bien travaillé?[17]

Студент поразился. Он и раньше слышал, что Роден любит задавать этот вопрос. Но сейчас эти простые слова были обращены лично к нему.

– Oui, beaucoup, Monsieur![18] – При этом у Куботы было такое чувство, будто он приносил клятву богу неустанно трудиться до конца дней.

Кубота представил Родену Ханако. Роден одним взглядом охватил всю ее крохотную сжавшуюся фигурку – от небрежно уложенной прически «симада»[19] до кончиков ног, обутых в сандалии «тиёда» и белые таби[20]. Пожал ее маленькую крепкую руку.

Кубота испытывал при этом смущение и даже стыд. Если уж Родену понадобилась японка, можно было бы найти женщину попривлекательней. В какой-то степени Кубота был прав. При всем желании красавицей Ханако не назовешь. Она выступала в различных городах Европы и слыла известной японской актрисой. В Японии же никто о ней и не слыхал, равно как и Кубота. Да, красавицей она не была, ее скорее можно было уподобить невзрачной кухарке. Впрочем, ухоженные руки и ноги свидетельствовали о том, что черной работы она не касалась. Тогда, может быть, ей подошла бы служба горничной. Тоже вряд ли. Пожалуй, больше всего она похожа на «няньку».

Роден же, казалось, был, как ни странно, вполне удовлетворен. В Ханако угадывались крепкое здоровье и чуждость сибаритским наклонностям. Под тонкой кожей лица, шеи, рук четко проступали эластичные, тренированные мышцы. И никакого, даже тончайшего, слоя жира. Именно это и нравилось Родену. Он протянул Ханако руку, и она пожала ее с приветливой улыбкой – видно, уже поднаторела в европейских манерах.

Роден пригласил их сесть, антрепренера же попросил подождать в приемной. Угостил Куботу сигарой и поинтересовался у Ханако, из каких она мест – из горных или с морского побережья?

Гастролируя по разным городам, Ханако приходилось часто давать интервью, и в конечном итоге у нее сложился стереотипный рассказ о себе. Как у Золя в «Лурде», девушка, чудом исцелившая себе ногу, привычно рассказывает об этом пассажирам битком набитого поезда. От многократного повторения рассказ обрел вполне законченную и убедительную форму. К счастью, в данном случае конкретный вопрос предполагал конкретный ответ.

– Горы от нас далеко, а море рядом.

Ответ понравился Родену.

– На лодке приходилось плавать?

– Приходилось.

– И веслами гребли?

– Я была тогда еще маленькая, так что на веслах сидел отец.

Видимо, Роден живо представил себе эту картину. Он помолчал. Он вообще был немногословен. Потом без всякой видимой связи обратился к Куботе:

– Мадемуазель, по-видимому, известна моя профессия? Могла бы она снять с себя кимоно?

Кубота задумался. Вообще-то, его соотечественницы обнажаться перед чужими людьми не привыкли. Но Роден… это ведь совсем особенный случай. Как отнесется к этому Ханако?

– Я попробую ей объяснить.

– Пожалуйста.

И Кубота сказал следующее:

– Мастер – непревзойденный в мире скульптор. Вероятно, ты знаешь, он ваяет человеческое тело. Так вот, ему нужно взглянуть на тебя без одежды. Как видишь, мастер в почтенном возрасте, ему уже под семьдесят; человек он весьма серьезный. – Кубота смотрел на нее, стараясь угадать, какая последует реакция – сконфузится она, возмутится или начнет ломаться. Но она ответила просто:

– Я согласна.

– Она согласна, – перевел Кубота.

Роден был явно обрадован и сразу принялся готовить бумагу и пастель.

– Вы останетесь здесь? – спросил он Куботу.

– С подобной необходимостью я иногда сталкиваюсь по роду профессии, но мадемуазель, наверное, будет стесняться.

– В таком случае пройдите в библиотеку, минут за пятнадцать-двадцать я управлюсь. А вы пока выкурите сигару.

Кубота объяснил Ханако, что позировать ей придется не более двадцати минут, зажег сигару и вышел в соседнюю комнату.

Библиотека представляла собой небольшую комнату с двумя дверями и окном. Вплотную к окну был придвинут простой стол, стены уставлены стеллажами с книгами. Кубота поинтересовался библиотекой мастера и заключил, что она сложилась из книг, случайно попадавших в руки Родена, начиная с той далекой поры, когда он бедным подростком бродил по улицам Брюсселя. Некоторые из книг имели весьма потрепанный вид, наверно, были дороги ему как память.

Кубота подошел к столу стряхнуть пепел с сигары. Среди лежавших на столе книг Кубота обратил внимание на изящную книжицу с золотым обрезом, которую он поначалу принял за Библию; при ближайшем рассмотрении это оказалось карманное издание «Божественной комедии». А рядом с ней – томик из полного собрания сочинений Бодлера. Кубота раскрыл книгу и на первой странице увидел заглавие «Метафизика игрушки». «Это еще что такое?» – подумал он и стал читать. Оказалось, в детстве Бодлера водили в гости к какой-то девочке. У той было много игрушек, и он вспоминает, как ему было интересно в них играть. Как бы ребенок ни любил игрушку, у него обычно возникает желание ее сломать, потому что хочется узнать, что у нее внутри. Особенно если игрушка заводная; тогда тем более интересно – что приводит ее в движение. Таким образом, ребенок от физики переходит к метафизике.

Кубота так увлекся, что прочел от начала до конца весь этот небольшой трактат.

Тем временем Роден успел сделать набросок и пришел за Куботой.

– Ну как, вы, наверное, тут скучаете?

– Нет, я читал Бодлера, – ответил Кубота.

Ханако была уже одета, на столе лежали два эскиза.

– И что же вы прочитали из Бодлера? – продолжал Роден.

– «Метафизику игрушки».

– Да, вот так же и человеческое тело, оно интересно не внешней своей оболочкой, а душой, которая в ней заключена. Самое ценное в человеке – пламя души, которое прорывается наружу сквозь телесную оболочку.

Кубота робко взглянул на эскизы, а Роден заметил:

– Это очень приблизительный набросок, так что здесь что-нибудь понять трудно. – И добавил: – У мадемуазель поистине прекрасное тело, полное отсутствие жировой прослойки, четко выражена каждая мышца. Как у фокстерьера. Кроме того, она идеально сложена. И к тому же очень вынослива – может долго стоять на одной ноге, вытянув другую под прямым углом. Как дерево, пустившее в землю глубокие корни. Совершенно удивительный тип телосложения, в корне отличающийся от средиземноморского или североевропейского типа телосложения. Для первого характерны широкие бедра и плечи, для второго – широкие бедра и узкие плечи. Красота Ханако – это красота силы.

1910

В процессе реконструкции[21]

До театра Кабуки советник Ватанабэ доехал на трамвае. Недавно прошел дождь, и местами еще стояли лужи. Старательно их обходя, он направился в сторону Департамента связи, смутно припоминая, что ресторан должен быть где-то совсем рядом, за углом.

Улица была совершенно пуста. На всем пути от трамвайной остановки до ресторана ему повстречалась лишь компания оживленно беседовавших мужчин в европейских костюмах – судя по всему, они возвращались со службы, – да яркая девица, по-видимому, служанка из ближайшего кафе, посланная куда-то с поручением. Проехала мимо коляска рикши с задернутыми шторками.

Еще издали видна вывеска «Европа-палас». Вдоль улицы, ограниченной с противоположной стороны каналом, тянется дощатая изгородь, а за ней – здание, обращенное фасадом в тихий переулок. Два косых лестничных марша по фасаду образуют нечто вроде усеченного треугольника, на месте усечения – две двери. Ватанабэ поднимается наверх и останавливается перед дверьми, не зная, в которую войти. Потом замечает слева табличку «вход» и, аккуратно вытерев ноги, переступает порог ресторана.

Перед ним простирается широкий коридор с ковриком у входа. Ватанабэ еще раз вытирает ноги, смущенный тем, что вынужден идти во внутренние помещения в уличной обуви[22]. Не видно ни одной живой души, лишь откуда-то из глубины здания доносится стук молотков. Вспомнив дощатую изгородь, Ватанабэ сообразил: идет реконструкция. Так никого и не дождавшись, он прошел в конец коридора и снова остановился в раздумье.

Спустя некоторое время появился меланхоличный официант.

– Вчера я сделал заказ по телефону.

– Вы имеете в виду ужин на две персоны? – уточнил официант. – Пожалуйте на второй этаж, – и жестом указал дорогу.

Официант шел сзади[23], поэтому, чтобы понять, куда следует идти, Ватанабэ вынужден был то и дело оборачиваться. Здесь, на втором этаже, стук молотков стал еще громче.

– Веселая музыка, – заметил Ватанабэ.

– Не извольте беспокоиться. В пять часов рабочие уйдут, и будет совсем тихо. Сюда, пожалуйста. – Он забежал вперед и распахнул двери залы, обращенной на восток. Для ужина вдвоем обстановка была слишком громоздкой: три стола, у каждого по четыре-пять стульев; возле окна – диван и декоративное карликовое растение[24].

Не успел Ватанабэ осмотреться, как официант распахнул следующую дверь:

– Сервировано будет здесь.

Эта комната выглядела поуютней: в центре – стол, на нем корзина с азалиями и два куверта – один против другого. Обстановка этой комнаты больше соответствовала случаю, и Ватанабэ успокоился. Официант, извинившись, удалился, а вскоре стих и стук молотков. Часы показывали пять, до назначенной встречи оставалось тридцать минут.

Взяв из коробки сигару, Ватанабэ обрезал кончик и закурил. Предстоящая встреча не особенно его волновала, словно бы ему было безразлично, кто будет сидеть по ту сторону цветочной корзины. Он и сам удивлялся своему спокойствию.

С сигарой во рту он опустился на диван и посмотрел за окно. На земле у забора громоздились штабеля строительных материалов. Похоже, зала помещается в торцовой части здания, потому что видна стоячая вода канала и на противоположном его берегу – особнячки, похожие на дома свиданий.

Улица по-прежнему пустынна, только где-то в самом конце ее маячит одна-единственная фигура женщины с ребенком за спиной. Со второго этажа отчетливо видно массивное здание из красного кирпича – это Военно-морская библиотека.

Сидя на диване, Ватанабэ изучал внутреннее убранство залы. Стены украшали картины, ни в малейшей степени не согласующиеся между собой по стилю. Цветущая слива с соловьями, и Урасима-таро[25], и какая-то одинокая хищная птица. Продолговатые и узкие декоративные свитки выглядели под высокими потолками несоразмерными, словно их развернули только наполовину. Над дверью красовалась матерчатая полоска с письменами «века богов»[26]. «Да, современная Япония – не эталон вкуса!» – решил Ватанабэ и продолжал курить, стараясь ни о чем больше не думать.

Но вот в коридоре послышались голоса. Дверь отворилась, и перед ним предстала та, ради которой он сюда явился. Большая соломенная шляпа а-ля Мария-Антуанетта, украшенная огромным пером; серое пальто нараспашку, под ним – серая же юбка и тончайшей работы батистовая блуза. В руке – изящный, как игрушка, летний зонтик.

Ватанабэ расплылся в приветливой улыбке, положил сигару и стремительно встал. Дама кивнула сопровождавшему ее официанту и лишь затем подняла глаза на Ватанабэ. Огромные карие глаза, от которых он когда-то не мог оторваться. В те дни под ними еще не лежали густые лиловые тени.

– Кажется, я опоздала, – сказала она по-немецки нарочито небрежным тоном. Зонтик перекочевал в левую руку, правая же, в перчатке, была протянута ему. «Сковывает присутствие официанта», – подумал Ватанабэ, вежливо пожимая пальцы дамы.

– Доложите, когда ужин будет готов, – распорядился он, и официант тотчас же удалился.

Зонтик был брошен на диван, туда же со вздохом облегчения опустилась дама. Она неотрывно смотрела ему в лицо. Ватанабэ придвинулся ближе.

– Как тихо, – наконец проговорила она.

– Когда я пришел, здесь стоял немыслимый грохот, идет реконструкция.

– Ах, вот оно что! Видно, поэтому так неуютно. Впрочем, мне теперь везде неуютно.

– Когда и какие дела привели тебя сюда?

– Я приехала позавчера, а вчера мы виделись с тобой.

– Так какие же тебя привели дела?

– С конца прошлого года я находилась во Владивостоке.

– Выступала в ресторанах?

– Да.

– Одна или с труппой?

– Ни то, ни другое. Мы вдвоем, ты его знаешь. – Немного помедлив, она добавила: – Со мною Косинский.

– Тот поляк? Ты что же, стала пани Косинской?

– Нет, просто я пою, Косинский аккомпанирует.

– И только?

– Видишь ли, когда путешествуют вдвоем, отрицать было бы…

– Понятно. Значит, он тоже в Токио?

– Да. Мы остановились в «Атагояме».

– Как же он отпускает тебя одну?

– Концерты даю я, он только аккомпанирует. – Она сказала begleiten, что можно было истолковать двояко: аккомпанирует, сопровождает. – Я не утаила от него нашу встречу на Гиндзе, он тоже выразил готовность повидаться.

– Избавь, пожалуйста.

– Не беспокойся. Денег у нас пока много.

– Сейчас много, потом потратите – и станет мало. Что тогда?

– Поедем в Америку. Еще во Владивостоке нас предупреждали, что на Японию не следует рассчитывать.

– Правильно вас предупреждали. После России надо ехать в Америку. Япония пока не доросла, она – в процессе реконструкции.

– Что я слышу? И это говорит японец, да еще сановная особа! Вот расскажу в Америке! Ты ведь правда важный чиновник?

– Чиновник.

– И, наверное, из респектабельных?

– До противного. Настоящий филистер. Сегодняшний вечер, конечно, не в счет.

– Слава богу.

Дама сняла давно расстегнутые перчатки, протянула заледеневшие руки. Он торжественно пожал их. Она не сводила с него глаз. От залегавших под ними теней они казались еще больше.

– Можно я тебя поцелую? – спросила она.

Ватанабэ поморщился:

– Мы же в Японии.

Как раз в эту минуту дверь отворилась и вошел официант:

– Кушать подано.

– Мы в Японии, – повторил Ватанабэ, встал и пригласил даму в соседнюю комнату.

Вспыхнул электрический свет. Дама осмотрелась, села к столу.

– Ghambre separe![27] – сказала она с улыбкой. Ватанабэ почувствовал какую-то неловкость; возможно, мешала корзина с цветами. Выдержав паузу, он сухо заметил:

– Это получилось совершенно случайно.

Налили шерри. Подали дыню. Вокруг пары гостей суетились три официанта.

– Смотри, сколько их тут, – заметил Ватанабэ.

– И никакого толку. В «Атагояме» то же самое.

– В «Атагояме» неважно?

– Да нет, ничего. Правда вкусная дыня?

– Поедете в Америку, там по утрам вам будут приносить гору всякой еды. – Они ужинали и перебрасывались ничего не значащими фразами.

Подали шампанское.

– Есть ли в тебе хотя бы капля ревности? – неожиданно спросила она.

В продолжение всей этой беседы ни о чем она вспоминала, как, бывало, сидели они после спектакля в кабачке «Голубые ступеньки», как ссорились и мирились. Хотела будто бы в шутку спросить, а помнит ли он то время, но вопрос прозвучал серьезно и с явной болью.

Ватанабэ поднял бокал шампанского и твердо произнес:

– Kosinski soll leben![28]

Дама молча подняла свой бокал, лицо ее застыло в улыбке, рука немилосердно дрожала.

Было всего половина девятого, когда коляска рикши пересекла залитую огнями Гиндзу и повернула в сторону Сибы. Лицо ехавшей в ней дамы скрывала густая вуаль.

1910

Семейство Абэ

В соответствии с правилами заложничества[29] Хосокава Тадатоси[30] – военачальник третьего ранга сёгунской гвардии, состоявший в должности правителя провинции Эттю, – весной восемнадцатого года Канъэй[31] собирался в Эдо. Ему предстояло, не дождавшись цветов, расцветавших в его владениях раньше, нежели в других местах, отправиться на север в сопровождении свиты и вооруженного отряда, как полагается даймё с доходом в пятьсот сорок коку[32].

Нежданно-негаданно Тадатоси занемог, да так, что придворный лекарь со всеми его снадобьями оказался бессилен, а болезнь с каждым днем набирала силу. Послали нарочного в Эдо просить об отсрочке. В ту пору сёгуном был Иэмицу[33], третий из дома Токугава, правитель блистательный и милостивый. Помня о заслугах Тадатоси в усмирении мятежников во главе с Амакуса Сиро Токисадой[34] во время восстания в Симабаре, сёгун проявил великодушие – двадцатого числа третьего месяца он приказал своим приближенным Мацудайре Идзуноками, Абэ Бунгоноками, Абэ Цусиманоками выразить сочувствие больному и послать к нему лекаря-иглоукалывателя из старой столицы[35].

Далее, двадцать второго числа, с нарочным – самураем по имени Сога Матадзаэмон – ему было отправлено письмо за подписью трех высокопоставленных чиновников «Бакуфу»[36].

Внимание сёгуна к Тадатоси расценивалось как знак наивысшего благоволения. Сёгун и прежде одаривал его милостями: три года назад, весною пятнадцатого года Канъэй, после усмирения восстания в Симабаре, когда вновь воцарилось спокойствие, сёгун пожаловал ему угодья в эдоских владениях и птиц для соколиной охоты. Так что теперешние знаки внимания были вполне естественны.

Однако, не дождавшись сёгунских милостей, Тадатоси скончался в своей усадьбе Ханабатакэ в провинции Кумамото. Случилось это семнадцатого числа третьего месяца в час Обезьяны[37], от роду ему было пятьдесят шесть лет.

Супруге его, дочери Огасавары Хёбудаю Хидэмасы, удочеренной самим сёгуном и им же выданной замуж, в том году исполнилось сорок пять. Звали ее Осэнноката. Старший сын Тадатоси – Рокумару – шесть лет назад отпраздновал совершеннолетие и по этому случаю получил от сёгуна право присоединить к своему имени иероглиф «Мицу»[38], так что одним из его имен стало Мицусада. Он получил высокий ранг и должность правителя провинции Хиго.

Следуя в Эдо, Мицусада уже добрался до Хамамацу, что в провинции Тотоми, и тут его настигло известие о кончине отца. Он вынужден был повернуть обратно. К этому времени Мицусада сменил свое имя на Мицухиса.

Второй сын Тадатоси – Цурутиё – сызмальства принял монашество в храме Тайсёдзи на горе Тацутая-ма. Он стал учеником настоятеля Тайэн-осё, прибывшего сюда из киотоского храма Мёсиндзи, и получил имя Согэн. Третий сын – Мацуноскэ – воспитывался в семействе Нагаока, исстари связанном с домом Хосокава. Четвертый – Кацутиё – был усыновлен Нандзё-тайдзэном[39], управляющим продовольственным ведомством.

Были у Тадатоси также две дочери. Старшая, Фудзихимэ, была просватана за Мацудайру Суоноками Тадахиро. Вторая, Такэхимэ, вышла замуж за Ариёси Таномо Хидэнагу.

Сам Тадатоси являлся третьим сыном Сансая. За ним шли еще трое: четвертый сын – Накацука Садаю Тацутака, пятый – Гебу Окитака, шестой – Нагаока Сикибу Ёриюки. Младшие его сестры – Тарахимэ, бывшая замужем за Инабой Кадзумити, и Манхимэ, выданная за советника императорского двора Карасумару Мицукату. Дочь этой Манхимэ, Нэнэхимэ, впоследствии стала женой Мицухисы.

Два старших брата Тадатоси носили фамилию Нагаока. Две старшие сестры его вышли замуж и жили теперь в семействах Дзэнно и Нагаока. Здравствовал еще и сам старик Сансай Сорю, ему исполнилось семьдесят девять лет. В момент смерти Тадатоси он, как и старший сын покойного Мицусады, направлялся в Эдо, другие родичи находились кто в Киото, кто в иных дальних провинциях. До них печальное известие дошло позднее. Особенно велика была скорбь тех, кто пребывал в самой усадьбе Кумамото. Двое – Мунусима Сёкити и Цуда Рокудзаэмон – отправились с печальным известием в Эдо.

Поминовение первой недели пришлось на двадцать четвертый день третьего месяца. Двадцать восьмого числа четвертого месяца состоялась церемония поднятия гроба, до той поры он стоял в одном из покоев усадьбы прямо на земле, по этому случаю дощатый настил пола разобрали.

По указанию из Эдо сожжение усопшего произвели в храме Соунъин деревни Касугамура уезда Акита, прах захоронили на горе за воротами Кораймон. Зимою следующего года возле усыпальницы воздвигли храм Гококудзан Мёгэдзи; из эдоского храма Токайдзи, что в районе Синагава, прибыл бонза Кэйсицу-осё, ученик знаменитого Такуана-осё[40]. Впоследствии, когда он по старости отошел от дел и поселился во флигеле Ринрюан при том же храме, его место унаследовал второй сын Тадатоси, в монашестве Согэн, принявший имя Тэнган-осё. Тадатоси получил посмертное имя Мёгэиндэн Тайун Сого Дайкодзи.

Сожжение в храме Сюунъин совершалось по воле самого Тадатоси. Как-то раз во время охоты он отдыхал и пил чай в этом храме. Потом ему вздумалось побрить бороду, и он сказал об этом настоятелю. Вызванный настоятелем прислужник принялся ловко орудовать бритвой, а Тадатоси тем временем поинтересовался: «Видать, немало покойников побрили вы этой самой бритвой?»

Настоятель смешался, не зная, что ответить. С тех самых пор Тадатоси питал расположение к храму Сюунъин и завещал именно там предать огню его тело.

Церемония сожжения была в самом разгаре, когда среди сопровождавших гроб самураев пробежал шепоток:

– Смотрите, соколы, соколы!

В небесной голубизне, просвечивавшей сквозь кроны храмовых криптомерий, показались два сокола. Они описали круг над колодцем, прикрытым, словно зонтиком, ветвями цветущей сакуры, и стремительно опустились в него. На глазах у изумленной публики две птицы, одна в хвост другой, камнем упали в колодец.

Толпа у ворот храма загомонила. Два человека отделились, подошли к колодцу и, облокотясь о каменную ограду, заглянули внутрь. Соколы к тому времени погрузились на дно, поверхность воды снова была невозмутимой, как прежде. В обрамлении водорослей она сверкала, подобно зеркалу. Эти двое были сокольничие. Погибшие же соколы Ариака и Акаси – любимцы Тадатоси.

– Значит, соколы тоже последовали за господином, – пронеслось над толпой.

Со дня смерти князя покончили с собой более десяти вассалов[41]. Позавчера совершили харакири восемь человек разом, один сделал харакири вчера. Во всем княжестве не было человека, который не помышлял бы о самоубийстве. Никто не задавался вопросом, как это пара соколов сумела ускользнуть от сокольничих и почему они влетели в колодец.

Соколы были любимцами князя, и всем было ясно: они приняли добровольную смерть. Оснований доискиваться иных причин не было.

Пятого числа пятого месяца истекли доложенные сорок девять дней траура[42].

Во всех храмах – Кисэйдо, Конрёдо, Тэндзюан, Сёсёин, Фудзиан – читались заупокойные сутры. Но кое-кто еще готовился совершить харакири на следующий день. Эти люди, равно как и их родственники, жены и дети, не принимали участия ни в торжественных встречах высокого гонца из Эдо и иглоукалывателя из Киото, ни в поминках. Их помыслы всецело сосредоточились на самоубийстве. Они забыли даже о собственных детях: не рвали листьев ириса, чтобы украсить, как полагается, карнизы крыш в Праздник мальчиков[43], все вывешивали традиционных карпов, жизнь для них остановилась.

Никто не отдавал распоряжений, когда и как совершать самоубийство, – все разумелось само собой. Близость к князю, даже самая тесная, еще не давала права каждому поступать по своей воле. Даже тот, кто при жизни сопровождал князя в поездках к сёгуну в столицу Эдо или делил с ним бивачный быт в дни сражений, нуждался в особом дозволении, чтобы сопутствовать своему господину на гору Сидэ и по реке Сандзу[44]. Смерть без дозволения приравнивалась к собачьей смерти.

Для воина главное – честь, собачья же смерть чести не приносит. Погибнуть на поле брани, сражаясь с врагом, почетно; но опередить других на смертном пути, не имея на то дозволения, – это в заслугу не ставится. Та же собачья смерть, что и самоубийство без дозволения. Лишь в случае особой близости к князю может предполагаться как бы молчаливое дозволение.

Возьмем учение Махаяны[45]. Оно возникло уже после того, как Будда погрузился в нирвану, то есть родилось без прямого одобрения Будды. Но тот, кому ведомо прошедшее, настоящее и будущее, должен был предвидеть и возможность подобного учения. Поэтому можно считать, что проповедь Махаяны возвещена самими златыми устами[46].

Как же получали дозволение на самоубийство? Наглядное представление об этом может дать история Найто Тёдзюро Мотодзуку. Тёдзюро прислуживал Тадатоси в его кабинете. Он пользовался особым расположением князя и во время его болезни неотлучно находился при нем.

Когда Тадатоси понял, что ему не суждено выздороветь, он призвал Тёдзюро:

– Приближается конец, повесь-ка у меня в изголовье изречение: «Двух не дано»[47], что начертано крупными иероглифами.

Семнадцатого числа третьего месяца состояние Тадатоси резко ухудшилось, и он повторил:

– Принеси же тот свиток.

Тёдзюро повиновался. Тадатоси посмотрел на свиток и в раздумье закрыл глаза. Через некоторое время он сказал:

– Ноги у меня отяжелели.

Тёдзюро осторожно отвернул подол ночного халата и стал растирать ему ноги, не спуская глаз с лица князя:

– У Тёдзюро есть почтительная просьба.

– В чем дело?

– Болезнь причиняет вам тяжкие страдания, но боги милостивы, лекарство поможет. Я всей душой молюсь за ваше скорейшее выздоровление. Однако пути судьбы неисповедимы, и, если все-таки случится худшее, позвольте Тёдзюро уйти вместе с вами. – Тёдзюро порывисто обхватил ноги Тадатоси и прижался к ним лбом. Его глаза были полны слез.

– С какой стати? – Тадатоси отвернулся от Тёдзюро.

– О, не извольте так говорить! – Тёдзюро вновь припал к ногам Тадатоси.

– С какой стати? – повторил Тадатоси, не поворачивая головы.

Кто-то из присутствующих сказал:

– Нескромно это в твои-то лета, постеснялся бы.

Тёдзюро в тот год минуло семнадцать. Горло у него перехватило от волнения, он только и вымолвил:

– Прошу вас! – И в третий раз прижался лбом к ногам господина.

– Какой настойчивый! – сказал Тадатоси. В голосе его слышалась строгость, но слова сопровождались кивком согласия.

– О! – вырвалось у Тёдзюро; не отпуская ног господина, он уткнулся лицом в его постель и замер.

Тёдзюро впал в то расслабленное состояние, какое бывает, когда самое страшное позади и человек уже достиг цели. Он ощутил полное успокоение, не чувствовал и не замечал ничего, даже собственных слез.

По молодости лет Тёдзюро не имел военных заслуг. Но Тадатоси благоволил к нему и держал при себе. Бывало, Тёдзюро под винными парами допускал оплошность, которая другому не простилась бы, но Тадатоси только смеялся и говорил:

– Это не Тёдзюро грешит, а саке.

И Тёдзюро горел желанием исправить оплошность, отплатить за доброе к себе отношение. С тех пор как здоровье Тадатоси ухудшилось, он твердо знал, что для него, обласканного милостями князя, нет иного пути, кроме самоубийства вслед.

Если бы кто-нибудь заглянул поглубже в его душу, то наряду с желанием умереть обнаружил бы и сознание того, что окружающие сочтут это его долгом. И внутренние побуждения, и людское мнение равным образом предписывали одно – умереть. В его положении поступить иначе – значило бы покрыть себя страшным позором. Малодушные мысли посещали Тёдзюро, но страха смерти в нем не было. Все его помыслы были сосредоточены на решимости во что бы то ни стало добиться разрешения князя на самоубийство.

Тёдзюро почувствовал вдруг, что ноги господина, которые он сжимал, как будто ожили, зашевелились. Только тогда он опомнился и с мыслью: «Болят, наверное», – снова принялся легонько их растирать. Теперь он подумал о старой матери и о жене. Как семья ушедшего вслед за господином, они получат от главного дома[48] вознаграждение. Он может умереть спокойно, зная, что семья обеспечена. От этих дум лицо Тёдзюро просветлело.

Утром семнадцатого дня четвертого месяца Тёдзюро привел в порядок свою одежду и вышел к матери. Во время этой прощальной встречи он впервые сообщил ей о своем намерении. Мать не выказала ни малейшего волнения. Она знала: сегодня ее сын совершит харакири, хотя они не говорили об этом, и, вероятно, пришла бы в смятение, если бы он решил по-иному. Мать позвала с кухни невестку, совсем недавно поселившуюся в их доме, и спросила, все ли готово.

Невестка тотчас принесла заранее припасенное саке. Она тоже знала: сегодня муж совершит харакири – и по этому случаю сделала парадную прическу, надела лучшее кимоно. Лица матери и жены были торжественно-серьезными, и лишь по припухшим векам молодой женщины можно было догадаться о пролитых ею слезах.

Когда принесли поднос с чашечками саке, Тёдзюро позвал младшего брата, Сахэйдзи. Все четверо молча выпили по глотку. Затем мать обратилась к сыну:

– Тёдзюро, сегодня твое любимое саке. Может быть, выпьешь еще немного?

– Конечно, – с улыбкой ответил Тёдзюро и выпил еще. Потом сказал: – Замечательное саке. Сегодня я опьянел сильнее обычного, видно, за последние дни немного устал. Извините, пойду прилягу. – С этими словами Тёдзюро встал, прошел к себе в комнату, лег и тут же заснул.

Жена последовала за ним, подложила подушку ему под голову; Тёдзюро пробормотал что-то во сне, повернулся на другой бок и продолжал спать. Жена смотрела на него, не отрывая глаз, потом спохватилась: плакать нельзя! – и поспешно вышла.

Дом затих. Слуги и служанки, так же как мать и жена, знали о решении хозяина. Ни в кухне, ни на конюшне – нигде не было слышно оживленных голосов. Мать находилась в своей комнате, невестка – в своей, младший брат – в своей, каждый думал свою думу.

Хозяин крепко спал. Над раздвинутым настежь окном сушилась на карнизе пахучая травка – даваллия. Время от времени, словно спохватившись, позвякивал на ветру колокольчик. На земле – колода для воды – высокий камень с выдолбленной верхушкой, а на нем – опрокинутый ковш; стрекоза опустилась на длинную ручку ковша, распластала крылышки и замерла.

Прошел час, за ним второй. Миновал полдень. Прислуге, как обычно, было приказано готовить обед. Но распорядится ли свекровь всем собраться к трапезе – невестка не знала и спрашивать не решалась, дабы никто не подумал, что у нее в такое время еда на уме.

Между тем вскоре появился Сэки Сёхэйдзи, которого просили быть помощником во время харакири[49]. Свекровь кликнула невестку. Та молча поклонилась, справилась о здоровье гостя.

– Тёдзюро прилег отдохнуть, но уже пора, вот и господин Сэки пожаловал. Может быть, ты его разбудишь? – сказала свекровь.

– Да, да, конечно. Особенно задерживаться нельзя, – ответила невестка и пошла будить мужа.

Как и в тот раз, когда подкладывала мужу подушку, она смотрела на него, не отрывая глаз. Она знала, что должна возвестить мужу его смертный час, и ей было нелегко. Тёдзюро крепко спал. Теперь он лежал спиной к окну, лицом к двери, по-видимому, ему мешал яркий свет, лившийся из сада.

– Послушай! – позвала его жена. Тёдзюро не шелохнулся. Она склонилась над ним, коснулась рукой его плеча.

– A? – Тёдзюро открыл глаза, потянулся и проворно вскочил на ноги.

– Ты сладко спишь, но пора вставать, матушка велела тебя разбудить, к тому же пожаловал господин Сэки.

– Да? Уже полдень? Ну и заспался же я. Прилег на минутку, да, видно, разморили меня саке и усталость. Теперь чувствую себя отлично. Съем-ка я, пожалуй, тядзукэ[50] да начну потихоньку собираться в храм Хигасикоин. Скажи матери.

Воин, когда настает его час, много не ест. Но и на пустой желудок к важному делу не приступает. Тёдзюро встал бодрым и свежим. Был уже полдень, значит, самое время подкрепиться. Как в обычные дни, семья села за стол в полном составе.

После обеда Тёдзюро спокойно собрался и вместе с Сэки отправился к фамильному храму Хигасикоин совершать харакири.

Разрешение на самоубийство получили, включая Тёдзюро, восемнадцать человек. Многим обязанные Тадатоси, они, подобно Тёдзюро, молили о позволении умереть. Зная верность преданных ему самураев, Тадатоси всей душой желал бы сохранить их как опору своему сыну Мицухисе. К тому же он считал жестоким позволить им умереть вместе с собою. Но один за другим они просили: «Разреши», – и он вынужден был давать разрешение.

Тадатоси верил в готовность всех близких ему пожертвовать жизнью. Он знал, что самоубийство их не страшит. Тревожило другое: что с ними станет, если он не разрешит? Никто во всем клане не захочет иметь с ними дела, ибо раз они не умерли, когда должны были умереть, значит, проявили неблагодарность и малодушие. Всегда найдутся такие, кто скажет: знай покойный господин, какие это мелкие душонки, не держал бы их при себе. Как горько им будет слышать это, пожалуй, даже невыносимо! Обуреваемый такими мыслями, Тадатоси делал над собой усилие и говорил: «Разрешаю».

Когда число вассалов, получивших позволение на самоубийство, достигло восемнадцати, Тадатоси, человек бывалый, неплохо знавший мирские нравы, задумался. На смертном одре он размышлял об уходе из жизни – своем и восемнадцати самураев.

Родившись однажды, все рано или поздно должны умереть. Старое дерево засыхает, рядом поднимается и зеленеет молодое. Юношам, окружающим его сына Мицухису, в сущности, не нужны те, которые состояли на службе у Тадатоси. Хотелось бы, конечно, чтобы они остались в живых и продолжали служить Мицухисе, как служили ему. Но вместе с Мицухисой выросли его сверстники, которые с нетерпением ждут возможности отличиться. У тех, кто служил Тадатоси и получал в свое время разные должности, наверняка хватает недоброжелателей. Завидовали им, во всяком случае, многие. Поэтому не разрешить им уйти вместе с ним – не такое уж мудрое решение. Дать им возможность умереть, пожалуй, более великодушно. Эта мысль успокоила Тадатоси.

Вот имена тех, кто получил разрешение на самоубийство: Тэрамото – это Тэрамото Таро, чьи предки жили при буддийском храме провинции Овари. Сын Таро по имени Найдзэнносё служил в доме Имагавы. Сын Найдзэнносё прозывался Сахэем, сын Сахэя прозывался Уэмонноскэ, сын Уэмонноскэ прозывался Ёдзаэмоном.

Ёдзаэмон, находясь при Като Ёсиаки, отличился во времена покорения Кореи, Сын Ёдзаэмона, Ясаэмон, участвовал под началом Гото Мотоцугу в осаде Осакского замка[51]. После того как он попал на службу в дом Хосокавы, он стал получать тысячу коку и командовать отрядом в пятьдесят ружей[52]. Двадцать девятого дня четвертого месяца совершил харакири в храме Анъёдзи. Возраст: пятьдесят три года. Помогал ему Фудзимото Идзаэмон.

В обязанности Оцуки входил надзор за благонадежностью населения, и он получал жалованье в сто пятьдесят коку. Совершил харакири двадцать шестого числа четвертого месяца. Помогал ему Икэда Хатидзаэмон.

О Найто рассказано выше.

Ота – тот, чей дед Дэндзаэмон служил у Като Киёмасы. Когда Тадахиро лишился владений, Дэндзаэмон и его сын Гэндзаэмон остались без места. Сёдзюро был вторым сыном Гэндзаэмона, исполнял должность оруженосца и имел доход в сто пятьдесят коку. Он первый покончил с собой семнадцатого числа третьего месяца в храме Касуга. Возраст – восемнадцать лет. Помощником был Модзи Гэмбэй.

Харада получал жалованье в сто пятьдесят коку, состоял при особе даймё, совершил харакири двадцать шестого числа четвертого месяца. Помогал ему Камата Гэндаю.

Мунаката Кахэй и его брат Китидаю были потомками тюнагона[53] Мунакаты Удзисады. Они служили при Сэйбэе Кагэнобу, и старший, и младший имели по двести коку дохода. Совершили харакири в один и тот же день – второго числа пятого месяца, старший брат – в Рютёин, младший – в Рэнсёдзи. Старшему помогал Таката Дзюбэй, младшему – Мураками Итинэмон.

Хаситани происходил из провинции Идзумо и принадлежал к ветви Амако[54]. Тадатоси взял его на службу четырнадцатилетним мальчиком и положил ему жалованье в сто коку. Он состоял при самом господине. В его обязанность входило пробовать, не отравлена ли еда. Когда Тадатоси совсем ослабел от болезни, Хаситани был удостоен чести держать его голову на своих коленях. Хаситани совершил харакири двадцать шестого дня четвертого месяца в храме Сэйгандзи. В тот момент, когда он приготовился умереть, из замка донеслись слабые удары гонга. Обратившись к одному из вассалов, Хаситани попросил:

– Пойди узнай, который час.

Вассал вернулся и сказал:

– Слышал последние четыре удара, но сколько их было всего – сказать не могу.

Хаситани и все, кто был рядом, расхохотались.

– Здорово же ты меня рассмешил напоследок, – сказал Хаситани, после чего отдал слуге свое хаори и вспорол себе живот. Помогал ему Ёсимура Дзиндаю.

Ихара получал содержание на троих и имел доход в десять коку. При совершении харакири помощником был Хаяси Сабэй, вассал Абэ Яитиэмона.

Танака – потомок того Окику, что оставил миру «Сказание Окику». Он был близок к Тадатоси еще с той поры, когда оба обучались в монастыре Атагосан. Тадатоси намеревался тогда постричься в монахи, а Танака потихоньку его отговаривал. В дальнейшем он служил у Тадатоси за содержание в двести коку. Он был искусен по части вычислений. Состарившись, Танака получил право сидеть в присутствии господина, не снимая головного убора. Его просьба о разрешении на самоубийство была отклонена. Тогда восемнадцатого числа седьмого месяца он вонзил себе в живот короткий меч[55] и так отправился бить челом, после чего получил дозволение. Помогал ему Като Ясудаю.

Хондзё происходил из провинции Танго. Случилось так, что он оказался не у дел и нанялся постельничим к Хондзё Кюэмону, служившему у князя Сансая. После подавления мятежников в Накацу ему было назначено содержание на пятерых и дарован надел в пятнадцать коку. С этого времени он принял фамилию Хондзё. Совершил харакири двадцать шестого числа четвертого месяца.

Ито – самурай, состоявший при кухне. Покончил с собой двадцать шестого числа четвертого месяца. Помогал ему Кавакита Хатискэ.

Уда – бродячий самурай из рода Отомо[56]. У Тадатоси получал сто коку. Совершил харакири двадцать седьмого числа в собственном доме. Возраст – шестьдесят четыре года. Помощником был Табара Камэй, вассал Мацуно Укё.

Нода – сын знатного самурая Ноды Мино из рода Амако, служил за жалованье. Совершил харакири двадцать шестого в храме Гэнкакудзи. Помощником был Эра Ханъэмон.

О Цусаки пойдет речь особо.

Кобаяси получал содержание на двоих и имел доход в десять коку. При совершении харакири ему помогал Такано Канъэмон.

Хаяси – сын крестьянина из деревни Симодамура уезда Нанго. Тадатоси назначил ему содержание на десятерых и определил доход в пятьдесят коку. Служил он в усадьбе Ханабатакэ садовником. Харакири совершил двадцать шестого числа в храме Буцугэндзи. Помощником был Накамицу Ханскэ.

Миянага получал содержание на двоих и имел доход в десять коку. Он самым первым испросил дозволения на самоубийство. Совершил харакири двадцать шестого числа в Дзёсёдзи. Помогал ему Ёсимура Каэмон.

Одних похоронили в тех храмах, к которым они были приписаны; других – в горах, рядом с усыпальницей князя за воротами Кораймон.

Большинство покончивших с собой состояли на жалованье. Среди них примечательна фигура Цусаки Госкэ, его участь заслуживает особого внимания. Госкэ был псарем у Тадатоси, он получал содержание на двоих и жалованье шесть коку. Неизменный спутник Тадатоси на соколиной охоте, он очень полюбился князю. По его настоятельной просьбе князь дал ему позволение на самоубийство. Самураи более высокого ранга роптали:

– Есть люди, получавшие побольше твоего и имевшие заслуги, ты же всего лишь псарь. Тебе оказана великая честь, князь уважил твою просьбу. Разрешение дано, и ты вправе его использовать, но можешь и не умирать, а послужить молодому господину.

Госкэ не стал их слушать. Седьмого дня пятого месяца он взял собаку, с которой никогда не расставался, и направился в храм Кориндзи в Оимаваситахате. Жена проводила его до ворот и сказала:

– Ты мужчина не хуже других, так не осрамись же перед теми, кто выше рангом.

Семья Цусаки была приписана к храму Осэйин, но идти в этот храм высшего разряда он постеснялся. Местом своей смерти он избрал Кориндзи. Когда Госкэ подошел к кладбищу, там его уже ожидал Мацуно Нуиноскэ, которого он просил быть помощником при совершении харакири. Госкэ сбросил с плеч травянистого цвета котомку, достал из нее коробочку и открыл крышку: там лежало два рисовых колобка. Госкэ положил их перед собакой; собака смотрела на него, виляла хвостом, но колобков не трогала. Госкэ обратился к ней, словно к человеку:

– Тебе, животному, возможно, и невдомек, но дело в том, что князь, наш бывший хозяин, скончался. Все знатные самураи, жившие милостью господина, сегодня совершают харакири, чтобы последовать за ним. Я человек маленький, но был обласкан князем и обязан ему не меньше, чем знатные господа. Вот я и решил умереть. После моей смерти ты превратишься в бродячего пса, и думать об этом мне горько. Соколы князя покончили счеты с жизнью в колодце храма Сюунъин. А что будет с тобой? Хочешь, умрем вместе? Если ты предпочитаешь стать бродячим псом, съешь эти рисовые колобки; если согласен на смерть – не прикасайся.

Произнося эту речь, Госкэ не сводил глаз с собаки. Та смотрела ему в глаза и колобков по-прежнему не трогала.

– Значит, ты выбираешь смерть, – заключил Госкэ. Собака тявкнула, вильнула хвостом. – Тогда умри! – С этими словами Госкэ приподнял ее и зарубил единым взмахом меча.

