Мария Метлицкая

Время для счастья. Комплект из 2 книг

Незапертая дверь

Незапертая дверь

Погода диктовала настроение. Погода командовала людьми. От нее зависели. Обсуждали ее вяло, но постоянно.

Город, и без того серый, мрачный, с низким, пугающим и давящим на психику небом, с раннего утра погрузился в густой, плотный сизый туман.

К полудню туман немного рассеялся, зато озверело набросился дождь – злой, колючий, холодный, настоящий ноябрьский.

Все ждали снега, снежка, который бы чуть оживил мрачные улицы, прикрыл безобразия в виде мусора и собачьих экскрементов, припорошил, прибелил, осветил. Но нет, снега не было даже на ноябрьские праздники, вернее бывшие праздники – сейчас их никто не справляет. Однако вспоминают: да, именно в эти дни почти всегда выпадал первый снежок.

Вслед за дождем с низкого неба, как из решета, посыпалась мелкая снежная крупка, но не долетала до земли, а уже в воздухе таяла и исчезала.

Катя нехотя поднялась со стула, дошла до закутка, где стояла кофемашина, а в пластмассовой сухарнице лежали скромные сушки, принесенные добрым человеком, там же стояли и разорванная коробка с остатками кубиков рафинада, и узкая баночка с сахарозаменителем – в их модном офисе многие следили за весом.

Она сварила двойной эспрессо, добавила чайную ложку воды, бросила два кубика сахара – уж ей-то лишние килограммы точно не грозили.

Хотелось есть, но в столовую, находящуюся в соседнем здании, соединенным с их корпусом длинным стеклянным коридором, идти было лениво.

Вздохнув, взяла три сушки, чашку с кофе и вернулась за компьютер.

За окном было грустно. Темно, ветрено, мокро. Сыпала снежная крупа, резко упала температура – оконный градусник уже показывал минус два. Ночью точно подморозит, а значит, с утра будет гололед.

Катя поежилась. Как же она ненавидит зиму! Катя любила тепло. Солнце, море, теплый песок. Сосны и дюны. Осень и зиму она не жила, а переживала, перетерпевала. В эти месяцы ей хотелось одного – надеть теплую бархатную пижамку и непременно носки, поставить на тумбочку свою любимую поллитровую, со щенком лабрадора, кружку со сладким чаем, рядом положить коробку мармелада, два мандарина и яблоко, нырнуть в кровать, закутаться в одеяло и блаженно закрыть глаза. Но самое главное – выключить телефон! Или забыть его в ванной, чтобы не слышать, не слышать, не слышать – ни писка, ни дребезжания, ни вибрации. И никого не слышать, вообще никого! Ни друзей, ни коллег, ни начальника. Ни даже маму! Уйти в спячку до весны, как медведь.

Ага, как же! Невозможно. Не то что до весны – до следующего дня! Если ее потеряют – ох, страшно представить, что тут же начнется! Мама, Верун, начальник, коллеги, заказчики! И Чемоданов. Наверное.

Мама будет рыдать и литрами пить валокордин. Верка сначала впадет в ступор, а выйдя, помчится в полицию, где устроит такое! Бедные полицейские… Коллеги начнут перезваниваться и сочинять страшные версии. Чемоданов примется обзванивать важных людей, и будет объявлен план-перехват.

Да, лучше не исчезать, потом не разгребешься.

Катя допила кофе, вымыла чашку и вернулась на рабочее место. От яркого дневного освещения болели глаза. Топили так сильно, что першило горло и сохла кожа. Крем для рук стоял на столе у всех женщин.

Часы показывали без пяти минут пять, а это означало, что рабочего времени оставался час. С одной стороны, ерунда, а с другой – много. Последний час тянулся, как резиновый. А главное впереди – еще предстояло добраться до дома. Задачка не из легких. На дорогах будет ад.

От пяти – или шести? – чашек кофе Катю мутило. Обедать она не ходила, и можно было представить – а с воображением у Кати, как у художника, проблем не было, – что в пустом и обиженном желудке плещется литр черного крепкого кофе.

Наконец рабочий день закончился, и все радостно и шумно повставали со стульев. У лифта толпился народ. Говорили, естественно, о погоде. Женщины надевали платки и шапки, мужчины поднимали воротники курток.

У входной двери застывали – выходить в этот мрак было страшновато.

Но самые отчаянные бросались за дверь, как в холодное море.

Народ потянулся к метро.

Катя добежала до своей машины, нырнула в нее и включила мотор.