Тело собаки Госкэ положил возле себя. Затем достал из-за пазухи исписанный листок бумаги, расправил его на земле и придавил сверху камнем. Однажды на поэтическом турнире в чьей-то усадьбе Госкэ видел нечто подобное и теперь на сложенном вдвое листке заготовил стихи собственного сочинения: «Знатные воины мне говорили: ты можешь остаться. Но Госкэ таков, что его не заставишь остаться!» Подписываться он не стал, в стихах уже сказано «Госкэ», зачем же второй раз писать имя? Все сделано по обычаям старины, кажется, никаких упущений. После этого Госкэ принял, как полагается, сидячую позу, обнажил живот и сказал:

– Мацуно-сан, прошу!

Госкэ приставил к животу короткий меч, обагренный кровью собаки, и громко произнес:

– Где-то сейчас сокольничие? Не отстанет же от них и псарь! – Рассмеялся и крест-накрест вспорол живот. Стоявший за спиной Мацуно отрубил ему голову.

Невысокого звания был Госкэ, но умер вслед за господином, и поэтому семье полагалось пособие. Его единственный сын с малых лет находился в монастыре. Новый дом, участок, содержание на пять душ – все получила вдова, которая прожила до тридцать третьих поминок Тадатоси. Племянник Госкэ, тоже по имени Госкэ, продолжил его дело; более поздние потомки также служили в свите.

Кроме восемнадцати человек, получивших разрешение Тадатоси на самоубийство, был еще некто по имени Абэ Яитиэмон Митинобу. Принадлежал он к роду Акаси, в детстве прозывался Иноскэ. При особе Тадатоси служил давно и дослужился до высокого ранга, его доход составлял уже более тысячи ста коку. Из пятерых сыновей Яитиэмона трое имели по собственному наделу и двести коку каждый – за воинскую доблесть, проявленную при Симабаре.

Яитиэмон считал своим долгом умереть вслед за господином. Каждый раз, как выпадала его очередь дежурить у Тадатоси, он просил:

– Разрешите умереть!

Тадатоси же согласия не давал. Просьба повторялась, но ответ оставался неизменным:

– Намерение твое благородно, но лучше живи и служи Мицухисе.

Тадатоси никогда не соглашался с Яитиэмоном, даже когда того еще звали Иноскэ и использовали для мелких поручений. Бывало, Иноскэ скажет: «Сейчас подам вам обед», а он тотчас же отвечает: «Пока не проголодался» – и тут же говорит кому-нибудь другому: «Ладно, подавай». Что-то в Яитиэмоне раздражало Тадатоси. Он чувствовал это постоянно, но что именно – понять не мог.

Усердие этого вассала было выше всяких похвал. Он выполнял свои обязанности безупречно, неудовольствия же господина словно бы и не замечал.

Со временем Тадатоси понял, что Яитиэмон слишком высокомерен, и неприязнь к нему возросла еще более. Но как человек рассудительный, Тадатоси все же старался отдать себе отчет в причинах этой неприязни и пришел к выводу, что сам развивал высокомерие в своем вассале. Он старался преодолевать недоброе чувство к Яитиэмону, но шли годы, а оно не проходило.

И у высоких особ бывают свои симпатии и антипатии. Но не всегда удается доискаться причин, почему тот или иной человек неприятен. Бесспорно, и в самом Яитиэмоне было нечто отталкивающее. Товарищи его чурались. В нем уважали храброго воина, но сойтись с ним поближе особенно не стремились. Если у кого и возникало к нему дружеское расположение, то ненадолго и вскоре сменялось отчуждением. Еще в ту пору, когда он прозывался Иноскэ и носил челку[57], бывало, старшие обратятся к нему с просьбой что-нибудь сделать, и он сделает, но не преминет заметить:

– Времени для себя совсем не остается.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Тадатоси так и не смог побороть в себе неприязнь к Яитиэмону и не дал ему разрешения на самоубийство.

Незадолго перед тем, как Тадатоси умереть, Яитиэмон сказал ему, глядя в глаза:

– Никогда ни о чем я не просил, это моя единственная просьба за всю жизнь.

Тадатоси ответил, столь же прямо глядя ему в глаза:

– Нет. Послужи, пожалуйста, Мицухисе.

Яитиэмон мучительно выбирал решение. В его положении не последовать за господином значило окончательно пасть в глазах сородичей. Оставалось два выхода: либо совершить бесславное харакири, либо покинуть пределы Кумамото и вести бродяжническую жизнь… «Ладно. Надо оставаться самим собой. Самурай не наложница. Не пришелся по вкусу господину – должен сам определить свою дальнейшую судьбу». Разные мысли обуревали его, но служба шла своим чередом.

Тем временем наступил день, когда восемнадцать человек покончили с собой. О них только и говорил весь клан Кумамото. Кто что изрек перед смертью, кто как держался, чья кончина была наиболее впечатляющей. Яитиэмон и в прежние времена мало общался с людьми, с этого же дня он и вовсе не мог появляться среди самураев. Сородичи старались его не замечать, он постоянно ощущал на себе их украдкой брошенные укоризненные взгляды.

Выдержать все это было нелегко. Ведь он остался жить не по своей воле. «Что бы ни думали обо мне, никто не может сказать, что я боюсь смерти. Я готов расстаться с жизнью в любую минуту». Сознание собственной правоты позволяло ему с поднятой головой входить в самурайское собрание и с поднятой головой его покидать.

Через два-три дня до ушей Яитиэмона дошел пущенный каким-то недругом слух:

– Абэ, кажется, рад, что остался в живых. Мог бы и без разрешения совершить харакири, да, видно, живот у него не как у всех людей. Взял бы, что ли, тыкву да, помазавши маслом, и разрезал.

Это возмутило Абэ до глубины души. Раз уж пошли судачить, удержу не будет. Пусть себе болтают, только Яитиэмон не такой человек, чтобы цепляться за жизнь; он смажет маслом тыкву и сделает харакири.

В тот же день, покинув самурайское собрание, Яитиэмон послал нарочного за сыновьями, жившими в усадьбе Ямадзаки. Сам тем временем снял перегородку, разделявшую жилые и парадные покои, позвал троих сыновей: первого – Гомбэя, второго – Ягохэя и пятого – Ситинодзё. Сыновья расселись по старшинству и стали ждать.

Гомбэй в детстве прозывался Кандзюро, за заслуги при Симабаре он получил земельный надел в двести коку. Юноша был бравый, под стать отцу. Он только и спросил:

– Разрешение получено?

– Нет, – ответил отец. Больше они не сказали друг другу ни слова. Слова были излишни.

Наконец в воротах мелькнули два бумажных фонарика, и почти тотчас же в дом вошли Итидаю – третий сын и Годаю – четвертый. Оставив обувь у входа, они проследовали в гостиную.

Дожди начались на другой день после тюина[58], с тех пор небо было беспросветно. Сёдзи были раздвинуты настежь, но духота не проходила. Пламя свечи дрожало, несмотря на безветрие. Одинокий светлячок прорезал темноту сада.

Хозяин дома оглядел сыновей и сказал:

– Спасибо, что явились, несмотря на поздний час. Вы, конечно, слышали, как порочат наше семейство. Говорят, Яитиэмон боится вспороть себе живот, так пусть разрежет хотя бы тыкву. Что ж, придется это сделать. Прошу вас при сем присутствовать.

Итидаю и Годаю уже жили своими домами, за ратные подвиги в Симабаре им были пожалованы собственные наделы в двести коку. Итидаю, кроме того, давно состоял в свите молодого господина. Ему могли позавидовать те, чье положение пошатнулось при смене правителя. Подавшись вперед, он произнес:

– Да много всего болтают. Говорят, что по воле прежнего даймё Яитиэмон остался на своем посту; что редко кому так везет, когда удается служить одновременно и отцу, и сыновьям. Конечно, за этими словами скрывается издевка.

Яитиэмон рассмеялся.

– Очень возможно. А ты не водись с болванами, которые не видят дальше своего носа. Я умру, как мне и полагается. Но и после моей смерти найдутся такие, что будут вас презирать как сыновей человека, который не удостоился разрешения на харакири. Вы мои дети и потому разделяете мой удел. Позор покрыл всех нас, тем более сплоченно должны мы держаться. Вы братья и будьте всегда единодушны. Ну а теперь смотрите внимательно, как я вспорю тыкву. – И в присутствии сыновей Яитиэмон совершил харакири и сам же перерезал себе горло.

Пятеро сыновей, не осознавшие поначалу замысел отца, сидели потрясенные, но вместе с тем испытали и облегчение – словно упала с плеч тяжелая ноша.

– Отец завещал нам, братьям, сохранять единство, – обратился к старшему брату Ягохэй. – Ни один из нас, я думаю, не усомнился в его правоте. Я не отличился в Симабаре, не получил земельного надела, поэтому рассчитываю на твое покровительство, старший брат. При любых обстоятельствах я буду твоим верным соратником, можешь на меня положиться.

Гомбэй сложил руки на груди и ответил с торжественным выражением лица:

– Знаю. Мои владения – твои владения, хотя что будет с нами дальше, никто не ведает.

– Пути судьбы неисповедимы, – сказал четвертый брат, Годаю. – Найдутся такие, кто скажет: харакири по собственной воле и по соизволению господина – вещи разные.

– Ясно одно: как бы ни повернулись события, – сказал третий брат, Итидаю, и при этом посмотрел на Гомбэя, – мы, братья, должны держаться друг за друга.

– Да, – отчужденно произнес Гомбэй. В душе он тревожился за братьев, но не такой он был человек, чтобы говорить об этом. Он привык все решать и делать самостоятельно. Советоваться не в его натуре. Ягохэй и Итидаю хорошо это знали.

– Если все мы, братья, будем заодно, никто не посмеет плохо говорить об отце, – сказал младший, Ситинодзё, еще носивший челку. В его мальчишеском голосе звучала твердая вера, мрак будущего как будто осветился надеждой.

Гомбэй встал и распорядился:

– Ладно. Скажи матери и всем женщинам, чтобы шли прощаться с отцом.

Мицухиса вступил в права наследника, ему был пожалован высокий ранг и должность правителя Хидзэна. Его вассалам была дарована кому земля, кому прибавка к жалованью, кому повышение в должности. Были среди них и родственники восемнадцати покончивших с собой самураев. Старшие сыновья унаследовали должности отцов. Если в семье был старший сын, он считался преемником отца независимо от возраста. Вдовам и престарелым родителям полагалась пенсия. От имени князя им жаловали усадьбы, выдавали деньги на поминки. Никто не проявлял к ним зависти, потому что все они были членами семей, близких к покойному даймё: главы этих семей стали спутниками даймё на смертном пути.

К наследникам же Яитиэмона было совсем иное отношение. Гомбэй, хотя и был старшим сыном, не мог унаследовать отцовское имение. Поместье Яитиэмона с доходом в тысячу пятьсот коку было поделено между всеми его сыновьями, и, хотя владения семьи оставались по общей величине прежними, положение Гомбэя как наследника дома было подорвано. По существу, его влияние сошло на нет. Братья получили по наделу, но если раньше они могли рассчитывать на покровительство главного дома семьи, как на укрытие под большим деревом, то теперь все переменилось. Братьев вроде бы и облагодетельствовали, но вместе с тем лишили опоры.

Политика – дело хитрое. Остеречься ошибок вовремя не поможет никто, а когда выйдет худо – ищут виноватых. Некий Хаяси Гэки служил в должности главы Государственного надзора, он умел угодить господину и находился при нем неотлучно. Ловкий служака вошел в доверие к наследнику еще в ту пору, когда тот был ребенком и внимал его сказкам. Гэки, человек не слишком большого ума, не считал возможным ставить Абэ Яитиэмона, совершившего харакири без разрешения покойного даймё, в один ряд с восемнадцатью самураями. Он-то и внес предложение раздробить поместье семьи Абэ.

Мицухиса же не то чтобы был плохой правитель, но ему недоставало опыта. Он принял совет Гэки, не раздумывая, тем более что ни Яитиэмон, ни старший сын Гомбэй к его свите не принадлежали, и воспользовался случаем, чтобы сделать прибавку Итидаю, который служил непосредственно у него.

Яитиэмон принадлежал к свите прежнего даймё, но умер не так, как остальные восемнадцать вассалов, и на его имя легла тень. Он все же совершил харакири, но бесчестие, однажды запятнавшее человека, смывается не так-то легко.

Яитиэмона никто не славил. Молодой господин, правда, разрешил похоронить его останки у могилы даймё. Если бы и к наследству его отнеслись с должным уважением, честь семьи Абэ была бы восстановлена и преданность ее господину не знала бы границ. Но теперь всем стало ясно, что семейство Абэ в опале. Положение Гомбэя и его братьев было незавидным, их начали сторониться.

Приближался семнадцатый день третьего месяца девятнадцатого года Канъэй, первая годовщина со дня смерти прежнего даймё. Еще не успели построить храм Мёгэдзи на месте его упокоения. Возвели только часовню и в ней поставили табличку с посмертным именем «Мёгэин-дэн».

Поминальная церемония была поручена бонзе Кёсюдзе. Для поминовения прибыл из Киото высокочтимый настоятель храма Дайтокудзи, что в районе Мурасакино. Как видно, поминки предполагались пышные. Во всяком случае, подготовка в замке Кумамото шла полным ходом уже месяц.

Наконец назначенный день наступил. Погода стояла ясная, солнечная. Над могилой буйно расцвела сакура. У часовни выставили часовых. Прибыл князь и первым воскурил благовония – сначала перед поминальной табличкой отца, потом у табличек покончивших с собой самураев. Затем к возжиганию курительных палочек допустили родню усопших. Состоялось пожалование парадной одежды с гербами и повседневной одежды. Все, начиная с ранга конюшего, получили платье с длинными рукавами, носильщики – платье с короткими рукавами, самураи самого низшего ранга – небольшие денежные суммы.

Церемония благополучно подходила к концу, как вдруг случилось непредвиденное. Когда настал черед Абэ Гомбэя, он подошел к поминальной табличке покойного даймё, зажег курительную палочку и хотел отойти. Но вдруг выхватил нож из вакидзаси[59], отрезал свою самурайскую косу и положил ее перед табличкой.

Присутствующие остолбенели. Гомбэй же как ни в чем не бывало пошел прочь. Кто-то наконец опомнился и закричал:

– Абэ-доно, постойте!

Его догнали и отвели в служебное помещение. На все вопросы он отвечал примерно так:

– Возможно, вы сочтете меня смутьяном, но я не собирался сеять смуту. Отец мой, Яитиэмон, всю жизнь служил даймё верой и правдой. Умер он действительно без дозволения покойного, но отнеслись к нему так же, как к тем, кто получил разрешение умереть. Как член его семьи я прежде других получил возможность воскурить благовония у поминальной таблички даймё. Но владение наше раздроблено, поделено между братьями, и теперь мне уже не занять того положения, какое было у отца. Я опозорен перед всеми – перед покойным даймё, перед нынешним господином, перед собственным отцом, перед своей семьей и сослуживцами. Сегодня, когда я пришел возжечь курительные палочки у таблички даймё, я особенно остро почувствовал, как низко я пал, и потому решил сложить с себя звание самурая. Конечно, мой поступок может показаться дерзким. Но, повторяю, я не хотел сеять смуту.

Мицухиса пришел в ярость. В ответах Гомбэя ему послышался упрек, к тому же он пожалел, что последовал совету Гэки. Двадцатичетырехлетний повелитель был вспыльчив и не умел еще владеть собой. В нем не было великодушия, умения прощать. А посему он приказал задержать Гомбэя.

Когда Ягохэй и остальные братья узнали об этом, они затворились в своей усадьбе и стали ждать дальнейших вестей. Вечером же, посоветовавшись, они решили обратиться к почтенному настоятелю, который приехал на поминки покойного даймё.

Итидаю отправился в отведенные бонзе покои, поведал о своем горе и просил заступиться за Гомбэя. Бонза внимательно выслушал его и сказал:

– Судьба вашей семьи вызывает сочувствие, но осуждать приказ даймё мне неподобает. Однако, если господину Гомбэю будет угрожать смерть, я попрошу о снисхождении. Мое заступничество, вероятно, будет уместным, поскольку господин Гомбэй, лишившись своей прически, стал подобен монаху.

Итидаю вернулся домой, довольный беседой. Братья приободрились, у них появилась надежда. Минуло несколько дней. Настоятелю пришла пора возвращаться в Киото. При встрече с даймё он не раз порывался вступиться за Абэ Гомбэя, но удобного случая не представлялось. Мицухиса понимал, что, если вынесет приговор Гомбэю сейчас, пока настоятель еще здесь, тот может вмешаться и отказать почтенному бонзе будет неловко. Поэтому он откладывал решение вопроса до отъезда настоятеля. И тот покинул Кумамото, так и не сделав ничего для Гомбэя.

Как только бонза выехал за пределы Кумамото, Мицухиса распорядился отвезти Абэ Гомбэя в Идэнокути и там удавить. Приговор за дерзость, проявленную у поминальной таблички покойного даймё, и за непочтительность к нынешнему даймё был приведен в исполнение.

Ягохэй и другие братья собрались на совет. Конечно, Гомбэй сам полез на рожон. Но ведь их покойный отец, Яитиэмон, был уравнен со всеми остальными покончившими с собой самураями. С Гомбэем могли бы поступить и иначе. Если бы ему приказали совершить достойное воина харакири, возражений не последовало бы. Но его придушили среди бела дня, словно какого-нибудь воришку. Это лишало надежд на лучшее и остальных братьев. Даже если их не постигнет княжеская кара, на какое уважение могут рассчитывать родственники удавленного? Надо было держаться всем вместе. Яитиэмон не зря завещал им это. И было единодушно решено всей семьей принять бой и умереть – другого выхода не было.

Братья Абэ с женами и детьми затворились в Ямадзаки, усадьбе Гомбэя. Посланный на разведку человек доложил, что в усадьбе Ямадзаки тихо и ворота заперты, а дома Итидаю и Годаю опустели.

Был выработан план взятия усадьбы. Атаку на главные ворота поручили Такэноути Кадзуме Нагамасе, командиру отряда, вооруженного огнестрельным оружием, и отряда лучников. В помощь ему дали двоих помощников командира отряда – Соэдзиму Кухэя и Номуру Сёхэя.

Кадзума владел наделом в тысячу сто пятьдесят коку и возглавлял отряд в тридцать ружей. С ним был Отона Симатоку Уэмон – вассал Центрального правительства в Эдо. Соэдзима и Номура получали по сто коку каждый.

Атаковать усадьбу с тыла было приказано Таками Гонъэмону Сигэмасе, имевшему такой же чин, как и Кадзума, и доход в пятьсот коку. Он возглавлял отряд в тридцать ружей. В качестве помощников к нему были приставлены Хата Дзюдаю, чиновник Государственного надзора, и Тиба Сакубэй, помощник командира отряда. Последний служил У Такэноути Кадзумы и имел доход в сто коку.

Атаку назначили на двадцать первый день четвертого месяца. С вечера вокруг усадьбы Ямадзаки были установлены дозорные. В сумерках через ограду полез какой-то самурай, и Маруяма Саннодзё, воин из дозорного отряда Сабувари Кисаэмона, его пристрелил. Других происшествий до самого рассвета не было.

Всех живших по соседству заранее предупредили, чтобы в этот день из дома на случай пожара не отлучались даже на службу и ни при каких обстоятельствах не вмешивались в военные действия и не поддерживали связь с усадьбой Абэ. Всех, кто оттуда выйдет, велено было убивать.

Самим Абэ стало известно о штурме еще накануне. Первым долгом они привели в порядок усадьбу, все лишнее сожгли.

Затем все до единого, включая старых и малых, собрались на прощальный пир. После этого старики и женщины покончили с собой, а младенцев перерезали одного за другим. В саду выкопали большую яму и захоронили трупы. В живых остались только молодые здоровые мужчины. Командовали четверо: Ягохэй, Итидаю, Годаю, Ситинодзё. Они собрали вассалов в одно просторное помещение (все внутренние перегородки были сняты), велели им бить в большой барабан и читать сутры. Так дождались рассвета.

– Молитесь за упокой стариков, жен и детей, – приказали братья вассалам, рассчитывая таким образом поддержать их боевой дух.

Усадьба Ямадзаки, где оборонялось семейство Абэ, впоследствии стала владением Сайто Канскэ. Напротив жил Яманака Матасаэмон, слева и справа – Цукамото Матаситиро и Хираяма Сабуро.

Дом Цукамото был из числа тех трех домов, которые образовались в результате раздела уезда Амакуса на владения Цукамото, Амакуса и Сики. После того как Кониси Юкинага[60] покорил половину провинции Хиго, Амакуса и Сики были стерты с лица земли, остались только Цукамото, которые стали служить роду Хосокава.

Матаситиро был дружен с семейством Абэ Яитиэмона. Навещали друг друга не только главы семейств, но и их жены. Ягохэй, второй сын Яитиэмона, мастерски владел копьем. Матаситиро тоже имел пристрастие к этому оружию. По-приятельски они поддразнивали друг друга:

– Ты, конечно, мастак, но против меня не устоишь!

– Да уж где мне с тобой тягаться!

Узнав, что Яитиэмону отказано в просьбе совершить харакири, Матаситиро сочувствовал другу. Последовавшее затем самоубийство Яитиэмона, поступок его наследника Гомбэя в Коёин и постигшая его смертная кара, наконец, оборона семьи Абэ теперь во главе с Ягохэем в усадьбе Ямадзаки – все эти события он воспринимал как собственные беды.

– Сходила бы проведать Абэ, когда стемнеет, – сказал однажды Матаситиро жене. – Они теперь у князя в немилости, затворились в усадьбе, мужчине к ним не пройти. Я не могу относиться к ним как к мятежникам: ведь я знаю, как все случилось, к тому же мы старые друзья. Тебе, женщине, проще потихоньку к ним пробраться. Если тебя и увидят, думаю, особой беды не случится.

Жена собрала кое-что из еды и под покровом темноты прокралась к соседям. Случись так, что ее схватили бы, она взяла бы всю вину на себя – не стала бы подставлять под удар мужа.

Абэ несказанно обрадовались. Кругом, жаловались они, весна, цветут цветы, поют птицы, а мы сидим взаперти, забытые богами и людьми. Они от души благодарили соседа, который не оставил их заботами в лихие времена, и его жену, не побоявшуюся наведаться к ним. Женщины сокрушались, что некому будет прийти к ним на могилы, и просили:

– Пожалуйста, не забудьте, помяните нас хотя бы разок.

Дети хороводом вились вокруг жены Цукамото, она всегда была к ним добра, и они никак не хотели ее отпускать.

Вечером, накануне штурма усадьбы, Цукамото Матаситиро мучительно думал, что предпринять. Семья Абэ – его друзья. Может быть, в последние дни они и совершили какие-то ошибки, и все же он послал жену их проведать. Но вот приближается утро, когда по приказу князя их дом возьмут приступом, самих же истребят как мятежников.

Вмешиваться в эти дела запрещено приказом даймё, надо только следить, чтобы не было пожара. Но какой же воин в такое время усидит сложа руки? Долг – это одно, а чувства – другое. «Я должен что-нибудь предпринять», – думал Матаситиро.

Неслышными шагами он спустился в окутанный сумерками сад, подошел к бамбуковой ограде, отделявшей его усадьбу от усадьбы Абэ, и перерезал на ней все веревочные переплетения. Затем вернулся в дом, достал копье, снял с него наконечник с гербом в виде соколиного крыла и стал ждать рассвета.

Такэноути Кадзума, назначенный командовать штурмом главных ворот усадьбы Абэ, был самураем из славного рода. Его предок Симамура Дандзю Таканори служил у Хосокавы Такакуни и получил прозвище Крепкий Лук. В четвертом году Кёроку[61], когда Амагасаки Такакуни проигрывал сражение при Сэпунокуни, Дандзю схватил за руки двоих неприятелей, втащил их в море и сам погиб вместе с ними. Его сын Итихэй поступил на службу в дом Кавати-но Ясуми, носил фамилию Ясуми, но когда получил во владение Такэноути, стал прозываться Такэноути. Есихэй, сын Такэноути Итихэя, служил у Кенией Юкинаги. Он отличился при осаде замка Ота в провинции Кии, за что от самого верховного военачальника Тоётоми получил в подарок белую церемониальную одежду с красными эмблемами солнца на плечах. Во времена покорения Кореи его три года продержали во дворце короля Ли в качестве заложника дома Кониси. После того как дом Кониси пришел в упадок, он нанялся на службу за тысячу коку к Като Киёмасе.

С новым господином у Дандзю что-то не заладилось, и однажды среди бела дня он покинул замок Кумамото. На тот случай, если бы Като стал его преследовать, он зарядил ружье, но оно так и не понадобилось. Затем он нанялся в Будзэн к Сансаю за тысячу коку.

У Есихэя было пятеро сыновей, старшего он нарек тоже Есихэем, но, достигнув совершеннолетия, тот принял имя Ясуми Кэндзан. Второй сын – Ситиро Унъэмон, третий – Кадзума, о котором и пойдет речь.

Кадзума начал служить у Тадатоси еще мальчиком и при подавлении восстания в Симабаре находился возле господина. Двадцать пятого дня второго месяца пятнадцатого года Канъэй, когда войско Хосокавы приготовилось брать замок, Кадзума попросил Тадатоси:

– Разреши идти первым в атаку?

Тадатоси и слушать его не хотел, но тот просил так настойчиво, что Тадатоси в конце концов крикнул:

– Щенок, делай, как знаешь!

Кадзуме в ту пору было шестнадцать лет.

– Есть! – выдохнул он и помчался во весь опор. Тадатоси бросил вдогонку:

– Смотри, осторожней!

Следом кинулись трое: Отона Симатоку Унъэмон, копьеносец и носильщик сандалий. Всего их было четверо.

Когда из замка открыли сильную ружейную пальбу, Сима схватил Кадзуму за подол его огненно-красного кимоно и потянул назад. Кадзума отмахнулся и полез на каменную ограду замка. С большим трудом пробрались они за ограду, Кадзума был ранен в руку.

В штурме принимал участие семидесятидвухлетний воин Татибана Хиданоками Мунэсигэ из Янагикавы. Он находился в том же месте, что и Кадзума, и хорошо видел происходившее. При докладе даймё он назвал троих отличившихся – Ватанабэ Синъю, Накамицу Надзен и Кадзуму; все трое удостоились благодарственных грамот.

После того как замок был взят, Тадатоси подарил Кадзуме меч работы Сэки Канэмицу[62] и увеличил ему жалованье до тысячи ста пятидесяти коку. Меч был размером в один сяку восемь сунов[63], с поперечной насечкой и тремя глазками вдоль посеребренной рукоятки, инкрустирован красной медью и золотом. Из трех глазков два сквозных, а третий залит свинцом.

Тадатоси очень ценил этот меч и, отдав его Кадзуме, все же в торжественных случаях иногда просил:

– Кадзума, дай мне тот меч.

Получив распоряжение Мицухисы о штурме, Кадзума в приподнятом настроении пришел в самурайский приказ и услышал от одного из соратников:

– Видишь, бывает польза и от негодяя. По милости Гэки тебе поручили штурм главных ворот, и вышло неплохо.

Кадзума насторожился:

– Неужели я обязан своим назначением Гэки?

– Да, эту мысль князю подал он. Кадзума, мол, пользовался милостями покойного даймё, дадим ему возможность отплатить за добро. По-моему, для тебя это обернулось неожиданным везением.

– Хм, – произнес Кадзума, и на лбу у него залегла глубокая складка. – Ладно, буду биться насмерть, – вымолвил он, встал и вышел.

Слова Кадзумы дошли до Мицухисы, и тот послал к нему в Такэноути нарочного, чтобы сказать:

– Будь осторожен во время сражения, береги себя.

– Передай князю, что я благодарю за доброе напутствие, – ответил Кадзума. Сам же, зная, кому он обязан своим назначением, принял твердое решение умереть в бою.

Оказывается, Гэки предоставляет ему возможность отплатить за добро. Услышал он об этом случайно, но лучше бы не слышал вовсе. Впрочем, от Гэки он и не ждал ничего хорошего. Кадзума не находил себе места. Он многим обязан покойному даймё – это правда. Но с тех пор, как он достиг совершеннолетия, он находился в числе многих приближенных князя и особенно не продвинулся по службе. Высочайшими милостями пользовались все. Почему же считают, что он обязан больше других? Верно, ему следовало покончить с собой, но он не сделал этого. Теперь он пойдет на смертельно опасное дело.

«Расстаться с жизнью я готов в любую минуту, – размышлял Кадзума. – Но вряд ли обычная смерть сможет заменить не совершенное вовремя самоубийство. Жизни мне не жалко, но в последний день траура по покойному даймё особенно тоскливо. Трудно сказать, почему именно. Разве можно точно определить ту степень близости к господину, которая вынуждает вслед за ним уйти из жизни? Многие молодые самураи, также служившие при особе князя, не получили дозволения на смерть. Остался жить и я. Я умер бы прежде любого другого, если бы имел разрешение. Надеюсь, в этом никто не сомневается. Горше всего, что я попал в число тех, кто будто бы должен был уйти вслед за господином, но не сделал этого. На мне несмываемое пятно. Гэки способен опозорить любого. От него можно ожидать чего угодно. Но князь! Почему он согласился! Оскорбление от Гэки, в конце концов, можно стерпеть, но, если от меня отвернулся господин, это пережить невозможно.

Прежний даймё удерживал меня, когда я рвался к замку в Симабаре. Ко мне уже прибыли конные телохранители, а он все-таки нашел нужным призвать меня и сказать: „Постарайся избежать ранения“.

Значит, он ценил мою жизнь, и я благодарен ему за это! А сейчас нет ни малейшего желания жить. Павший на меня позор смертью не смыть, и все же я хочу умереть. Пусть это будет даже собачья смерть – все равно».

Кадзума принял решение, и ничто не могло его поколебать. Домашним он сказал лишь:

– Иду на Абэ, – и постарался ускорить сборы. Обычно перед тем, как «уйти вслед», человек собирался не спеша, с умиротворенной душой. Кадзума же спешил к смерти как к убежищу от душевных терзаний. Его муки были хорошо понятны Отоне Токусиме Уэмону, который тоже решил поступить, как его хозяин. Во всем доме это был единственный человек, хорошо понимавший Кадзуму. Кадзуме исполнился двадцать один год, только в прошлом году он женился. Его совсем юная жена металась возле него с новорожденной дочерью на руках.

Вечером, накануне атаки, Кадзума совершил омовение, побрил темя, зажег курительные палочки, пожалованные еще самим Тадатоси. На гладко-белое кимоно приладил белые тасуки[64], голову обвязал белой материей. К плечам прикрепил квадраты из бумаги со срезанными уголками – эмблему своего отряда. Сбоку пристегнул меч работы Масамори[65] размером в два сяку четыре суна пять бу. Меч был прислан ему в память о погибшем при Амагасаки предке Симамуре Такамасе. Пристегнул и второй меч работы Канэмицу, полученный им самим за первую боевую кампанию. Конь стоял у ворот. Кадзума взял копье и вышел в сад, там надел сандалии, завязал их мужским узлом, концы же завязок отрезал ножом и выбросил[66].

С тыла к усадьбе Абэ был направлен Таками Гонъэмон, потомок Вады Тадзиманоками, уроженца Вады в провинции Омино. Прежде Таками носил фамилию Вада. Сначала он служил при Гамоне Катахидэ, а в правление Вады Сёгоро перешел на службу в дом Хосокавы. Сёгоро прославился в битвах при Гифу и Сэкигахаре, сражался под водительством Ёитиро Тадатаки, старшего брата Тадатоси. В пятом году Кэйтё Тадатака под натиском Цумамаэды бежал в Осаку, за что от него отвернулся даже собственный отец. Тадатака принял постриг и отправился странствовать, дошел до горы Коя и до Киото. В ту пору Сансай пригласил его в Кокуру, дал фамилию Таками, сделал начальником стражи и пожаловал поместье в пятьсот коку.

Гонъэмон был сыном Сёгоро. Отличился при подавлении Симабарского восстания, но однажды ослушался приказа и был немедленно уволен. По прошествии некоторого времени вернулся на родину, получил должность командира отряда.

Собираясь в атаку, Гонъэмон надел черное шелковое кимоно с гербами, взял меч работы Бидзэна Осафунэ, хранившийся в амбаре, и крестообразное копье. При Такэноути Кадзуме оруженосцем состоял Токусима Унъэмон; у Таками Гонъэмона был свой оруженосец. Два или три года назад этот оруженосец как-то заснул летним днем в служебном помещении. В это время вернулся с дежурства его напарник, человек, равный с ним по рангу. Сбросил с себя одежду, схватил бадейку и направился было к колодцу зачерпнуть воды, как вдруг приметил спящего и недовольно проворчал:

– Я стоял на посту, а ты тут дрых, не мог даже воды запасти. – Он пнул ногой подушку. Оруженосец вскочил.

– Если бы я не уснул, я принес бы воды. Зачем же пинать подушку? Этого я тебе не спущу! – И единым взмахом меча зарубил своего напарника. Наступил ему на грудь, подождал, пока тот испустит дух, и пошел к Отоне доложить о случившемся.

– Хотел покончить с собой, не сходя с места, но потом решил все-таки поставить вас в известность, – сообщил оруженосец и обнажил живот с намерением вспороть его.

Отона остановил его и отправился доложить Гонъэмону. Гонъэмон, только что вернувшийся из самурайского собрания, не стал даже переодеваться и в чем был поспешил доложить о происшедшем самому Тадатоси.

– Он прав, и незачем ему делать харакири, – сказал Тадатоси.

С тех пор оруженосец верой и правдой служил Гонъэмону. Ему были пожалованы малый лук, колчан со стрелами, и он неотлучно состоял при своем господине.

Двадцать первый день четвертого месяца девятнадцатого года Канъэй выдался малооблачным, благоприятным для жатвы[67]. Отряд, которым командовал Такэноути Кадзума, подошел на рассвете к усадьбе Ямадзаки, где скрывалось семейство Абэ, и приготовился к штурму главных ворот. Из усадьбы всю ночь напролет доносился барабанный бой, теперь же стало так тихо, будто дом опустел.

Ворота были на запоре. Над оградой возвышались кусты пахучего нериума, подернутые паутиной; в ней, словно жемчужины, мерцали капли ночной росы. Невесть откуда взметнулась ласточка и стремительно скрылась за оградой.

Кадзума сошел с коня, оглядел позиции и приказал:

– Открыть ворота!

Два самурая низшего ранга перелезли через ограду. По другую сторону ворот никого не оказалось, и они беспрепятственно отодвинули засов.

Услышав, что люди Кадзумы отворили ворота, Цукамото Матаситиро повалил бамбуковую изгородь – веревочные переплетения он перерезал еще накануне – и вступил в усадьбу. Прежде он бывал здесь почти ежедневно и потому знал каждый уголок. Держа копье наперевес, он стремительно вошел в кухню. Вход в гостиную оказался на запоре, члены семейства Абэ расположились с таким расчетом, чтобы поодиночке убивать всех нападающих. Ягохэй, тоже с копьем наперевес, вошел в кухню проверить, не пробрался ли кто туда, и увидел Матаситиро. Они подошли друг к другу так близко, что соприкоснулись копьями.

– Это ты, Матаситиро? – спросил Ягохэй.

– Да, это я. Давно мы с тобой не сражались, пришел проверить, не разучился ли ты владеть копьем.

– Неплохо сказано. Давай попробуем. – И сделав по шагу назад, они скрестили копья. Дрались недолго. Матаситиро имел явное преимущество и вскоре ранил Ягохэя в грудь, тот отступил в сторону гостиной.

– Чего убегаешь, струсил?! – окликнул его Матаситиро.

– Бежать некуда, выход один – харакири. – И Ягохэй скрылся в гостиной.

В этот момент в кухню с быстротой молнии влетел подросток Ситинодзё и с криком: «Дядюшка, я сейчас!» – полоснул Матаситиро по бедру.

Войдя в усадьбу, Кадзума расставил своих людей, а сам двинулся к дому. И вдруг двери приоткрылись. Он собрался было войти, но Сима Токуэмон оттолкнул его, прошептав:

– Постойте, первым войду я, вы же наш предводитель.

Токуэмон дернул дверь и ворвался в дом. В тот же миг его настигло копье Итидаю, притаившегося в засаде. Пораженный в правый глаз, Токуэмон пошатнулся и упал к ногам Кадзумы.

– Загородил дорогу! – пробормотал Кадзума, оттолкнул Токуэмона и рванулся дальше. И тотчас ему в бока вонзились два копья – Итидаю и Годаю.

Следом ворвались Соэдзима Кюбэй и Номура Сёхэй. Превозмогая боль, поднялся Токуэмон. Тем временем Таками Гонъэмон взломал задние ворота. Орудуя копьем, он сразил немало вассалов Абэ, пока не добрался до гостиной. За ним неотступно следовал Тиба Сакубэй.

Ворвавшиеся спереди и с тыла смешались, закипело сражение. Все переборки в доме были сняты, его общая площадь не достигала и тридцати циновок. Сражение здесь выглядело пострашнее, чем в поле. Люди кидались друг на друга, как ссыпанные на тарелку насекомые, человеческому глазу нелегко было разобраться в этой мешанине.

Итидаю и Годаю без устали разили противников копьями и сами получили множество ран. Они сражались до последнего. Отбросив копья, продолжали драться мечами. Вот упал замертво Ситинодзё. Раненный в бедро Цукамото Матаситиро был замечен вассалом Таками.

– Вы ранены? Считайте, что вам повезло, и поскорее уходите отсюда. – С этими словами он устремился дальше.

– Ушел бы, если бы ходили ноги, – процедил в ответ Матаситиро.

Тут подоспел один из его личных вассалов, взвалил господина на спину и понес. Прикрывая его отступление, вассал по имени Амакуса Хэйкуро отстреливался из лука, но вскоре был убит.

Из людей Такэноути Кадзумы сначала погиб Токусима Унъэмон, за ним помощник командира отряда Соэдзима Кюбэй. Таками Гонъэмон дрался крестовидным копьем, при нем неотлучно находился оруженосец, который сначала отстреливался из лука, затем схватился за меч. Вдруг он увидел, что в Гонъэмона целятся из ружья. «Приму удар на себя», – решил оруженосец и заслонил собой Гонъэмона. Пуля досталась оруженосцу, он умер мгновенно.

Тиба Сакубэй, помощник командира отряда Такэноути, вышедший на соединение с Таками, получил тяжелое ранение; он добрел до кухни, глотнул из бадьи воды и упал замертво.

Из семьи Абэ первым погиб Ягохэй, он совершил харакири; Итидаю, Годаю, Ситинодзё скончались от тяжелых ран. Их вассалы почти все погибли в бою.

Таками Гонъэмон собрал остатки отрядов, приказал сломать и поджечь все подсобные строения в усадьбе Абэ. Погода стояла безветренная. Столб дыма взметнулся в ясное небо и был виден издалека. Потом огонь затоптали, пожарище залили водой и разошлись. Мертвого Тибу Сакубэя, всех тяжело раненных вассалы и товарищи унесли на себе. Был час Овна[68].

Время от времени Мицухиса навещал наиболее знатных вассалов. Двадцать первого числа, на которое было назначено истребление семьи Абэ, он с утра отправился в имение Мацуно Сакё. Усадьба Ямадзаки находилась неподалеку от его резиденции Ханабатакэ, и, выходя из дома, Мицухиса слышал шум, доносившийся из владений Абэ.

– Началось, – проговорил он и сел в паланкин. Не отъехав и на одно тё[69], князь получил донесение, из которого узнал: Такэноути Кадзума погиб на поле брани.

По окончании схватки Таками Гонъэмон направился в поместье Мацуно, где находился Мицухиса, с докладом об истреблении семейства Абэ. Мицухиса велел немедленно проводить его к нему. Гонъэмона провели в сад, куда выходили отведенные князю покои.

Вдоль садовой ограды распустились белые цветы уноханы[70]. Гонъэмон миновал низенькую плетеную калитку, вошел в сад и, опустившись на колени, отвесил поклон. На его черном шелковом кимоно запеклась кровь, оно было покрыто пеплом пожарища, который тушили при отступлении. Мицухиса посмотрел на него и спросил:

– Ты ранен? Спасибо за службу.

– Так, пустяковая царапина, – ответил Гонъэмон. Ему был нанесен удар прямо в солнечное сплетение, но острие копья попало в зеркальце, которое он носил за пазухой, и это его спасло. Лишь кровь от ссадины расплылась по туалетной бумаге[71]. Гонъэмон обстоятельно доложил о действиях каждого во время сражения. Особо отметил заслугу Цукамото Матаситиро, который сразил самого Ягохэя.

– А как было с Кадзумой?

– Я не видел, он ворвался в усадьбу раньше меня через главные ворота.

– Ладно. Вели всем собраться в саду.

Гонъэмон кликнул отряд. Все, кроме тяжело раненных, которых отправили по домам, выстроились и застыли в поклоне. Сражавшиеся были в крови. Те, кто участвовал лишь в сожжении усадьбы, – выпачканы золой. К последним принадлежал Хата Дзюдаю. Мицухиса его приметил:

– Ну что, поработал, Дзюдаю?

– Так точно, – ответил тот и поклонился. Дзюдаю был человек сильный, крупного сложения, но трусливый. Он старался держаться подальше, за оградой усадьбы, на месте действия его увидели, лишь когда дело подошло к концу и стали поджигать амбары. Перед началом сражения знаменитый фехтовальщик Симмэн Мусаси, проходя мимо, дружески похлопал Дзюдаю по плечу и сказал:

– Славное предстоит дельце, прояви-ка свои таланты.

Дзюдаю побелел, хотел было подтянуть ослабшие тесемки кимоно, да не смог – дрожали руки.

– Славно потрудились. Теперь по домам, отдыхать! – распорядился Мицухиса.

Имущество Такэноути Кадзумы унаследовали малолетняя дочь и приемный сын. В дальнейшем его род прервался. Таками Гонъэмон получил прибавку в триста коку. Тиба Сакубэй и Номура Сёхэй – каждый по пятьдесят коку. Место Цукамото Матаситиро занял Комэда Кэнмоцу, он стал вестовым у старшины самурайской дружины Тани Кураноскэ – его хвалили. Матаситиро навещали друзья и родственники. Когда они выражали восхищение, Матаситиро отшучивался:

– Во времена Гэнки-тэнсё[72] взять крепость или провести сражение было все равно что позавтракать или поужинать. Что же до истребления семьи Абэ, так это все равно что легкая закуска.

Матаситиро оправился от ран лишь через два года. Летом первого года Сёхо[73] он предстал перед Мицухисой, который пожаловал ему десять ружей и сказал:

– Хочешь, поезжай долечивать раны на горячие воды. Награжу поместьем, где пожелаешь.