«Ничего, ничего! – подумала она. – Пять минут – и будет комфортно. Не то что им, бедолагам. Правда, они, бедолаги, спустя полчаса или час окажутся дома, а когда там окажемся мы, автомобилисты… Вопрос».

Дворники еле справлялись с ветром и дождем, но в машине уже разливалось блаженное тепло.

«Ну, по коням!» – бодро сказала себе Катя и выехала с парковки.

Мимо проехала и просигналила голубая «Тойота» коллеги. Катя бибикнула в ответ.

Все было так, как, собственно, и ожидалось – машины еле ползли. Дорога была похожа на медленно движущуюся змею. Ужасно хотелось спать, и Катя врубила бодрящую музыку.

Как ей хотелось в теплые края! На бережок с травкой или песочком, возле журчащей серебристой речки или гладкого блестящего недвижимого, как зеркало, озера. Не говоря уж про море, теплое, нежное, бархатное. Как хотелось яркого, жаркого солнца, горячего песка, запаха водорослей!

Но где оно, это тепло, где это солнце и это море… Сейчас это точно не для нее. Потому что отпуск намечается только в августе, а до этого августа как до луны.

В общем, сплошное расстройство.

Ну почему человек живет не там, где ему хорошо? В климате, который ему не подходит и где у него постоянно депрессивное настроение? Кажется, как все просто – взять паспорт, купить билет и оказаться там, где ты будешь счастлив. Где каждое утро станет радостным и уютным, где тебе захочется жить, бегать по утрам на пустынной набережной и любоваться на голубую застывшую воду, завтракать на открытой солнечной террасе с видом на море или на горы, пить кофе и апельсиновый сок, есть круассаны. Сок, кофе и круассаны можно найти и дома, но тогда не смотреть в окно, потому что сразу теряется смысл.

А эти безумные пробки, отнимающие полжизни?

А нервы? Нервы везде – в пробках, магазинах, на работе. Потому что народ устает. От мегаполиса устает, от суеты, от погоды.

Ладно, как есть. Нечего жаловаться. А может, еще все получится и ей удастся изменить свою жизнь.

Зазвонил телефон, и Катя со вздохом вынырнула из сожалений и мечтаний. На дисплее высветилось – «Верун».

Верун, Верка, Верунчик – лучшая и самая старая подруга.

– Привет, – сказала Катя.

– Ты где? – без ответных приветов ответила невоспитанная подруга.

– В пробке, где же еще. Еду с работы, если тебе это слово знакомо! – съехидничала Катя.

Это была их обычная манера разговора: они постоянно друг друга подкалывали и почти никогда друг на друга не обижались.

Колкость Верка пропустила мимо ушей – много чести.

– Где – в пробке? Конкретно! – потребовала она.

– Господи, где, где, – с раздражением ответила Катя. – Тебе-то какая разница? Такая задница, что разницы нет!

– Я спрашиваю, где! – Голос подруги звучал угрожающе. – Ты далеко от дома?

– Неблизко, – вздохнула Катя. – А что?

– А то, – все так же сурово ответила Верка. – Срочно дуй на Мосфильмовскую!

Оторопевшая Катя делано рассмеялась:

– Да что ты! Прям так и дуй! И прям на Мосфильмовскую?

– Прям так и дуй! – подтвердила Верка. – Никуда не сворачивая!

Катя набрала побольше воздуху:

– Вер Андреевна, – ангельским голосом сказала она, – а вы, уважаемая, не желаете объясниться? Ну или сказать пару слов? Зачем мне, собственно, дуть и дуть не сворачивая? По какому такому случаю? Что-то важное, не позволяющее обождать? Событие или происшествие вселенского масштаба? Меня ждет сказочно богатый жених на белом «Майбахе»? Ну, как вариант. Или подарок в виде бриллиантового колье от королевы Елизаветы? Ну вдруг старушонка решила со мной поделиться? Дети и внуки ведут себя плохо, а я, Катя Воронцова, вполне ничего. А может, мой тайный поклонник передал тебе ключи от особняка на Рублевке? Что же там меня ждет, чтобы я, мечтающая о чашке горячего чая и бутерброде с ветчиной, о теплой пижаме и родной, самой любимой кроватке, о книжечке, о сериале, о покое, наконец, дула на эту твою Мосфильмовскую? Я устала, как сто чертей, за эту неделю, я пашу, как папа Карло, в отличие от некоторых. Сегодня пятница и конец рабочей недели, и я еле жива. Вера! Мне хочется материться! Мне всегда хочется материться, когда я слышу тебя и твои идиотские предложения или приказы! Вера, ты меня слышишь? – Катя уже кричала.