Матаситиро стал владельцем дома и земельного надела в Масики, в деревне Коинэмура. Рядом находилась гора, поросшая бамбуком.

– Хочешь, пожалую и гору? – предложил Мицухиса.

Матаситиро отказался:

– Бамбук – вещь нужная для всех, особенно во время войны[74]. Принять такое богатство я не могу.

Бамбуковая гора навечно осталась во владении князя.

Хату Дзюдаю сослали. Хатибэй, старший брат Такэноути Кадзумы, участвовал в сражении самовольно. За отсутствие при кончине младшего брата ему опечатали ворота[75].

При особе князя служил еще сын конюшего. Жил он рядом с усадьбой Абэ, и в день штурма его освободили от служебных обязанностей. Он должен был следить, чтобы пожар не перекинулся на соседние строения.

Впоследствии он осознал, что плохо использовал дарованную ему свободу, и попросил об отставке[76]. Мицухиса отклонил его просьбу:

– Ты по натуре не трус, а впредь будешь усердней, – сказал он и оставил его на службе. В дальнейшем, после смерти Мицухисы, этот вассал совершил харакири.

Останки братьев Абэ свезли в Идэногути, опознали трупы. Каждому омыли раны в водах реки Сиракава. И увидели, что рана на груди Ягохэя, сраженного копьем Цукамото Матаситиро, была из всех ран самой великолепной. Слава Матаситиро после этого вознеслась еще выше.

1913

Месть в Годзиингахаре[77]

Возле самого Эдоского замка, слева от ворот Отэмон, находится главная усадьба Сакаи Утаноками Тадамицу[78], хозяина замка Химэдзи, что в провинции Харима уезда Сикитогори. Обычно в ее казначейской палате по ночам несли вахту два самурая. Двадцать шестого числа двенадцатого месяца четвертого года Тэмпо[79] дежурил старший казначей Ямамото Санъэмон пятидесяти пяти лет. Один он оказался потому, что младший казначей, которому полагалось находиться при нем, захворал.

Шел час Зайца[80], старик сидел у массивного светильника, увенчанного большим бумажным абажуром. На фитиле образовался изрядный нагар. Правда, помимо желтого языка пламени комнату освещали проникавшие через окно первые блики зари. Спальные принадлежности лежали нетронутыми в плетеной корзине.

Неожиданно за бумажной перегородкой мелькнула тень.

– Кто там?

– Слуга из другого дома. Прошу прощения, вам срочная депеша от родных.

Санъэмон раздвинул перегородку и увидел молодого парня лет двадцати. Имя посыльного ничего ему не говорило, лицо же как будто было знакомо.

Санъэмон присел у светильника, соскреб нагар с фитиля, достал из-за пазухи нагрудный мешочек[81] и вынул из него очки. Распечатав конверт, он крайне удивился: в нем оказался чистый лист бумаги. И в то же мгновение он ощутил сильный удар по голове. На белую бумагу хлынула струя алой крови. Пока он пытался на ощупь найти меч, последовал второй удар. Старик поднял в защитном жесте правую руку, и она тут же была отрублена по самое плечо. Но ему все же удалось подняться и левой рукой вцепиться злоумышленнику в грудь. Тот струсил, бросил меч и юркнул на галерею. Санъэмон бросился было вдогонку, но разве тяжело раненному старику догнать молодого парня! Того и след простыл. Превозмогая мучительную боль, Санъэмон добрался до казначейской палаты. Проверил сундук.

Замок был на месте. Старик сразу успокоился, обмяк и, ухватившись за плетеную корзину, упал на нее ничком. Глубокий протяжный стон огласил покои.

На стон прибежал дежурный помощник чиновника Государственного надзора, за ним сам чиновник и, наконец, главный чиновник Государственного надзора. Явился и старший хранитель казны. Сразу же послали за лекарем и отправили нарочного на Какигаратё, к жене и сыну Санъэмона. Санъэмон был пока еще в сознании и смог вразумительно ответить на вопросы должностных лиц. Кровная месть? Никаких событий, которые могли бы ее навлечь, он не припоминал. Имя человека, назвавшегося посыльным, якобы явившимся с депешей от родных, а на самом деле с чистым листком бумаги, ему неизвестно, лицо же как будто знакомо. Видимо, зарился на деньги. Санъэмон просил позаботиться о его семье, передать сыну наказ отомстить злодею и несколько раз повторил:

– Жаль, жаль.

На месте происшествия нашли меч. Было установлено, что он похищен из служебного помещения, где два или три дня назад его оставил некий Госэ.

Затем допросили привратника. Тот сообщил, что около шести часов утра в служебных воротах появился незнакомец, назвавшийся Камэдзо и заявивший, что ему необходимо передать депешу.

Как выяснилось позже, этот парень лет двадцати от роду служил в районе Канда, где его хозяин, Фудзия Дзисабуро, держал посредническую контору по найму. Попал же он туда от Вакасая Камэкити, который уступил его нынешнему хозяину за долги. В комнате Камэдзо обнаружили конверты, адресованные помимо Санъэмона еще четверым служащим казначейской палаты. В каждом конверте лежало по листу чистой бумаги. Видимо, охотясь за деньгами, Камэдзо замышлял убийство кого-либо из хранителей казны.

Из-за неурожая в Оу и в других провинциях в Эдо была страшная дороговизна. Цены на рис росли с каждым днем, теперь, в четвертом году Тэмпо, за сто монов давали всего пять го и пять сяку[82]. Появилось много мошенников.

Подоспевший лекарь оказал Санъэмону помощь, какая еще была возможна. Тем временем прибыли жена и сын Санъэмона – Ухэй, а также другие родственники. Ухэю шел девятнадцатый год. Его двадцатидвухлетняя сестра Риё служила в доме Хосокавы Нагатоноками Окитакэ[83], откуда и была вызвана. Жена Санъэмона приходилась Риё и Ухэю мачехой. Еще у Санъэмона имелась младшая сестра, она была замужем за неким Харадой – вассалом князя Отасавары Бинго-но ками Садаёси, владевшего замком Кокура Синдэн. Сестра не успела прибыть в усадьбу Сакаи, так как в это время находилась в доме Огасавары[84] на улице Хигакубо в Адзабу.

Лекарь запретил утомлять Санъэмона разговорами, но тот все же повторил свой рассказ жене и сыну.

Жилище Санъэмона было малоподходящим для выхаживания тяжелобольного, поэтому решили везти его на Хаматё, в усадьбу дальних родственников. Там двадцать седьмого числа в час Тигра[85] Санъэмон и скончался.

К концу часа Курицы[86] прибыли следователи из главной усадьбы. Они допросили жену Санъэмона, его сына Ухэя и дочь Риё и составили заключение, гласившее: «Лишившись правой руки, Санъэмон, тем не менее, преследовал злоумышленника до центральных ворот. Проявил высокое чувство ответственности, заслуживает похорон в соответствии со своим чином».

Меч, обнаруженный на месте преступления, опознал его бывший владелец, некий Госэ. Останки Санъэмона похоронили двадцать восьмого числа в Хэнрюдзи – на фамильном кладбище семьи Ямамото, вблизи храма Асакуса. Все личные вещи Санъэмона передали Ухэю. Риё по ее настоятельной просьбе достался малый меч «вакидзаси». Ухэй к ее просьбе отнесся сочувственно, отчего заплаканные глаза сестры на мгновение осветились радостью.

Если самурай погибает насильственной смертью, сын обязан за него отомстить. К тому же Санъэмон оставил сыну и соответствующий словесный наказ. Родственники не раз собирались вместе, чтобы обсудить, как им должно поступить в сложившейся ситуации, и решили направить главе Государственного надзора прошение о дозволении кровной мести.

Ухэй, хрупкий юноша, считал своим долгом немедленно приступить к выполнению завещания отца. Маленькая, невзрачная Риё по большей части молчала, она попросила лишь, чтобы ее включили в список мстителей. Вдова из-за постоянной головной боли на семейных советах почти не появлялась, а если и появлялась, то только отвлекала от дела: «Ах, удастся ли отомстить? Ах, за что нам такое горе?» Ее успокаивал младший брат Сакураи Сумаэмон и супруги Харада.

Особенно настойчиво заявлял о своем праве на месть один из родственников. Жил он в провинции Химэдзи, но, едва узнав о смерти Санъэмона, немедленно явился в Эдо. Речь идет о родном брате покойного, девятью годами его моложе, Ямамото Куроэмоне, сорока пяти лет от роду, служившем в Химэдзи у Хонды Икири. Узнав о гибели старшего брата, он обратился к своему господину: так, мол, и так, разрешите передать обязанности сыну Куре, сам же я должен отправиться на подмогу племяннику и племяннице.

Хонда Икири – потомок того самого Икири, которому покровительствовал еще сам Токугава Иэясу. Он умел чтить самурайский кодекс, поэтому к просьбе Куроэмона отнесся с полным пониманием. Прошение о дозволении мести только что подано, и пока еще ответ на него не получен, а Икири вручил Куроэмону заказной меч и денежное пособие в двадцать рё[87]. Двадцать третьего числа первого месяца тот выехал из Химэдзи.

Пятого февраля Куроэмон прибыл в Эдо и явился к Ухэю в усадьбу на Какигаратё. Ухэй и его сестра Риё, отпросившаяся у хозяев на время домой, очень обрадовались. Появление дядюшки придало им силы.

– Разрешение получено? – спросил Куроэмон.

– Нет. Чиновник, к которому я обращался, сказал, что, возможно, разрешение будет дано только по истечении срока траура.

Куроэмон нахмурился, подумал и сказал:

– Большое колесо вращается медленно. – Потом осведомился, готовы ли они к походу.

Ухэй ответил, что сначала надо получить разрешение. Дядюшка снова нахмурился. На этот раз он думал долго. Поговорили о всяких пустяках, и лишь потом ненароком заметил:

– Собираться надо заранее.

Шестого числа Куроэмон посетил могилу брата. Седьмого сходил к родственникам на Хаматё – поблагодарил за заботу о последних днях брата. С северо-запада подул холодный ветер. Пока он там находился, в районе Канды вспыхнул пожар – тот самый, что вошел в историю как «пожар года Лошади»[88]. Здесь помощь Куроэмона не требовалась, и он поспешил к дому покойного брата. Он распорядился вынести все вещи из помещения на улицу. И не зря: к концу часа Обезьяны[89] огонь достиг-таки дома, и он сгорел дотла.

Когда начался пожар, Риё поспешила на помощь своим господам, но улица Тосимати уже была охвачена огнем. Собралась толпа, и пострадавшие и зеваки были в полной растерянности.

– Барышня, остановитесь, сюда ходить опасно! – послышалось сразу несколько голосов.

Каскад огненных искр сыпался на голову Риё. Зажатая в толпе, она не сумела пробраться к дому и, заливаясь слезами, повернула обратно.

К тому времени дядя уже был дома и распоряжался спасением имущества.

У родственников на Хаматё сгорел только амбар, жилые постройки, по счастью, уцелели. Однако прибегать к их помощи еще раз сочли неудобным и решили податься к дальней родне. Восьмого числа после часа Дракона[90] они переселились к Ямамото Хэйсаку. В его доме наследники Санъэмона не чувствовали стеснения. Вдова все больше лежала, жалуясь на головную боль, Ухэй сидел в задумчивости, сложив руки на груди. Одна Риё, к смущению семейства Хэйсаку, трудилась без устали. А узнав о местопребывании своей госпожи, не замедлила ее навестить.

Вечером, когда Риё вернулась, Куроэмон сказал:

– Больше ждать нечего, пора собираться в поход. Подумай, что надо взять из одежды, чтобы наш молодой господин не простудился. – «Молодым господином» дядя в шутку именовал Ухэя.

– Все сделаю, – ответила Риё.

С этого вечера она стала припасать Ухэю одежду. Список необходимых вещей составил дядя, и девятого числа она отправилась за покупками. В тот день дул южный ветер, стояла приятная погода, но к концу часа Курицы[91] вновь разбушевался пожар. Что уцелело позавчера, догорело сегодня.

Десятого подул северо-западный ветер, и занялась огнем усадьба даймё Мацудайры Хокиноками Мунэакиры[92]. Пожар охватил весь квартал. Одиннадцатого и двенадцатого огонь продолжал буйствовать. Одно бедствие следовало за другим. Цены на рынке стали вовсе недосягаемыми, жителей Эдо охватила паника. Риё не удалось приобрести и то немногое, что она намеревалась взять с собой. Сборы невольно затягивались.

Как-то, раскуривая трубку, Куроэмон наблюдал за склонившейся над шитьем Риё. И пришел в недоумение:

– Кому предназначается этот недомерок? Ведь наш молодой господин внушительного роста.

Риё покраснела.

– Это для меня. – Она мастерила гетры и напястники[93].

– Ты тоже собираешься в дорогу?

– Да, – ответила Риё, не поднимая головы от шитья.

Дядя внимательно посмотрел на племянницу.

– Ничего не выйдет. Это не женское дело. Где и когда мы отыщем злодея – неизвестно. Если нападем на его след, сразу же сообщим.

Бросив на дядю серьезный взгляд, Риё спросила:

– Разве у вас будет время сообщить? И тем более ждать, когда я прибуду.

Дядюшка смутился. В самом деле, решать придется в зависимости от обстановки.

– Обещать трудно, но, если будет возможность, – непременно тебя вызовем. Ну а уж если не получится – значит, так распорядилась судьба.

Риё молчала, роняя на шитье слезы. Дядя, как мог, утешал ее, но твердо стоял на том, что женщину брать с собой нельзя. Риё вытерла слезы и завернула недошитые гетры в платочек.

Двадцать шестого числа второго месяца главный чиновник Государственного надзора сообщил родственникам Санъэмона ответ на их прошение. Разрешение на месть получили трое: Ухэй, Риё и Куроэмон. Разрешение сопровождалось предписанием: «Отравляться без промедления. По достижении цели представить достоверные доказательства умерщвления злодея». На троих выдали и денежное пособие[94]. Несмотря на разрешение, Риё в поход не взяли. Куроэмон и Ухэй позаботились определить и ее, и вдову на службу. По желанию больной вдовы им подыскали место в доме земляка Сакураи Сумаэмона.

Куроэмон и Ухэй закончили подготовку к походу, загвоздка состояла в том, что они не знали злодея в лицо, а полагаться на словесное описание считали ненадежным. Они обошли постоялые дворы Фудзия и Вакасая, расспрашивали всех, кого только можно, но ничего определенного так и не узнали. Не знали они, и откуда он родом; правда, им называли провинцию Кисю, но эти сведения нельзя было отнести к числу достоверных. Достоверным можно было считать лишь то, что до поступления на службу в дом Сакаи он жил в Такасаки, в провинции Дзёсю.

Но вот нежданно-негаданно к Ухэю явился незнакомец родом из провинции Оми уезда Асаи. Он юношей пришел в Эдо и служил посыльным в доме Сакаи. Он был многим обязан Санъэмону и считал своим долгом помочь отомстить за него. Он знал злодея в лицо. Звали незнакомца Бункити, возраст – сорок два года. Было видно, что телом он силен и душой открыт, последнее качество довольно редко встречается в служилом сословии. Куроэмон согласился взять его в качестве слуги Ухэю.

Куроэмон, Ухэй и Бункити решили отправиться в путь от фамильного храма Хэнрюдзи. У храма собрались все родственники во главе с Риё, лишь вдова отсутствовала по причине всегдашнего нездоровья. Поклонились могиле, выпили по прощальной чарке саке. Настоятель храма угостил всех лапшой, смущенно извиняясь за свое нехитрое варево. В храме и переночевали.

Утром двадцать девятого числа выступили в поход. Бункити шел сзади с грузом на спине. Начать поиски было решено с Такасаки, где Камэдзо обретался до поступления на службу. Уверенности, что он и сейчас там, понятно, не было, но Куроэмон, Ухэй и Бункити все же считали необходимым там побывать. Поиски злодея по всей Японии подобны поискам определенного зернышка риса в рисовом амбаре. Не знаешь, с какого мешка начинать. Задача сложная, но надо во что бы то ни стало ее выполнить. Для начала решили развязать мешок, именуемый Такасаки.

В Такасаки никаких следов Камэдзо не обнаружили и подались в Маэбаси, где в храме Сэйдзюндзи на Энокитё захоронен один из предков дома Ямамото. Здесь, по обычаю, Куроэмон и его спутники помолились за успех своего предприятия.

Далее их путь лежал в Фудзиоку, где они провели в бесплодных поисках целых пять дней, после чего пересекли границу провинции Мусаси и на горе Мицуминэ вознесли молитвы местному божеству. Затем они побывали в Хатиодзи, в Гуннаи и Кофу, помолившись в храме Минобусан, а также в Камисуве. Оттуда через перевал Вада направились в провинцию Этиго.

Много городов и селений обошли они в поисках Камэдзо, но злодей словно сквозь землю провалился.

В Тояму провинции Эттю они добрались изрядно уставшими. Здесь остро ощущались последствия недорода. Питаться приходилось смесью из пшеницы, картошки и редьки. Ночевали в крестьянском доме, на земляном полу в сенях. Через два дня они покинули Тояму и отправились в Канаяму, а оттуда по тракту Кисодзи в Оту. Через пять дней вышли на токайдоский тракт[95] и исходили вдоль и поперек все встречавшиеся по пути людские поселения.

В Мацудзаке на улице им посчастливилось встретить чиновника Государственного надзора Ивабаси. Он внимательно отнесся к делу Куроэмона и его спутников и приказал навести необходимые им справки. Одно из сообщений показалось огоньком надежды в непроглядной ночи неизвестности.

В Мацудзаке проживал богатый торговец Фуканоя Сахой. Среди его поставщиков был некий рыбак Садаэмон – с улицы Ураногасима-сотомати в Кумано провинции Кии. Сахэй близко знал семью Садаэмона: старший сын Камэдзо подростком ушел в Эдо и не подавал о себе вестей, лишь второй сын Садаскэ находился при отце и заботился о нем. Двадцать первого числа первого месяца Камэдзо, одетый в лохмотья, появился у Фуканои. Торговец сказал, что не желает привечать непочтительного сына, забывшего родителей, и тот быстренько покинул лавку. Все, кто его видел, подтверждали: это Камэдзо из Кисю; не иначе как натворил каких-нибудь дел в Эдо и теперь скрывается.

От Фуканои же стало известно, что двадцать четвертого числа первого месяца Камэдзо появлялся в доме дяди Ринскэ – в деревне Нингомура в Кумано. Ринскэ тоже отказался его приютить, сославшись на бедность. Велел идти к отцу, Садаэмону. Выходит, что ни знакомые, ни родственники его не приняли. Волей-неволей пришлось Камэдзо податься к отцу. Двадцать восьмого числа он явился к Садаэмону.

В середине второго месяца до Садаэмона дошел слух, что Камэдзо совершил какой-то неблаговидный поступок в Эдо. Он стал расспрашивать сына, и тот признался, что нанес телесные повреждения знатному человеку. Тогда Садаэмон и Ринскэ решили отправить его в монастырь на гору Коя[96], пусть, мол, примет монашеский постриг. Девятнадцатого числа второго месяца обритого Камэдзо проводили до Миурадзаки, где с ним и распрощались. На нем был ватный халат из простой материи в коричневую клетку, вроде как у Бэнкэя[97], хлопчатобумажный пояс, узкие темно-синие штаны да ноговицы. За пазухой – один рё денег.

Двадцать второго числа Камэдзо ночевал в деревне Симидзу у крестьянина Матахэя. Дождь задержал его там, а двадцать третьего его видели уже на горе Коя. Но видели также, как вечером двадцать шестого он спустился к подножию горы и появился в Хасимото, после чего исчез из виду. Может, подался на остров Сикоку.

Рассказ чиновника Государственного надзора из Мацудзаки обнадежил путников. Они уверовали в то, что Камэдзо, принявший монашество сын Садаэмона, и есть тот самый злодей, которого они ищут. Ухэй предложил сразу отправиться на Сикоку. Куроэмон умерил его пыл, напомнив, что Сикоку – всего лишь догадка. Возможно, придется плыть и туда, но сначала следует поискать здесь, поблизости.

После Мацудзаки странники побывали в синтоистском храме Исэси, помолились за удачу. Миновали заставу и пошли по токайдоскому тракту на Осаку, где задержались на двадцать три дня. Тем временем из Мацудзаки пришла весть, что помер убитый исчезновением сына Садаэмон. Куроэмон тоже был отцом, но, пока не исполнен долг, о возвращении домой и не думал. Обойдя провинции Хёго, Харима, Бидзэн и Окаяма, вечером шестнадцатого числа шестого месяца погрузились в Симояме на судно и отчалили на Сикоку.

После Мацудзаки Ухэй стал заметно нервничать. Дядя, вопреки его желанию, упорно гнул свою линию и заставлял следовать за ним. В море Ухэй немного успокоился, они беседовали всю ночь напролет.

Утром причалили к берегу в Маругамэ провинции Сануки. Бункити велели прочесать Мацуо, а сами отправились на поклон в храм на горе Дзодзусан[98]. Там им довелось услышать от паломников, что в Маругамэ появился странного вида чужеродный молодой монах. Ухэй решил, что это и есть злодей, которого они ищут, и, невзирая на поздний час – а было уже десять часов вечера, – они поспешили в Маругамэ, захватив с собой Бункити – для опознания злодея. Но все оказалось напрасно.

Узнав, что на медные рудники Иёно отовсюду стекается разный люд, пробродили два дня вокруг этих рудников. Потом провели два дня в Сайдзё и еще два дня – в Кохару и Имабари, после чего отправились на горячие источники Дого[99].

Ухэй ослабел от жары и маялся животом, у Бункити открылся понос, пришлось застрять в Юномати на целые пятьдесят суток. После выздоровления Ухэя и Бункити поиски возобновились. Сикоку был исхожен вдоль и поперек, но Камэдзо найти не удавалось. С тем и отплыли на Кюсю.

На Кюсю все так же, не зная отдыха, мстители ходили из города в город, из храма в храм и наконец прибыли в Нагасаки. Тут им удалось разведать, что в Симабаре появился монах, по описанию похожий на разыскиваемого злодея. Опять вернулись в Симабару и еще пять дней посвятили поискам.

Тем временем разнесся слух о каком-то подозрительном монахе лет двадцати, обретающемся в Нагасаки. Мол, в храме Кандзэдзи секты Дзёдо этот монах обучает фехтованию палицей «бо». Утром восьмого числа одиннадцатого месяца они вернулись в Нагасаки. Остановились на постоялом дворе и обратились к старейшине Фукуде с просьбой оказать содействие. Любезный старейшина отрядил им двух помощников. И, кроме того, свои услуги предложил некий Огава, учитель фехтования. Куроэмон и Ухэй заявили о своем желании обучаться искусству «бо». Настоятель храма отнесся к их намерению благосклонно. На следующий день утром для занятий «бо» все трое отправились в храм, а с ними Огава и два помощника, отряженных старшиной Фукудой.

Бункити достаточно было взглянуть на монаха, чтобы понять, что их снова постигла неудача. Поблагодарив Фукуду и Огаву, они покинули Нагасаки.

Шестого числа двенадцатого месяца они приплыли в Симоносэки. У Куроэмона давно уже побаливала нога, и он вынужден был обзавестись палкой. Теперь он уже не мог на нее ступить, и Ухэй с Бункити настояли, чтобы в Химэдзи он поселился на постоялом дворе и дал отдых больной ноге. О том, чтобы вернуться домой, не исполнив своего долга перед братом, не могло быть и речи.

Тем временем кончились деньги. При содействии хозяина постоялого двора Куроэмон, едва поправившись, нашел себе работу массажиста – владеющий джиу-джитсу всегда имеет навыки массажа. Бункити подрабатывал в храме Авасима. Он, конечно, не служил в синтоистском храме, а просто повесил на грудь изображение храма, прицепил к нему тряпочную обезьянку и, позвякивая колокольчиком, собирал милостыню.

Куроэмон и Ухэй решили отпустить Бункити на свободу. Мы, сказали они, делим с тобой кров и пищу, считаем тебя вассалом, но жалованье тебе платить не можем. Ты служил нам верой и правдой. Мы обошли всю Японию, но злодея не нашли, и когда найдем – неизвестно. Может быть, и вовсе не найдем, а сами умрем где-нибудь в пути. Твоя преданность выше всяких похвал, но задерживать тебя мы не смеем. Без тебя нам будет труднее, мы не знаем злодея в лицо – ну да ничего не поделаешь! Будем уповать на небо и, может быть, в конце концов его настигнем. Ты человек добропорядочный, наверняка найдешь себе господина и преуспеешь в жизни. А теперь давай прощаться.

Все это говорил Куроэмон, а Ухэй, скрестив на груди руки, молча слушал, и по щекам его текли слезы. Бункити, потупившись, молча выслушал слова Куроэмона.

– Господин не прав, – только и сказал он, и это означало: служба моя особенная, я добровольно пошел с вами и свою участь не отделяю от вашей. Если мы добьемся цели – прекрасно, но злодей может нас перехитрить, и тогда нам придется туго. Не отсылайте меня; пока ходят мои ноги, я буду с вами.

Даже много повидавший Куроэмон не нашелся, что возразить. И опять они втроем продолжили путь. Однако они теперь не знали, где еще можно искать злодея. Оставалось положиться на богов и будд и идти куда глаза глядят.

Шли они шли и пришли в Осаку. А там в ту пору свирепствовала эпидемия. В ночлежном доме, где они остановились передохнуть, заболели многие постояльцы. В начале третьего месяца слегли в лихорадке Ухэй и Бункити. Куроэмон с трудом зарабатывал всем им на скромное пропитание. Когда же выздоровели Ухэй и Бункити, свалился Куроэмон.

Лекарь признал у него род тифа. В бреду Куроэмон кричал:

– Постойте! Упустили!..

Выздоровление Куроэмона было радостью для его спутников. Но тут возникло новое осложнение. Болезнь как-то странно отразилась на Ухэе, он все время пребывал в состоянии растерянности и тревоги. В общем-то, человек покладистый, даже немного беспечный (за что Куроэмон прозвал его «молодым барином»), теперь он болезненно реагировал на всякий пустяк, был подвержен частой смене настроений, а в минуты волнения его бледное лицо покрывалось алыми пятнами.

Возбужденное состояние Ухэя сменялось депрессией, и тогда он обхватывал голову руками и замолкал. Дядюшка и Бункити относились к нему с неизменной деликатностью, но состояние бедняги день ото дня ухудшалось. Он мог без умолку говорить с утра до ночи, по малейшему поводу выходил из себя и как будто нарочно искал ссоры.

Однажды Бункити спросил Куроэмона:

– Вроде бы с молодым барином неладно? – Теперь и он называл Ухэя молодым барином.

Куроэмон сделал вид, что ничего особенного не замечает:

– Молодой барин? Покормим повкуснее, и всю хандру как рукой снимет.

В этом был свой резон. Постоянно находясь на глазах друг у друга, они не особенно замечали, как удручающе действовали на них тяготы и бесприютность походной жизни. Между тем за время изнурительных странствий все они переменились.

Однажды, когда обитатели ночлежки разошлись по своим делам, Ухэй подошел к Куроэмону с явным намерением поговорить.

– Что-нибудь случилось? – спросил Куроэмон.

– Да вот размышляю.

– Над чем же? Рассказывай, не стесняйся.

– Когда наконец ты надеешься найти злодея?

– Об этом я знаю столько же, сколько и ты.

– Паук ткет свою паутину и выжидает, пока в нее попадется какое-нибудь насекомое. Он не беспокоится, ему годится любая мошка. Но если нужен определенный экземпляр, паутина не поможет. Бесконечное ожидание мне надоело.

– Разве мы сидим на месте сложа руки?

– Да нет, не сидим, – ответил Ухэй и снова умолк.

– Что же нам делать? Скажи, если знаешь.

Уставившись на дядю и помолчав, Ухэй сказал:

– Мы действительно обошли чуть ли не всю страну, но злодея не нашли. И рассчитывать на то, что он сам угодит в наши сети, не приходится. Я просто не нахожу себе места. И как только ты можешь оставаться спокойным?!

Дядюшка внимательно выслушал и сказал:

– Что за мысли? Послушай, если боги и будды нас оставят, воинской удачи нам не видать. Человек обязан идти к своей цели до тех пор, пока ходят его ноги. Но боги нас не оставят – в один прекрасный день мы настигнем злодея. Мы можем встретить его на дороге, а может и сам он пожаловать к нашему двору.

Губы Ухэя дрогнули в легкой насмешливой улыбке.

– Ты, дядя, всерьез полагаешься на богов и будд?

Эти слова покоробили даже твердокаменного Куроэмона.

– Не знаю, на все воля богов и будд.

Ухэй же, вопреки своей обычной вспыльчивости, остался невозмутимым.

– Понять богов нелегко. А действовать по-старому я не согласен, надо иначе.

– Ты отступаешься от долга мести? – Куроэмон широко раскрыл глаза и поднял брови, лицо его налилось кровью, кулаки сжались.

Ухэй улыбнулся. Кажется, он был доволен, что рассердил невозмутимого дядю.

– Нет, я полон ненависти к Камэдзо. Ему несдобровать, если он мне попадется. Но ни ждать, ни искать больше не могу, даже думать о нем не хочу, пока он не окажется в моих руках. Свидетели мне не нужны. И для опознания никто мне не нужен, я и так его узнаю, если встречу. Возьмите с собой Бункити, я хочу остаться один.

Дело принимало серьезный оборот. Ухэй решительно встал и вышел. Куроэмон попытался его остановить, но того и след простыл. Можно ли было предположить, что он видит Ухэя в последний раз!

К вечеру вернулся Бункити. Куроэмон велел ему поискать Ухэя где-нибудь поблизости, тот иногда захаживал в заведения, где молодежь играла в го, чтобы немного развлечься или в надежде услышать что-нибудь о злодее. Бункити обошел все заведения, Ухэя нигде не было. В тот день Куроэмон до поздней ночи поджидал возвращения Ухэя.

Однажды Бункити прослышал о благодеянии божества Тамадзукури-инари. Одним оно помогало исцелить больных родителей, другим – найти пропавшего ребенка. Заручившись разрешением Куроэмона, Бункити тщательно вымылся и на следующий день отправился в храм Инари в надежде узнать у божества, где следует искать злодея и куда направил стопы Ухэй. У храма толпилось множество народу. Вокруг бесчисленных красных ворот-тории на каждом шагу были чайные и лавочки, торгующие сируко[100] и сладким рисовым вином. Повсюду забавы, продавцы игрушек. Входившим в храм служитель протягивал чашу, говоря при этом: «На подношение богам». Взамен же давал билетик с номером, в соответствии с которым паломники могли попасть к настоятелю. Бункити отдал все имевшиеся у него деньги, прождал до самой темноты, но его очередь так и не подошла. Он не ел целый день, но голода не чувствовал. Когда пробило шесть, вышел служитель и объявил:

– Тех, кто не успел сегодня попасть к настоятелю, просим пожаловать завтра.

Наутро Бункити снова отправился в храм и занял очередь в соответствии со своим номером. Там, как и накануне, было много народу, но ждать пришлось недолго. Вскоре он был препровожден в притвор и, склонившись до земли в поклоне, стал ждать появления священника-каннуси[101]. Священник выслушал Бункити и, вручая ему амулет-такусэн, сказал:

– Первое лицо, о котором вы спрашиваете, с весны находится в цветущем городе на востоке. Второе лицо пребывает в неизвестности.

Бункити поспешил к Куроэмону.

– Процветающий город на востоке не иначе как Эдо, – заключил тот. – Неужели этот негодяй Камэдзо осмелился туда вернуться? Прослышал, видно, что мы разыскиваем его вдали от Эдо. И все-таки не верится, ведь в Эдо он может попасться на глаза и другим родственникам. Ты, случаем, не поднес священнику чарку? Второй-то вопрос он и вовсе замял, видно, рассчитывает на вторичное подношение.

Бункити занервничал и принялся уговаривать Куроэмона довериться прорицанию.

– Не внушает мне доверия этот бог Инари, – сказал Куроэмон. – Не думаю, чтобы злодей обретался в Эдо.

Как раз в этот момент появился хозяин ночлежки с сообщением: на имя Ямамото пришло письмо из Эдо – и подал запечатанный конверт. Куроэмон прочитал: «Господину Ямамото Ухэю, господину Куроэмону от Сакураи Сумаэмона Хэйана». Бункити не удержался и полюбопытствовал, что говорится в письме, хотя обычно строго соблюдал правила поведения, предписанные слуге.

Когда они покидали Эдо, вдова покойного Санъэмона поселилась в доме своего младшего брата Сакураи Сумаэмона, который взял на себя заботы о ней. Но обременять его вдова все-таки стеснялась и потому исподволь подыскивала себе место. В конце концов она определилась на службу к придворному церемониймейстеру Одзаве Укётаю Мотоаки, на улице Огавамати у моста Манаитабаси.

Риё, старшая сестра Ухэя, проживала у тетушки Харады. В надежде узнать что-либо о злодее она прислушивалась, посещая могилу отца, к болтовне торговок веточками сикими[102]. С этой же целью по окончании траурного срока она постоянно через месяц-два переезжала из одного места в другое в надежде узнать что-нибудь о местонахождении злодея. Сначала она поселилась в доме у дальних родственников на положении не то гостьи, не то служанки – словом, помогала по хозяйству. Потом служила в Акасаке и в квартале Адзабу. Затем перешла в Хонго на улицу Юмитё, опять-таки к дальним родственникам, вассалам кигосю Хонды Татэваки. Переменив несколько мест, Риё с весны шестого года Тэмпо оказалась в доме Сакаи Камэносина – кигосю из Тяномидзу. Его жена приходилась дочерью Сакаи Иваномиками Тадамити из Асакусы.

И всюду Риё, как и вдова покойного, старалась разузнать о злодее, но пока безрезультатно. Вести от Куроэмона и Ухэя приходили редко… Понятно, в какой великой тоске пребывали обе женщины.

Время шло, наступил пятый месяц шестого года Тэмпо. Однажды Сакураи Сумаэмон пошел в Асакусу помолиться богине Каннон[103] и забрел по пути в чайную. Вдруг хлынул дождь, и в чайную, скрываясь от дождя, заскочили два человека. Они стояли под навесом, переговариваясь.

– Забыл тебе рассказать вчерашний случай, – сказал один из них. – Застал меня вчера, как сейчас, дождь на Канде. Укрылся я в каком-то кабачке, и вдруг входит парень. Смотрю: ба, да не Камэдзо ли это из дома Сакаи? Ну, думаю, неужели объявился? Окликнул: «Послушай, Камэдзо!» Тот сразу обернулся и говорит: «Ошибаетесь, меня зовут Тора», – и поспешил прочь, хотя дождь хлестал пуще прежнего.

– Неужели посмел объявиться? Это здоровенный такой парень? – спросил другой.

Сумаэмон поинтересовался, что за Камэдзо? Увидев перед собою самурая, оба незнакомца смутились, но все же ответили, что это слуга, который год назад натворил бед в усадьбе Сакаи, да и был таков.

– Правда, я видел его мельком, мог обознаться, может, это и вправду какой-то Тора… – сказал один из незнакомцев.

Выпытывать подробности у случайных встречных не имело смысла. Сумаэмон попрощался с ними, но про себя решил во что бы то ни стало нащупать след Камэдзо. Тогда-то он и послал Куроэмону в Осаку вышеупомянутое письмо.

Бункити отправился поблагодарить бога Тамадзукури. Куроэмон дождался его возвращения, и они снова обшарили все уголки в Осаке в надежде отыскать Ухэя. Обошли все чайные для простого люда, все портовые кабачки, но Ухэя нигде не было. Тогда Куроэмон решил оставить поиски племянника и немедленно отправиться в Эдо. Деньги все вышли, осталась лишь самая малость на крайний случай и кое-какая одежонка. Куроэмон облачился в синее хлопчатобумажное кимоно, подвязался коричневым кокурским поясом[104], сверху накинул повседневное хаори[105] из темно-синей льняной ткани. Взял два меча, все пожитки уложил в дорожную суму. Были у него еще тканый серый бумажник, булава и веревка. Бункити обрядился в синее кимоно без подкладки, подвязанное кокурским же поясом; за пазуху сунул веревку и булаву.

Они расплатились с хозяином ночлежки и вечером двадцать восьмого числа шестого месяца взошли на судно, курсировавшее между Фусими и Цу. Плавание протекало благополучно, лишь тридцатого из-за волнения на море пришлось постоять в Саканосите. Одиннадцатого вечером прибыли в Синагаву.

Двенадцатого в час Тигра Куроэмон и Бункити, не переменив дорожной обуви, отправились в Асакусу к храму Хэнрёдзи. Они спешили помолиться на могиле Санъэмона и нанести визит настоятелю храма.

На следующий день приходился праздник Урабон, когда полагается посещать могилы родственников. Куроэмон попросил настоятеля храма держать в секрете их появление в Эдо, но от объяснений уклонился. Вместе с Бункити они спрятались в укрытии.

Жены Харады и Сакураи на кладбище пришли, но вдовы Санъэмона и Риё почему-то не было, хотя им полагалось соблюдать обычаи самурайства. С наступлением часа Собаки[106] Куроэмон сказал Бункити:

– Ну, пора отправляться. Теперь будем ходить, пока не сотрем ноги в кровь. – И они направились в храм Хэнрёдзи, но по пути заглянули в Асакусу к богине Каннон. У ворот Каминари Куроэмон сказал:

– Видно, в монахи он все-таки не подался. Все равно ничего путного из него не вышло бы. Но от нас ему не уйти.

Они обошли территорию храма, поклонились Каннон, мысленно поблагодарили Сакураи. У здания сокровищницы покинули пределы храма. Несмотря на духоту, улицы были полны народа, вышедшего полюбоваться фейерверком. Куроэмон и Бункити зашли в чайную, немного отдохнули и снова отправились в путь. Зеваки по-прежнему, задрав головы, глазели на потешные огни.

Когда подошел час Курицы, Бункити неожиданно дернул Куроэмона за рукав и указал взглядом на стоявшего к ним спиной высокого парня, одетого в поношенное кимоно из простой материи, подпоясанное синим полосатым поясом «хаката»[107]. Ни слова не говоря, они последовали за ним.

Стояла светлая, лунная ночь. Парень свернул на улицу Кояма и пошел по улице Сио. Пересек Хонтё и далее, по набережной Кокутё, через мост Рюканбаси проследовал на Камакурагаси. Прохожие попадались редко. Куроэмон обмотал лицо полотенцем и изображал пьяного, Бункити делал вид, что провожает его. Они, тем не менее, неотступно следовали за парнем.

Близился час Крысы[108]. Прохожих стало еще меньше. Улучив подходящий момент, когда поблизости не было ни единой живой души, Куроэмон подал Бункити знак, и они в едином порыве бросились на шагавшего впереди парня, скрутили ему руки.

– Вы что?! – закричал тот, но шевельнуться уже не мог – они вцепились в него, словно клещами.

Парень поволок их за собой в придорожную аллею. Приглушенно, но яростно Куроэмон произнес:

– Я Куроэмон, младший брат Ямамото Санъэмона, убитого тобой год назад. Скажи, откуда ты родом, назови свое имя и прощайся с жизнью.

– Вы, видно, обознались. Я родом из Сэнсю, меня зовут Торадзо. Знать ничего не знаю.

– Эй, Камэдзо, я помню даже твою родинку под глазом. Шутки в сторону.

Узнав Бункити, парень сник, словно трава на морозе:

– Это ты, Бункити?

Вытащив из-за пазухи припасенную веревку, Куроэмон живо связал парня:

– Ладно, хватит рассусоливать. Беги на Тяномидзу в усадьбу Сакаи, да поживее.

– Слушаюсь, – ответил Бункити и поспешил на улицу Нисикитё.

В доме Сакаи еще бодрствовали. Риё только что вернулась и еще не успела переодеться в домашнее платье, как старая госпожа прислала за ней слугу. Риё обула дзори[109] и засеменила по галерее.

– Приходил посыльный, заболела твоя мать, – сказала ей госпожа. – Причина уважительная, я отпускаю тебя, хотя работы в доме полно. Иди, но непременно возвращайся, хотя бы даже и ночью. Завтра отпущу тебя снова.

Риё поблагодарила и ушла, не переодеваясь. Надо было поскорее выяснить, кто приходил. Сказали: одет в бумажное кимоно без подкладки, подпоясан черным поясом «дзюсу»[110]. И вдруг она увидела Бункити, которого запомнила с тех пор, когда провожала брата и дядюшку. Сразу поняла, что болезнь матери – всего лишь предлог. За их встречей в коридоре наблюдали любопытные слуги.

– Ах, забыла нужную вещь, – пробормотала Риё и бросилась в свою комнату. Заперла дверь, открыла корзину, достала нужную одежду и на самом дне нащупала короткий меч – тот самый, что был у ее отца Санъэмона на последнем дежурстве. Завязала все в платок и выбежала из дома.

По дороге Бункити рассказал, как удалось отыскать наконец злодея и как отвели его в храм Годзиингахара. Придя на место, Риё поняла: тут не до переодевания, надо поскорее достать оружие.

– Пришла Риё, дочь Санъэмона, – сказал Куроэмон, обращаясь к злодею. – Признавайся, ты убил Санъэмона? Назови свою родину и имя.

Злодей поднял голову, посмотрел на Риё:

– Да, это конец. Теперь запираться нечего. Я действительно ударил господина Ямамото, но убивать не убивал. Напал же, потому что проигрался в сёбугото[111] и нуждался в деньгах. Родина моя – Идзуми, уезд Икута, деревня Уэнохара. Отца зовут Китибэй, меня – Торадзо. Именем Камэдзо я назвался при поступлении на службу в дом Сакаи, позаимствовал его у одного слуги из Кисю, с которым играл в сёбугото. Больше мне сказать нечего, поступайте, как знаете.

– Ладно, – произнес Куроэмон, переглянулся с Риё и Бункити и развязал веревку.

Все трое не спускали глаз с Торадзо. Он встал и, освобожденный от пут, вдруг изогнулся, как зверь, готовый прыгнуть на добычу, бросился на Риё и хотел было бежать. Но Риё, держа меч наготове, успела отступить и нанесла удар Торадзо. Меч рассек его от правого плеча до груди. Торадзо пошатнулся, Риё нанесла еще удар и еще. Торадзо упал.

– Отлично! Теперь я его прикончу! – с этими словами Куроэмон пронзил ему горло и обтер свой меч его рукавом… Затем велел так же обтереть меч и Риё. В глазах у обоих стояли слезы.

– Ухэя при этом не было, – только и сказала Риё.

Бункити вызвали к главному чиновнику Государственного надзора дома Сакаи, где бывшего слугу возвели в ранг вассала Ямамото Куроэмона и постановили: «За похвальное усердие пожаловать ему звание „коякунин“[112], выдать четыре рё денег и земельный надел на два лица». С этого времени он стал носить фамилию Фуканака и занял должность лесного объездчика в поместье Сакаи в Нижнем Сугамо.

Семидесятивосьмилетний Ясиро Таро Хироката[113] сложил в честь Куроэмона и Риё хвалебную оду: «На празднике поминовения душ вновь встретятся отец и сын…» К счастью, некому было наводить критику и сочинять пародии на Ясиро, поскольку Ота Ситиэмон[114] скончался двенадцать лет назад.

1913

Инцидент в Сакаи

В первом месяце первого года Мэйдзи войско Токугавы Ёсинобу было разбито при Фусими и Тоба[115], его сподвижникам не удалось удержаться и в Осакском замке – морским путем они бежали в Эдо. Должностные лица в Осаке, Хёго, Сакаи тоже покинули свои посты и разбежались, кто куда: на какое-то время эти города лишились всякой власти. Распоряжением императорского двора они были переданы в управление трем княжествам: соответственно Сацума, Нагато и Тоса.

В начале второго месяца в Сакаи вступил шестой пехотный отряд Тосы, а следом за ним – восьмой. Они были расквартированы в двух усадьбах – Ёрики-ясики и Досин-ясики на Итая-тё. Княжество Тоса стало осуществлять управление Сакаи. Прибыли глава Государственного надзора Суги Кихэйда и его помощник Икома Сэйдзи, а на Одорикусиятё в помещении бывшей городской управы расположилось военное ведомство. Здесь служили семьдесят три бывших чиновника «Бакуфу», которые тоже сбежали, но вскоре были разысканы и возвращены к исполнению обязанностей. В городе быстро восстановился порядок, начал даже функционировать закрывшийся было театр Кидо.

Пятнадцатого числа второго месяца распространился слух, что из Осаки в Сакаи должны прибыть французские солдаты. Об этом было доложено в военное ведомство. В те дни на рейде в Иокогаме стояли шестнадцать заморских кораблей, в бухте Тэмподзан залива Сэцу бросили якорь не только английские и американские, но и французские суда.

Вызвав командиров шестого и восьмого пехотных отрядов, Суги приказал занять позиции у моста Яматобаси. Если бы у французских солдат имелось официальное разрешение на визит из Управления иностранных дел, возглавляемого Датэ Мунэки, бывшим князем Увадзимы, об этом уведомили бы заранее. Уведомления, однако, не поступило. Правда, оно могло и запоздать, но все равно: пропуска нет, следовательно, разгуливать по внутренней территории не положено. Суги и Икома выжидали с отрядами у моста Яматобаси.

Когда появились французские солдаты, через толмача у них потребовали пропуск. Такового не оказалось, и французам пришлось повернуть назад.

Пятнадцатого числа второго месяца с наступлением темноты, когда пехотинцы были сняты с поста у Яматобаси и возвращены в казармы, прибежал некий горожанин и сообщил, что в порту разгуливают французские моряки. Корабль бросил якорь в заливе, и часть его команды – человек двадцать – сошла на берег. Командиры привели отряды в боевую готовность и двинулись к месту происшествия.

Как выяснилось, ничего предосудительного моряки не совершали. Заходили, правда, весьма бесцеремонно, в синтоистские и буддийские храмы, заглядывали в жилища, заговаривали с девушками. Город не был открытым портом[116], и жители Сакаи не привыкли к иностранцам, поэтому, завидев на улице французов, они разбегались по домам и не казали на улицу носов.

Командиры отрядов хотели предупредить иностранцев, чтобы те возвращались к себе на корабль, но не нашли переводчика. Пытались объясниться на пальцах – ничего не получилось. Тогда они распорядились вести французов в казармы. Схватили первого попавшегося и стали его вязать. Остальные французы бросились бежать к гавани. При этом один из них схватил оставленное кем-то у дверей ближайшего дома отрядное знамя. Вслед были посланы солдаты, но догнать шустрого длинноногого француза не удалось.

В те времена пехотным отрядам Тосы придавались пожарные. Вот и сейчас группа пожарных во главе со своим командиром Умэкити обходила дозором город. Умэкити хорошо знал цену знамени, так как сам ведал флагом своего дозора. К тому же он слыл превосходным бегуном. Когда вызывали на пожары в Эдо, он бежал вровень с хорошей лошадью, не отставая ни на шаг. Сейчас Умэкити ринулся вперед и настиг-таки матроса, захватившего знамя. При этом он привычным движением опустил на темечко матросу свой пожарный багор. Тот вскрикнул и повалился на землю. Умэкити отбил знамя.

Все произошло на глазах у французов, оказавшихся в шлюпке, и те немедленно открыли пальбу из пистолетов. Командиры отрядов, в свою очередь, тоже отдали приказ стрелять, и стосковавшиеся по делу солдаты пальнули по шлюпке из семидесяти с лишним стволов. Человек шесть упали замертво, кто-то, раненый, вывалился из шлюпки и пошел на дно. Остальные бросились в море – пытаясь укрыться от пуль под водой. Цепляясь за борта шлюпки, они спешили увести ее подальше от берега. В результате перестрелки тринадцать французов оказались убитыми, и среди них один младший офицер.

Тем временем подоспел Суги. Приказал прекратить стрельбу и возвращаться в казармы, командиров же вызвал в комендатуру. Он желал знать, почему без приказа начальства была открыта пальба.

Вечером поступило донесение: в гавань вошла французская лодка с несколькими матросами. На берег они не высаживались. Судя по всему, пришли за телами убитых.

Шестнадцатого числа на рассвете приказом иностранного управления клан Тоса был отстранен от обороны Сакаи. Комендатура распорядилась дислоцировать солдат в осакской усадьбе-кураясики[117].

По тракту Сумиёси отряды пехотинцев проследовали до Осаки и расположились в усадьбе торговца – поставщика княжества Тоса по адресу Миикэдори, шестой квартал. Был час Овна.

Икома Сэйдзи, посланный комендатурой Сакаи с докладом в иностранное управление, был выслушан небрежно. Там пожелали видеть самого Суги и одного из отрядных командиров. Когда Суги явился, ему вернули рапорт об инциденте в Сакаи, составленный Исикавой Исиноскэ из осакской усадьбы клана Тоса, и велели составить подробную реляцию заново. Бумагу, написанную Суги, скрепили подписями командиров обоих отрядов.

Предстояло дознание, на которое вызывались все участники инцидента. Прибыли представители бывшего главы клана Тоса – старейшина Фукао Канаэ и глава Государственного надзора Коминами Гороэмон. Они должны были участвовать в переговорах на французском судне «Venus», стоявшем в Осаке. Консул Леон Рош требовал от Управления иностранных дел компенсации за нанесенный ущерб.

Претензии консула рассматривались на экстренном Дворцовом совете при дворе. Совет постановил: во-первых, главе княжества Тоса лично явиться на «Venus» и принести извинения. Во-вторых, отрядных командиров и двадцать солдат, виновных в гибели французов, казнить. Приговор привести в исполнение в течение трех дней с момента поступления жалобы в Киото и на том самом месте, где произошел инцидент. И в-третьих, главе клана Тоса выплатить французам денежную компенсацию в размере ста пятидесяти тысяч долларов.

Прибывший с Фукао его помощник вызывал по очереди солдат шестого и восьмого отрядов – все семьдесят три человека – и каждого допрашивал: стрелял или не стрелял. Это было подлинным испытанием мужества солдат и наглядным выявлением людских слабостей.

Двадцать девять человек ответили, что стреляли.

«Не стрелял», – ответили двадцать человек из шестого отряда и двадцать один человек из восьмого отряда, всего сорок один человек.

Девятнадцатого числа с наступлением темноты ответивших «не стрелял» перевезли в дом торговца на улице Миикэ в шестом квартале. Их обещали отправить на родину при первой же возможности. Иначе поступили с теми, кто ответил «стрелял». Им было приказано сдать оружие и патроны «на хранение». Шестой отряд поместили в прежнюю усадьбу Нагабори, восьмой – в усадьбу Ниси под надзор артиллерийского подразделения.

Двадцатого числа тех, кто не стрелял, переправили из усадьбы Нагабори на пароход. Дальнейший их путь пролегал через Маругамэ, затем по тракту Китаяма они прибыли к себе в Тосу. После дальней дороги им предоставили несколько дней отдыха. Жизнь постепенно должна была войти в привычную колею. К тем же, кто стрелял, приставили солдат-стрелков, оружие у них отобрали. Прошел слух, будто их собираются казнить. Люди задумались: не лучше ли погибнуть, предприняв нападение на французский корабль, чем ждать казни, сложа руки? Дои Хатиноскэ из восьмого отряда урезонил их, назвав такой план безрассудством. Кто-то предложил заколоть друг друга мечами. Тут как раз пришли отбирать оружие.

– Если не умрем сейчас, потом такой возможности не будет.

Такэути Тамигоро из восьмого отряда заметил:

– Сделаем, как приказано, – а сам написал пальцем на циновке: «Я спрятал два меча».

Оружие сдали.

Двадцать второго их собрал глава Государственного надзора Коминами и сообщил:

– Старый господин изъявил желание видеть шестой и восьмой отряды в полном составе, пожалуйте в большую залу.

Старый господин – это Яманоути Тоёсигэ, который уже удалился от дел, передав власть Тоёнори, нынешнему правителю Тосы.

Двадцать пять человек – все, за исключением двух отрядных командиров и двух их помощников, выстроились в большой зале. Вскоре появились чиновники во главе с Коминами, сели на подобающие каждому места. Раздвинулись обтянутые золотистой бумагой фусума[118], и в залу вошел Фукао. Присутствующие застыли в почтительном поклоне.

– Старый господин, – сказал Фукао, – намеревался лично беседовать с вами, но ввиду недомогания поручил это мне. Из-за инцидента в Сакаи французы дошли до императорского двора и добились выдачи двадцати виновных. Старый господин глубоко огорчен и выражает надежду, что каждый из вас с готовностью пожертвует своей жизнью.

Произнеся эту краткую речь, Фукао удалился во внутренние покои.

Тогда выступил вперед Коминами и изложил распоряжение главы клана:

– Требуется двадцать человек, кто именно – не сказано. Пусть сейчас все пойдут в храм Инари и, помолясь, определят по жребию, кому жить, а кому умирать. Кто вытащит чистый билет, тому суждено жить, а кто – билет с начертанием высочайшей воли, тот будет казнен. Ступайте же к храму.

Двадцать пять человек покинули дворец и отправились в храм Инари. Коминами был уже там, он сидел в притворе под колокольцами, с билетами наготове. Справа от него расположился чиновник Государственного надзора, на приступках со списками стояли два помощника Фукао. Прибывшие из Киото артиллеристы и пехотинцы построились шагах в десяти.

По знаку Коминами один из помощников Фукао развернул список и стал выкликать по порядку все двадцать пять человек, каждый из которых, подойдя к нему, тащил жребий и, узнав о своей участи, передавал его второму помощнику, который делал соответствующую отметку в своем списке. Находившиеся в храме люди поначалу не понимали, что происходит. Когда же суть жеребьевки стала ясна, заволновались, на глазах у некоторых появились слезы.

Билеты со знаком высочайшей воли достались десятерым из шестого отряда и шестерым – из восьмого. К ним прибавили двух отрядных командиров – Миноуру и Нисимуру и двух старших солдат – Икэгами и Оиси.

Чистые билеты вытащили в шестом отряде пятеро и четверо – в восьмом. По окончании жеребьевки все снова пошли во дворец. Вытянувшие чистые билеты составили коллективное прошение:

«Жребий разделил нас на две группы, одним выпала жизнь, другим – смерть. Однако помыслы наши с начала и до конца были едины, поэтому просим и нам определить участь, равную с теми, кому выпала смерть».

Прошение было отклонено на том основании, что требовалось определенное число людей.

Всех отмеченных жребием доставили в главную усадьбу. Вытащившие чистые билеты были исключены из отрядных списков и переданы в распоряжение общевойскового командования княжества Тоса. Их расквартировали отдельно. А через несколько дней пришел приказ переправить всех на тюремном судне в родные места. Каждый был препровожден в свою провинцию, передан на поруки родственникам и должен был ждать дальнейших указаний.

Доставленные же в главную усадьбу писали вечером прощальные письма родителям, братьям – кто у кого был; каждый вложил в завещание свою отрезанную косичку-мотодори[119].

Охранявшие усадьбу воины пятого отряда принесли саке и устроили прощальный пир, в котором участвовали все – и командиры, и рядовые солдаты. Шестнадцать человек, обреченных на казнь, изрядно захмелели. Дои Хатиноскэ из восьмого отряда пить не стал, а когда воцарился всеобщий храп, он не выдержал.

– Слушайте, вы! Завтра нас ждет смерть! – Он вцепился в плечо Сугимото из шестого отряда, растолкал его. – Послушай, им сейчас ничего не втолкуешь, но ты-то, надеюсь, поймешь? Ради чего нам завтра умирать?

Сугимото наконец уразумел, в чем дело:

– Ладно, давай всех будить.

Люди очнулись и стали слушать. Смерти никто не боялся, с мыслью о ней смирились в тот день, когда стали солдатами и покинули родные края. Но за что, в самом деле, позорная смерть? Порешили добиваться разрешения на харакири.

Шестнадцать человек облачились в хакама и хаори и отправились в самурайский приказ.

– У нас неотложное дело, – заявили они дежурному служащему, – просим аудиенции у главы Городского магистрата.

Дежурный исчез во внутренних покоях и через некоторое время вернулся с ответом:

– Ваша просьба резонна, но не может быть удовлетворена. Каждому определено свое. Являться среди ночи и требовать аудиенции не подобает.

– Что значит «каждому свое»? – возмутились шестнадцать человек. – Мы те, кто завтра отдаст жизнь за отечество! Если не можете помочь нам, уйдите с дороги, мы пройдем сами. – И, не снимая обуви, двинулись по циновкам во внутренние покои.

– Пожалуйста, подождите минуточку. Начальство вас примет, – взмолился дежурный.

Фусума раздвинулись, и тотчас же появились Коминами, Хаяси и еще несколько человек.

Такэути выступил вперед:

– Мы те, кто, повинуясь высочайшей воле, прощается с жизнью. В Сакаи мы выполняли приказ отрядных командиров и вины за собой не чувствуем. Трудно смириться с приговором к смертной казни. Но если иного выхода нет, мы хотели бы услышать, за что подвергаемся такому наказанию.

Коминами нахмурился, был явно недоволен, но перебивать говорившего не стал, а когда тот умолк, обвел всех суровым взглядом:

– Хватит! Считаете себя безвинно пострадавшими? Командиры отдавали глупые приказы, вы совершали глупые поступки!

Такэути не сдавался:

– Трудно поверить, что это говорит глава Государственного надзора. Солдаты обязаны повиноваться приказу командира – глупого или умного для них не существует. Была команда «Огонь!» – мы стреляли. Если каждый станет рассуждать, разумный или неразумный приказ, как же можно будет воевать!

За спиной Такэути поднялся ропот:

– По нашему твердому убеждению, в Сакаи мы не преступление совершили, а проявили доблесть. Если вы считаете иначе, то объясните – в чем наша вина.

Коминами несколько смягчился.

– Тогда ждите, мы посовещаемся и вынесем решение, – с этими словами он удалился во внутренние покои.

Люди напряженно смотрели на дверь и ждали. Наконец он появился и торжественно изрек:

– Инцидент вызвал серьезные осложнения в верхах. Самому правителю, невзирая на недомогание, пришлось срочно явиться с извинениями на французский корабль, стоящий в Осаке. Он не успел даже привести себя в порядок. Только за одно это унижение господина вассалам следует умереть. Окончательное решение таково: инцидент в Сакаи осложнил отношения с иностранными государствами. Согласно международному праву мы обязаны принять меры. Завтра же в Сакаи вы совершите харакири. Исполните сей долг с благодарностью, все мы принадлежим родине. Продемонстрируйте высоким должностным лицам и иностранным послам дух императорских воинов.

Говоря о правителе, Коминами имел в виду тогдашнего правителя Тосы Тоёнори.

Все шестнадцать воинов восприняли сообщение Коминами с удовлетворением. И опять выступил вперед Такэути:

– Милостивый приказ принимаем с благодарностью. Позволим себе лишь высказать просьбу. Видимо, ее следовало бы передать в установленном порядке, но, пользуясь присутствием высоких лиц, мы осмелимся изложить ее прямо здесь. Как явствует из возвещенного приказа, наши сокровенные помыслы были милостиво приняты во внимание. И поскольку мы удостоены обращения, подобающего воинам, просим предоставить нам право последнего слова.

Коминами задумался.

– Коль скоро разрешено харакири, возможно, и эта просьба резонна. Подождите ответа. – И снова удалился.

Через некоторое время появился его помощник и объявил:

– Решением совета вам предоставляется воинский статут. Всем положено по паре шелкового обмундирования… – И он вручил им соответствующий письменный приказ.

Воины отправились навестить в последний раз своих командиров и старших солдат. Те спали после угощения, устроенного охраной. Но тотчас поднялись и оказали им подобающий прием. До этой минуты обреченные на смерть воины были как бы отделены от командиров невидимой стеной. Теперь же, после аудиенции главы Государственного надзора, разрешения на харакири и признания их самурайского достоинства, они как бы уравнялись в правах.

Командиры и старшие солдаты, слушая рассказ подчиненных, и радовались, и горевали. Горевали потому, что четверо, примирившись с собственной участью, только сейчас узнали, что по требованию французского консула обречены на смерть двадцать человек, следовательно, такая же участь ожидает еще шестнадцать человек. Радовались оттого, что всем шестнадцати разрешено харакири, – значит, и к ним отнеслись, как к самураям. Командиры, старшие солдаты и шестнадцать рядовых воинов распрощались по-дружески. До рассвета еще оставалось время и можно было поспать, чтобы бодрыми встретить грядущий день.

Двадцать третьего числа погода выдалась ясная. Для двадцати человек, направляемых в Сакаи, прибыло более трехсот пехотинцев эскорта – от клана Кумамото под началом Асано Хосокавы Эттюноками Ёсиюки и от клана Хиросимы под началом Асано Акиноками Сигэнаги. Затемно появились они в воротах Нагабори, усадьбы княжества Тоса.

Двадцати приговоренным поднесли рисовое вино. Командиры и старшие солдаты переоделись во все новое, остальным шестнадцати накануне выдали шелковое хаори. Оружия пока у них не было: его вручат на месте совершения харакири.

Стуча деревянными подошвами, группа вышла из помещения. У дверей стояли наготове двадцать носилок, доставленных семействами Хосокава и Асано. Каждый обреченный на смерть с поклоном занял предназначенные для него носилки. Руководил всем происходящим специальный церемониймейстер.

Процессия двинулась в путь. Впереди шли невысокие должностные лица – представители обоих кланов и рядовые солдаты. Далее следовали конные копьеносцы в легких касках и коротких хакама. Затем еще несколько рядовых. И, наконец, две пушки. Завершали процессию двадцать носилок, возле каждых – по шестеро солдат с ружьями и мечами. Всего насчитывалось сто двадцать вооруженных солдат. Арьергард составляли два вооруженных кавалериста, фонарщики – по десять человек от каждого клана – несли фонари на шестах. На некотором расстоянии от фонарщиков шли сотни жителей княжества Тоса, возглавляемых высокими гражданскими чинами. Вся процессия растянулась на пять кварталов.

Когда усадьба Нагабори осталась позади, отрядный командир Ямакава Камэтаро, переходя от носилок к носилкам, почтительно приветствовал всех сидящих в них воинов. Потом он вернулся к носилкам Миноуры и сказал:

– Вам, вероятно, тесновато и неудобно? Путь предстоит неближний, а тут так мрачно со спущенной шторой. Может быть, прикажете приподнять?

– Вы очень любезны, – ответил Миноура. – Окажите милость, если не трудно. – Во всех носилках подняли шторы.

Через некоторое время Ямакава вновь подошел поочередно ко всем носилкам.

– Мы приготовили чай и сладости, прикажете подавать?

С этими двадцатью персонами обращались самым почтительным образом.

На Сумиёсисинкэйтё, где прежде располагались казармы шестого и восьмого отрядов, стеною стоял народ, пришедший попрощаться и выразить свою скорбь.

Когда процессия вступила в Сакаи, тоже пришлось пробираться сквозь плотную толпу. То там, то здесь слышались рыдания. Некоторые старались подойти к самым носилкам, но охранники не пускали. Среди собравшихся здесь было множество воинов из обоих кланов.

Для совершения харакири был предназначен храм Мёкокудзи. Ворота Саммон затянули полотнищем с гербами хризантемы, внутреннюю территорию декорировали полотнами с гербами Хосокавы и Асано. Площадку для харакири оградили кулисами с гербами дома Яманоути. Под навесом сложили свежие соломенные циновки.

Наконец процессия достигла храма Мёкокудзи, носилки внесли в ворота, поставили рядком под навес. Двадцать смертников вышли из носилок и построились вдоль главного здания. Стоило кому-либо из них двинуться с места, за ними тут же устремлялись четверо сопровождающих. В ожидании своего часа двадцать обреченных на смерть воинов оживленно переговаривались, будто собрались для обыденного дела.

Кое-кто из смертников прихватил с собой кисточки, бумагу и тушь. Один из них подошел к Миноуре, старшему по званию в их группе, и попросил написать что-нибудь на память.

Миноура Инокити, бывший командир шестого пехотного отряда, происходил из рода Минамото; его другое имя – Мотоаки, прозвище – Сэндзан. Проживал он в провинции Тоса, в деревне Усисэмура. Родился одиннадцатого дня одиннадцатого месяца первого года Кока[120] в семье воина из княжеской свиты, получавшего пятнадцать коку жалованья[121]. Нынче ему исполнилось двадцать пять лет. Дед его – Тюхэй, отец – Мандзиро, мать – Умэ из рода Еда. С четвертого года Ансэй[122] получал образование в Эдо, с первого года Манъэн стал учителем князя Едо. В одиннадцатом месяце третьего года Кэйъо был переведен в штаб пехотных войск клана, прослужил всего три месяца, и вот – этот инцидент в Сакаи.

Миноура умел слагать стихи и владел искусством каллиграфии. Увидев перед собою письменные принадлежности, он сказал:

– Сейчас получится что-нибудь грустное, – и написал семисложное стихотворение: «Сомнений нет, что патриота долг святой – изгнание варваров. Долг свой исполним и подадим пример на сотни лет. А наша смерть – пустяк, внимания не стоит».

Изгнание варваров составляло смысл его жизни.

Самурай из княжества Хосокава сообщил, что до назначенного часа еще остается время. И смертники решили осмотреть территорию храма. Когда они вышли в сад, там тоже их встретила огромная толпа. Собрались не только жители Сакаи, но и Осаки, Сумиёси, Каватидзаи. Народ все прибывал и прибывал. В звоннице устроились несколько служителей храма: оттуда было удобно наблюдать за происходящим. Какиути из восьмого отряда решил туда подняться.

– Посторонитесь-ка, господа монахи! Я из тех, кто сегодня совершит харакири. Некоторые умеют писать прощальные поэмы, мне же высокое искусство не дано. Хочу в знак прощания ударить в колокол, вы позволите? – С этими словами он засучил рукава и взялся за било.

Монахи оторопели:

– Минуточку, погодите! Звонить при таком стечении народа! Можно наделать переполох. Не надо, пожалуйста.

– Прочь! Останется память о воинах, умирающих за отчизну!

Между Какиути и монахами завязалась потасовка. Подоспевшие товарищи кое-как его утихомирили. Кто-то пошарил у себя за пазухой и сказал:

– Тут вот остались деньги, мне они уже не понадобятся, пусть же воспользуются ими те, кому предстоит забота о наших останках, – и отдал деньги монахам.

– И у меня… И у меня, – сказали другие и выложили все свои деньги.

Площадку для совершения харакири соорудили на просторном дворе перед главным зданием храма. Вбили четыре бамбуковых шеста, оградили их полотнищем с гербами дома Яманоути, сверху накрыли циновкой из мисканта. Землю застелили толстыми рогожами, поверх которых положили две новенькие соломенные циновки и покрыли белой бумажной тканью и суконной подстилкой. Стопка таких подстилок по числу смертников была сложена рядом. На низком столе у входа лежали большие и малые мечи.

Осмотрев площадку, где вскоре оборвется их жизнь, они направились к павильону Ходзюин взглянуть на приготовленные могилы. Возле могил стояли большие гробы длиной в шесть сяку. И на каждом было написано имя. Ёкота сказал, обращаясь к Дои:

– При жизни мы с тобой делили еду и кров, и гробы наши оказались рядом. Похоже, будем соседями и после смерти.

Вдруг Дои прыгнул в гроб и закричал:

– Ёкота-кун, Ёкота-кун, а здесь недурно!

– Не терпится человеку, – проговорил Такэути. – Скоро положат, не сомневайся. А пока что вылезай!

Дои хотел вылезти, но не смог; борт внутри оказался высокий и гладкий. Ёкоте и Такэути пришлось вызволять его, повернув гроб набок.

Близилось время их смертного часа, и они вернулись в главный храм. Кланы Хосокава и Асано позаботились о рисовой водке. Специально из города пригласили обслугу. Поднимались чарки, провозглашались тосты. Из зависти к получившему стихи от Миноуры воины обоих кланов наперебой просили либо написать, либо дать им что-нибудь на память. Если не оказывалось под рукой подходящей вещицы, отрывали от своей одежды воротник или рукав.

Церемония харакири началась в час Лошади[123].

Первыми под навес ступили помощники. Выбраны они были накануне вечером, во время прощального пира, устроенного конвоем в осакской усадьбе Нагабори; каждая кандидатура согласовывалась с членами всей группы смертников.

Вынув мечи из ножен, помощники расположились за помостом для харакири. Наготове были двадцать носилок. Они предназначались для останков, которые предстояло отнести к павильону Ходзюин и там положить в гробы.

Для высоких особ были воздвигнуты специальные трибуны. На южной трибуне сидели: глава Управления иностранных дел принц Ямасина-но-мия, секретарь Управления иностранных дел генерал Датэ, служащий того же Управления генерал Хигаси Кудзэ, высшие должностные лица кланов Хосокава и Асано. На северной трибуне сидел Фукао, представитель княжества Тоса. В северной части западной трибуны – глава Государственного надзора Коминами и несколько его чиновников. Главную трибуну – западную – отвели французскому консулу и его охране из двадцати с лишним вооруженных солдат. Присутствовали и знатные гости от княжеств Сацума, Нагато, Инаба, Бидзэн и других.

Уполномоченные от кланов Хосокава и Асано доложили: приготовления завершены. Двадцать человек спустились с галереи главного храма к носилкам. Их сопровождал эскорт, какой положен в дальнем пути. Носилки опустили. Глашатай развернул список, собираясь огласить имена присутствующих. Но вдруг небо нахмурилось и хлынул дождь. Публика, переполнявшая храм и прилегающую территорию, заметалась в поисках укрытия. Возникла невообразимая толчея.

Церемонию приостановили. Принц и другие официальные лица укрылись под навесом. Ливень продолжался до часа Овна. В результате потребовались новые приготовления, которые затянулись до часа Обезьяны.

Наконец церемония возобновилась.

– Миноура Инокити! – провозгласил церемониймейстер. На территории храма воцарилась мертвая тишина. Миноура ступил на помост, облаченный в хаори черного крепа и короткие шаровары. У него за спиной, на расстоянии трех сяку, встал помощник Баба. Поклон принцу как главной персоне, поклон всем присутствующим. Миноура придвигает к себе поданную слугой деревянную подставку, берет меч в правую руку. Громоподобно звучат его предсмертные слова:

– Слушайте, вы, французы! Умираю не ради вас, но ради отчизны. Смотрите же, как японец делает харакири!

Миноура распахивает харри, приставляет меч к голому телу и резко вонзает его в живот слева. Проходит вершка три вниз, затем поворачивает направо и режет еще на три вершка вверх. Открывается зияющая рана. Миноура отбрасывает меч и, не сводя ненавидящих глаз с французов, вытаскивает свои внутренности. Баба обнажает меч и ударяет его по шее, но, видимо, недостаточно сильно.

– Баба-кун! Что же ты! Действуй спокойно! – кричит Миноура.

Вторым ударом Баба достиг позвонков; было слышно, как они хрустнули. Но Миноура снова кричит:

– Я еще жив! Руби как следует!

Пронзительней прежнего звучит его голос – наверное, его слышно за три квартала. Французского консула зрелище приводит в ужас.

Голова Миноуры скатилась с плеч лишь после третьего удара Бабы.

Следующим вызвали на помост Нисимуру. Это был человек более мягкий, звали его Удзиацу, происходил он из рода Минамото из селения Эногутимура уезда Тоса. Соответственно чину конюшего получал жалованье сорок коку.

Родился он в шестом месяце второго года Кока, нынче ему исполнилось двадцать четыре года. С восьмого месяца третьего года Кэйъо он служил в штабе пехотного отряда. На помост для харакири Нисимура взошел в военном облачении. Не спеша расстегнул пуговицы, взял меч и вонзил его в живот слева. Решил, видимо, что недостаточно глубоко, протолкнул меч глубже, потом плавно повел его вправо и еще не приостановил движение меча, как помощник Косака, не выдержав, отсек ему голову, – она отлетела на три кэна…[124]

Следующим был Икэгами, его помощник – Китагава. За ним шел Оиси, человек на редкость мощного телосложения. Он погладил живот, взял в правую руку меч и вонзил его с левой стороны. Другой рукой нажал на рукоятку и рассек живот донизу, затем двумя руками повернул меч вправо. Доведя его до правого бока, левой рукой нажал на рукоятку и повел вверх. Потом вытащил меч, положил его возле себя и, воздев руки, воскликнул:

– Прошу!

Помощник Отиаи сплоховал: срубил ему голову лишь после седьмой попытки.

Четко, без малейшей задержки подавалось оружие. Наивысший класс харакири продемонстрировал Оиси. Один за другим следовали Сугимото, Кацукасэ, Ямамото, Моримото, Китадаи, Ината, Янасэ. Особо отличился Янасэ: вонзив меч в живот, он провел его слева направо и опять влево – из раны показались внутренности.

Двенадцатым по счету был Хасидзумэ. Когда он взошел на помост, на дворе уже стемнело и в храме зажглись фонари. Французский консул окончательно потерял самообладание – он то и дело вскакивал с места. Его беспокойство передавалось и вооруженной охране. В тот момент, когда на помост поднялся Хасидзумэ, консул встал и в сопровождении солдат быстро покинул трибуны, даже не отдав поклона ни особе императорской фамилии, ни высоким чиновникам.

Хасидзумэ распахнул одежду и уже приготовил меч, когда появился распорядитель. Он объявил об уходе французского консула и о том, что харакири пока отменяется. Хасидзумэ ничего не оставалось, как присоединиться к оставшимся восьмерым товарищам.

Все девять человек были настроены одинаково: коли умирать, так лучше поскорее. Возбужденные, они жаждали объяснения с теми, кто им помешал; хотели знать причину. Все вместе отправились в приемную Коминами. Говорил от имени всех Хасидзумэ:

– Мы пришли узнать, по какой причине нам помешали исполнить высочайший приказ.

– Недоумение ваше справедливо, – ответил Коминами. – Дело в том, что на церемонии должен непременно присутствовать французский консул. А он покинул трибуны, поэтому пришлось все приостановить. Старейшины семи княжеств – Сацума, Нагато, Тоса, Инаба, Бидзэн, Хиго, Аки – отправились на французский корабль. Вам же следует вернуться на место и ждать добрых вестей.

Девять человек повиновались. Воины кланов Хосокава и Асано приготовили для них в храме ужин, и если кто-то отказывался, его прямо-таки насильно заставляли приняться за еду. Потом принесли постели и всех уложили спать.

Наступил час Крысы. Воины двух кланов прибыли с известием: старейшины семи княжеств вернулись. Девять оставшихся смертников вышли их приветствовать. Из семи старейшин трое, дополняя один другого, рассказали, что французский консул выразил восхищение тем, как легко относятся граждане Тосы к собственной жизни и публично жертвуют ею. Но наблюдать это душераздирающее зрелище он не в силах и намерен просить, чтобы японское правительство помиловало тех, кто не успел совершить харакири, – решение двора будет передано, вероятно, через генерала Датэ. Пока же их просили воздержаться от каких-либо самостоятельных действий и ждать дальнейших указаний.

Девять человек отвесили почтительные поклоны.

Прошел день. Двадцать пятого явились воины двух кланов и сообщили: девять человек будут отправлены в Осаку. Оттуда трое из шестого отряда проследуют в княжество Аки, а шесть человек из восьмого – в княжество Хиго. Когда рассаживались по носилкам, Хасидзумэ прокусил себе язык[125], изо рта хлынула кровь, он упал. Так он выразил свой протест против того, что ему помешали умереть славной смертью вслед за товарищами. К счастью, рана оказалась не смертельной.

Воины Асано, которым предстояло нести Хасидзумэ и еще двоих подопечных, спешили поскорее двинуться в путь, пока не стряслось еще какой-нибудь беды.

– Умерьте шаг! – кричали им вдогонку люди Хосокавы, но на их просьбу не обращали внимания, и им пришлось мчаться во всю прыть.

Процессия из девяти носилок добралась до Осаки и остановилась у ворот усадьбы Нагабори. Здесь их встретил Коминами, выразивший неудовольствие поступком Хасидзумэ.

Пути двух кланов далее расходились. К Хасидзумэ приставили врача и сиделку из княжества Тоса. Кланы Хосокава и Асано оказали девяти воинам радушное гостеприимство. Еще в годы Гэнроку дом Хосокава служил убежищем для бродячих самураев из Ако, а в первый год Манъэн в нем укрывались беглые самураи Мито, убившие Ии Камонноками. И вот в третий раз ему выпала почетная миссия.

Каждому прибывшему выдали новое кимоно и по три толстых одеяла. Самураи в звании рядовых стелили им постели. Через день топили баню. Всех оделили полотенцами и писчей бумагой. Положили трехразовое питание, причем в меню включалось жаркое. Кушанья пробовал сам отрядный командир, дабы убедиться, что они не отравлены. После обеда подавали чай со сладким печеньем, а иногда и фрукты. Если кто-нибудь шел по нужде, низшие чины стояли на часах у веранды. Они же сливали воду для омовения рук. Охранялся и ночной сон гостей. Приходившие проведать их отвешивали земные поклоны. Заботились, чтобы были книги для чтения. В случае, если кто-либо недомогал, приглашали лекарей. И тут же, на виду у всех, готовили необходимые лекарства и настойки из трав.

Второго числа третьего месяца вышел приказ: все девять человек помилованы и должны быть возвращены по домам. Третьего числа из княжества Тоса прибыл воинский отряд, чтобы препроводить их на родину. По этому случаю был приготовлен ужин из семи блюд. Четырнадцатого из устья реки Кидзугава вышло парусное судно. Помилованных сопровождал чиновник Государственного надзора и двое носильщиков. Пятнадцатого отплыли из Сэмбоммацу, в ночь на шестнадцатое прибыли в гавань Урато. А семнадцатого помилованные отправились в Южное ведомство, и весь их путь от Мацугаханы до улицы Нисиобиямати был забит желающими лицезреть участников инцидента в Сакаи. В Южном ведомстве всех распределили по местожительству родственников.

Так они вновь свиделись с родителями, женами и детьми, которым уже отправили предсмертные завещания.

Двадцатого числа пятого месяца Южное ведомство разослало уведомления всем девятерым явиться в час Змеи[126], а если у кого есть отцы или сыновья, то получасом позже прибыть и им. Когда все были в сборе, помощник старейшины объявил им решение, принятое Советом чиновников Государственного надзора. Первое: лишить рисового пайка, сослать на Запад, к реке Ватаригава; выданную в Сакаи самурайскую одежду и холодное оружие оставить владельцам. Второе: родных сыновей ссыльных взять на службу, назначив содержание на двоих и жалованье в четыре коку. Третье: тем, у кого нет родных сыновей, выплачивать на месте ссылки пособие в размере содержания на двоих; выдачу произвести из амбара деревни Хатанака.

Обсудив между собою это решение, девять помилованных поручили Хасидзумэ высказаться от их имени.

– Мы шли на смерть, – сказал он, – по требованию француза и во имя отечества. К нам отнеслись, как к самураям, дали разрешение на харакири. Когда же француз попросил о нашем помиловании, харакири отменили. Но мы-то ни в чем не виноваты. Почему же с нами обходятся так, будто мы не самураи? За что нас ссылают?

Чиновник Государственного надзора казался несколько озадаченным.

– Ваше недоумение понятно, – ответил он. – Но в данном случае ссылка рассматривается как искупление, приравненное к мукам одиннадцати, успевших покончить с собой. Придется вам с этим смириться.

Девять помилованных невесело улыбнулись.

– Смерть товарищей печалит нас денно и нощно. Если же ссылка приравнивается к их мукам, спорить не станем. Мы повинуемся.

И все девять отправились в ссылку. Их внешний вид – ритуальные шаровары, меч у пояса – был для такого случая несколько необычен. После длительного затворничества они заметно ослабели. До деревни Асакурамура уезда Тоса дошли пешком, но дальше попросили носилки.

Местом их поселения стала деревня Нютамура в уезде Хата. Староста деревни Угаю Носин разместил их поодиночке в крестьянских домах. Но спустя несколько дней восемь человек поселились вместе в пустующем жилище. Девятого, Ёкоту, взял к себе родственник, настоятель храма Синсэйдзи секты Хоккэ, в деревню Ариокамура, расположенную в трех ри.

Девять помилованных заказали в Синсэйдзи молебен за упокой одиннадцати товарищей, принявших смерть в храме Мёкокудзи. На другой же день по прибытии на место нового поселения они принялись за дело – стали обучать местных жителей грамоте и военному ремеслу. Такэути читал с ними «Четверокнижие»[127], Дои и Такэути учили владеть мечом.

С начала лета и до самой осени в деревне Нютамура свирепствовала эпидемия. В августе заболели трое новых поселенцев – Каватани, Ёкота, Дои. Выхаживать Дои приехала жена, добравшаяся сюда за сутки из селения Ясу уезда Кагами. К Ёкоте пришел девятилетний сын Цунэдзиро. Один, пешком, поспешил он за тридцать ри на помощь отцу. Мать его была совсем немощна. Эти двое постепенно стали поправляться. Скончался только Каватани – четвертого числа девятого месяца. Ему было в то время двадцать шесть лет.

Семнадцатого числа одиннадцатого месяца поступил приказ явиться к чиновнику Государственного надзора всем девятерым во главе с Хасидзумэ, хотя в живых оставалось только восемь. Отслужив молебен на могиле Каватани, оставшиеся восемь покинули деревню Нютамура и двадцать седьмого прибыли в Коти. В военном ведомстве каждый получил письменное уведомление:

«В знаменательный день восшествия на престол императора Мэйдзи даруется желанное возвращение на родину. Солдатам надлежит вернуться к своим отцам и продолжать их дело».

Правда, самурайских привилегий для них больше не существовало.

Княжество Тоса воздвигло в храме Мёкокудзи одиннадцать памятных обелисков из камня. И на тесаных камнях хранятся девять опрокинутых гробов – в память о тех, кто готов был лечь, но не лег в них. Одиннадцать каменных обелисков в Сакаи называют скорбными, а девять гробов – возвращенными. Паломничество к этим реликвиям не иссякает.

Что же касается тех одиннадцати, что совершили харакири, то после Миноуры сыновей не осталось, и род его прервался. Восьмого числа третьего месяца третьего года Мэйдзи его дом унаследовал Кусукити, второй сын его однофамильца Миноуры Кодзо. Кусукити присвоили чин и положили жалованье в семь коку и три то. Впоследствии Кусукити женился на дочери Инокити.

У Нисимуры остался отец, Сэйдзаэмон, но и тот вскоре умер. Пережил всех дед Кацухэй, который и хранил линию рода. В дальнейшем он взял приемного сына из семьи родственников по фамилии Какэи.

Сыновья старших и рядовых солдат, с малолетства привыкших к военному делу, по мере возмужания поступали на службу.

1914

Госпожа Ясуи

В деревне Киётакэ одни прочили Тюхэю великое будущее, другие же говорили лишь, что он – страшилище.

Отец Тюхэя владел в Киётакэ земельным наделом площадью в два тана и восемь сэ[128]. Там он выстроил себе дом о трех коньках, где и жила его семья. Его рисовое поле находилось в некотором отдалении от дома, но Тюхэй исправно на нем трудился и, кроме того, обучал на дому подростков китайской грамоте. В тридцать восемь лет отец Тюхэя уехал в Эдо, где пробыл два года. Вернулся уже сорокалетним, тогда его стали использовать на должностях в клане Оби[129]; с этого времени большую часть его полей обрабатывали арендаторы.

Тюхэй был вторым сыном в семье. Когда отец отправился в Эдо, старшему брату Бундзи минуло девять лет, а ему самому – всего лишь шесть. К моменту возвращения отца братья подросли и каждый день ходили работать в поле, при этом за пазухой они всегда носили книжки. И когда все присаживались немного отдохнуть, братья сразу же хватались за чтение.

Отец их со временем занял в клане должность учителя. Мальчикам исполнилось соответственно семнадцать и четырнадцать лет. Однажды они, как обычно, шли в поле, а встречавшиеся им прохожие, словно сговорившись, оглядывались им вслед и шептались между собой: настолько непохожими друг на друга выросли братья. Бундзи был высок ростом, светлокож и хорош собою. Тюхэй же – приземистый и темнокожий, да к тому же еще и одноглазый. В детстве братья переболели оспой, у Бундзи все прошло благополучно, с Тюхэем же судьба поступила жестоко: он остался рябым и лишился правого глаза. Надо сказать, что отец их в детстве тоже окривел и по той же причине. Поистине «случайность» тоже бывает немилосердной.

Тюхэй старался теперь не показываться на люди вместе с братом. Позавтракает на скорую руку и спешит один в поле. Вечером же норовил задержаться в поле под любым предлогом, чтобы вернуться домой позже и одному. Но даже когда он шел один, прохожие не упускали случая позлословить на его счет. Более того, в отсутствие старшего брата иные позволяли себе грубые выпады против Тюхэя и уже не шептались, а говорили во весь голос:

– Смотри-ка, сегодня Обезьяна шествует в одиночестве!

– Вот чудеса-то: Обезьяна читает книги!

– Говорят, Обезьяна обучена грамоте получше своего вожатого!

– Эй, Обезьяна, а где же твой Поводырь?

В уезде Миядзаки провинции Хюга, где находилось селение Киётакэ, местные жители, как правило, знали в лицо своих соседей из ближайших к ним поселений.

Теперь, когда Тюхэй ходил один, он сделал два любопытных открытия. Первое состояло в том, что прежде он, оказывается, находился под защитой старшего брата, только этого не понимал. Второе открытие явилось еще более неожиданным: у каждого было свое прозвище. Его за невзрачность окрестили Обезьяной, а брата – Вожатым, или Поводырем. Эти свои открытия Тюхэй схоронил в дальнем уголке души, ничего никому не сказал, но с той поры снова стал ходить в поле вместе с братом.

Слабый здоровьем Бундзи умер раньше Тюхэя. Тюхэй в ту пору находился в Осаке – в школе Синодзаки Сётикy[130]. Когда ему исполнился двадцать один год, весной отец дал ему десять рё и проводил из Киётакэ. В Осаке он поселился на территории торговых складов на улице Тосабори, в Третьем квартале. Там он снял каморку и сам готовил себе еду. Ради экономии питался соевыми бобами, сдобренными соевым соусом, добавлял лишь немного риса. Это блюдо обитатели улицы Тосабори назвали «бобы Тюхэя».

Жившие с ним по соседству опасались, что на таком питании Тюхэй долго не протянет, и посоветовали ему пить рисовое вино. Тюхэй принял совет во внимание и стал ежедневно покупать бутылочку саке. С наступлением вечера он переливал ее содержимое в фаянсовый сосуд и подвешивал возле светильника. Затем принимался за чтение книг, полученных в школе Синодзаки. Ближе к полуночи, когда вокруг все уже давно спали, а из горлышка нагревшегося сосуда начинал подниматься парок, Тюхэй захлопывал книгу, с удовольствием выпивал саке и тоже ложился спать.

Через два года, когда ему исполнилось двадцать три, на родине скончался Бундзи. Уступавший в учености младшему брату, Бундзи, тем не менее, был человеком весьма одаренным, но из-за слабого здоровья не мог реализовать свои способности и умер двадцати шести лет от роду. Получив печальное известие, Тюхэй поспешил домой.

Через три года Тюхэй снова отбыл в Эдо и стал учеником Кога Тоана в школе «Сёхэйко»[131]. Тюхэй увлекся учением конфуцианских классиков в их первозданном виде – без последующих комментаторских наслоений. Изучать конфуцианских классиков было бы лучше у Мацудзаки Кодо[132], но, минуя школу Кога или Хаяси[133], он не смог бы поступить в конфуцианский колледж.

Выходец из провинции, да к тому же рябой, и одноглазый, и маленького росточка, он постоянно служил мишенью для насмешек однокашников. Однако все сносил безропотно и еще глубже зарывался в книги. Когда однокашники заходили к нему с намерением его подразнить, они неизменно видели над его рабочим столом пришпиленный листик бумаги со стихами:

Кукушка в чаще леса не видна,

Она от вас там прячется до срока,

Но день придет – и в небеса она

Взлетит высоко.

– Каковы амбиции, однако! – с усмешкой замечал кто-нибудь из них, но в душе они чувствовали неловкость. С девятнадцати лет Тюхэй погрузился в китайскую науку, на японскую словесность почти не оставалось времени. Но, чтобы положить конец ехидным выпадам, он специально сочинил это стихотворение в национальном стиле.

В Эдо его пригласили в качестве учителя к двадцативосьмилетнему правителю его родной провинции, а на следующий год его высокородный ученик вернулся на родину, в состав его свиты входил и Тюхэй.

В тот год неподалеку от деревни Киётакэ в селении Адза Накано приступили к строительству школы. Когда часть школы была готова, учителем в ней стал Соею, отец Тюхэя. К тому времени ему исполнился уже шестьдесят один год. А вскоре к нему присоединился и вернувшийся из Эдо с князем Тюхэй. Именно в ту пору отец и надумал женить Тюхэя, хотя задача эта была не из легких.

Даже и теперь, после того как он окончил конфуцианскую школу в Эдо, земляки, когда-то предсказывавшие ему великое будущее, не могли не согласиться с теми, кто говорил, что он страшилище. Одноглазый коротышка и к тому же рябой.

Соею разбирался в людских нравах, недаром он проходил курс науки в самом Эдо. Теперь, когда сын завершил образование и приближается к тридцатилетнему рубежу, ему было самое время жениться, но отец сознавал всю сложность этой задачи.

У отца имелся на этот счет свой собственный печальный опыт; хотя и не столь низкорослый, как Тюхэй, он тоже был помечен оспой и лишился глаза. Знал по себе, как трудно дается первое знакомство с девушкой и устройство помолвки. А тем более при таком росточке, как у Тюхэя. Надо было искать невесту среди тех, кто знал Тюхэя с детства. Так подсказало ему отцовское сердце.

И в самом деле – смолоду человек может слыть красавцем, но только с годами станет ясно, умен он иль глуп. К тридцати-сорока годам наличие ума или его отсутствие запечатлится на физиономии. И если человек глуп, то о его былой красоте никто и не вспомнит. И наоборот: бывает, что внешность неказиста, но человек талантлив, и тогда при ближайшем знакомстве с ним о неказистой внешности забываешь. С годами высокие свойства натуры скрашивают даже внешнее несовершенство.

Когда Тюхэй вдохновенно о чем-то рассказывал, сверкая своим единственным глазом, он казался мужчиной хоть куда не только любящему родителю. И отцу очень хотелось найти для него достойную жену.

На ежегодных празднествах[134], во время различных церемоний в местных храмах он неизменно присматривался к девицам на выданье. Больше других ему нравилась миловидная девушка Яэ девятнадцати лет. Отец ее служил в столичной резиденции князя, в Эдо он женился, и там же родилась Яэ. Одевалась она по столичной моде, говорила на эдоском наречии и была обучена матерью танцам. Вряд ли Яэ согласилась бы стать женою Тюхэя, да и сам Соею сомневался в правильности своего выбора. Нет, Тюхэю нужна девушка более скромной наружности, благородного нрава и, возможно, склонная к чтению. Такой, к сожалению, в округе не находилось; все девицы были самые заурядные.

Перебирая разные варианты, Соею остановил свой выбор на девушке из семейства Кавадзоэ; семья жила поблизости – в той части деревни, которая именовалась Оадза-Имаидзуми на холме Коадза. Семья Кавадзоэ состояла в родстве с его женой, в ней было две девочки – кузины Тюхэя. Младшей, Осаё, исполнилось шестнадцать, и она была слишком молода для тридцатилетнего Тюхэя. К тому же она была так хороша собой, что окрестная молодежь называла ее не иначе как Комати с холма[135]. Нет, Тюхэю она никак не подходила. Что же касается старшей, Отоё, то ей было уже двадцать, и при поздней женитьбе такая разница в возрасте не представлялась чрезмерной. Наружность у нее была самая обыкновенная, в характере тоже ничего примечательного. Разве что была она слишком уж бойкая для женщины, склонная к откровенному выражению чувств. Ее мать огорчалась по поводу недостаточной застенчивости дочери. Соею же такой нрав пришелся как раз по вкусу.

Итак, остановив выбор на Отоё, он прикидывал, как лучше приступить к делу. После смерти тестя и тещи Соею родственников по нисходящей линии в доме Кавадзоэ не осталось, и они видели в Соею как бы своего покровителя; сестры относились к нему с неизменным почтением. Однако заводить с ними разговор на столь деликатную тему было, конечно, невозможно. Скажи он им о своем намерении прямо, они, возможно, оказались бы в затруднительном положении. Если бы дело не сладилось, то и между посторонними людьми могло возникнуть отчуждение. Родственные же отношения обязывали к большей деликатности.

У Соею была старшая дочь, которую после замужества все называли госпожа Нагакура. Ее-то он и посвятил в свои намерения. Та засомневалась: если бы речь шла о женитьбе покойного брата, никаких сложностей бы не возникло. Ей, правда, никогда подобная мысль в голову не приходила, но, если у отца возникло подобное намерение и он считает Отоё подходящей невестой для брата, что же, она не думает, что последует отказ. И вызвалась быть посредницей.

В доме Кавадзоэ готовились к Празднику девочек[136]. На полу в беспорядке громоздились коробки с различными надписями. Отоё вынимала из них кукол, освобождая от ваты и тонкой оберточной бумаги, и аккуратно расставляла на полочках. Младшую сестру она к куклам не подпускала: «Не трогай, я сама». Отоё только что поставила на подобающее им место императора с императрицей и пятерых придворных музыкантов.

Внезапно, раздвинув сёдзи, в залу заглянула госпожа Нагакура с цветущей веткой персика в руках.

– О, я вижу, вы заняты. – Отоё как раз доставала кукол дзёуба[137], втыкая им в руки грабельки и мотыжку. Она взглянула на принесенную гостьей ветку персика.

– У вас уже персики зацвели? А наши пока еще в мелких бутонах.

– Я хотела порадовать вас первыми цветами. Когда вы захотите поставить свежий букет, пошлите кого-нибудь к нам, не сегодня-завтра все дерево будет в цвету. – Отоё взяла ветку и отправилась на кухню, не забыв напомнить сестре «ничего здесь не трогать».

Гостья пошла следом за нею.

Достав с кухонной полки бочоночек, Отоё сходила к колодцу за водой. Пока Отоё сбрасывала уличные тэта перед входом в кухню, вытирала висевшим на бамбуковой жердочке полотенцем руки и ставила цветы в вазу, госпожа Нагакура наблюдала за ее ловкими движениями, не в силах сдержать восхищенной улыбки: сколько же пользы будет от нее в доме, если она станет женою брата! И, не раздумывая дольше, гостья подошла поближе к Отоё и выпалила новость:

– Семья Ясуи решила женить Тюхэя.

– И на ком же?

– На тебе, – глядя в упор на Отоё, объявила госпожа Нагакура.

Отоё застыла на месте от изумления. Потом выдавила из себя улыбку и произнесла:

– Этого не может быть.

– Истинная правда, я из-за этого и пришла. Сейчас пойду разговаривать с вашей матушкой. – Полотенце, которое держала Отоё, выскользнуло у нее из рук. Она продолжала смотреть на госпожу Нагакура, но улыбка ее угасала.

– Тюхэй-сан, конечно, достойный человек, но замуж я за него не пойду, – холодно отрезала она.

Отказ Отоё прозвучал столь категорично, что госпожа Нагакура утратила надежду на успех последующих переговоров. Однако, памятуя о взятой на себя обязанности посредницы, она не могла вернуться домой, не переговорив с матерью Отоё. Итак, она сообщила хозяйке дома Кавадзоэ о состоявшемся разговоре и о полученном отказе. Отведала угощения – белого вина в праздничном стаканчике – и откланялась.

Хозяйка Кавадзоэ относилась к Тюхэю с большим уважением, и отказ Отоё весьма ее огорчил. Она решила сама серьезно поговорить с дочерью и просила гостью пока что держать легкомысленный ответ Отоё в тайне. Гостья согласилась, хотя и не надеялась, что Отоё изменит свое решение. Поэтому, прощаясь с хозяйкой дома, попросила:

– Не принуждайте ее, пожалуйста.

Гостья не успела отойти от дома Кавадзоэ на каких-нибудь два или три тё, как ее догнал слуга Отокити. Он передал извинения хозяйки и просьбу вернуться, поскольку возникло срочное дело.

Госпожа Нагакура удивилась. Сомнительно, чтобы Отоё так скоро переменила решение. «О чем же тогда говорить?» – думала она, но все же пошла обратно следом за Отокити. Едва она вошла в дом, как хозяйка пустилась в объяснения:

– Пожалуйста, извините, что вам пришлось вернуться с дороги, но тут у нас все обернулось так неожиданно.

– Слушаю вас. – Гостья с любопытством взглянула на хозяйку.

– Что касается предложения Тюхэя-сан, то я считаю, мы должны почитать его за честь. Поэтому я сама поговорила с Отоё, но она по-прежнему стоит на своем. Однако дело в том, что разговор услышала младшая дочь Осаё, которая тотчас же пришла ко мне и, преодолев смущение и страх, спросила наконец, нельзя ли ей выйти замуж за Тюхэя-сан. Сначала я подумала, что она, наверное, не вполне еще понимает, что значит выйти замуж. Стала задавать ей наводящие вопросы и убедилась, что ее желание вполне осознанно, разумеется, если семья Тюхэя-сан против нее не возражает. Как посмотрят на это у вас в доме? Словом, я решила с вами посоветоваться. – Мать с трудом подбирала слова.

Такой оборот событий озадачил госпожу Нагакуру. Когда отец впервые заговорил с ней о женитьбе Тюхэя, он заметил, что Осаё слишком молода и к тому же чересчур красива, но какой-либо неприязни по отношению к Осаё не выказал. Выбор пал на Отоё по причине ее более зрелого возраста и более скромной внешности. Отец полагал, что юная красавица Осаё не годится в жены Тюхэю. Но если скромница Осаё прямо высказала матери свое желание… «Об этом надо поставить в известность отца и брата», – решила госпожа Нагакура. Если они дадут согласие, значит, так тому и быть.

– Вот оно как обернулось! Да, отец выбрал Отоё-сан, но я думаю, что он не будет возражать и против Осаё-сан. Немедленно все ему расскажу. Ну и сюрприз преподнесла нам наша маленькая Осаё!

– Озадачила она меня. Мы, матери, думаем, что знаем о своих детях все, но как же мы заблуждаемся! Если вы станете говорить о ней с батюшкой, то я сейчас ее позову, чтобы вы все услышали сами. – И она позвала младшую дочь. Та робко приоткрыла сёдзи, вошла, смущенно потупив голову.

– Вот мы с тобой только что говорили… Так ты действительно согласна, если Тюхэй-сан посватается к тебе?

Покраснев до ушей, Осаё прошептала «да» и потупилась еще ниже.

Старый Соею был удивлен не меньше госпожи Нагакуры. Но больше всех удивился сам жених – Тюхэй. В семье восприняли весть как нечаянную радость, окрестные же парни недоумевали и завидовали. Злословили: мол, Комати с холма переселяется в дом Обезьяны. Новость быстро распространилась по всей округе и никого не оставила равнодушным – кто радовался, кто завидовал чужому счастью.

Роль сватов была поручена супругам Нагакура; не успели облететь цветы персика, как бракосочетание состоялось. Осаё стала госпожой Ясуи. Прежде она считалась всего лишь хорошенькой куклой, теперь, подобно бабочке, выпорхнувшей из кокона, избавилась от своей всегдашней скованности и застенчивости. Она умело управлялась с домом, где помимо домочадцев постоянно находилось изрядное количество учеников.

В тот же год к десятому месяцу было завершено строительство школы, именовавшейся «Храмом просвещения». В дом Ясуи явились с поздравлениями родные и знакомые. Гости почтительно склоняли головы перед молодой хозяйкой: и собой она была хороша, и на редкость обходительна.

А через год, когда Тюхэю минуло тридцать, а Осаё – семнадцать, у них родилась первая дочь – Сумако. Через два года в седьмом месяце клановую школу перевели в Оби и переименовали в «Храм добродетели». Возглавлял ее шестидесятипятилетний старик Соею, а Тюхэй был его помощником. Их дом в Киётакэ перешел к соседу Югэ, а семья Ясуи получила надел в Оби.

В тридцать пять лет Тюхэю довелось вторично отправиться в Эдо – в свите главы княжества; вернулся он через год, и все это время Осаё оставалась одна – хранительницей домашнего очага.

Пока Тюхэй находился в Эдо, от паралича скончался его отец Соею. Было ему от роду шестьдесят девять лет.

Спустя три года Тюхэй снова поехал в Эдо, а двадцатипятилетняя Осаё опять осталась одна. На следующий год Тюхэй возглавил библиотеку в колледже «Сёхэйко», а позже был назначен начальником охраны клановой усадьбы в районе Сатосакурада.

Еще через год он побывал на родине и вскоре вновь вернулся в Эдо, чтобы обосноваться там навсегда. Ему предстояло подыскать подходящее жилье и вызвать к себе Осаё. Он принял решение оставить официальную должность в «Храме добродетели» в родных краях и основать свою школу в Эдо.

К этому времени слава Тюхэя как превосходного учителя распространилась далеко окрест. Среди друзей Тюхэя был знаменитый Сионоя Тоин[138]. Внешней статью ни он, ни Тюхэй не отличались, и когда они выходили вдвоем на прогулку, то люди шутили, что зад высоченного Сионои вздымается к облакам, а голова коротышки Тюхэя Ясуи прячется где-то в траве.

Непритязательный по натуре, Тюхэй и в Эдо вел скромный образ жизни. Перед поступлением в колледж «Сёхэйко» он некоторое время квартировал в малой усадьбе клана на улице Сэндагая, потом поселился в главной усадьбе клана на улице Сатосакурада, откуда перебрался в придел храма Дзодзёдзи; и всюду сам готовил себе еду. Решив окончательно поселиться в Эдо, он подумывал о том, чтобы построить собственный дом, но пока опять нашел приют на улице Сэндагая. И только после того, как в малой усадьбе случился пожар, он купил дом на улице Гобантё – дешевый, всего за двадцать девять май[139].

Осаё он вызвал в столицу после еще одного переезда – с Гобантё на Каминибантё. Там, в наемном доме под названием «Санкэйдзюку»[140], внизу располагались маленькие комнаты в три и четыре с половиной татами, а наверху находился кабинет, украшенный свитками со старинными изречениями в рамках из пятнистого бамбука, которые он привез с собою из родных мест.

Тем временем Тюхэю минул сорок один год, а Осаё – двадцать восемь. Вслед за Сумако у них родились еще две дочери – Михоко и Томэко, но Михоко вскоре умерла от какой-то детской болезни. Так что в «Санкэйдзюку» Осаё приехала с одиннадцатилетней Сумако и пятилетней Томэко.

В ту пору у них не было ни одной служанки, Осаё готовила еду, Сумако ходила за провизией в лавку. Торговцы не всегда понимали ее провинциальный говор, так что нередко девочка в слезах возвращалась домой ни с чем.

Поглощенная хлопотами по хозяйству, Осаё не заботилась о своей внешности. И тем не менее в ней можно было узнать былую Комати с холма. Однажды к Тюхэю наведался некто Куроки Магоэмон. Прежде он занимался рыболовством в заливе Оби-Сотоура, но потом как большой знаток природы был приглашен консультантом в столицу. Осаё подала им чай и удалилась. Магоэмон проводил ее взглядом и с ехидной ухмылкой спросил:

– А что, профессор, эта дама – твоя супруга?

– Жена, – спокойно ответил Тюхэй.

– Скажи пожалуйста! Образованная женщина?

– Нет, никакого особенного образования она не получила.

– Как видно, супруга оценила твою ученость!

– Почему ты так решил?

– А как же: такая красотка и пошла за тебя замуж. – Тюхэй не мог удержаться от смеха, его позабавила нагловатая лесть этого Магоэмона. Он обыграл его в шашки го и на том распрощался.

В тот год, когда Осаё приехала в Эдо, Тюхэй опять перебрался в новый дом, теперь на Усигомэмицукэ; купил его всего за десять рё. В доме была комната с нишей, размером в восемь татами, выходившая на веранду; комнаты в четыре с половиной и в два татами, а также коридор с деревянным настилом. Свой письменный стол Тюхэй поставил в самой большой комнате, загромоздил ее книгами и там занимался своими штудиями. В ту пору он пользовался книгами из хранилища Касимая Сэйбэя на улице Рэйгандзима.

Великий ученый собственной библиотеки не заводил. По натуре бережливый, он, тем не менее, на повседневных расходах для семьи не экономил, и много денег на покупку книг не оставалось. Взятые на время книги по прочтении он возвращал в хранилище, сделав необходимые ему выписки. Чтобы позаимствовать книги, он ездил и в Осаку, и в Сибу, где тоже были книжные хранилища. В тот же год умерла его третья дочь Томэко, но родилась четвертая – Умако.

На следующий год князя Оби назначили Главным церемониймейстером при сёгуне, а Тюхэю предложили должность его помощника. Из-за плохого зрения Тюхэй отказался от лестного предложения. Глаза и впрямь были не в порядке, поскольку много лет ему приходилось читать при слабом освещении.

Еще через год Тюхэй снова сменил жилье, на сей раз он перевез старый дом из района Усигомэ на улицу Нагасакаурадори в Адзабу. Обосновавшись на новом месте, Тюхэй предпринял развлекательное путешествие на остров Мацусима. Облачился в короткие хакама и скромное голубое хаори, заткнул за пояс два меча с серебряной насечкой, на голову надел шляпу из осоки, на ноги – соломенные сандалии и тронулся в путь.

К его возвращению Осаё разрешилась от бремени в пятый раз – впервые родился мальчик, которого нарекли Тодзо. Вырос он весьма миловидным юношей, похожим на мать – Комати с холма, – и весьма одаренным. Все предрекали ему – как сказано в главе 29 «Кимбун сёсё»[141] – стать «покорителем мира». Однако в возрасте двадцати двух лет его, увы, сгубила холера.

Двумя годами позже супруги временно поселились в главной усадьбе княжества, затем переехали на Бантё-Содэфуридзаку. В ту зиму уже тридцатитрехлетняя Осоё родила второго сына – Кэнскэ. Поскольку молока у нее не хватало, ребенка пришлось отдать кормилице – в пригород Дзосигая. Вырос Кэнскэ с лица невзрачным, похожим на отца. По достижении зрелости он принял имя Андо Экисай и занимался врачеванием в Тоганэ и Тибе. Одновременно преподавал китайскую науку. В двадцать восемь лет в припадке врожденной неуравновешенности покончил с собой. Его могила находится при храме Дайнити в Тибе.

Когда в бухту Урага вошли американские военные корабли и в стране возник страшный переполох, Тюхэю было сорок восемь, а Осаё – тридцать пять лет. Как выдающийся ученый, Тюхэй был известен на всю страну под псевдонимом Соккэн. Тогда, в водовороте событий, он едва уцелел.

Клан Оби назначил его на должность советника, в сорок девять лет он разработал хитроумный план береговой обороны. Уже в пятьдесят четыре года он познакомился с Фудзитой Токо[142] и был представлен князю Мито Кэйдзану. А в возрасте пятидесяти пяти лет в ответ на угрозу Перри[143] он разработал «Проект обороны залива от иноземцев». Однако администрация клана проект отклонила, и он подал в отставку. С этого времени он уже не считался советником, а был всего лишь управляющим, хотя круг его обязанностей, по существу, оставался прежним. В пятьдесят семь лет он представил план освоения Эдзо[144]. В шестьдесят три года подал главе княжества прошение об отставке со всех постов. Это как раз совпало с убийством старейшины Ии[145] и кончиной князя Мито Кэйдзана[146].

За двенадцать лет до этого он перевез семью на улицу Хаябусатё, но не прожили они там и года, как случился пожар. Тюхэй продал земельный участок и остатки имущества и переехал с семьей на Банте; позже он переселился в район Кодзимати на улицу Дзэнкокудзидани. Еще на Банте он каллиграфическим почерком написал на полоске бумаги себе в назидание: «Не вникать в пограничные проблемы» – и повесил в кабинете.

В сорок пять лет Осаё серьезно занедужила, но поправилась. А в пятьдесят снова слегла и на четвертый день нового года скончалась. Ее мужу Тюхэю было тогда шестьдесят четыре года. Итак, у них было два сына, – недолго проживший Тодзо и Кэнскэ. Остались в живых две дочери. Сумако вышла замуж за Танаку Тэцуноскэ – вассала дома Акимото, но потом получила развод. При посредничестве Сионои вторично вышла замуж за самурая Накамуру Тэйтаро[147] родом из Симабары провинции Хидзэн, который вошел в историю под своим вторым именем Китаарима Таро. Позже он умер в тюрьме, после чего Сумако с двумя детьми – девочкой Оито и мальчиком Котаро – вернулась в дом отца. Четвертая дочь Тюхэя – болезненная Умако – скончалась в двадцать три года, пережив мать лишь на семь месяцев.

Что за женщина была Осаё? Всю свою жизнь она посвятила Тюхэю – человеку скромному и неприхотливому – сама тоже довольствовалась самой простой одеждой. У них был родственник по имени Ясуи Риммэй, проживавший в Кофусэ. Так вот жена этого родственника, Осина, в годовщину смерти Осаё преподнесла Тюхэю бумажное кимоно в полоску. Как видно, шелков Осаё не нашивала.

Целиком посвятив себя мужу, Осаё не чуралась никакого труда и ничего не требовала взамен. Одевалась просто, жила скромно, не помышляла ни о лакомствах, ни о развлечениях.

Сказать, что она была простушкой и ни в чем не понимала толк, – так ведь трудно поверить. Трудно поверить, что все было ей безразлично, что у нее не возникало никаких потребностей – ни плотских, ни духовных. Видимо, Осаё была одержима единственным желанием, перед которым меркло все остальное. Люди, умудренные житейским опытом, наверное, скажут: она желала успехов мужу. Возражать против этого не стану и я, пишущий эти строки. Но если кто-нибудь намекнет, что торговец вкладывает капитал в расчете на прибыль, а Осаё с таким же расчетом вкладывала в мужа свое терпение и труд, да рано умерла, не вкусив плодов, – против этого я решительно восстану.

Осаё, бесспорно, лелеяла надежды на будущее. До самой кончины ее красивые глаза всегда были устремлены вдаль. Возможно, она не успела даже почувствовать приближения своей смерти? Возможно, надежда ее была такого свойства, что она и сама не смогла бы объяснить ее суть?

На шестой месяц после кончины жены шестидесятичетырехлетний Тюхэй был приглашен на службу в Эдоский замок. Два месяца спустя он получил аудиенцию у самого сёгуна Токугавы и был назначен на должность Главного управляющего, на следующий год он удостоился высокого положения Главного советника. Таким образом, Тюхэй стал прямым вассалом Верховного правителя, а его сын Кэнскэ получил должность в клане Оби. Позже он тоже преподавал в колледже «Сёхэйко». Что касается продолжения их генеалогической линии в клане, то у Сумако была дочь Ито, которую в четвертом году Ансэй выдали за Такахаси Кэйдзабуро; но век этих молодых супругов оказался недолгим. Главою семьи Ясуи стал Котаро, сын Сумако.

Когда Тюхэю было шестьдесят шесть лет, Муцу Ханава предложил ему должность своего заместителя с годовым жалованьем шестьдесят три тысячи девятьсот коку. По состоянию здоровья он вынужден был отказаться от лестного предложения, удовлетворившись более скромным местом.

Что касается его местожительства, то в шестьдесят пять лет он переехал на улицу Катимати в районе Ситая, в шестьдесят семь лет некоторое время жил в главной усадьбе своего клана, затем купил дом в Первом квартале района Кодзимати у самого канала возле ворот Хандзомон. Со второго этажа этого дома из «Башни Морского утеса» он любовался луною вместе с мятежником Кумой Тацуо.

В тот год, когда весь Эдо был потрясен падением правительства «Бакуфу», Тюхэю исполнилось семьдесят, он во второй раз подал в отставку. Вскоре его «Башня» сгорела, и он жил то в главной, то в малой усадьбе клана Оби. В разгар городских беспорядков укрывался в доме Масакити – младшего брата крестьянина Такахаси Дзэмбэя из деревни Одзидзай-Рёкэ. Его дочь Сумако за три года до этого уехала в Оби, так что во временном убежище с ним была невестка Есико из семьи Амано – жена его сына Кэнскэ. Год назад Ёсико родила мальчика, нареченного Сэнгику. Роды оказались трудными, и, проболев шесть месяцев, она скончалась девятнадцати лет от роду, даже не повидав мужа, находившегося в Симофусе.

Тюхэй до зимы укрывался в доме Масакити, а потом его пригласили в Ёёги – усадьбу клана Хиконэ в связи с предпринимавшимся там изданием «Весен и осеней» Конфуция с его толкованиями. В семьдесят один год он переехал в усадьбу своего родного княжества на улице Сатосакурада, а в семьдесят три – на Дотэ-санбантё.

Скончался Тюхэй в двадцать третий день девятого месяца семидесяти восьми лет от роду. Его десятилетний внук Сэнгику, сын Кэнскэ и Ёсико, стал наследником семьи. Но Сэнгику рано умер, следующим наследником стал Нио – третий сын Котаро.

1914

Последняя фраза[148]

Описываемые события происходили в двадцать третий день одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун[149]. В городе Осака возле устья реки Кидзу[150] предстал на трехдневное позорище перед народом мореход Кацурая Таробэ. Ему на спину повесили табличку: «Приговорен к обезглавливанию». Толки о Таробэ будоражили весь город, и больше всего страдала, естественно, его семья, жившая в квартале Минамигуми у моста Хориэбаси. Впрочем, недобрые предчувствия витали над нею уже почти два года, от них отвернулись все.

Весть, которую со страхом ожидали домочадцы, принесла мать жены Таробэ, проживавшая на улице Хирано. Эту седовласую женщину все домочадцы, включая хозяина и хозяйку, называли Бабуля из Хирано. Своих пятерых внуков она баловала. Внуки души в ней не чаяли. Четверых детей родила ее дочь, восемнадцати лет выданная замуж за Таробэ. Теперь старшей внучке Ити минуло уже шестнадцать, второй – Мацу – четырнадцать. По старшинству за ними следовал двенадцатилетний мальчик Тётаро, в грудном возрасте его взяли на воспитание у родственников, предполагая в дальнейшем сделать зятем. Потом восьмилетняя Току – еще одна дочь Таробэ. И наконец, шестилетний Хацугоро – единственный у Таробэ родной сын.

Семейство на улице Хирано жило в достатке, поэтому Бабуля щедро одаривала внуков. Правда, с тех пор как Таробэ заточили в тюрьму, обстоятельства изменились. Теперь вместо кукол и сластей Бабуля старалась принести что-нибудь насущное для хозяйства.

Но дети есть дети. Пусть подарки Бабули стали скромнее, пусть их собственная мама совсем помрачнела, они быстро привыкли к тому и другому и по-прежнему проводили день-деньской в забавах, поглощенные своими маленькими ссорами и примирениями. Об отце они знали, что он «ушел далеко-далеко и больше не вернется». Ну что ж, зато у них есть Бабуля.

Жена Таробэ, в отличие от детей, не могла оправиться от свалившегося на нее горя. Даже к Бабуле, помогавшей деньгами и всячески старавшейся ее утешить, она не испытывала ни малейшей благодарности, только без конца сетовала на свою горестную судьбу.

Когда на семью обрушилось несчастье, жена Таробэ как бы отрешилась от мира. Она по привычке готовила еду и кормила детей, сама же почти не ела, лишь время от времени выпивала несколько глотков пустого кипятка, жалуясь на сухость во рту. Казалось бы, от истощения она должна крепко спать по ночам, но она, как правило, лежала без сна с открытыми глазами и тяжко вздыхала. А то и вообще вставала среди ночи и принималась за шитье или какую-нибудь другую работу. Тогда, почувствовав отсутствие матери, просыпались младшие Хацугоро и Току и начинали плакать. Мать снова ложилась в постель, закрывала глаза и делала вид, что спит. Но стоило детям уснуть, она опять открывала глаза и, как прежде, вздыхала.

На третий или на четвертый день после того, как разразилась беда, Бабуля осталась у них ночевать. Вот тогда и прорвалось оцепенение, владевшее до той поры матерью, она начала плакать и жаловаться. И вот уже почти два года жалобы и слезы слышались в доме непрерывно.

В тот день, когда Бабуля увидела табличку, извещавшую о приговоре, вынесенном Таробэ, и пришла сообщить об этом дочери, ей показалось, что дочь восприняла известие сравнительно спокойно: на протяжении всего разговора она лишь плакала и жаловалась на судьбу, как обычно. На нее словно нашло отупение.

Старшая дочь Таробэ – Ити – случайно слышала весь разговор, происходивший за бумажной перегородкой между матерью и Бабулей, и, таким образом, узнала о трагедии их семьи. А состояла она в следующем: Таробэ считался мореходом, хотя сам в плаванье не ходил. Он был владельцем баркаса, доставлявшего грузы в северные провинции. Водил же судно наемный работник по имени Синсити. Таких, как Таробэ, в Осаке называли «исэндо», то есть владелец извоза, а таких, как Синсити, – «окисэндо», то есть капитан.

Осенью первого года Гэмбун Синсити отбыл в очередной рейс из Акиты в провинцию Дэва с грузом риса. В открытом море баркас попал в шторм и большая часть мешков затонула. То, что удалось спасти, Синсити спроворился продать, выручку же привез в Осаку.

Синсити сообщил хозяину, что о крушении баркаса известно во всех портах и потому нет необходимости возвращать деньги владельцам риса. Эти средства, намекнул он, вполне можно использовать на приобретение нового судна.

Прежде Таробэ всегда вел дела честно, но после таких огромных убытков зеркало его совести как бы затуманилось, и он взял деньги.

Однако рисоторговцы из Акиты, узнав о крушении, проведали также и об уцелевшей части риса, и о том, что он был продан. Посланный ими нарочный выяснил все подробности вплоть до суммы, вырученной от продажи уцелевшего риса и переданной Синсити в руки Таробэ. После этого они явились в Осаку и обратились в суд. Синсити поспешно скрылся, Таробэ же был взят под стражу и позже приговорен к смертной казни.

Вернемся, однако, к тому дню, когда Бабуля из Хирано принесла страшную весть, а старшая девочка Ити случайно услышала ее рассказ.

В тот вечер жена Таробэ, утомленная стенаниями, с вечера крепко уснула. Рядом с ней, как обычно, спали Хацугоро и Току, а далее подряд – Тётаро, Мацу и Ити.

Убедившись, что мать спит, Ити растолкала Мацу и, натянув на голову одеяло, тихо зашептала ей на ухо:

– Я кое-что придумала. Послезавтра нашего отца поведут на казнь, мы должны этому помешать. Составим прошение и отнесем правителю. Только если просто просить «не убивайте», они не послушают. Надо просить: казните вместо него нас, его детей, а может быть, меня одну. Пусть не трогают лишь Тётаро, потому что он – не родной по крови. Ему умирать нельзя, ведь его усыновили ради того, чтобы в будущем сделать главою семьи.

– Мне страшно, – сказала Мацу.

– Разве ты не хочешь спасти отца?

– Хочу.

– Тогда пойдем со мной и делай, как я скажу. Сейчас напишем прошение, а утром его отнесем.

Ити тихонько выскользнула из-под одеяла и на бумаге, предназначенной для уроков каллиграфии, стала азбукой хирагана писать прошение[151]. Она знала, о чем просить правителя: мол, отпустите отца, казните вместо него меня, моих младших сестер Мацу и Току и нашего брата Хацугоро, оставьте только Тётаро, потому что он у нас приемный. Но она не знала, как составляются прошения! Пришлось переписывать много раз, пока не извела всю бумагу. Так или иначе, до первых петухов, возвестивших рассвет, прошение было готово.

Тем временем Мацу снова заснула. Ити ее тихонько разбудила, велела надеть платье, сложенное возле постели, оделась сама. Мать и Хацугоро, ни о чем не ведая, спали, но Тётаро открыл глаза и спросил:

– Что ли, уже утро, сестрица?

Ити постаралась его утихомирить:

– Еще рано, спи. Твои сестры идут хлопотать за отца.

– Я тоже пойду, – сказал Тётаро.

– Тогда одевайся. Конечно, ты маленький, но все же мужчина, будешь нам опорой.

Услышав сквозь сон голоса детей, мать заворочалась, но продолжала спать.

Когда запели вторые петухи, трое детей незаметно покинули дом. Предрассветное утро было морозным. Навстречу им попался старый сторож с фонарем и дозорной трещоткой[152]. Ити спросила его, как найти городскую управу. Добрый старик объяснил, где находится резиденция Западного правителя[153], исполняющего дела в этом месяце.

В ту пору Восточная часть Осаки управлялась Инагаки Авадзино ками Танэнобу[154], Западная – Сасой Матасиро Наримунэ. В одиннадцатом месяце как раз была очередь Сасы[155].

Выслушав объяснения старика, Тётаро сказал:

– Я знаю, где это. – И сестры пошли следом за ним.

Когда дети добрели до Западной управы, ворота оказались на запоре. Отыскав сторожевое окошко, Ити подала голос. Окошко открылось, и привратник – мужчина лет сорока – вопросил:

– Что за шум?

Ити вежливо поклонилась:

– Мы принесли прошение господину правителю.

Привратник, кажется, не вполне ее понял; Ити объяснила еще раз, и, уразумев наконец суть, тот ответил:

– Господин правитель не принимает детей, пусть приходят родители.

– Нашего отца завтра должны казнить, мы пришли просить за него.

– Завтра казнить? Значит, ты – дочь Кацурая Таробэ?

– Да, – ответила Ити.

После некоторого раздумья привратник произнес:

– Ничего себе, теперь даже младенцы потеряли страх перед властями. Правитель не станет разговаривать с вами, идите домой. – И он закрыл окошко. Мацу оробела.

– Сестрица, он такой сердитый, пойдем домой.

– Ничего, пусть сердится, мы все равно не уйдем. Делай все, как я. – Ити села у ворот на землю, Мацу и Тётаро примостились рядом.

Дети ждали довольно долго. Наконец заскрипел засов и привратник открыл ворота.

Ити ступила во двор, Мацу и Тётаро последовали за ней. Держалась она настолько спокойно, что привратник не сразу сообразил, как ему следует поступить. Он опомнился, лишь когда они подходили к зданию управы:

– Эй, эй!

Ити остановилась.

– Вы куда? Вам же сказано идти домой.

– Нам надо подать прошение.

– Ишь, какая упрямая. Сказано «нельзя», ступайте назад.

Дети повернулись было к воротам, но в этот момент на пороге управы появилась группа стражников.

– Что здесь происходит? – спросили они, обступая детей.

Ити, казалось, только того и ждала; она опустилась на колени, достала из-за пазухи прошение и протянула стоявшему рядом стражнику. Мацу и Тётаро тоже опустились на колени, поклонились. Стражник смотрел на них с недоумением.

– Это прошение, – произнесла Ити.

Привратник пояснил:

– Дети Кацурая Таробэ, выставленного на позорище в устье реки Кидзу, просят за своего отца.

Стражник взглянул на подчиненных:

– Что же, придется посмотреть. – Ему никто не возразил. Он взял прошение Ити и скрылся за дверями.

Западный правитель Саса служил в Осаке недавно – менее года. По всем делам он советовался с Инагаки, решения подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости[156]. Что касается дела Кацурая Таробэ, то Саса смотрел на него как на тяжкое бремя, доставшееся ему в наследство от предшественника. Казалось бы, приговор вынесен, вопрос закрыт, а сегодня утром ночная стража вдруг доложила о прошении за Таробэ. Казалось, все идет как по маслу, и вот – неожиданное осложнение.

– Кто приходил? – спросил Саса.

– Две дочери и сын Таробэ. Старшая дочь заявила, что они принесли прошение. Я принял его, не угодно ли господину взглянуть?

– Официальные бумаги должны поступать в установленном порядке, их полагается опускать в специальный ящик. Видимо, им никто этого не объяснил. Но раз уж прошение здесь, дайте посмотрю.

Бумага озадачила Сасу.

– Ити – старшая дочь? Сколько же ей лет? – осведомился он.

– Я не проверял, но на вид лет четырнадцать-пятнадцать.

– Да? – Саса снова перечитал написанное. Почерк нетвердый, но в логике не откажешь. Выразить столь много в немногих словах сумеет даже не всякий взрослый. Шевельнулось подозрение, что прошение продиктовано кем-то из старших. Размышляя дальше, он предположил, что кто-то намеренно вводит власти в заблуждение, и решил непременно докопаться до истины. Таробэ выставлен на позорище до завтрашнего вечера, таким образом, еще есть время. Надо посоветоваться с Восточным правителем и заручиться согласием вышестоящего лица. Если замышляется какая-то интрига, необходимо раскрыть ее прежде, чем приговор будет приведен в исполнение. А для начала детей следует отправить домой, решил Саса.

Стражнику было приказано прошение вернуть подателям для передачи его в установленном порядке старейшинам города. Узнав, что дети не повинуются приказу и отказываются уходить, Саса посоветовал соблазнить их сладостями.

– Если не поможет, выпроводить их силой, – распорядился он.

Не успел стражник удалиться, как пожаловал управляющий замком Ота Биттю-но ками Сукэхару по какому-то частному делу. После того как с делом Оты было покончено, Саса поделился с ним свалившейся на него заботой и спросил совета, как лучше поступить. Ота тоже считал, что стоит посвятить в суть дела Восточного правителя, а после обеда призвать детей Кацурая Таробэ и в присутствии старейшин города учинить дознание. Подозрения Сасы, сказал он, не лишены резона, подвох не исключен, поэтому он советует проводить разбирательство в судебном зале, а для острастки детей выложить на видном месте всевозможные орудия пыток, на случай, если они вздумают лгать.

К концу разговора вернулся стражник и замер в дверях, ожидая дальнейших приказаний.

– Дети ушли? – спросил Саса.

– Согласно вашему распоряжению мы пытались соблазнить их конфетами, девчонка по имени Ити осталась непреклонной. Пришлось выставить их вон вместе с прошением. Младшая заплакала, Ити же не проронила ни звука.

– Как видно, с характером, – заметил Ота, обращаясь к Сасе.

Двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца в час Овна судебный зал в Западной управе являл собой внушительное зрелище. Присутствовали оба градоправителя: в скрытой от публики части зала устроили отдельное место для коменданта, который выразил намерение тайно наблюдать за ходом разбирательства. В центре зала восседал чиновник, которому предстояло вести дознание, и с ним рядом – писарь. На тщательно охраняемой подставке были разложены орудия пыток. Пятеро городских старейшин пришли вместе с женой Таробэ и их пятерыми детьми.

Первой вызвали жену Таробэ. Имя и возраст она назвала, в ответ же на другие вопросы твердила только одно: «Ничего не знаю, извините, пожалуйста». После нее допрашивали Ити. Худенькая девочка выглядела моложе своих шестнадцати лет. Без всякой робости она подробно рассказала все по порядку: как услышала вчера от бабушки новость, как ночью ей пришла мысль о прошении, как посвятила она в свой замысел младшую сестру Мацу. Как потом писала прошение, как проснулся Тётаро и захотел идти с ними, как они пришли в управу и привратник их не пустил, как наконец удалось вручить прошение стражнику и как их все-таки заставили вернуться домой.

– Выходит, ты ни с кем, кроме Мацу, не советовалась? – спросил чиновник.

– Я ничего никому не говорила, даже Тётаро знал только, что мы идем просить за отца. Уже после возвращения из управы мы пошли к старейшинам с просьбой заступиться за отца, сказав о своей готовности пожертвовать собственной жизнью. Тётаро выразил желание умереть вместе с нами, просил написать прошение от его имени, которое мы и принесли.

Тут Тётаро вытащил бумагу из-за пазухи и подал ее чиновнику.

По знаку чиновника стражник принял прошение и передал ему. Тётаро заявлял, что готов умереть за отца вместе с сестрами и братом. Чиновник сличил бумагу Тётаро с прошением Ити: они были написаны одним почерком.

Затем была вызвана Мацу. Но она не двинулась с места, пока Ити не толкнула ее в бок:

– Тебя вызывают.

Мацу несмело подняла глаза на чиновника.

– Ты готова умереть вместе со старшей сестрой? – спросил тот.

Мацу кивнула:

– Да.

Затем настала очередь Тётаро.

– Здесь написано, что ты хочешь умереть вместе с братом и сестрами. Это правда?

Тётаро решительно ответил:

– Да, – и очень серьезно добавил: – Мне незачем жить, если все умрут.

Едва услышав свое имя, Току приблизилась к чиновнику – в ее широко раскрытых глазах застыл ужас.

– Ты тоже готова на смерть?

Току молчала, глаза наполнились слезами, губы побелели.

– Хацугоро!

Младшенький Хацугоро, которому едва исполнилось шесть лет, робко переминался с ноги на ногу.

– А ты как, тоже хочешь умереть?

Малыш замотал головой. Все присутствовавшие невольно улыбнулись.

В этот момент в зал вошел Саса и, обращаясь к Ити, спросил:

– Ты по своей воле написала прошение? Может быть, ты в чем-то сомневаешься? Если тебя кто-то подучил, если ты действовала по чьей-то подсказке, лучше признайся нам. За малейшую ложь тебя подвергнут пыткам. Видишь, вон там приготовлены всевозможные инструменты.

Ити бросила взгляд туда, где были разложены орудия пыток, и без колебаний ответила:

– Я сказала правду. – Взгляд ее был тверд, речь спокойна.

– В таком случае ответь мне еще на один вопрос. Если ваша просьба будет уважена, это значит, что вы расстанетесь с жизнью немедленно и даже не успеете повидать отца. Согласна ли ты на это?

– Согласна, – ответила она с прежней решимостью. После минутной паузы ее словно осенило, и она добавила: – В решениях властей не может быть ошибки.

С лица пораженного Сасы схлынула краска. Кое-как овладев собой, он посмотрел на Ити с удивлением и страхом. Затем прошептал что-то на ухо чиновнику, и тот, обращаясь к старейшинам, объявил:

– Слушание дела окончено, можно расходиться.

Провожая взглядом покидавших суд детей, Саса обратился к Оте и Инагаки:

– Страшно подумать, что из них получится дальше.

Он не испытывал жалости к несчастной девочке, столь преданной своему отцу, как, впрочем, и к другим бедным детям. Лишь произнесенная Ити последняя фраза, холодная, как лед, и острая, как меч, запала ему глубоко в душу. Токугавским чиновникам периода Гэмбун было неведомо понятие, соответствующее западному «мученик». В их лексиконе не существовало и слова «самопожертвование». В нюансы движений души, отличающих стариков и молодежь, мужчин и женщин, они не вникали. Неудивительно, что поведение дочери законоотступника Таробэ было им непонятно. Но скрытое за смирением жало протеста кольнуло не только Сасу, к которому обратилась Ити, но и всех находившихся в управе чиновников.

Комендант замка и оба градоправителя сочли Ити «странной девчонкой», она внушала им суеверный страх. Ее дочерняя преданность трогала их мало. Тем не менее при всем несовершенстве тогдашнего правосудия ее прошение возымело неожиданное действие. Казнь Кацурая Таробэ отложили «вплоть до рассмотрения в Эдо». Двадцать пятого дня одиннадцатого месяца, то есть на следующий же день, об этом вердикте известили городских старейшин. А второго дня третьего месяца четвертого года Гэмбун была объявлена амнистия «по случаю восшествия на киотоский престол нового императора». В связи с этим смертный приговор Таробэ отменили, заменив его высылкой из собственного дома.

Семью Кацурая снова вызвали в Западную управу, на сей раз для прощального свидания с отцом.

Упомянутая амнистия имела место при восшествии на престол императора Хигасиямы в четвертом году Дзёкё[157]. И впрямь отдаленность во времени от приговорной таблички Кацурая Таробэ, выставленной двадцать третьего дня одиннадцатого месяца третьего года Гэмбун, была не столь уж велика. Месяц совпадает, число девятнадцатое. И всего-то разницы в пятьдесят один год.

1915

Сансё, хозяин Исиуры[158]

По тракту, пролегающему через провинцию Этиго, брели четверо необычных путников. Женщина лет тридцати, двое детей – четырнадцатилетняя девочка и двенадцатилетний мальчик – и служанка лет сорока, всячески подбадривавшая уставших ребятишек:

– Скоро доберемся до гостиницы и отдохнем.

Девочка с трудом передвигала ноги, но держалась молодцом, являя матери и брату пример стойкости. Временами она делала над собой усилие и начинала шагать подчеркнуто бодро. Странный вид путников – тростниковые шляпы и посохи в сочетании с парадной одеждой, уместной разве что для посещения храма, – вызывал у встречных недоумение и сочувствие.

Иногда на пути им встречались крестьянские селения. Стояла сухая осенняя погода, и идти по хорошо утрамбованной дороге из камня, песка и глины было намного легче, чем вдоль берега моря, где ноги то и дело проваливаются по щиколотку в песок. Сейчас они как раз поравнялись с крытыми соломой домами, стоявшими в окружении дубовых деревьев. Светило закатное солнце.

– Посмотрите, какие красивые листья! – сказала мать.

Дети повернули головы, но ничего не ответили. Откликнулась служанка:

– Листочки пожелтели, потому что утром и вечером стало прохладно.

– Скорей бы найти отца, – сказала девочка брату.

– Но мы, сестрица, ведь прошли пока совсем немного, – рассудительно ответил тот.

– Да, нам предстоит еще одолеть горы, потом плыть по реке и по морю. Набирайтесь сил и терпения, – наставительно заметила мать.

– Давайте пойдем быстрее, – предложила девочка.

Некоторое время путники шли молча. Потом заметили женщину с бочонком за спиной, судя по всему, работавшую на соляных промыслах Сиохама. Служанка поспешила к ней.

– Скажите, пожалуйста, нет ли поблизости постоялого двора?

Женщина внимательно оглядела путников.

– К сожалению, вечер застал вас в неудачном месте. Здесь невозможно найти ночлег.

– В самом деле? Какое неприветливое место, – удивилась служанка.

Привлеченные их разговором, подошли к незнакомой женщине и дети.

– Да нет, люди у нас отзывчивые, добрые. Но вышел новый указ правителя провинции[159], вон там посмотрите. – Она указала в том направлении, откуда они пришли. – У моста выставлена табличка, где все подробно написано. В округе появились разбойники – торговцы людьми, поэтому оказывать приют незнакомым лицам строго запрещено. Говорят, семь здешних семейств замешаны в преступлениях.

– Как же быть? У нас дети, и мы больше не в силах идти дальше. Что вы нам посоветуете?

– Засветло добраться до Сиохамы вы не успеете, поэтому лучше подыскать подходящее местечко здесь. Идите к мосту, там вы увидите каменную ограду, где складывают сплавленные по реке бревна. Днем там любит играть окрестная детвора. Там можно найти укромный закуток, защищенный от ветра. Сама я работаю по найму у владельца соляных промыслов, а живу вон в той дубовой роще. К ночи могу принести вам соломки и чем укрыться.

Госпожа решила послушать, что говорит женщина, и подошла поближе:

– Вот счастье, повезло нам на доброго человека. Заночуем здесь, как вы советуете. А если одолжите немного соломы и какое-нибудь одеяльце, будем вам очень благодарны. Лишь бы уложить детей.

Женщина пообещала и пошла в сторону рощи. А путники повернули к мосту. У моста Огэ через реку Аракава действительно была выставлена табличка с только что обнародованным указом правителя.

Если и впрямь появились разбойники, надо же их ловить, а не запрещать ночлег странникам и не обрекать их мыкаться по дорогам. Иначе не будет порядка. Но указ правителя обсуждать не полагается. И госпожа не обсуждала, только сетовала на судьбу, забросившую ее с детьми в эти края.

От моста пролегала тропинка к воде, где жители стирали белье. Спустившись по ней, путники вышли к каменной изгороди, за которой находился склад бревен. Любознательный мальчик отважно шагал впереди. Обойдя склад, они обнаружили выложенное из бревен некое подобие пещеры. Мальчик сразу же залез в нее, в самый ее конец, и позвал сестру.

– Подождите! – сказала служанка, сняла со спины котомку и достала из нее какую-то одежду, чтобы постелить на бревна. Как только госпожа устроилась на этой подстилке, дети прильнули к ней с обеих сторон.

С тех пор как они покинули родной дом в Синобугори провинции Ивасиро, им доводилось ночевать и похуже, правда, у них всегда была крыша над головой. Но нужда приучит ко всему, так что они особенно не отчаивались. Вслед за одежкой служанка вытащила из котомки припасенную на первое время еду.

– Огня разводить не будем, чтобы не привлекать к себе внимания. Сейчас я схожу попрошу кипяточку у хозяина соляных промыслов. Может, заодно раздобуду соломы и одеяло. – Заботливая служанка ушла. Дети с аппетитом ели рисовые колобки и сушеные фрукты.

Вскоре совсем близко послышались шаги.

– Убатакэ, это ты? – окликнула госпожа, хотя и сомневалась, что служанка успела так быстро вернуться.

И действительно, это оказалась не Убатакэ, а мужчина лет сорока, необычайно тощий: кожа да кости – с четками на запястье. Лицо, словно у заводной куклы, расплылось в улыбке. Он бесцеремонно, словно в собственный дом, прошел в укрытие, где приютилась женщина с детьми, и присел рядом с ними. Дети взирали на него с любопытством, и, уж конечно, им не могло прийти в голову, что это разбойник.

– Меня зовут Ямаока Таю, я моряк, – представился мужчина. – Последнее время в округе объявились охотники за людьми. Изловить злоумышленников власти не могут, а потому запретили пускать странствующий люд на ночлег. Мне жалко этих бедолаг, и я стараюсь им помочь. К счастью, мой дом находится в стороне от дороги, так что никто не узнает, если кто-то у меня заночует. Иногда я специально обхожу лес, заглядываю под мост и забираю к себе тех, кто коротает ночь под открытым небом. Ваши ребятишки, вижу, пробавляются сладким. Ну, разве же это еда, только зубы портить. Ничего изысканного у меня, конечно, тоже нет, но бататовой кашей накормлю. Пойдемте ко мне, не стесняйтесь.

Нельзя сказать, чтобы он особенно настаивал, но слова его звучали убедительно, а доброта подкупала – подумать только, из милосердия человек готов даже нарушить указ.

– Ваше приглашение заманчиво, – сказала госпожа. – Но из-за нас вы рискуете навлечь на себя неприятности. Правда, покормить детей хотя бы кашей и уложить на ночь под крышей – это ли не доброе дело! Оно вам непременно зачтется в будущей жизни.

– Вы истинно мудрая дама, – заключил Ямаока Таю. – Так не будем терять время, идемте.

Госпожа, тем не менее, колебалась:

– Вы не могли бы немного подождать? – робко спросила она. – Совестно вас затруднять, но дело в том, что с нами есть еще один человек.

Ямаока насторожился:

– Кто же это? Женщина? Мужчина?

– Наша служанка, приставленная к детям. Она отлучилась за кипятком и должна вот-вот вернуться.

– Ах, служанка! Ну что же, подождем. – За напускным добродушием Ямаоки Таю скрывалась радость.

Бухта Наоэ. Солнце еще прячется за горой Ёнэяма, темно-синяя вода окутана легким туманом. Ямаока Таю заботливо рассаживает четверых путников и отталкивает лодку от берега.

Накануне, дождавшись возвращения служанки Убатакэ, принесшей кипятку в щербатом кувшине, Ямаока Таю повел всех к себе в дом. Таю не понравился Убатакэ, и она сразу же насторожилась.

Между тем Таю повел их в сторону от главной дороги, где густо росли сосны. В доме, крытом соломой, он накормил их бататовой кашей, а потом стал расспрашивать, куда и откуда они держат путь. Когда умаявшиеся за день дети уснули, гостеприимный хозяин долго еще беседовал с их матерью у тусклого светильника.

– Сама я из Ивасиро, – рассказывала госпожа. – Мой муж уехал в Цукуси и не вернулся. Вот и пришлось мне взять детей и отправиться на розыски. Убатакэ нянчила мою дочку с первого дня ее появления на свет, она совсем одинока и потому согласилась разделить с нами тяготы дальнего странствия. Путь предстоит далекий, а мы пока прошли всего ничего. Как добираться дальше – ума не приложу: по суше ли, по воде? Вы – моряк, наверно, вам случалось плавать и в дальние края. Подскажите, пожалуйста, как лучше нам поступить, – просила она.

С уверенностью, не подлежащей ни малейшему сомнению, Таю решительно советовал добираться морем. Если, мол, они отправятся сухопутным путем, то уже на границе с соседней провинцией Эттю им встретится препятствие – отвесный скалистый берег. К тому же там всегда сильный прибой, и путникам приходится пробираться по узенькой тропке, забираться в расщелины скал и ждать там, пока схлынет волна. Тропинка с такими крутыми изгибами, что вы будете постоянно терять друг друга из виду, за выступами скал вы не будете видеть детей, а дети – вас. По горам идти тоже опасно: один неосторожный шаг, и можно сорваться в пропасть. Дорога в Цукуси очень нелегка.

Куда спокойнее добираться морем. Если найти надежного морехода, он благополучно доставит вас хоть за сто, хоть за тысячу ри[160]. Сам-то я в Западные провинции не хожу, но у меня есть надежные знакомые, с которыми я могу вас свести. Давайте прямо завтра с утра и отправимся.

Ночью Таю разбудил своих постояльцев, и они еще затемно вышли из дома. Госпожа стала развязывать мешочек с деньгами, чтобы уплатить за ночлег, но Таю отказался: ничего, мол, не надо, что же касается кошелька с деньгами, то он изъявил готовность взять его на хранение. Мол, ценности всегда полагается сдавать хозяину гостиницы, а на корабле – капитану.

Воспользовавшись гостеприимством Ямаоки Таю, госпожа считала своим долгом советоваться с ним по всякому поводу. Она была бесконечно благодарна за предоставленный им кров. Еще бы! Он приютил их, преступив тем самым даже закон. Конечно, полностью довериться ему она не могла, но он говорил так твердо и убедительно, что не послушаться его было просто невозможно. Но в то же время в нем было что-то настораживающее, и все-таки госпожа не проявила должной осторожности.

Госпожа садилась в лодку Ямаоки Таю с ощущением неизбежности. Дети зачарованно смотрели на синюю гладь воды, все им было в диковинку. Только Убатакэ по-прежнему не покидало тревожное чувство.

Вскоре, как уже говорилось выше, Ямаока Таю отдал швартовы. Шестом оттолкнулся от берега, и лодка плавно заскользила по воде.

Сначала Таю греб вдоль берега к югу – по направлению к провинции Эттю. Туман постепенно рассеялся, вода искрилась на солнце. Скалистый берег был абсолютно безлюден, волны ударялись о скалы, колыхали зеленые и бурые водоросли. Внезапно из-за скалы показались две лодки и направились в их сторону. Еще издали находившиеся в них люди окликнули Таю:

– Ну как? Есть?

Таю поднял вверх правую руку с растопыренными пальцами, один из которых был загнут, что означало: у меня в лодке четверо. Вскоре лодка Таю уже стояла борт в борт с подоспевшими двумя.

Хозяин одной из этих двух лодок Миядзаки Сабуро, родом из Миядзаки провинции Эттю, выставил вперед ладонь левой руки, что должно было означать сумму в пять каммон[161]. Пальцы правой руки условно обозначали количество товара.

– Смотри сюда! – крикнул второй лодочник. Сначала он показал всю ладонь левой руки, затем сжал ее в кулак, потом снова разжал и выставил только один указательный палец. Таким образом этот лодочник по имени Садо Дзиро предложил шесть каммон.

– Негодяй, не сбивай цену! – заорал Миядзаки.

– А почему ты лезешь вперед! – Садо вцепился в него, лодка накренилась, зачерпывая бортами воду. Таю смотрел на них с усмешкой.

– Не суетитесь! Никто не останется с пустыми руками. Чтобы пассажирам не было тесно, я поделю их поровну между вами. Расчет по последней ставке.

Находившимся в его лодке путникам он велел попарно переходить в другие лодки, обе-де пойдут на запад; вместе же плыть нельзя во избежание перегруза. Дети пересели в лодку к Миядзаки, их мать и Убатакэ – к Садо. Оба лодочника вложили в протянутую руку Таю по связке монет.

Потянув госпожу за рукав, Убатакэ напомнила, чтобы та не забыла взять у Таю свой мешочек с деньгами, но тот проворно оттолкнул свою опустевшую лодку, взмахнул веслами и был таков.

– Прощайте! Я свое дело сделал, теперь вы в надежных руках. Желаю здравствовать!

– Вы, конечно, пойдете рядом, поскольку нам всем в одно место, – обратилась госпожа к Садо. Тот переглянулся с Миядзаки, и оба рассмеялись.

– Как говорит бонза из храма Рэнгэбудзи[162], все лодки, в которых мы плывем, суть ладьи Будды. Все причалим к одному берегу.

Далее гребли молча. Садо Дзиро держал курс на север, Миядзаки Сабуро – на юг. Мать и дети окликали друг друга, но дистанция между ними все увеличивалась и увеличивалась. Обезумевшая от отчаяния мать посылала вдогонку детям свои последние наставления:

– О горе, нас разлучают. Андзю, храни амулет святого Дзидзо-самы[163]: Дзусио, береги подаренный отцом меч! Держитесь друг за друга.

Девочку звали Андзю, ее брата – Дзусио.

Дети взывали к матери, но голосов уже не было слышно. Можно лишь было видеть их раскрытые, как у птенцов, рты.

Убатакэ без конца повторяла, обращаясь к Садо Дзиро:

– Как же так, господин капитан? – Но он не обращал никакого внимания, и тогда Убатакэ вцепилась в его похожую на сосновый ствол ногу. – Господин капитан, что же это получается? Нас разлучают с барышней и молодым барином. Моя госпожа этого не перенесет. Смилуйтесь, гребите в ту сторону! Ради всего святого!

– Замолчи! – гаркнул Садо и пнул ее ногой. Убатакэ упала, ее длинные волосы разметались по дну лодки.

– Это пережить невозможно! Простите меня, госпожа! – с этими словами Убатакэ бросилась в море.

– Стой! – Лодочник пытался ухватить ее за платье, но было поздно.

Сняв с себя накидку, госпожа протянула ее Садо:

– Вещь недорогая, но пусть что-то останется вам за услуги. Мне больше уже ничего не понадобится. – Она поднялась, готовая последовать за Убатакэ, однако на этот раз Садо изловчился и, схватив ее за волосы, опрокинул навзничь.

– Ах ты, мерзавка! Думаешь, я дам тебе умереть! Ты слишком дорого стоишь! – Садо Дзиро плотно связал ее морским канатом и стал грести дальше на север.

Тем временем дети не переставали звать мать, а Миядзаки Сабуро упорно держал курс на юг.

– Хватит орать, вас услышат разве что рыбы на дне. Дамочки же, поди, уже на острове Садо, гоняют там птиц с просяных полей.

Прижавшись друг к другу, Андзю и Дзусио безутешно плакали. Они лишились дома, скитались по дорогам, но рядом с матерью они чувствовали себя защищенными от невзгод.

И вот сейчас на них обрушилось непоправимое горе. Дети пребывали в полной растерянности, хотя вряд ли сознавали, что отныне вся их жизнь окончательно рухнула.

В полдень Миядзаки вытащил рисовые колобки и принялся за еду. Дал по штуке Андзю и Дзусио. Дети держали в руках колобки, смотрели друг на друга и по-прежнему заливались слезами. Так, со слезами на глазах, и заснули. Миядзаки прикрыл их рогожей.

Много рассветов и закатов встретили они в пути. Побывали в разных местах: Эттю, Ното, Этидзэн, Вакаса; всюду Миядзаки пытался их продать, но покупателей не находилось – уж слишком слабыми и тщедушными были дети. Однажды подвернулся какой-то покупатель, но они с Миядзаки не сошлись в цене.

Миядзаки изрядно надоело мотаться со своим «товаром», и он срывал злость на детях.

– Да перестанете вы наконец реветь? – кричал он, а порой даже и поколачивал бедняжек.

Вдоволь намотавшись по побережью, Миядзаки остановился наконец в бухте Юра провинции Танго. Рядом, в селении Исиура, жил знаменитый на всю округу богач, которого все называли Хозяин Сансё. Его владения были несметны: на полях выращивали рис и пшеницу, в горах охотились на зверя, в море ловили рыбу. Здесь разводили шелковичных червей и ткали ткани, а ремесленники изготовляли самые разнообразные предметы из металла, дерева и глины. Сансё покупал любых работников, всех подряд, без разбора. Когда Миядзаки нигде не удавалось сбыть свой товар, он привозил его сюда.

Прямо на берегу человек Хозяина Сансё моментально купил у него детей за семь каммон. Спрятав деньги за пазуху, Миядзаки Сабуро вздохнул с облегчением. Наконец-то избавился! И, не теряя времени, отправился в кабак.

Большой дом хозяина покоился на толстых сваях – не взять человеку в обхват. Посреди просторной залы пылал очаг с древесным углем. Хозяин Сансё восседал у огня на трех положенных одна на другую подушках.

По бокам у него, словно стражи, сидели сыновья – Дзиро и Сабуро. Всего у Сансё было три сына, но старший – Таро – в шестнадцать лет ушел из дома. После того как у него на глазах отец собственноручно клеймил беглых рабов каленым железом. Это было девятнадцать лет назад, и все эти долгие годы о сыне не было ни слуху ни духу.

Надсмотрщик привел Андзю и Дзусио к Хозяину Сансё, велел поклониться. Дети будто бы и не слышали приказания, они с удивлением разглядывали Хозяина. В нынешнем году ему стукнуло шестьдесят. Широкий лоб, тяжелый подбородок, волосы на голове и борода изрядно тронуты сединой. Лицо красное, словно выкрашенное киноварью. Дети не то чтобы испугались его, просто они никогда не видели ничего подобного.

– Вот это и есть твое новое приобретение? – спросил Хозяин. – Хлипкие какие-то, бледные, так и светятся насквозь. Просто не представляю себе, какая от них может быть польза?

– Обрати внимание, отец, – вступил в разговор младший сын Хозяина – Сабуро. – Им велели поклониться, а они и не подумали. Как зовут, не говорят. От горшка два вершка, а упрямства хоть отбавляй. Мальчишку надо определить на хворост, а ее – на соляные промыслы.

Надсмотрщик не преминул поддакнуть:

– Действительно, имен своих они не назвали.

Хозяин засмеялся:

– Глупые еще, назовем их сами. Девочка пусть будет Синобугуса, а мальчик – Васурэгуса[164]. Синобугусу пошлем черпать из моря соленую воду, три бочонка в день. А Васурэгуса пусть отправляется в горы, будет там рубить хворост по три вязанки в день. Задание легкое, с учетом их слабости.

– Ты слишком добрый, отец, – заметил Сабуро и, обращаясь к надсмотрщику, приказал: – Уведи их и выдай все необходимое для работы.

Надсмотрщик отвел детей в лачугу, где обычно селили новичков. Андзю он дал бочонок и черпак, Дзусио – резак и корзину и, кроме того, каждому по коробочке, с которыми они должны ходить за едой. Лачуга стояла на отшибе, в стороне от других строений. В ней не было ни света, ни отопления. И постели тоже никакой не было, единственное же одеяло оказалось таким грязным, что его было страшно взять в руки. Дзусио удалось отыскать рогожку возле хижины. Дети укрылись ею, как тогда в лодке, и заснули друг подле друга.

Наутро Дзусио взял коробочки и, следуя указанию надсмотрщика, отправился на кухню за едой. На крышах, на рассыпанной по земле соломе лежал иней. Коридор, ведущий к кухне, был уже битком набит народом. Оказывается, мужчинам и женщинам пищу раздавали в разных местах. Дзусио же этого не знал, поэтому его отругали и велели впредь каждому являться самому, но на сей раз все-таки отпустили две порции рису и кипяток. Рис оказался сваренным с солью.

За завтраком брат и сестра обсудили свое положение и решили: раз уж попали в неволю, надо покориться судьбе. И пошли – Андзю черпать воду, а Дзусио – рубить хворост.

Брат и сестра вместе дошли до ворот в ограде, окружавшей усадьбу Сансё, а затем разошлись в разные стороны.

Дзусио было велено рубить хворост в отрогах горы Юра. Он обогнул сизые скалы и вышел к участку, поросшему смешанным лесом. Огляделся по сторонам. Поблизости не было ни души. А как приступить к делу – он не знал. Сел он на землю, усыпанную покрытой инеем листвой, пригорюнился. Потом заставил себя подняться, срубил кое-как несколько веток и поранил палец. Снова присел. Холод пронизывал его до костей; при мысли, что сестре на морском ветру, верно, еще холоднее, он содрогнулся от ужаса и горько заплакал.

Когда солнце поднялось уже высоко, на горной тропе показался еще один дровосек с вязанкой за спиной.

– Ты тоже работаешь на Хозяина Сансё? – спросил он Дзусио. – Сколько же ты успеешь за день?

– Мне велено нарубить три вязанки, но у меня ничего не получается, – честно признался Дзусио.

– Если требуется три, то две лучше заготовить до обеда. Давай я тебе подсоблю. – Дровосек сбросил свою ношу и сноровисто нарубил целую охапку. Дзусио воспрянул духом и потом уже в течение дня, хоть и не без труда, все-таки осилил еще две вязанки.

Что касается Андзю, то она пошла, как ей было велено, вдоль реки на север и спустилась к морю, где работали черпальщицы. Собравшись с духом, она опустила черпак в воду, но не удержала, его подхватило волной и понесло прочь. К счастью, работавшая по соседству девушка ловко поймала его.

– Так у тебя ничего не выйдет, – сказала она, подойдя к Андзю. – Посмотри, как надо с ним управляться. Берешь ковш в правую руку, а бочонок держишь вот так в левой. – И она быстро начерпала целую меру.

– Спасибо тебе, – сказала Андзю. – Теперь я, наверное, справлюсь и сама. – Так началась ее работа на соляных промыслах.

Девушке понравилась простодушная Андзю. В полдень они вместе перекусили, рассказали друг другу о себе и поклялись быть как сестры. Девушку звали Исэ-но Кохаги, она попала сюда из Футамигауры.

К концу дня Андзю сдала положенные три меры соленой воды, а Дзусио – три вязанки хвороста, обоих выручила людская доброта.

День за днем сестра черпала воду, брат рубил хворост. Оба постоянно думали друг о друге и с нетерпением ждали вечера. Сидя впотьмах в своей холодной лачуге, они вспоминали отца, который теперь где-то в Цукуси, и маму, которую разлучили с ними и увезли на остров. Вспоминали и горько плакали.

Так прошло десять дней, а на одиннадцатый им велели освободить лачугу. Бедняги должны были поселиться отдельно: Андзю – в женском бараке, Дзусио – в мужском. Однако дети воспротивились и заявили, что скорее умрут, чем расстанутся. Надсмотрщику ничего не оставалось, как доложить Хозяину, и тот вспылил:

– Это еще что за новости! Переселить, и точка!

Надсмотрщик отправился было выполнять указание Хозяина, но Дзиро остановил его:

– Отец, конечно, прав, нужно бы их расселить. Только с этих дурней все может статься, не ровен час, наложат на себя руки. Конечно, проку от них мало, но все же терять рабочую силу жаль. Я постараюсь как-нибудь это дело уладить.

– Ну, так и быть, делай, как знаешь, – согласился Сансе, – лишь бы не остаться внакладе.

Дзиро велел соорудить у третьей калитки лачужку, куда и поселил брата с сестрой.

Однажды вечером дети, как обычно, говорили о родителях, а проходивший мимо Дзиро – он имел обыкновение прогуливаться по усадьбе, проверять, не нарушается ли установленный порядок, в сохранности ли хозяйское добро, не притесняют ли сильные слабых, – услышал их разговор и заглянул к ним в лачугу:

– Ваша тоска по родителям понятна, но остров Садо далеко, а Цукуси еще дальше. Такие путешествия не для малолеток. Вот станете взрослыми, тогда и отыщете отца с матерью.

Прошло некоторое время, и снова в один из вечеров, когда они, по обыкновению, предавались воспоминаниям о родителях, их разговор был услышан, на сей раз Сабуро – он бродил по окрестностям с луком и стрелами в поисках дичи.

В тот вечер дети обдумывали, с чего им начать поиски родителей, и Сабуро появился как раз в тот момент, когда Андзю говорила:

– Пока мы станем взрослыми и сможем одни пуститься в дальний путь, пройдет несколько лет. Надо что-нибудь придумать сейчас. Но вдвоем отсюда не убежать, это ясно. Уходить надо тебе одному и пробираться в Цукуси. Разыщешь там отца, спросишь у него, что нам делать дальше. А потом отправишься на остров Садо искать маму. Обо мне не беспокойся.

Сабуро, вне себя от гнева, как был, с луком и стрелами, ворвался в лачугу.

– Значит, надумали бежать? Но знайте, у нас существует закон: беглецов клеймят каленым железом. А оно кусается больно.

Дети побелели от страха.

– Да мы просто так болтаем, – стала оправдываться Андзю. – Разве братик может один пуститься в такой дальний путь! Мы тоскуем по отцу с мамой, вот и тешим себя всякими небылицами. Раньше мы говорили друг другу: давай превратимся в птиц и полетим искать родителей. Вот так каждый день и придумывали что-нибудь новенькое.

– Сестра говорит правду, – живо подхватил Дзусио. – Мы скучаем, вот и утешаемся разными мечтами.

Сабуро грозно посмотрел на них и изрек:

– Ладно, будем считать, что это мечты. Но запомните: я слышал, о чем вы говорили.

Страшные кошмары мучали в ту ночь детей. Не успели они заснуть, как им привиделся сон, будто сначала они услышали неясный шум, а потом в тусклом свете коптилки увидели стоящего возле них Сабуро. Он грубо схватил их за руки, поволок во двор и дальше по устланной досками дороге, по которой они шли в тот первый день к Хозяину. И будто так же светила луна. И, как тогда, они поднялись на три ступеньки, пошли по галерее. Потом они долго-долго ходили по каким-то длинным коридорам и, наконец, оказались в огромной зале, битком набитой незнакомым людом. Сабуро схватил их и повел к очагу с пылающими углями.

Дети молили Сабуро о пощаде, но тот оставался глух к их мольбам.

У пылающего очага, как и в тот день, на подушках восседал Хозяин Сансё. Огненные блики падали на его багровое лицо, и, казалось, весь он был объят пламенем. Тут Сабуро вытащил из очага щипцы и держал их, пока раскаленное добела железо не начало чернеть. Тогда он притянул к себе Андзю и хотел выжечь ей на лице клеймо. Дзусио тем временем пытался вырваться из рук Сабуро, и тот, бросив его на пол, прижал коленом.

Теперь Сабуро удается изловчиться, он выжигает щипцами на лбу Андзю крест. От ее душераздирающего крика содрогаются стены залы.

Потом настает черед Дзусио. Сабуро выжигает и у него на лбу крест. Затем рыдающих детей Сабуро сгребает в охапку, выводит из дома и, стоя на верхней ступеньке лестницы, изо всех сил бросает на мерзлую землю. От боли и пережитого ужаса они теряют сознание.

Потом каким-то неведомым образом, как бывает только во сне, они оказываются снова в своей хибарке и без сил валятся в постели.

И вдруг до Андзю доносится голос Дзусио:

«Сестрица, где у нас образ Дзидзо-самы?» Андзю поднимается, отыскивает свой нательный мешочек. Развязав дрожащими руками шнурок, она достает амулет и кладет его к изголовью. Брат и сестра опускаются перед ним на колени, и сразу же боль в голове понемногу стихает. Они проводят ладонями по лбу – к своему удивлению, никаких следов от раскаленного железа они не обнаруживают. И пробуждаются.

Стали сестра с братом наперебой рассказывать друг другу свои сны. Оказалось: в ту ночь им привиделось одно и то же. Теперь уже наяву Андзю достала свой амулет, и они преклонили колена. На образе Дзидзо-самы по обе стороны от священной точки между бровями они увидели два крестообразных шрама, которых прежде там не было.

С той поры, как Сабуро подслушал разговор детей и им привиделся такой страшный сон, Андзю заметно переменилась. На лбу у нее залегла морщина, взгляд сделался каким-то отрешенным. Она ходила мрачная и почти ни с кем не разговаривала.

Прежде, бывало, возвращаясь с соляного промысла, она с нетерпением поджидала брата, их беседам не было конца. Теперь же в лачуге воцарилось молчание.

Дзусио недоумевал:

– Что с тобою, сестрица?

– Ничего, все в порядке, – отвечала та с вымученной улыбкой.

Внешне как будто бы все оставалось по-прежнему. Но Дзусио, привыкший всегда находить в сестре утешение, чувствовал происшедшую в ней перемену. Теперь ему не с кем было поделиться своими сомнениями, он пребывал в постоянной тревоге.

Между тем близился конец года, часто шел снег, а поэтому вся работа переместилась под крыши. Андзю пряла пряжу, Дзусио колотил солому. Работа Дзусио особых навыков не требовала, не то что у Андзю. Вечерами к ним частенько наведывалась Кохаги, чтобы помочь Андзю. Переменившаяся не только к брату, Андзю и с Кохаги почти все время молчала, а порой встречала подругу и вовсе не приветливо. Но та словно бы ничего не замечала и продолжала относиться к Андзю с прежней симпатией.

Усадьбу Хозяина Сансё украсили новогодние сосны. Особой пышностью празднование Нового года в здешних местах не отличалось. Женщины и дети – домочадцы Хозяина Сансё – почти никогда не появлялись на людях, большую часть жизни они пребывали во внутренних покоях. Словом, новогоднего оживления не ощущалось. Лишь веселились в своих жилищах подвыпившие работники. В обычное время малейшее веселье тотчас пресекалось, но по случаю праздника контроль за порядком был ослаблен. В результате порой возникали даже кровавые стычки, но и они в такое время сходили с рук. Случались даже убийства.

С приходом Кохаги мрачное жилище сестры и брата на время озарялось светом, становилось немного веселее. Иногда даже на лице Андзю проглядывала слабая улыбка.

Миновали три праздничных дня, и вновь закипела работа. Андзю пряла пряжу, Дзусио колотил солому. Уже приноровившаяся к прялке Андзю вполне справлялась без посторонней помощи, монотонное жужжание прялки как будто действовало на нее успокаивающе. Но Кохаги приходила по-прежнему, что особенно радовало Дзусио, так как в последнее время никакой разговор с сестрой не клеился.

День ото дня становилось теплее, кое-где появилась свежая травка. Однажды было объявлено, что отныне все работы переносятся на свежий воздух. В связи с этим Дзиро обходил усадьбу. Заглянул он и в лачугу, где жили сестра с братом.

– Ну как, вы готовы к делу? Надсмотрщик говорит, что много больных, вот я и хожу – сам проверяю.

Дзусио собрался было ответить, но Андзю его опередила:

– У меня большая просьба. Хотелось бы работать вместе с братом. Окажите милость, разрешите мне тоже рубить хворост. – Обычно бледная Андзю порозовела, в глазах у нее появился блеск. Дзусио не переставал удивляться: почему же сестра никогда не говорила ему ничего подобного? – Разрешите работать в горах, пожалуйста, очень прошу, – умоляла Андзю.

Дзиро был озадачен. Как ему поступить? Ведь отец всегда сам определяет, кого поставить на какую работу. Но Синобугуса так просит, так просит, рискну-ка сам решить.

– Ладно, – сказал он. – Не страдай, переведем тебя на хворост. Я рад, что вы благополучно перезимовали.

Как только ушел Дзиро, Дзусио подскочил к сестре.

– Как хорошо, что мы будем теперь вместе. Почему же ты раньше мне ничего не говорила?

– Я придумала это сию минуту, когда он пришел.

– Как странно! – задумчиво проговорил Дзусио.

Вскоре явился надзиратель и, передавая Андзю резак и корзину, сказал:

– Синобугуса-сан! Отныне ты будешь рубить хворост, вот тебе новое снаряжение. А черпак и бочонок я заберу.

– Спасибо вам, – сказала Андзю. – Извините, что причинила вам хлопоты.

Надсмотрщик взял черпак и бочонок, однако уходить не спешил. Его озабоченная улыбка свидетельствовала о том, что он желает еще что-то выяснить. Приказы семейства Сансё были для него подобны воле самих богов. Они исполнялись им безоговорочно, даже если были жестоки и безжалостны. По натуре же он был человек мягкий и предпочитал, чтобы все шло гладко и никто не обижался. Озабоченная улыбка сейчас означала, что ему предстоит нечто неприятное.

– Тут вот еще что, – начал он слегка неуверенно. – Господин Дзиро просил Хозяина отрядить тебя на дрова. А господин Сабуро при этом заметил: раз, мол, на дрова, значит, надо числить ее среди мальчиков. Хозяин рассмеялся и приказал остричь тебе волосы.

Дзусио забеспокоился, на глаза у него навернулись слезы. Андзю же, казалось, это нисколько не огорчило.

– Правильно. Режьте мне волосы вот хоть этим резаком. – И она подставила голову. В мгновение ока она лишилась своих длинных блестящих волос.

Наутро с корзинами за спиной и резаками у пояса дети вышли из дома. С тех пор, как они оказались в хозяйстве Сансё, им впервые довелось шагать рядом, взявшись за руки. Дзусио не понимал замысла сестры, но заподозрил что-то неладное. Он еще накануне допытывался, что заставило ее пойти на этот шаг, но та словно бы не понимала, о чем ее спрашивают.

Когда они пришли к подножию гор, Дзусио не выдержал:

– Вот мы вместе, я держу тебя за руку, казалось бы, надо радоваться, но на душе у меня неспокойно. И эта твоя изуродованная голова! Что ты задумала? Почему от меня скрываешь? Скажи же, в чем дело?

Андзю, как и вчера, выглядела успокоенной, ее большие глаза сияли. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала его руку. У подножия горы было болото, обрамленное сухим прошлогодним камышом. На обочине дороги среди жухлой травы уже проглядывали зеленые ростки. Брат с сестрой обогнули болото справа и стали подниматься по горной тропинке вверх. Вскоре они набрели на родничок и по отходящей от него тропинке зашагали дальше. Солнце освещало отвесные скалы, в их расщелинах Андзю приметила цветущие фиалки.

– Смотри, уже весна!

Дзусио молча кивнул. Замкнутость сестры обижала его; все его вопросы оставались без ответа.

Наконец они дошли до площадки, где он работал прошлой осенью.

– Давай рубить здесь, – сказал Дзусио, но Андзю продолжала подниматься выше, и волей-неволей ему пришлось следовать за сестрой. Они шли довольно долго по крутым склонам, густо поросшим лесом. Наконец Андзю остановилась на вершине горы, откуда открывался широкий обзор местности. А вот и река Окумо, впадающая в бухту Юра. На противоположном ее берегу, на горе Накаяма, среди деревьев виднеется храм.

– Дзусио, взгляни туда. Знаю, что ты сердишься на меня, считаешь, что я что-то скрываю от тебя. Сейчас ты все поймешь. Только слушай меня внимательно. Никакого хвороста мы рубить не будем. Кохаги подробно описала мне весь путь до своего дома в провинции Исэ. За той вон горой Накаяма совсем близко будет столичный город Киото. Сразу до Цукуси отсюда не добраться, равно как и до острова Садо, но в столицу попасть можно. Когда мы отправились в Цукуси с мамой, нам не повезло – мы попали в руки злодеев. Может быть, к тебе судьба будет более милостивой и убережет от всяких напастей. Наберись духу и уходи, курс держи на Киото. С божьей помощью ты встретишь добрых людей, они помогут добраться до Цукуси и разыскать отца. Потом ты найдешь и маму. Резак с корзиной оставь, возьми с собой только коробочку риса.

Дзусио слушал сестру, заливаясь слезами.

– А как же ты, Андзю?

– Обо мне не беспокойся, считай, что я всегда с тобой рядом. Когда отыщешь отца с мамой, вернешься за мной.

– Если я убегу, тебя могут жестоко наказать. – Дзусио вспомнил страшный сон, который привиделся им обоим.

– Как-нибудь обойдется, не думай об этом. Не станут же они убивать работницу, за которую плачены деньги. В крайнем случае меня могут заставить работать за двоих. Ну что же, на той делянке, где ты работал в прошлом году, можно нарубить много хвороста. Не получится шесть вязанок, получится четыре или пять. Сейчас пойдем туда, оставим резаки с корзинами, а потом я провожу тебя. – И она пошла.

Дзусио ничего не оставалось, как последовать за ней. Ведь Андзю исполнилось уже пятнадцать, а ему только тринадцать. Она была старшей, и противиться ее воле он не смел.

На делянке, где они оставили свои корзины и резаки, Андзю достала из-за пазухи амулет и, передавая его брату, сказала:

– Ты знаешь, как я им дорожу. Храни же его до нашей встречи, как и свой верный меч.

– А как же ты без него, Андзю?

– Тебе он нужнее, в дороге путника подстерегает много опасностей. За тобой сразу же отправят погоню. Поэтому будь осторожен, старайся не привлекать к себе внимания. А чтобы не заблудиться, придерживайся реки, мы с тобой ее видели сверху. Дойдешь до Ваэ и переправишься на тот берег. Там до Накаямы уже рукой подать. А когда придешь к храму, попросишь там убежища.

– Ты думаешь, настоятель меня пустит?

– Надеюсь, он спрячет тебя.

– Твой план, кажется, подсказали сами боги. Я исполню все, как ты велишь.

– Молодец, ты меня понял. Бонза изъявит милость и укроет тебя в храме.

– Я тоже начинаю в это верить. Доберусь до столицы, потом отыщу отца с мамой и вернусь за тобой. – Глаза Дзусио, как и у сестры, засветились надеждой.

– Не будем медлить, я провожу тебя.

Они бодро зашагали вперед. Твердая уверенность Андзю в успешном осуществлении задуманного передалась и Дзусио. Проходя мимо родника, Андзю достала деревянную чашку и зачерпнула прохладной водицы.

– Давай разопьем прощальную чашу, – сказала она, сделала глоток и передала чашку брату. Дзусио выпил до дна.

– Береги себя, сестра. А я доберусь до Накаямы так, что никто меня не увидит. – Дзусио одним махом спрыгнул с тропинки на дорогу и зашагал по краю болота к реке Окумо. Андзю же осталась стоять у родника и неотрывно смотрела ему вслед. Он то исчезал в густых зарослях сосен, то показывался вновь, и постепенно его фигурка становилась все меньше и меньше. Солнце приближалось к зениту, но она не пошла больше в горы. К счастью, вокруг не было ни души, и никто не видел ее пребывающей в праздности.

Позже поисковый отряд, посланный Хозяином Сансё, обнаружил на краю болота маленькие дзори, принадлежавшие Андзю.

В полночь у главных ворот храма Кокубудзи[165] в Накаяме появились люди с факелами, предводительствуемые сыном Хозяина Сансё – Сабуро, вооруженным алебардой с белой рукояткой.

– Я прибыл из Исиуры, из дома Хозяина Сансё, – громко возгласил он. – От нас убежал один работник. Укрыться, кроме как в вашем храме, ему негде. Просим вернуть нам беглеца.

– Верните, верните! – вторили люди с факелами. От ворот к главному зданию пролегала дорожка, мощенная каменными плитами. Справа во всю ее длину теснились подручные Сабуро, потрясая горящими факелами. Разбуженные шумом, несколько монахов, живущих на территории храма, покинули свои кельи и вышли узнать, что случилось.

Большинство монахов полагало, что во избежание неприятностей ворота вообще лучше не открывать. Отворить их распорядился старший бонза Донмё-рисси[166]. Само же здание храма, перед которым буйствовал Сабуро, оставалось на запоре, а внутри его царила полная тишина. Подойдя к храму вплотную, Сабуро продолжал повторять свое требование. Его свита вела себя вызывающе, бесцеремонно требовала встречи с настоятелем и отпускала ехидные замечания.

Вдруг двери храма тихо отворились. На пороге появился сам Донмё-рисси в простой монашеской рясе без всяких регалий. Это был крепкий, рослый человек с твердым лицом и черными еще бровями, – ему совсем недавно исполнилось пятьдесят. Настоятель заговорил тихим голосом. Сам его облик подействовал на людей Сабуро завораживающе, они мгновенно смолкли, так что тихий, спокойный голос был слышен всем.

– Итак, вы ищете беглеца. Да будет вам известно, что никому не дозволено ночевать в храме. Мне же ничего не ведомо о беглеце, значит, его здесь нет.

Теперь я скажу вам вот что. Вы явились сюда среди ночи с оружием в руках и потребовали открыть ворота. Мы открыли, полагая, что на нашу страну совершено нашествие или случился бунт. Оказывается, вы ищете сбежавшего работника. Да будет вам известно, что наш монастырь основан по высочайшему велению государя, о чем извещает висящая у входа в храм табличка с собственноручной высочайшей подписью, а в семиярусной пагоде хранится написанная императором золотая грамота[167]. Тех, кто осмеливается устраивать беспорядки в подобном месте, правитель провинции жестоко карает. А если об этом станет известно в нашем головном храме Тодайдзи, то могут вмешаться и столичные власти. Мой вам совет: побыстрее удаляйтесь отсюда. Я не устрашаю вас, но говорю все это для вашего же блага. – И двери снова неслышно закрылись.

Сабуро вне себя от бешенства некоторое время продолжал взирать на дверь, только что захлопнувшуюся перед самым его носом, однако врываться в храм силой все-таки не посмел. Его подручные стали перешептываться между собой, их шепот был подобен шелесту древесной листвы на ветру. Неожиданно невесть откуда послышался голос:

– А не мальчишку ли вы разыскиваете, лет двенадцати? Такого я видал. – Сабуро в изумлении оглянулся. Перед ним был пожилой человек, примерно в возрасте его отца, смотритель храмовой звонницы. – Мальчишку я приметил днем с колокольной башни, он прошел вдоль нашей ограды в южном направлении. Вид у него довольно тщедушный, но шагал бодро. Теперь уж, поди, далеко.

– Это он самый. Далеко ли может уйти за полдня мальчишка… За мной! – крикнул Сабуро.

Вереница горящих факелов потянулась из ворот храма и двинулась на юг. Старец на колокольне так рассмеялся, глядя им вслед, что задремавшая было в соседней роще стая ворон испуганно взмыла в небо.

На другой день из храма Кокубудзи был послан в Исиуру человек с поручением разузнать, что сталось с Андзю. Он сообщил, что она утопилась. Человек же, посланный на юг, доложил, что Сабуро со своей командой проследовал до Танабэ, откуда вернулся восвояси.

Во второй декаде месяца из храма в сторону Танабэ отправился Донмё-рисси. Он взял с собой металлический сосуд для сбора подаяний и посох толщиной в руку. За ним следовал Дзусио, одетый и обритый, как буддийский монах. Днем, пока было светло, они шли, на ночлег же останавливались в попутных храмах. Когда они дошли до Ямасиро в Сюдзякуно, настоятель распрощался с Дзусио, а сам задержался в обители Гонгэндо.

– Храни амулет, и ты получишь весть о родителях, – сказал настоятель, и Дзусио подумал: «Так же меня наставляла и покойная сестра».

Дзусио добрался до столицы. Обличье буддийского монаха позволило ему заночевать в храме Киёмидзу[168], что на склоне горы Хигасиямы.

Когда наутро он проснулся в приюте для паломников, первый, кого он увидел, был пожилой мужчина в головном уборе аристократа.

– Скажи, кто ты? – спросил мужчина. – Если при тебе есть какая-нибудь заветная вещица, покажи мне. Я – придворный советник Мородзанэ[169], пришел помолиться о здравии моей бедной дочери. Во сне мне явилось знамение: найти отрока, спящего у левой переборки, и помолиться перед его чудесным амулетом. И вот я здесь, чтобы встретиться с тобой. Расскажи мне, из какой ты семьи, и покажи заветный знак.

– Имя моего отца – Муцунодзё Масаудзи, – отвечал Дзусио. – Вскоре после моего появления на свет он отправился в храм Анракудзи, что в Цукуси, и не вернулся. Матушка со мной и с трехлетней сестрой переехала в уезд Синобу провинции Ивасиро, где мы и жили до того дня, когда матушка решилась отправиться вместе с нами на поиски отца. Мы добрались до Этиго и там попали в руки злодеев. Матушку продали на остров Садо, нас же с сестрой – Хозяину Сансё в Исиуре. Сестрица там и скончалась. А у меня остался вот этот амулет, – и Дзусио достал изваяние Дзидзо-самы.

Мородзанэ взял амулет, приложил его ко лбу и поклонился. Потом стал с благоговением его рассматривать:

– Об этом талисмане я наслышан давно. Золотой будда Дзидзо – Хранитель Света. Некогда его привезли из Кудары[170], он считался покровителем принца Таками[171]. Обладание им свидетельствует о твоей принадлежности к знатному роду. В начале годов Эйхо, когда на троне находился император из Сэнто, некто по имени Тайрано Масаудзи был понижен в должности и сослан в Цукуси – за причастность к провинности своего сюзерена. Нет никакого сомнения: это был твой отец. Если в дальнейшем ты пожелаешь жить в миру, тебе полагается должность высокого ранга. Пока же прошу пожаловать гостем в мой дом.

Та, кого советник Мородзанэ называл дочерью, в действительности приходилась племянницей его жене и прислуживала государю. Долгое время она болела, и только молитва перед талисманом Дзусио послужила ее мгновенному исцелению.

Мородзанэ помог Дзусио сложить с себя монашеский обет и собственноручно надел ему головной убор на церемонии по случаю совершеннолетия. Туда, где отбывал ссылку отец Дзусио – Масаудзи, он направил бумагу об амнистии и послал гонца узнать о его здравии. Однако пока гонец добирался, Масаудзи переселился в мир иной. Дзусио, теперь принявший взрослое имя Масамити[172], при известии об отце глубоко опечалился.

Осенью того же года Масамити назначили правителем провинции Танго. Эта должность считалась весьма почетной и к тому же не требовала отъезда в провинцию, текущие дела на месте поручались служилому чиновнику. Первое, что сделал Масамити, – это строжайше запретил по всей провинции Танго куплю-продажу людей. Хозяина Сансё обязал освободить всех подневольных, а добровольно оставшимся у него на службе платить деньги. Семья Сансё опасалась разорения, но труд свободных земледельцев и мастеровых оказался производительней прежнего, так что хозяйство продолжало процветать.

Бонзу Донмё-рисси, который так выручил теперешнего правителя, он повысил в ранге. Кохаги, подруга Андзю, получила возможность вернуться на родину. В память Андзю был отслужен заупокойный молебен; на том месте, где она утопилась, построили женскую обитель.

Уладив все эти дела во вверенной ему провинции, Масамити испросил отпуск и отправился на остров Садо.

Управление островом располагалось в городке Савата. Не раскрывая своего имени и звания, Масамити обратился туда, однако выяснить местонахождение матери ему не удалось.

Однажды, раздумывая, что предпринять дальше, Масамити вышел из гостиницы и побрел куда глаза глядят. Миновав жилые кварталы, он оказался на дороге, пролегающей через поле. Безоблачное небо ярко сияло в лучах солнца, а на душе у Масамити был мрак. Почему же он никак не может отыскать матушкиных следов? Видно, отвернулись от него боги за то, что он полагается на чиновников, вместо того чтобы искать самому.

Проходя мимо большого крестьянского дома за редкой оградой, он увидел женщину в лохмотьях, которая длинным прутом отгоняла назойливых воробьев, клевавших рассыпанное для просушки зерно. Женщина чуть слышно напевала какую-то песенку.

Что-то заставило Масамити подойти поближе к ограде и получше взглянуть на женщину. На неприбранных волосах женщины лежал толстый слой пыли. И, судя по всему, она была слепа. Масамити пронзило острое чувство жалости. Когда же, прислушавшись, он различил произносимые ею слова, его охватила нервная дрожь, по лицу потекли слезы. А женщина между тем повторяла и повторяла:

Андзю, где ты? – Нет ответа.

Милый Дзусио, где ты, где ты?

Птенчики, далек ваш путь.

Встречу ль вас когда-нибудь?

Масамити замер, пораженный услышанным. Его обдало жаром, и только невероятным усилием воли ему удалось сдержать рвавшийся из души крик.

Не видя ничего перед собой, сокрушая ограду, он бросился к женщине и опустился перед ней на колени. Достал заветный талисман, приложил его ко лбу.

Женщина почувствовала присутствие какого-то человека и умолкла. Она обратила свои незрячие глаза к Дзусио, и, увлажненные слезами, они начали раскрываться, как раскрываются во время прилива засохшие морские раковины.

– Дзусио! – закричала она.

И они кинулись друг другу в объятия.

Старая чета

Весна шестого года Бунка[173] была на исходе. В один из дней в усадьбу Мацудайры Саситиро Норинобу – владетельного князя Микава-но куни Окудоно, расположенную на улице Рюдомати в квартале Адзабу, южнее того места, где сейчас разместились казармы третьего пехотного полка, явились плотники ремонтировать пустующий флигель. Соседи заинтересовались, кто собирается там поселиться. Им назвали имя Миясигэ Кюэмона – самурая из дома Мацудайры, который готовится уйти в отставку.

Этот пустующий флигель служил в усадьбе Мацудайры чем-то вроде отдельной гостиной, теперь к нему пристраивали небольшую кухню. Соседи любопытствовали, значит ли это, что Кюэмон после ухода на покой будет здесь жить? Им ответили: кажется, это не совсем так; сюда должен приехать из провинции его старший брат.

Пятого числа четвертого месяца, когда стены во флигеле еще не успели как следует просохнуть, в усадьбе появился пожилой человек с небольшим узелком. Прежде в этих местах его никогда не встречали. Нанеся визит хозяевам, он расположился во флигеле. У Кюэмона голова была лишь слегка тронута сединой, этот же человек был совершенно седой. Однако он выглядел молодцеватым и бодрым, а на поясе носил два меча отличной работы – словом, весь его облик свидетельствовал о благородном происхождении, на провинциала он не походил.

Через два-три дня появилась пожилая дама. Ее волосы, уложенные в прическу «марумагэ», тоже отливали серебром, всем своим достойным видом она была под стать старику.

Поначалу еду доставляли во флигель из кухни Кюэмона, но, обосновавшись здесь, старая дама стала сама заниматься хозяйством, причем с самозабвением, присущим разве что ребенку, играющему в куклы.

Пожилые супруги относились друг к другу с удивительной деликатностью. Будь на их месте молодожены, окружающие, наверное, сочли бы это в порядке вещей. Но коль скоро и мужчина, и женщина были в преклонном возрасте, то возникали даже сомнения: может, они вовсе и не супруги, а брат с сестрой? Притом что эта пожилая пара не разлучалась ни на минуту, они неизменно проявляли такое трогательное почтение друг к другу, что со стороны их отношения казались даже излишне церемонными.

Судя по всему, они не были богаты, однако и стесненности в средствах не испытывали. Во всяком случае, они ничем не обременяли Кюэмона. Когда прибыл их багаж, в гардеробе старой дамы обнаружилось немало элегантных вещей, и среди соседей пошла молва: видно, она служила прежде в знатном доме.

Жили они без лишней суеты, как и подобает людям на покое. Водрузив на нос очки, старик читал книги, мелкими иероглифами делал записи в дневнике. Ежедневно часть времени он посвящал полировке своих мечей. Для поддержания формы регулярно упражнялся в фехтовании деревянным оружием. Старая дама по-прежнему с увлечением занималась хозяйством, а улучив свободную минутку, садилась рядом с мужем и обмахивала его веером. Тогда старик, по обыкновению, откладывал книгу и беседовал с нею. По всей видимости, эти беседы обоим доставляли огромное удовольствие.

Иногда они с самого утра отправлялись куда-то вдвоем. Первый такой их выход жена Кюэмона объяснила соседям следующим образом: «Отправились в фамильный храм Сёсэндзи. Сегодня их сыну, если бы он был жив, исполнилось бы тридцать девять лет – самый расцвет для мужчины».

Сёсэндзи – храм, расположенный за императорским дворцом на Аэяме, ныне он именуется Курокувадани в районе Акасака.

Этой информации соседям оказалось достаточно, чтобы решить раз и навсегда: старики живут воспоминаниями своего славного прошлого.

Минуло лето, а за ним и осень. Любопытство и толки вокруг пожилых супругов утихли. Приближался конец года. Двадцать восьмого числа двенадцатого месяца выпал обильный снег, затруднявший подход к Эдоскому замку[174]. Между тем в соответствии с установленным порядком служащим всех рангов надлежало явиться в замок с новогодними поздравлениями[175]. В этот день хозяин усадьбы Мацудайра Санситиро, вернувшись после аудиенции у Верховного правителя, пригласил к себе в парадные покои старую даму и вручил ей свиток с изъявлением милости сёгуна Токугавы Иэнари: «Наслышанные о вашей преданности мужу за все долгие годы его пребывания в далекой ссылке, выражаем похвалу и жалуем десятью май серебра».

Конец того года был отмечен знаменательным событием: старший советник Иэёси[176], которому были отведены покои в западном крыле Эдоского замка, сочетался браком с Ракумией – дочерью принца Арисугавы[177] Ёсихито. По этому случаю подарки раздавались более щедро, чем обычно. Но и на этом фоне десять май серебра, пожалованные старой даме на покое, окружающие восприняли как событие из ряда вон выходящее. Именно благодаря этому супружеская пара из усадьбы Миясигэ вошла в исторические анналы периода Эдо.

Старик прозывался Минобэ Иори, он был вассалом Исикавы Ава-но ками Фусацунэ – начальника сёгунской гвардии. И действительно, приходился старшим братом Миясигэ Кюэмону. Имя старой дамы, супруги Иори, было Рун; некогда она занимала высокую должность в семействе Курода на Сатосакурада. В тот год, когда Рун удостоилась награды, ее мужу Иори исполнилось семьдесят два, а ей самой – семьдесят один год.

Исикава Ава-но ками Фусацунэ стал начальником сёгунской гвардии в третьем году Мэйва[178], а самурай Минобэ Иори служил под его началом. Иори отличался искусством фехтования, слыл сведущим в каллиграфии и не был чужд поэтических склонностей.

Усадьба Исикавы располагалась в квартале Суйдобаси, дом же стоял как раз на том месте, где ныне пересекаются две трамвайные линии: на Хакусан и Отяномидзу. А поскольку Иори проживал на Банте, то со своим начальником он виделся исключительно в официальной обстановке.

После того как Исикава занял пост начальника сёгунской гвардии, служивший вместе с ним Яманака Фудзисаэмон, муж тетки Иори, весной следующего года оказал содействие женитьбе племянника; Иори тогда было тридцать лет, а женой его стала старшая сестра жены некоего Аритакэ, родственника жены Яманаки – вассала Тоды Авадзи-но ками Удзиюки[179].

Как могло случиться, что младшая сестра вышла замуж прежде старшей? Очень просто. Дело в том, что старшая состояла на службе в княжеском доме. Сестры были дочерьми Сироэмона из селения Макадо провинции Ава. Старшая дочь Рун во втором году Хорэки[180] поступила в услужение к советнику Овари Мунэкацу[181]. В тот год, когда она поселилась в особняке у ворот Итигая, ей исполнилось четырнадцать лет.

В одиннадцатом году Хорэки главой клана стал Мунэтика[182]. Рун продолжала служить в той же должности. Так минуло четырнадцать лет. Тем временем ее младшая сестра стала женою сына Аритакэ, вассала Тоды, и поселилась в усадьбе Сатосакурада.

Двадцати девяти лет Рун оставила службу в доме Овари и поселилась в доме младшей сестры, которой к тому времени едва исполнилось двадцать четыре года. Она поделилась с сестрой намерением выйти замуж, если найдется достойная партия.

Яманака охотно взял на себя переговоры с Иори; Аритакэ же, в свою очередь, оказал ему материальную помощь. Так дело сладилось, Рун, урожденная Утики из провинции Босю, стала женою Минобэ и переехала из усадьбы Тоды в Сатосакураде к нему в дом на Банте.

Рун, пожалуй, нельзя было назвать красавицей. Но если красивая женщина служит, так сказать, парадным украшением дома, то Рун была воплощением уюта и покоя. Она обладала отменным здоровьем, терпением, проницательным умом и искусными руками, не чуравшимися никакой работы. Возможно, скулы у нее были несколько шире, чем хотелось бы, но зато глаза и лоб свидетельствовали о высоких душевных качествах.

Что касается Иори, то он был импозантен, светлокож, искусен в военном деле и не лишен учености. Единственным его недостатком была вспыльчивость.

Рун привязалась к мужу всей душой, неизменно проявляла нежную заботу о нем и старалась во всем потрафить его семидесятивосьмилетней бабке. Иори был счастлив, что ему досталась такая прекрасная жена. Со временем он научился смирять свой гнев и стал более терпимо относиться к окружающим.

В следующем, пятом году Мэйва начальником сёгунской гвардии стал Мацудайра Ивами-но ками Нориясу. В ту пору Миясигэ, младший брат Иори, носивший тогда еще имя Ситигоро, оказался в одном из отрядов Мацудайры. Таким образом, оба брата стали исполнять сходные обязанности.

Служащие сёгунской гвардии посменно несли дежурство в замке Нидзё в Киото и в Осакском замке. В восьмом году Мэйва, через четыре года после женитьбы Иори, Мацудайра Ивами-но ками был назначен начальником замка Нидзё. Миясигэ Ситигоро должен был следовать за ним в Киото, но он, как назло, серьезно занедужил. В те времена можно было предложить вместо себя замену, и он предложил Иори. Рун была на сносях и потому осталась в Эдо. В Киото она смогла приехать лишь в четвертом месяце восьмого года Мэйва.

Лето Иори прослужил в Киото без всяких происшествий. Но вот в самом начале осени он проходил однажды по улице Тэрамати[183] мимо закладной лавки. Его внимание привлек великолепный меч старинной работы, не выкупленный его владельцем. Иори давно мечтал о таком мече и решил его немедленно купить, невзирая на высокую цену – сто пятьдесят рё, которых у него не имелось в наличии. Впрочем, сто рё были при нем, он постоянно носил их за поясом на всякий случай. Сейчас он готов был с ними расстаться, но где добыть еще пятьдесят рё? Строго говоря, сто пятьдесят рё – не такая уж безумная цена, но он все-таки поторговался с лавочником для порядка, и они сошлись на ста тридцати. Иори пообещал скоро вернуться, надеясь взять недостающие тридцать рё в долг у кого-нибудь из сослуживцев.

Симодзима Кандзаэмон, слывший среди сослуживцев самым состоятельным, охотно ссудил ему нужную сумму, хотя особой дружбы между ними не водилось. Итак, Иори стал обладателем великолепного меча и сразу же отнес его заново отполировать.

Когда меч был отполирован, Иори на радостях пригласил к себе ближайших друзей: Янагибару Кохэя и еще несколько человек. Вдруг в самый разгар пирушки на пороге появился Симодзима. Поскольку никогда прежде он сюда не захаживал, Иори почувствовал неловкость, подумав, что тот явился требовать долг. Тем не менее он пригласил Симодзиму разделить с ними компанию и налил ему саке.

Симодзима приглашение принял, но, слово за слово, стал задевать Иори. Он-де не требует денег, но обижен: приобрести меч помог он, а на смотрины его не пригласили, поэтому он явился без всякого приглашения. Однако этого язвительного замечания, как видно, Симодзиме показалось мало, и под конец он заявил:

– В нашем деле меч – вещь необходимая; я одобряю, что вы не остановились перед займом ради его приобретения. Но еще и отдать его в полировку – это уж слишком. К тому же, приобретая что-то в долг, совсем непристойно устраивать вечеринку и любоваться луной.

Язвительный тон Симодзимы задел Иори больше, чем сами слова. Он насупился, присутствующим тоже сделалось неловко.

– Я терпеливо выслушал вас, – с достоинством начал Иори. – Я задолжал вам деньги, это особый разговор, и мы к нему еще вернемся. Но сейчас из уважения к моим гостям я прошу вас удалиться.

Симодзима этого не ожидал.

– Ах так, вы указываете мне на дверь! Хорошо же! – Вставая, он пнул ногой сервированный для него столик.

Мертвенно-бледный Иори схватился за меч и в мгновение ока оказался лицом к лицу с Симодзимой.

– Набитый болван! – крикнул тот, и в тот же миг Иори полоснул его мечом по лицу.

Раненый Симодзима тоже вытащил меч, но пустить его в ход не решился, выскочил вон из дома.

Когда Иори явился на дежурство, Симодзима встретил его с обнаженным мечом.

– Прочь с дороги! – воскликнул Иори, но тот не двинулся с места. Тогда Иори рассек ему руку и заставил отступить.

После этого случая Симодзима держался на расстоянии. Иори не раз порывался его разыскать, но Янагибара неотступно следовал за ним и урезонивал:

– Если он трус и предпочитает не показываться на глаза, оставь его в покое. – Он надеялся, что Симодзима выживет и Иори избежит тяжкого наказания за свой поступок.

Иори отдал Янагибаре свой меч, уныло опустился на татами.

– Мы все были свидетелями происшедшего в тот вечер, – сказал Янагибара. – Вел он себя действительно вызывающе. Но все-таки зачем тебе надо было хвататься за меч?

Глаза Иори затуманились слезами. После долгой паузы он ответил стихами:

Что я скажу?

Когда душа оскорблена, то

о последствиях не думает она.

Рана на лице Симодзимы вопреки ожиданиям оказалась серьезной, через несколько дней он скончался. Иори препроводили в Эдо и подвергли допросу. Он был признан виновным. Вынесенный ему приговор гласил: «Ввиду того, что поступок совершен в состоянии аффекта, положенная за него смертная казнь заменяется более легким наказанием. Виновный переводится в штрафное подразделение Аримы Сайёноскэ Масацунэ, жалованья и прочих пособий лишается».

Из усадьбы Аримы на Сайхайбаси[184] Иори перевели в Маруоку провинции Этидзэн. Произошло это в восьмом месяце после смены эры Ансэй[185].

Члены семьи Минобэ поселились у родственников. Бабушка Иори по имени Тэйсёин теперь жила у Миясигэ Ситигоро. Жена его Рун и сын Хэйнай, так никогда и не увидевший своего отца, переехали к Касихаре Синхатиро – дальней родне Аритакэ. Года через два бабушка Тэйсёин затосковала и попросила отправить ее снова к Рун, но вскоре, ничем особенно не болея, скончалась; было ей восемьдесят три года, а случилось это в двадцать девятый день восьмого месяца третьего года Анъэй[186].

На следующий год, двадцать восьмого числа третьего месяца четвертого года Анъэй, во время эпидемии оспы умер пяти лет от роду Хэйнай.

Рун, не жалея себя, самоотверженно ухаживала и за бабушкой, и за сыном, неотступно находилась при них до самого конца. Она похоронила их в храме Сёсэндзи.

Оставшись одна, Рун решила поступить на службу в какой-нибудь самурайский дом и просила родственников подыскать ей подходящее место.

Вскоре пришло известие, что жене Мацудайры Тикудзэн-но ками Харуюки (происходившей из дома Курода в провинции Тикудзэн) требуется опытная прислужница. Родственники навели необходимые справки и порекомендовали на это место Рун.

Познакомившись с Рун, семья Курода немедля взяла ее на службу; это было весной шестого года Анъэй.

С того самого дня в течение тридцати одного года Рун служила в семье Курода. Она состояла при супругах четырех князей: Харуюки, Харутака, Наритака и Нарикиё – и дослужилась до высокого ранга. Ей было назначено пожизненно содержание на двоих.

Все эти долгие годы Рун исправно вносила пожертвования храму Сёсэндзи, на могилах семьи Минобэ постоянно курились ароматические свечи.

Получив разрешение уйти на покой, Рун навестила родственников, а потом уехала на родину в Аву. В те времена ее родовое селение называлось Макадомура уезда Асаи, ныне же именуется Эмимура в Аве.

Что же касается Иори, то, сосланный в Маруоку провинции Этидзэн, он в течение тридцати семи лет был учителем каллиграфии и фехтовального мастерства. В шестом году Бунка в связи с кончиной экс-сёгуна Сюнмэйина восьмого числа третьего месяца была объявлена амнистия, и Иори смог вернуться в Эдо.

Узнав о помиловании мужа, Рун поспешила в Эдо. Так, после тридцатисемилетней разлуки супруги встретились вновь и счастливо зажили во флигеле на улице Рюдомати.

1915

Блуждания

Взору открывалось необъятное море. Со стороны моря наступал песок; собираясь в складки, он создавал естественную дамбу. Именно такие места называют дюнами, они встречаются по всей Европе, начиная с Ирландии и Шотландии. Кое-где на дюнах росли сосны, раскидистые, красноствольные, еще довольно молодые.

Порядочно спилил этих сосен убеленный сединами старик, чтобы поставить себе здесь дом. Прежде, когда он еще занимался делами, строение служило дачей – две комнаты и кухня. Теперь он сидел в одной из комнат и смотрел на море – в той, что была размером в шесть циновок и обращена на восток.

Перед глазами тянулся песчаный гребень, перевитый корнями сосен; кое-где он осыпался, как бы демонстрируя себя в разрезе, вдали простирались бескрайние волны. Между горами и морем был еще ручеек, окруженный долиной, ручей петлял и впадал в море, у самых дюн его пресная вода смешивалась с соленой. В низине – несколько домов, обитатели которых занимались рыболовством и землею. На самых же песках ничего не было, кроме этой дачки. Местные жители здесь не селились: когда-то буря выбросила сюда шхуну с мертвыми рыбаками.

Ручей назывался Исими, местность – Кадзуса[187], море – Тихий океан.

Приближалась осень. Старик сегодня уже набродился по голубым пескам среди сосен в туманной дымке. Дома слуга Ясохати накормил его завтраком, и теперь он просто сидел в своей комнате.

Вокруг тишина – ни человеческого голоса, ни лая собаки. Лишь всплеск тяжелых, медленных волн в бухте нарушает утреннее затишье. Казалось, это пульс самой планеты. Впереди, оттуда, где волны смыкаются с небом, вставало солнце – оранжевый круг диаметром в сяку.

Он не спускал глаз с линии горизонта и явственно различал движение светила.

Зрелище навевало мысли о сущности Времени, о жизни и смерти. Вспоминались слова Schopenhauer’a: «Смерть с философской точки зрения – это бог-творец, указующий Musagetes»[188]. «Что ж, – думал старик, – можно сказать и так. Ведь смерть неотрывна от жизни, думать о смерти – значит думать о прекращении жизни».

Стоит только обратиться к высказываниям разных лиц – и становится ясно, что почти все утверждали одно: мысль о смерти посещает человека все чаще по мере того, как он стареет. Оглядываясь на пройденный путь, старик думал, что с ним было не так.

В двадцать лет я откликался на события внешнего мира с чувствительностью девицы. Было время накопления внутренних сил, ничем еще не надломленных. Жил я тогда в Берлине. На троне восседал Вильгельм I, сумевший добавить изрядного веса варварски звучащему слову «Германия». Не в пример нынешнему Вильгельму II он не давил с демонической силой на низы, хотя социалистам и демократам нелегко приходилось под его естественной тяжестью. Сердцами студенческой молодежи в мире театра владел Ernst von Wildenbruch со своими пьесами о доме Hohenzollern’oв.

Мои дни проходили в лекционных залах и Laboratorium среди кипучей молодежи. Работалось легко, я ни в чем не уступал европейцам, бывает в них какая-то вялость и флегматичность. Временами я даже гордился собой. По вечерам ходил в театры, бывал в дансингах, забредал посидеть в кафе. Домой возвращался при тусклом свете уличных фонарей. Спешить было некуда, иногда задерживался до того часа, когда принимаются за уборку улиц дворники с тележками. Случалось и вовсе не ночевать дома.

Добирался до своего жилья. Находилось оно в большом многоквартирном доме. Отпирал входную дверь громоздким, вечно мешавшим мне ключом, поднимался не то на третий, не то на четвертый этаж, чиркал одну за другой восковые спички. Наконец входил в свою chambre garnie[189], где стоял высоченный стол, два-три стула, кровать, комод и трюмо – больше ничего. Я зажигал свет, раздевался, тушил свет и ложился в постель.

В этот час мне бывало тоскливо. Успокаивало видение родного дома и образов прошлого. С этими призраками я засыпал. Nostalgia еще не самое страшное из человеческих страданий. Бывало, не спалось вовсе. Тогда я вставал, зажигал свет и пытался заняться делом. Иногда увлекался и незаметно просиживал до рассвета. Ближе к утру, когда уже доносились уличные звуки, случалось вздремнуть – в юности, чтобы снять усталость, хватало и этого.

Но порою работа на ум не шла. Нервы возбуждены, голова вроде и ясная, а вникнуть в книгу, в чужие мысли нет сил. Изучал я медицину, самую естественную из всех естественных наук. Этому точному знанию было подчинено все, но душевного голода оно не утоляло. «Способна ли одна наука, – думал я, – наполнить смыслом мое существование?»

Что делаю я от самого рождения и поныне? Вгрызаюсь, можно сказать, в науку, словно кто-то подстегивает меня. Стараюсь сделать все, что в моих силах. Может быть, в каких-то областях цель и достигнута. И все-таки меня не покидает чувство, что я, подобно актеру, играю роль на сцене. Кажется, должно быть еще что-то, скрывающееся за этой ролью. Но понять, что это такое, не позволяет вечная гонка. В детстве учился, студентом учился, на службе учился, за границей учился, одна роль сменяла другую. Временами хотелось сойти с подмостков, смыть с лица красно-черный грим и не спеша поразмыслить о самом себе, разглядеть, что же скрывается за всем этим. Но кнут режиссера подхлестывал – и следовала роль за ролью. Не думаю, чтобы суть жизни состояла в исполнении этих ролей, наверное, истинное скрывается все же где-то за сценой. Хотелось проснуться, но сон завораживал. В такие минуты тоска по родине особенно обострялась. Я чувствовал себя водорослью, которую волны носят по неведомым далям, сотрясают глубины ее естества. Это уже не то, что актер на сцене. Правда, подобное чувство исчезало так же быстро, как и возникало.

Бессонными ночами представлялось, что жизнь моя так и окончится на подмостках. Долги ли, коротки ли наши дни – неведомо. Как раз тогда один наш студент заболел тифом и умер в больнице. Я навещал его в Charite[190], когда не было лекций; мы виделись через стеклянную перегородку инфекционного отделения. Температура у него поднималась до сорока, и ему устраивали холодные ванны. Как медик, я считал, что переохлаждение японцу противопоказано, пытался консультироваться с коллегами. Но все говорили, что, раз он в больнице, вмешиваться в методы лечения бестактно и бесполезно. Так я и остался сторонним наблюдателем. Однажды, придя в очередной раз его проведать, я узнал, что этой ночью он скончался. Когда я увидел его мертвым, мне стало не по себе, подумалось: вот так и я однажды заболею и умру. Быть может, и мне суждено окончить свои дни в Берлине?

В такие моменты я думал прежде всего о родителях, с нетерпением ожидающих меня, и о других близких мне людях. Особенно я любил младшего кудлатого братца, который ко времени моего отъезда едва начинал ходить; мне писали, что не проходит дня, чтобы он не спрашивал, когда я приеду. Я представлял, как он огорчится, если вдруг скажут, что старший брат никогда не вернется.

Нет, умереть за границей, не выполнив поставленной задачи, я просто не имел права. Но это были абстрактные соображения, холодное чувство долга. Когда же я зримо представлял себе каждого из близких идущим за моими останками, меня охватывало неутешное горе от сознания своего Neigung[191].

Возникали беспорядочные мысли социального характера, но в конечном счете все замыкалось на моей собственной individuell. Я полагаю, что смерть означает конец моего «я», сплетенного из нитей, тянущихся во многих направлениях.

С малых лет я любил литературу. Изучив языки, старался, как только позволяло время, читать иностранных авторов. И что бы я ни читал, всюду угасание своего «я» воспринималось как глубочайшая трагедия. Что до меня, то мое исчезновение не представляется мне таким уж несчастьем. Наверное, умирать от меча мучительно для плоти, смерть от болезни или яда связана с удушьем или конвульсиями, в зависимости от характера болезни или снадобья. Но сам факт собственной кончины страдания не причиняет.

Европейцы говорят, что только у дикарей страх смерти отсутствует. Возможно, я и есть дикарь, по их понятиям, но я помню, что внушали мне в детстве родители: ты родился в самурайской семье и должен быть готов к харакири. Я и тогда представлял себе, насколько это мучительно, но знал: надо превозмочь себя. Может быть, постепенно действительно превращаешься в дикаря. И все же я не могу согласиться с суждением европейцев.

Не стану уверять, что мне безразлична собственная жизнь. Правда, пока жив, не очень-то представляешь себе смерть, и все-таки горько от мысли о ней. Китайский мудрец сказал[192]: «Жизнь – как хмель, смерть – как сон». Обидно, грустно. Чувствуешь щемящую пустоту в сердце. Охватывает невыразимая тоска. Это причиняет страдание, это причиняет глубокую боль. Бессонными ночами в Берлине, когда я лежал в своем garçon logis[193], меня одолевали мучительные мысли. В такие часы все, что я делал на протяжении жизни, казалось пустой суетой. Возникало отчетливое чувство сценического лицедейства. В памяти всплывали беспорядочные обрывки услышанного от кого-то, прочитанного в буддийских или христианских книгах. Всплывали и исчезали, не принося ни малейшего утешения. Я перебирал факты и сведения, накопленные естественными науками, надеясь найти что-либо утешительное, но напрасно.

Вспоминается одна ночь. Захотелось почитать что-нибудь философское. С трудом дождался утра и отправился покупать «Философию познания» Hartmann’a. Вы спросите, почему мне пришел на ум именно он? Отвечу: XIX век дал нам железную дорогу и философию Гартмана, ей, как самой новейшей системе, воздавали в ту пору хвалу многие.

Лично я благодарен ему за то, что он дал определение трех стадий иллюзий. Гартман сделал это, чтобы доказать несостоятельность взгляда на счастье как на цель человеческой жизни. На первой стадии человек надеется обрести счастье в этом мире. Он возлагает надежды на такие ценности, как молодость, здоровье, дружба, любовь, слава, но иллюзии ускользают одна за другой. Особенно это относится к любви, уж она-то оборачивается сплошным страданием. Пресечь сексуальные желания в корне – вот счастье. Жертвуя таким счастьем, человек в меру сил способствовал эволюции природы. На второй стадии человек надеется на счастье после смерти. При этом заведомо предполагается, что личность неуничтожима. Но ведь индивидуальное сознание гибнет со смертью. Обрываются все связи с миром. Третья стадия – это надежда на счастье в будущем, преобразованном мире. Предполагается поступательное развитие всего сущего. Но ведь как бы ни прогрессировал мир, он никогда не избавится от старости, болезней, несчастий и бедствий. И восприниматься они будут все тяжелее, потому что тоньше станут нервы. По мере общего прогресса будет прогрессировать и горе. Рассмотрение всех трех стадий свидетельствует о том, что счастье вообще недостижимо.

Согласно метафизике Гартмана мир устроен неплохо, насколько это возможно. Но если выбирать «быть или не быть», то предпочтительнее не быть. Он считает, что истоки бытия бессознательны. Отрицать жизнь бессмысленно, мир все равно будет существовать. Даже если нынешние люди поголовно вымрут, при новых благоприятных обстоятельствах появятся новые – и все начнется сначала. Поэтому Гартман считает, что человеку лучше утверждать жизнь, предаваться ее течению, смиренно принимать несчастья и уповать на то, что мир станет совершеннее.

Вникая в это его резюме, я качал головой, но по поводу неизбежности краха иллюзий сомнений не возникало. Я полностью разделял его Disillusion[194]. Гартман признается, что три стадии иллюзий разработаны им под влиянием идей Max’a Stirner’a[195], и я стал читать Штирнера. Далее я пошел к еще более раннему Schopenhauer’y, потому что его называли основоположником всей философии подсознания. При чтении Штирнера я чувствовал, что вещи, деликатно выраженные у Гартмана, превращаются у него прямо-таки в хулиганство. Пусть рушатся все иллюзии, мое «я» все равно существует. В этом мире не на что полагаться, кроме самого себя. Следуя за Штирнером до логического конца, вы неминуемо приходите к анархизму.

Мне становилось страшно.

У Шопенгауэра уже просматривалась теория эволюции за вычетом того, что внес в нее Гартман. Еще не произнесено, что небытие предпочтительней бытия, но сказано: мир плохо устроен, его возникновение – ошибка. Покой небытия был нарушен в результате ошибки. Мир должен осознать это и вернуться к покою небытия. Что ни человек, то ошибка, поэтому небытие предпочтительнее бытия. Добиваться бессмертия – значит настаивать на ошибке. Конкретная личность умирает, но человек как биологический вид остается. То, что остается нетленным (в противоположность тому, что умирает), он именует волей – в широком смысле слова. Наличие воли делает небытие не абсолютным, а лишь относительным. Воля – это то же самое, что вещь в себе у Канта. Индивид возвращается в небытие. Спрашивается: как в таком случае смотреть на самоубийство? Биологический вид не исчезает в результате самоубийства индивида. Вещь в себе остается. Тем самым Гартман утверждает, что надо жить до тех пор, пока не придет естественная смерть. Подсознание, о котором писал Гартман, по существу, есть модификация той же самой воли.

Сомнения мои росли.

Тем временем прошли три года учебы за границей. Я так и не сумел обрести душевного равновесия, я уже должен был покидать цивилизованную страну, где, казалось бы, легче обрести наставников. Я имею в виду не только учителей во плоти, но и наших советчиков – книги, за которыми не надо было далеко ходить, почти все имелось в университетских библиотеках. При покупке книг здесь тоже не было трудностей, не надо было заказывать, а потом ждать месяцами. И такую благоустроенную страну приходилось покидать.

Родина дорога. Родина дорога как лучшая, близкая сердцу страна, как надежда. Но для настоящей работы в той области, которую я избрал, на родине пока что многого недоставало и потому уезжать было грустно. Но я подчеркиваю слово «пока». Один немец, долго пробывший в Японии и якобы до тонкости ее постигший, утверждал, что под небом Дальнего Востока нет и не будет условий для развития науки, что весь тамошний дух неблагоприятен для естественно-научного знания. Получалось, что мы обречены на вечное заимствование европейских идей – будь то Имперский университет или Институт изучения инфекционных заболеваний. Нечто в этом же роде утверждалось в пьесе «Taifun», которая с большим успехом прошла по европейским сценам после Русско-японской войны. Лично я не могу разделять столь безнадежный взгляд на японцев – не такое уж никчемное наше племя. Я говорю «пока что». С юных лет меня не покидает уверенность, что настанет время, когда научные достижения Японии будут заимствоваться Европой.

Простившись с благоустроенной страной, благоприятной для естествознания атмосферой, я отплывал на родину-надежду. Я должен был возвращаться, но не только по чувству долга. Весы моих устремлений… На одной чаше – благоустроенная страна, на другой – родина-надежда. У чаши благоустроенности были сильные, белые, ласковые руки, и все же весы склонялись в сторону надежды.

Сибирская железная дорога была еще не достроена, и путь мой лежал через Индийский океан.

Путешествие, даже когда оно длится всего один день, имеет любопытное свойство: туда едешь долго, обратно – быстрее. Так бывает и в том случае, когда путь продолжается сорок или пятьдесят дней. Не в пример тем дням, когда я, полный надежд, устремлялся в неведомый мир, возвращение происходило быстро и уныло. Сидя на палубе в плетеном шезлонге, я размышлял: какой же багаж везу я домой в своей корзине?

Что до естественных наук, то я везу не только набор сорванных плодов, но, надеюсь, и семена, которые в дальнейшем дадут всходы. Правда, для выращивания всходов у меня на родине нет почвы, по крайней мере, пока нет. Ох, как бы не пропали они понапрасну! От этой тревоги на душе было сумрачно и неопределенно.

Оптимистической философии, которая помогла бы рассеять этот тягостный мрак, в моем багаже не было. Только пессимизм, почерпнутый у Шопенгауэра и Гартмана. Согласно их философии миру лучше бы не существовать. Нельзя сказать, чтобы она не признавала развития, но оно было направлено к небытию.

На Цейлоне я купил у парня, голова и бедра которого были обернуты тканью в красную клетку, красивую птицу с синими крыльями. Когда я принес ее на судно, французский матрос сделал неопределенный жест и произнес: «Il ne viva pas»[196]. В самом деле, красивая синяя птица погибла, не дотянув до Иокогамы.

Соотечественники смотрели на меня разочарованно и были по-своему правы. Таких вояжеров, как я, еще не видывал свет. До сих пор из Европы возвращались с просветленными лицами, доставали из кофров разные диковинки и выставляли их на всеобщее обозрение. Я же ничего этого не делал.

Токио был обуреваем страстью к реконструкции. Люди с размахом предлагали строить, как в американском городе А или Б, на улице номер такой-то, то, что немцы называют Wolkenkratzer[197]. Я же говорил: «Чем больше населения концентрирует город на малых площадях, тем более возрастает смертность, особенно детская. Чем громоздить вверх дома, которые мы прежде расставляли по горизонтали, лучше позаботиться о водоснабжении и канализации». Возникали комитеты, которые пытались упорядочить строительство, стремились к красоте, устанавливая единую высоту крыш по всему Токио. Я же говорил: «Выравнивать улицу, как шеренгу солдат, не значит сделать ее красивее. Если уж мы стремимся к европейскому стилю, надо не регулировать высоту строений, а продумывать архитектуру каждого здания в отдельности и добиваться такого разнообразия, какое являет собою, скажем, Венеция».

Проходила дискуссия о реформе питания. Многие предлагали отказаться от риса, вводить в рацион больше мяса. Я же говорил: «Рис и рыба великолепно усваиваются, японцам лучше придерживаться своих исконных привычек, хотя развивать скотоводство и есть мясо нам решительно никто не мешает».

Шли диспуты о реформе правописания. Предлагали писать коасутё вагона ва, я же говорил: «Нет, нет, лучше кохисутэфу вагона ха»[198], в каждой стране своя Orthographie. Выходило так, что люди предлагали новшества, я же, о чем бы ни заходила речь, высказывался в пользу старого. Так я попал в консерваторы. Держаться после поездки за рубеж этаким ретроградом позднее вошло в моду, но совсем по иным причинам; возможно, начало было положено мною.

Ну а естествознание, которое было моей специальностью? Год или два по возвращении домой я с прилежностью последнего дурака трудился в Laboratorium, и прежние, традиционные положения только подтверждались. Честно подытожив полученные результаты, я пришел к выводу, что японцы, которые благополучно развивались не одну тысячу лет, всегда шли своим путем. Следовало понять это. И когда пришла пора ставить новые Forschung[199] на новой основе, обстоятельства побудили меня оставить исследовательскую работу. Прощайте, естественные науки! На этом поприще были люди посильнее меня; они остались и продолжали битву, так что мое отступничество не было потерей для государства и человечества.

Тех, кто продолжал сражение, мне было жаль. Они задыхались, работая как водолазы – без воздуха и под большим давлением. Об отсутствии в стране атмосферы, благоприятной для развития науки, свидетельствует хотя бы тот факт, что в японском языке до сих пор не существует слова для обозначения понятия Forschung. Общество не чувствует потребности выразить это понятие. Не в похвалу себе скажу, что я впервые внедрил в естественную науку понятие «гёсэки» («результат»), или «гакумон-но суйбан» («научное достижение»), но простого и ясного слова, адекватного Forschung, японский язык все-таки не имеет. Туманные выражения, вроде «кэнкю», практически непригодны. Не называют ли у нас «кэнкю» простую инвентаризацию книг?

Оглядываясь на пройденный путь, я, как и прежде, ловлю призрак будущего, пренебрегая настоящим. Хотя, казалось бы, жизнь уже явно пошла под уклон. К чему погоня за призраками?

Как познать человеку себя? Размышления тут не помогут. Помочь могут только дела. Старайся исполнить свой долг.

Исполнять как долг задачи каждого дня? Разве это означает пренебрежение реальной действительностью? Нет, наверное, я никогда не буду на это способен.

Чтобы вкладывать силы в осуществление программы каждого дня, надо быть уверенным, что она того заслуживает. У меня такой уверенности нет. Я всегда сомневаюсь и, кажется, вечно нахожусь не там, где мне следует быть. Я не могу принимать серую птицу за синюю. Я блуждаю. Я вижу сны. И во сне ищу свою синюю птицу. Зачем? Ответа не знаю. Просто так уж я устроен.

Опускаюсь с холма своей жизни и знаю: в конце спуска ждет смерть. Но смерть не пугает меня. Говорят, с возрастом страх перед нею увеличивается, у меня же наоборот. В юности мне мучительно хотелось, прежде чем я достигну конечного пункта, именуемого смерть, разрешить эту таинственную загадку. Со временем желание утратило остроту, притупилось. Не то чтобы я перестал интересоваться этой загадкой или не считаю нужным ее разгадывать – я просто стал менее тороплив.

В ту пору услышал я про Philipp’a Mainländer’a[200] и стал штудировать предложенную им философию опасения. Этот человек соглашался с учением Гартмана о трех стадиях иллюзий. Но он считал, что, поскольку иллюзий не остается, бессмысленно призывать к жизни. Нелепо говорить, что все соткано из миражей, но смерть тоже не выход, поэтому продолжайте и дальше тешить себя миражами. Поначалу смерть представляется человеку далекой; напуганный, он отворачивается от нее. Затем он очерчивает вокруг смерти большой круг и с содроганием его обходит. Круг постепенно сужается, усталые руки человека начинают цепляться за выю смерти, и он встречается с нею с глазу на глаз. В зрачках смерти, говорил Майнлендер, мы обретаем покой. Завещая нам эти слова, Майнлендер в тридцать пять лет покончил с собой.

Во мне нет страха смерти, но нет и майнлендеровского «томления по смерти».

С холма своей жизни я опускаюсь без страха, равно как и без жажды смерти.

Когда я понял, что загадка смерти неразрешима, я перестал столь страстно стремиться к ее разрешению, но отбросить ее совсем, забыть я тоже не мог. Шумных сборищ я никогда не любил и обходился без того, что именуется развлечениями: не играл ни в го, ни в шахматы, ни в бильярд. После того как, распрощавшись с естественными науками, я перестал иметь дело со всякими приборами, со мною остались живопись, скульптура, возможность иногда слушать музыку. Ну и, конечно, книги, которые я читал каждую свободную минуту.

Гартман разбил представление о человеческом счастье, назвав его иллюзией, заметив при этом: то, что поначалу кажется счастьем, впоследствии оборачивается болезнью, как похмелье после пира. Не подводят только искусство и науки. И я перестал полагаться на что-либо, кроме искусства и науки. Не потому, что установил меру полезности этих надежных занятий; просто я испытываю врожденное отвращение к счастью, от которого делаешься хворым.

Я много читал. Характер чтения, естественно, переменился после того, как я оставил исследовательскую работу. На Западе я собрал полные комплекты не то пятнадцати, не то шестнадцати специальных научных журналов, таких как «Archive» или «Jahresberichte»[201].

Обычно подобные издания приобретаются колледжами и библиотеками, а не частными лицами, я купил несколько тысяч номеров, не рассчитывая, что правительство раскошелится на такого рода трату, и не зная, где мне в дальнейшем придется работать. Оставив себе два-три комплекта ежегодников, по которым можно проследить историю и прогресс науки, я подарил остальные государственным учебным заведениям.

Потом я покупал только книги по философии и художественную литературу и все свободное время отдавал чтению. Но читал я уже не так, как в свое время Гартмана; тогда я набрасывался на книгу, будто голодный на пищу. Теперь я как бы стоял на перекрестке, спокойно всматривался в лица прохожих и прислушивался к тому, что говорили прославленные мудрецы древности и что вещают нынешние знаменитости.

Стоя на перекрестке, я взирал вокруг отчужденно, лишь временами приподнимая шляпу. Все-таки многие авторы, и древние, и современные, заслуживают почтения. Шляпу-то я снимал, но пойти за кем-нибудь следом желания не испытывал. Многих считал я своими учителями, кумира же себе не сотворил.

Нередко мое уважение истолковывалось превратно. Так, вскоре после заграничной поездки я ввязался в дискуссию о проблемах питания, опираясь на аргументы признанного в то время авторитета. «Ты так веруешь в Фойта?[202]» – удивился один из старших коллег. «Дело не в том, я просто бью врагов их оружием», – ответил я. Перед Фойтом я снимал шляпу как перед авторитетом, прошедшим мимо. Аналогичная история произошла во время диспута об искусстве. Я опирался на эстетику Гартмана, и некий юный герой[203] сказал мне: «Эстетика Гартмана вытекает из его философии подсознания. Прежде чем оперировать его эстетическими понятиями, надо постичь философию подсознания». Бесспорно, эстетика Гартмана есть часть его общего взгляда на мир, но, взятая сама по себе, она останется оригинальной и самой совершенной эстетической системой своего времени. За это я снимал шляпу перед Гартманом, как и перед рядом других авторитетов, прошедших мимо. Значительно позже я получил блестящее подтверждение своей правоты, эстетика Гартмана выжила и тогда, когда его общая концепция была уже отвергнута. Посмотрите любую работу по эстетике, написанную после Гартмана. Всюду фигурирует Modification красоты. Эта категория впервые введена Гартманом, прежде ее не существовало. А потом все стали толковать об этом, не удосуживаясь даже упомянуть его имя.

Да, стоя на своем перекрестке, я встретил немало учителей, но кумира не нашел. И тогда я понял, что даже самое изощренное метафизическое построение не стоит одной лирической строфы.

Однажды до моих ушей, утомленных метафизическими рассуждениями, подобными голландским виршам, дошли мелодичные отрывки, Aphorismen. Мое сознание, которое отказывалось подчиниться Ouietive[204] Шопенгауэра, побороть волю к жизни и уйти в небытие, вдруг словно очнулось от спячки.

Это было учение Nietzsche о сверхчеловеке[205].

Но и оно было для меня не насущной пищей, а лишь пьянящим вином.

Потрясало отношение Ницше к пассивной, альтруистической морали как к морали стада животных. Забавлял его взгляд на всеобщее братство социалистов как на глупое стадо ослов, не признающее никаких прав. Забавляла его ругань в адрес анархистов, которых он называл собаками, лающими на улицах Европы. Но я не счел возможным принять всерьез его отказ от доводов разума и стремление считать основой цивилизаций волю к господству. Ведь его образец – это монархическая мораль Cesare Borgia[206], который не гнушался ни ядом, ни кинжалом, даже если дело касалось его сородичей. Знакомство с этической системой Гартмана привело к переоценке ценностей.

Как относился к смерти Ницше? «Вечное перевоплощение» его не утешало. Я понимаю его чувства, помешавшие ему довести своего Zarathustra до жизненного финала.

Далее я приобщился к модному Paulsen[207], однако подобные эклектические концепции никогда не затрагивали меня.

Домик, некогда построенный с претензией на виллу, был очень тесен, в нем помещалось лишь самое необходимое, «одно из сотни», как говорят буддисты.

Его стены старик превратил в полки, до отказа заполненные книгами. Старику, казалось бы оторванному от всего мира, приходили книжные посылки из Европы. Значительная доля процентов с его скромного состояния переводилась доверенным лицом в книжные лавки Европы – до конца его дней.

Несмотря на возраст, глаза у старика были хорошие, как у негра. Он читал старые книги так, слово навещал дорогих сердцу покойников. Он читал новые книги так, словно выходил на базар посмотреть на современную публику.

Когда уставал, шел побродить по дюнам, полюбоваться сосновой рощей. Спустившись с откоса, смотрел на океанские волны. Утолял голод обедом из овощей, приготовленным слугою Ясохати.

Помимо книг старика развлекала небольшая лупа. Через нее он рассматривал собранные в дюнах травинки и цветы. Имел он и цейсовский микроскоп, с помощью которого изучал мелкую живность в капле морской воды, а также подзорную трубу от Merz’a[208]. Ясными ночами он всматривался в звездное небо. Все это заполняло досуг, напоминало о прежних занятиях естественными науками.

От своей прежней погони за призраками старик не мог отрешиться и живя в этой хижине. Вспоминая о прошлом, он думал: вероятно, только таланты имеют право не размениваться на мелочи повседневности. Если бы он мог сделать великие открытия в естествознании, создать что-либо выдающееся в философии, искусстве, литературе, то и тогда, вероятно, он не чувствовал бы себя удовлетворенным. Но он не мог ничего создать. О какой же удовлетворенности говорить?

То, что западает нам в душу с юности, остается там навсегда. Различные веяния в области философии, литературы оставляли его равнодушным, а вот за открытиями ученых, камень за камнем воздвигавших огромное здание науки, он следил, как и прежде.

Давно еще Brunetiere, бывший ответственный редактор «Revue des deux mondes»[209], объявил, что наука себя исчерпала, но шли месяцы и годы, а наука была жива. Среди недолговечных человеческих деяний, пожалуй, только она одна имеет будущее.

Думал старик еще вот о чем. Сила науки позволяет одолевать или предотвращать болезни, эти бичи человечества. С помощью прививок избавляются от оспы. В кровяную сыворотку животных человек научился вводить культуру бактерий; эта сыворотка предохраняет от тифа, излечивает дизентерию. Благодаря открытию чумной бациллы нашли управу даже на такой свирепый мор, как Pest[210]. Открыли виновника лепры. Стали менее безоружны против туберкулеза, хотя Tuberculin и не оправдывает возлагаемых на него надежд. Рано или поздно найдут, вероятно, и средство против рака, этого страшнейшего опухолевого недуга; уже добились возможности вызывать рак у животных. Недавно благодаря salvarsan’y стали излечивать сифилис. В перспективе не исключено существенное продление человеческой жизни. Оптимистическая философия Elias’a Menschnikof’a как луч надежды освещает путь в будущее.

В таких мечтаниях проводил старик свои дни, которых, возможно, оставалось совсем немного, проводил их без страха перед смертью, но и без томления по ней.

Порою воспоминания, как длинная цепь, уводили его на десятки лет назад. Его проницательные глаза раскрывались широко, проникая в морские и небесные дали. «Блуждания» написаны в один из таких часов.

Чаша

На пути от курортной гостиницы к водопаду Цудзуми бьет из-под земли прозрачный родник. Его оградили срубом, через который со всех четырех сторон переливаются излишки воды. Наружную сторону сруба устилает красивый зеленый мох.

Летнее утро. На деревьях вокруг родника еще висят клочья утреннего тумана. От гостиницы вьется тропинка, она проложена вдоль речки, которая шумит, словно перекатывает алмазы.

По тропинке поднимается группа людей. Их оживленный говор приближается, напоминая щебетание птичьей стаи. Кажется, идут дети. Скорее всего, девочки.

– Ну быстрее же! Вечно ты отстаешь!

– Подождите! Здесь сыпучие камни.

Волосы у девочек только что вымыты и перехвачены одинаковыми красными лентами. Ленты развеваются на ветру, как стайка веселых бабочек. На всех одинаковые кимоно – белые с темно-синим узором. Развеваются широкие рукава. На ногах у всех одинаковые сандалии с красными тесемками.

– Чур, первая!

– Какая хитрая!

Наперегонки бегут к роднику. Их семь, всем лет по одиннадцать-двенадцать. Если бы их было меньше, их можно было бы принять за сестер. Все как одна хорошенькие и кокетливые. Наверное, подруги. Какой ниточкой связаны эти семь коралловых бусинок? Кто привез их сюда, на этот курорт?

Сквозь просветы в бегущих облаках, сквозь древесную крону пробивается утреннее солнце. Солнечные блики играют и в струе родника. Пламенеют красные ленты.

Одна из девочек держит в губах плод пузырника и вдруг выстреливает им в самую середину родника. Плод падает на переливающуюся водную гладь, делает несколько кругов и выплескивается за пределы сруба.

– Ну вот, упал, я думала, поплавает.

– Ясно, упадет.

– Почем ты знаешь?

– Знаю.

– Все ты врешь. – Подруги легонько шлепают друг друга, колышутся их рукава с индиговым узором.

– Давайте попьем!

– В самом деле, мы же пришли пить.

– А ты и забыла?

– Ага.

– Фу какая!

Все дружно достали из-за пазухи чаши, и от семи рук заструился зеленоватый отсвет. Все чаши были серебряные. Большие серебряные чаши. Солнце засветило сильнее, и семь чаш засверкали ярче. По роднику побежала серебряная змейка о семи полосах. Серебряные чаши – как одна, на каждой по два иероглифа: «Живая натура». Начертание необычное.

Девочки черпают воду и пьют. Напряжены алые губы, надуты розовые щеки. Из древесных зарослей доносится стрекотание – пробуют голоса цикады. Когда облака рассеиваются и солнце начинает припекать сильнее, их треск оглашает горы.

На тропинке появляется еще одна юная дева. Восьмая. Повыше других. Лет четырнадцати-пятнадцати. Ее золотые волосы перехвачены черной лентой. Лицо цвета янтаря. Глаза голубые, как васильки, смотрят на окружающий мир с удивлением. Алеют только губы. Платье европейское – серое с черной каймой.

Кто она? Дитя Запада, рожденное на Востоке, или дитя смешанной крови?

Она достает из кармана маленькую чашу. В каких краях изготовили этот сосуд? Он цвета лавы, рожденной огнем и застывшей.

Семеро попили воды. Исчезли концентрические круги от их чаш на водной глади. Поверхность родника снова выровнялась. Тогда, пройдя меж индиговых рукавов, приблизилась к колодцу восьмая.

В янтарных руках дева держала маленькую черную чашу.

И все в ней было иное. Семь алых ртов приоткрылись и застыли в безмолвии. Лишь треск цикад нарушал тишину.

– Ты тоже собираешься пить? – спросила наконец одна из девочек. Вопрос прозвучал удивленно и даже гневно. Восьмая молча кивнула.

– У тебя странная чаша. Дай-ка взглянуть, – сказала другая не то подозрительно, не то с пренебрежением.

Восьмая, не говоря ни слова, протянула свою чашу цвета лавы. Маленькая чаша отделилась от янтарных пальцев, таких тонких, словно они состояли из одних сухожилий, и очутилась в руках пухленьких и розовых.

– Как будто закопченная.

– Это такой фарфор?

– Или камень?

– Ты подобрала ее после пожара?

– Может, выкопала из могилы?

– Лучше бы ей и оставаться в могиле. – В семи устах прозвенели серебряные колокольчики смеха.

Восьмая не шелохнулась, ее васильковые глаза были устремлены в пространство.

– Незавидная чаша! – сказала одна из девочек.

– Из такой не напьешься, – сказала другая.

– Дать тебе, что ли, такую, как у нас? – сжалилась третья и протянула восьмой большую, сверкающую серебряную чашу с иероглифами «Живая натура».

И тогда сомкнутые губы раскрылись.

– Mon verre n’est pas grand, mais je bois dans mon verre[211], – произнесла восьмая тихо, но твердо.

Семь хорошеньких черноглазок ничего не поняли и переглянулись. Восьмая продолжала стоять неподвижно. Не понимают – не надо. Весь ее облик дышал непреклонностью и говорил о невозможности компромисса.

Девочки спрятали большую, сверкающую серебряную чашу с надписью «Живая натура» и вернули хозяйке маленькую черную чашу цвета лавы, вытекшей из огненного жерла и застывшей.

Восьмая зачерпнула несколько капель из родника и омочила свои побледневшие губы.

Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Notes

1

В феврале 1868 г. был свергнут феодальный дом Токугава и восстановлена власть императора. Время правления императора Муцухито (1868–1912) получило наименование эпохи Мэйдзи (буквально: «Просвещенное правление»).

2

Сексуальная жизнь.

3

Глава феодального клана, управляющий уделом или княжеством.

4

Повесть была напечатана в журнале «Кокумин-но томо» в январе 1890 г.

5

Растение семейства бобовых, на ночь сворачивает листья.

6

Фридрих Вильгельм фон Хаклендер (1816–1877) – немецкий поэт и прозаик, описывал современные нравы. Огай перевел на японский язык его «Две ночи» и другие произведения.

7

В образе Аидзавы Кэнкити выведен ближайший друг Огая со студенческих времен Како Цурудо.

8

Под именем Амакаты фигурирует один из самых влиятельных представителей мэйдзийской олигархии Ямагата Аритомо (1838–1922). Встреча героя повести с графом Амакатой в Берлине совпадает с действительным пребыванием Ямагаты Аритомо в Европе зимою 1888 г.

9

Людвиг Берне (1788–1837) – немецкий публицист; у Огая есть о нем небольшой очерк «Новые вещи Людвига» («Рудвигу синсаку»). Генрих Гейне (1797–1856) – знаменитый немецкий поэт и прозаик.

10

Вильгельм I (1797–1888) – прусский князь, объединивший Германию и ставший императором; победитель во Франко-прусской войне 1870–1872 гг. Фридрих III (1831–1888) – сын Вильгельма I, умер через три месяца после смерти отца.

11

Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк (1815–1898) – служил канцлером при Вильгельме I, при Вильгельме II был вынужден уйти в отставку.

12

Первоклассная гостиница в центре Берлина.

13

Гота – столица германской провинции Тюрингия. В этом городе издавался справочник-альманах по генеалогии российского дворянства. Герой приобрел это справочное издание в связи с предстоящей ему поездкой в Петербург.

14

Ханако (Ота Хиса; 1868–1945) – японская танцовщица, которая много гастролировала по странам Европы и была замечена О. Роденом. Великий скульптор пригласил ее в свою мастерскую. В результате появились его произведения: «Голова Ханако» (бронза, высота 31 см), «Маска Ханако» (терракота, около 15 см), которые находятся в парижских коллекциях Родена. Небольшой скульптурный портрет имеется в Эрмитаже. Два ее изображения хранит Музей западноевропейского искусства в Токио.

15

«Отель Бирон» некогда являлся студией О. Родена (1840–1917), а ныне представляет собою его музей.

16

Войдите! (франц.)

17

Хорошо ли вам работается? (франц.)

18

О да, мсье, прекрасно! (франц.)

19

Прическа молодой девушки с узлом на затылке.

20

Японская обувь на тесемках и носки-таби с одним пальцем.

21

Рассказ представляет собой беспощадную насмешку над распространившимся в Японии в начале XX в. подражательством внешним сторонам европейской культуры. Действие происходит в токийском ресторане под претенциозным названием «Европа-палас». Поспешная модернизация этого заведения выглядит жалко, национальный облик утрачен, европейский – не обретен. Нелепо выглядит громоздкая мебель, старинные каллиграфические надписи соседствуют с псевдоевропейской живописью. Да, Япония находится в процессе реконструкции, говорит герой, имея в виду не только описанный ресторан, но и всю страну, охваченную лихорадкой вестернизации.

22

При входе в традиционный японский дом уличная обувь непременно снимается, «вытиранье ног» представляется японцам весьма слабой мерой санитарии и гигиены.

23

В японских ресторанах прислуга идет впереди, с тем чтобы показывать гостю дорогу.

24

Карликовые деревья (бонсай), принятые в японских интерьерах, имеют высоту 30–40 см, высокие комнатные растения кажутся японцам несоразмерными.

25

Герой старинной японской сказки, рыбак, попавший в подводное царство и проведший там триста лет.

26

По преданию, эти знаки бытовали в Японии до того, как получила распространение иероглифическая письменность, заимствованная из Китая.

27

Отдельная комната! (франц.)

28

За здоровье Косинского! (нем.)

29

Система заложничества (санкин котай), введенная в период Токугава (1600–1868), предписывала удельным князьям-даймё определенный срок находиться в столице. В остальное время заложниками в Эдо (соврем. Токио) оставались члены их семьи.

30

Хосокава Тадатоси (1586–1641) умер в 55 лет в своем поместье на о. Кюсю (по японскому счету ему было 56, так как считается, что при рождении человеку уже исполнился год).

31

1641 г.

32

Рисовый паек измерялся в коку, эта мера емкости равнялась 180 л.

33

Сёгун (букв.: военачальник, полководец) – титул, который носили верховные правители Японии с конца ХII в. до буржуазной революции Мэйдзи 1868 г. Токугава Иэмицу (1604–1651). При нем могущество центрального военного правительства упрочилось, с помощью ряда мер усмирялись феодальные междоусобицы.

34

Лидер христианского восстания в Симабаре провинции Хидзэн (1837 г.), погиб в 1838 г. от рук самураев рода Хосокава.

35

То есть из Киото.

36

То есть сёгунского правительства.

37

То есть от трех до пяти часов пополудни. Согласно старинному счету сутки разделялись на отрезки по два часа каждый. Всего их было, таким образом, двенадцать, именовались они по знакам зодиака. Первый из них – час Крысы – соответствовал времени от двадцати трех часов до часу ночи.

38

Иероглиф «мицу» входил в состав имени самого сёгуна Иэмицу, так что получить от него такое право значило пользоваться его величайшим расположением.

39

Усыновление широко практиковалось в средневековой Японии, это было связано с особенностями наследственного права.

40

Такуан Сохо (1573–1645) – известный буддийский прелат секты Риндзай. Осё – почтительная приставка к имени, означающая «святой отец».

41

Обычай самоубийства вслед за господином (дзюнси) составлял один из главных элементов самурайской этики «путь воина» (бусидо).

42

По буддийскому обряду сорок девять дней продолжается траур: при этом еженедельно совершается поминальная служба, читаются заупокойные молитвы-сутры.

43

Отмечается ежегодно пятого числа пятого месяца. Дома, где есть сыновья, украшаются бумажными и матерчатыми карпами, символизирующими силу и мужество.

44

Гора Сидэ и река Сандзу – символы загробного мира.

45

Одно из двух главных направлений в буддизме.

46

То есть устами Будды.

47

Каллиграфическая пропись состояла из двух иероглифов, означавших «нет двух» (путей для человека).

48

То есть от нового главы клана Мицухисы.

49

По существовавшей традиции, после того как самурай вспарывал себе живот, помощник – как правило, близкий друг совершающего харакири – длинным мечом отрубал ему голову, чтобы избавить от мучений.

50

Рис, политый зеленым чаем.

51

В замке города Осака Тоётоми Хидэёси оборонялся против наступавшего феодального рода Токугава. Тоётоми Хидэёси (1536–1598), подчинив себе последнего из крупнейших феодалов Ходзё (1590 г.), стал фактическим правителем Японии. Объединение страны завершил Токугава Иэясу (1542–1616) – основатель военно-феодального правительства династии Токугава.

52

Огнестрельное оружие впервые завезли в Японию португальские мореплаватели в XV в.

53

Членам государственного совета присваивались звания в соответствии с установленной иерархией. Тюнагон – один из самых высоких придворных чинов.

54

Известная самурайская фамилия в эпоху феодальных междоусобиц («Сунгоку дзидай», вторая половина XV – начало XVII в.).

55

Самураи носили при себе два меча – короткий и длинный, харакири совершалось с помощью короткого (вакидзаси).

56

Воины, лишившиеся службы в ополчении своего князя и оказавшиеся не у дел, бродили по стране, перебиваясь случайными заработками.

57

Взрослые самураи сбривали волосы со лба, челку же носили только несовершеннолетние.

58

Семинедельный траур по покойному.

59

В рукоятке короткого меча – вакидзаси имелся еще небольшой ножик.

60

Кониси Юкинага (1523–1600) – один из ближайших сподвижников Тоётоми Хидэёси; известен как деятель раннего христианства в Японии.

61

1531 г.

62

Знаменитый оружейный мастер XVI в.

63

Сяку – 30,3 см, сун – 3,03 см. Таким образом, длина меча вакидзаси составляла около полуметра. Другой, основной, длинный меч самурая – катана – мог достигать полутора метров.

64

Плетеные тесемки, которыми для удобства подвязывают широкие рукава кимоно.

65

Знаменитый мастер из провинции Хиго (начало XVI в.).

66

Туго завязываемый «мужской» узел, обрезанные концы шнурков, белый цвет одежды – все подчеркивает, что Кадзума отправляется с намерением умереть в бою.

67

В апреле и мае японцы убирают урожай озимой пшеницы.

68

Около двух часов пополудни, таким образом, бой длился с рассвета до середины дня.

69

Расстояние, равное примерно 110 м.

70

Растение семейства бобовых.

71

Копье попало в то место, где за пазухой самурая хранился мешочек с туалетными принадлежностями.

72

Эпоха междоусобных войн (1570–1591), когда действовали Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и др.

73

1644 г.

74

Из стволов бамбука изготавливали копья.

75

Это означало опалу, немилость князя. В данном случае самураю вменялось в вину то, что он допустил гибель своего младшего брата Кадзумы.

76

По-видимому, этот самурай сравнивал себя с Матаситиро, который, не имея приказа участвовать в сражении, все же на свой страх и риск ворвался в усадьбу и нанес смертельную рану Ягохэю.

77

Этот рассказ основан на случае кровной мести, зафиксированном в документальных исторических записях. Он имел место 14 июля 1835 г. в столичном районе Канда. Необходимо иметь в виду, что вендетта в Японии осуществлялась отнюдь не самочинно, на нее испрашивалось разрешение центрального правительства; к поискам обидчика приступали лишь по получении соответствующей санкции. В новое время вендетта была юридически запрещена, функции наказания преступников полностью передавались судам.

78

Сакаи Тадамицу – глава клана Харима с 1814 г.

79

Декабрь 1835 г.

80

Около шести часов утра.

81

Ввиду отсутствия в национальной одежде карманов в нательных мешочках держали необходимые подручные мелочи.

82

Меры емкости риса: го – 0,18 л; сяку – 0,018 л. Мон – мелкая монета.

83

Хосокава Окитакэ – глава клана в 1788 г.

84

Огасавара Садаёси возглавил феодальный клан в 1822 г.

85

Четыре часа утра.

86

Около семи часов вечера.

87

Золотая монета высокого достоинства.

88

Грандиозный пожар в городе Эдо, продолжавшийся с 7 по 12 февраля 1833 г.

89

В четыре часа пополудни.

90

Между семью и девятью часами утра.

91

Около семи часов вечера.

92

Мацудайра Мунэакира – хозяин замка Миядзу в провинции Танго с 1805 г., имел свою усадьбу и в столице.

93

Гетры – кусок прочной материи, которым обматывались ноги путников выше носков – таби. Напястники представляли собой длинные перчатки, обычно без пальцев.

94

Вместе с разрешением на вендетту власти освобождали от службы утвержденных участников этой акции, а также выдавали денежное пособие.

95

Главная дорога страны, соединявшая две ее столицы – Киото и Эдо.

96

Коя – высокая вершина в префектуре Вакаяма, там расположен религиозный комплекс секты Сингон.

97

Бэнкэй – прославленный средневековый воин, отличавшийся необычайной силой.

98

Гора высотой 520 м, находится в префектуре Кагава, на ее вершине расположен храм Компира – популярного божества народных верований, бога удачи.

99

Известное курортное место на севере острова Сикоку.

100

Сладкий суп из рисовых клецок-моти и красных бобов-адзуки. Лакомство, приготовляемое в зимнее время.

101

Синтоистский священник.

102

Сикими – иллиций анисовый (священный), бадьян, его ветки приносят на могилы.

103

Старинный буддийский храм в северо-восточном районе Эдо (Токио), посвященный бодхисаттве Каннон.

104

Кокура – городок на острове Кюсю, который славился кустарными, в частности ткацкими, изделиями.

105

Широкая накидка с рукавами, на которой часто бывает выткан фамильный герб. Является частью парадного или официального костюма, но также употребляется как верхняя одежда.

106

Промежуток времени от семи до девяти вечера.

107

Особый вид ручного ткачества, названный по местности на острове Кюсю, где этот вид ремесла процветал.

108

Двенадцать часов ночи.

109

Сандалии из соломы или бамбука.

110

То есть дешевым поясом низшего качества.

111

Азартная игра.

112

Невысокий ранг служилого самурая.

113

Ученый «кокугакуся» (1758–1841), специалист по отечественной словесности.

114

Ота Ситиэмон (1749–1832) – сатирик, автор многочисленных пародий.

115

Ёсинобу (Кэйки; 1837–1913) являлся последним сёгуном токугавской династии. Его армия была разгромлена силами кланов Сацума и Тёсю, сторонниками императорского лагеря, в битвах при населенных пунктах Фусими и Тоба. Последний военно-феодальный правитель отрекся от своих прерогатив в апреле 1868 г.

116

Речь идет о Сакаи близ Осаки. В ту пору насчитывалось пять открытых для иностранных судов японских портов: Иокогама, Хакодате, Нагасаки, Ниигата, Хёго. Сакаи, таким образом, в их число не входил.

117

Кураясики (торговые склады) в период Токугава (1600–1868) имелись во всех крупных транспортных и торговых городах (Эдо, Осака, Цуруга, Оцу, Нагасаки). Удельные князья (даймё), вассалы сёгуна (хатамото), клановые чиновники и храмы через них продавали рис, который получали за свою службу. Подобных «кураясики» в Осаке в конце XVII в. насчитывалось девяносто. При каждом имелись постоялые дворы.

118

Легкие съемные перегородки внутри японского дома.

119

Прическа «мотодори» – со лба волосы выбривались, а на затылке заплетались в короткую косичку – символизировала принадлежность к самурайскому сословию.

120

То есть 11 ноября 1844 г.

121

Рисовый паек, получаемый служилыми самураями в клане, измерялся в коку, эта мера емкости равнялась 180 л.

122

Дата соответствует 1857 г.

123

Двенадцать часов дня.

124

Мера длины, равная 1,81 м.

125

Распространенный в средневековой Японии способ самоубийства.

126

Десять часов утра.

127

Основные книги конфуцианского канона.

128

Сэ – мера земли (около четверти акра), тан равен десяти сэ.

129

Небольшое феодальное владение, располагалось в южной части нынешней префектуры Миядзаки.

130

Синодзаки Сётику (1781–1851) – мастер каллиграфии и китайского стихосложения, ученый школы Огю Сорая, известного конфуцианского философа XVIII в. Осакская школа привлекала талантливых учеников.

131

Кога Тоан (1788–1837) – конфуцианский ученый токугавского времени, «Сёхэйко» – официальный колледж центрального правительства (после буржуазной революции 1868 г. он был превращен в государственный университет).

132

Мацудзаки Кодо (1771–1844) – известный комментатор конфуцианских классиков.

133

Хаяси Дзицудзай (1768–1841) был назначен сёгуном Иэнари (1773–1841) главою конфуцианского колледжа и летописцем семьи Токугава.

134

Подразумеваются пять главных праздников: Новый год (январь), Праздник девочек (март), День мальчиков (май), Встреча созвездий Ткачихи и Волопаса (седьмой день седьмого месяца по лунному календарю), Праздник хризантемы (девятый день девятого месяца по лунному календарю).

135

Оно-но Комати – легендарная красавица и поэтесса IX в.

136

Отмечается ежегодно третьего марта.

137

Эти куклы изображают старика и старуху и являются символами долголетия.

138

Ученый-конфуцианец (1809–1867), служил в сёгунском колледже «Сёхэйко».

139

Золотая монета, ходившая в период Токугава; ценность ее колебалась.

140

«Школа трех планов» – так Ясуи Соккэн именовал свое училище, где приучал учеников планировать день с утра, планировать год – с его начала, планировать жизнь – с молодости.

141

Сборник древнекитайских документов, записанных в 200 г. до н. э.

142

Фудзита Токо (1806–1855) – ученый-конфуцианец, летописец истории клана Мито, советник сёгуна Токугавы Нариакиры (1800–1860).

143

Американский коммодор Μ. Перри возглавлял американскую эскадру из четырех кораблей, которые в 1853 г. вошли в Эдоский залив, пытаясь добиться прекращения изоляции Японии (так называемые «черные корабли» Перри).

144

Старинное название острова Хоккайдо.

145

Ии Наоскэ (1815–1860) состоял в звании старейшины при сёгуне. Убит вассалами оппозиционного центральному правительству князя Мито. Ии подкараулили у ворот Сакурада на пути к Эдоскому замку.

146

Другое имя Токугавы Нариакиры, возглавлявшего княжество Мито.

147

Накамура Тэйтаро (1827–1861) участвовал в заговоре против центрального правительства.

148

Рассказ написан по материалам собрания заметок-дзуйхицу «Лаконичные беседы» (Итива итигэн). Это собрание состоит из документальных записей, которые велись приблизительно на протяжении сорока лет (1779–1820). Оно состоит из пятидесяти томов, в каждом томе 30–40 сюжетов с разнообразным содержанием: различные общественные происшествия, сведения о чем-либо прославившихся людях, действие законов, стихотворные произведения (танка, хайку).

149

В 1738 г.

150

Река Кидзу впадает в Осакский залив. Именно возле ее устья швартовались морские суда, так что место было оживленным.

151

Грамоте обучали в школах «тэракоя» при буддийских храмах. Не зная сложной иероглифической письменности, девочка писала более простым способом – одной из слоговых азбук.

152

Специально нанятые управой люди обходили ночной город и наблюдали за порядком. Постукивая в деревянные колотушки, они возвещали горожанам о своем бдении.

153

Город Осака в Средневековье административно разделялся на две половины – Западную и Восточную. Соответственно существовали две управы, каждая из которых функционировала поочередно – помесячно.

154

Инагаки Авадзино ками Танэнобу (1694–1763), приемный сын сёгуна Сигэнари, служил в осакской управе в 1729–1740 гг.

155

Саса Матасиро Наримунэ (1690–1746), приемный сын Сигэмори, правил Западной половиной Осаки в 1737–1744 гг.

156

Осакский замок, резиденция князя-даймё на северной окраине города. Постройка этого грандиозного сооружения была начата по приказу Тоётоми Хидэёси в 1583 г. Комендант (дзёдай) ведал охраной замка, а также контролировал все чрезвычайные происшествия в округе. Подобные должностные лица существовали в тридцати трех городах области Кансай.

157

Император Хигасияма (1675–1706) занял трон в 1687 г.

158

Повесть написана по мотивам легенды из старинного буддийского сборника (Сэккё-буси, XI в.). Кинофильм, снятый по этому произведению (режиссер Мидзогути Кундзи, 1954 г.), с успехом прошел по экранам не только в Японии, но также в США и странах Европы.

159

В периоды Нара и Хэйан правителем провинции именовалось высшее чиновное лицо в какой-нибудь местности. Соответствует современному понятию «губернатор».

160

Ри – расстояние около 3,927 км.

161

Каммон – связка медных монет. Старинные мелкие деньги имели в центре отверстие и могли нанизываться на шнур.

162

Большой храм буддийской секты Сингон на острове Садо.

163

Буддийское божество, бодхисаттва.

164

Оба прозвища даны по названию растений: синобугуса означает «папоротник», васурэгуса – «ландыш».

165

Буддийский мужской монастырь. В тринадцатом году эры Тэмпё (741 г.) император Сёму-тэнно повелел построить такие храмы-монастыри в каждой провинции Японии.

166

Рисси – третий по важности монашеский чин в системе буддийских монастырей, наставник аскетов.

167

Каллиграфическая надпись золоченой краской, исполненная государем собственноручно.

168

Храм Киёмидзу, или храм Чистой воды, в Киото расположен на восточной окраине города на высоком холме. Впервые построен в VIII в., его нынешняя постройка относится к XVII в. Храм Киёмидзу принадлежит буддийской секте Хоссо.

169

Аристократ Фудзивара-но Мородзанэ (1041–1101) служил в Киото при двух императорах – Сиракаве и Хорикаве.

170

Японское название древнекорейского государства Пэкчё (364–660). Находилось на юге Корейского полуострова, поддерживало разносторонние связи с Японией. Через Кудару на Японские острова пришел буддизм.

171

Внук императора Камму, жил в начале периода Хэйан (794–1185). Его потомки составили род Тайра (Хэйкэ) – один из четырех наиболее могущественных родов наряду с Минамото, Фудзивара и Татибана. Наибольшего подъема род достиг при Тайре Киё-мори. Далее после пятилетней борьбы он был побежден родом Минамото, глава которого Ёритомо установил свое правление (Камакурский сёгунат).

172

По случаю совершеннолетия (гэмпуку) мальчику меняли прическу и одежду, его венчали особым головным убором, тогда же давалось и новое имя. Церемония «гэмпуку» прослеживается начиная с VII в. и вплоть до конца периода Токугава (1600–1868). Точный возраст совершеннолетия не был определен, он колебался в диапазоне от 10 до 16 лет. В древности исходили даже из роста (по достижении 136 см). После церемонии мальчик считался взрослым, получал право участвовать в религиозных церемониях и жениться.

173

1809 г.

174

Резиденция Верховного военного правителя. С востока на запад она простиралась на 5 км, с севера на юг – на 3,9 км.

175

28 декабря удельные князья должны были являться в замок и поздравлять сёгуна с наступающим Новым годом.

176

Токугава Иэёси (1793–1853) – двенадцатый сёгун, заступивший на пост в 1837 г.

177

Принц Арисугава (1753–1820), принцесса Ракумия (1795–1840).

178

1766 г.

179

Тода Авадзи-но ками Удзиюки (1734–1771) – глава кланов Мицо и Номура.

180

Период Хорэки – с 1751 по 1764 г.

181

Восьмой по счету глава клана Овари, правил до 1761 г.

182

Девятый правитель клана Овари.

183

На этой улице сосредоточены антикварные магазины.

184

Сайхайбаси находилась в районе Хибия города Эдо. Для Мори Огая характерна точность наименований улиц, кварталов, храмов и пр. Топография старого Токио составляла одно из его любимых увлечений, он разыскивал и изучал исторические карты.

185

Период с 1854 по 1860 г.

186

1774 г.

187

Ныне префектура Тиба.

188

Имеется в виду Аполлон Мусагет.

189

Меблированная комната (франц.).

190

Милосердие (франц.); здесь – название госпиталя.

191

Склон, скат (нем.); здесь – исчезновение.

192

Имеется в виду Чжуанцзы.

193

Холостяцкое жилище (франц.).

194

Разочарование (нем.).

195

Макс Штирнер (1806–1856) – подлинное имя Каспар Шмидт, идеолог раннего анархо-индивидуализма.

196

Она не будет жить (франц.).

197

Небоскреб (нем.).

198

Дважды приводится одна и та же стихотворная строка из поэтической антологии X в. «Огура хякунин иссю» (Сто поэтов Огура). В первом случае написание соответствует произношению, во втором – старым правилам орфографии, сторонником которых был Мори Огай.

199

Исследование (нем.).

200

Филипп Майнлендер (1841–1876) – немецкий философ, автор труда «Die Philosophie der Erlösung», проникся воззрениями Шопенгауэра и покончил жизнь самоубийством.

201

«Архив», «Ежегодник» (нем.).

202

Карл Фойт (1831–1903) – немецкий физиолог, изучал обмен веществ, заложил основы современной науки о питании; часть исследований проделана им в содружестве с Μ. Петтенкофером, у которого некоторое время работал Огай.

203

Японские комментаторы считают, что речь идет о Такаяме Тёгю (1871–1902) – литературном критике, яром националисте.

204

Успокаивающее средство, транквилизатор.

205

Идея сверхчеловека Фридриха Ницше (1844–1900) изложена в сочинении «Так говорил Заратустра» (1883).

206

Цезарь Борджиа (1476–1507) – политик эпохи Возрождения. Отличался крайней жестокостью и вероломством. Стремясь установить свою тиранию в Романье и других провинциях, убил своего младшего брата.

207

Фридрих Паульсен (1846–1908) – писатель и философ-неокантианец, один из наиболее консервативных теоретиков в немецкой педагогике, выступал против единой школы для выходцев из разных сословий.

208

Известная оптическая фирма Германии.

209

«Обозрение двух миров» – название французского периодического издания.

210

Чума (нем.).

211

Моя чаша невелика, но я пью из своей чаши (франц.).

Content

Огай Мори
Танцовщица

Мори Огай и его время

Танцовщица

Рассказы

Ханако

В процессе реконструкции

Семейство Абэ

Месть в Годзиингахаре

Инцидент в Сакаи

Госпожа Ясуи

Последняя фраза

Сансё, хозяин Исиуры

Старая чета

Блуждания

Чаша

Notes