– Неужели всегда? – расстроенно переспросила Верка. – Прям точно – всегда?

– Что – всегда? – не поняв, оторопела Катя.

Верка засмеялась:

– Материться – всегда? Остроумная ты наша!

– Ну ты и дура, – выдохнула Катя.

Но напряжение было снято. В детстве и юности они часто цапались, но так же быстро мирились – поссориться с Веркой было проблемой. Поэтому и дружили так долго.

– Ладно, – примирительно и устало сказала Катя. – Не всегда. Но очень часто. Вер, я еле живая! Вот честно. За все деньги мира никуда не поеду. Ни на Мосфильмовскую, ни даже ближе! Думаю об одном – доехать домой. Доехать и рухнуть. Но тебе не понять.

– Прижмись к обочине, – скомандовала Вера. – Встань, слышишь! А то врежешься, не приведи господи, и я буду виновата.

– Прижалась, – соврала Катя.

Какая обочина! Поди прорвись к этой самой обочине! Машины в четыре разрешенных ряда и пятый – куда ж без него, – самообразованный недисциплинированными водителями. А таких в столице большинство.

– Встала? – недоверчиво уточнила Верка. – Ну тогда слушай. Внимательно слушай. Короче…

– Вот именно! – перебила ее Катя. – Помни об этом!

На очередную подколку Вера не среагировала.

– Примерно два года назад, по осени, было довольно прохладно, моросил мелкий дождик, и Юля моя прогуливалась с Шопеном. Тот сделал свои дела и тянул Юлю домой, ты же знаешь, какой он любитель дождя. Вдруг картинка – на мокрой скамейке сидит старушонка. Жалкая такая, в потертом пальто, в бархатной шляпке прошлого века, в таких же перчатках и с сумочкой. Глаза у старушки закрыты.

Ну Юля моя и подумала: «Трындец, померла старушка. Что делать, кого вызывать?» Короче, маман растерялась и засуетилась, тычет в телефон, пытается вызвать «Скорую».

А во дворе как назло никого! Но странное дело – Шопен спокоен. Обычно собаки чувствуют, если покойник. А этот обнюхал бабулю и пошел дальше. Тут Юля сообразила – подошла к старушке, подергала за рукав, а та и глазоньки открыла! И стала извиняться: вот, типа, старая вешалка! Села и уснула! Милая такая, интеллигентная. Ну из обломков, ты понимаешь.

– Из каких обломков? – не поняла Катя.

Вера вздохнула:

– Прежней жизни, Кать. Я еще помню таких на Арбате. Шляпки, шарфики, перчаточки. Авоська с кефиром. Эх… Но теперь по понятным причинам старушки исчезли. Так вот, – с воодушевлением продолжила Вера, – не отвлекай! Проводили Юля с Шопеном бабулю, довели до квартиры, обменялись телефонами и попрощались. Ты мою матушку знаешь: и «звоните», и «обращайтесь», и «не волнуйтесь, я рядом!»

Но бабуля ее убедила, что она со всем справляется и ничем ее не обременит. По крайней мере, очень будет стараться. Есть у нее и социальный работник, и знакомые, и соседи.

Но ты ж мою мать Терезу знаешь – Юля позванивала бабуле, угощала пирогами, Что-то приносила из магазина.

В общем, они подружились.

В хорошую погоду вместе гуляли, болтали о том о сем, бабуся оказалась собачницей и полюбила Шопена.

– Слушай, Вер! – не выдержала Катя. – Давай покороче! Ты во сколько сегодня встала? В двенадцать? А я в семь, Вер! И отработала день! И сейчас ты в теплой квартире пьешь кофе и куришь свой айкос! А мне, Вер, до дома как до луны. И вообще – зачем мне эти подробности?

– Потерпи, – безапелляционно ответила Верка, – и все станет ясно.

«А ведь не отвяжется, – с тоской подумала Катя. – Верке скучно, спешить ей некуда. Вот ведь зараза!»

Тем временем Вера продолжала:

– Пару лет назад у Эмилии – ее звали Эмилия, Эмилия Рейнардовна, папаша был латыш или литовец, не помню, да это и не важно.

– Да что ты? – с деланым удивлением воскликнула Катя. – Неужели не важно?

Верка невозмутимо продолжила:

– Пару лет назад, – повторила она, – у Эмилии умер муж. Детей у них не было. А людьми, между прочим, они были непростыми! Он – известный ученый, что-то в области химии, она – художница на «Мосфильме», тоже известная. Знаешь, сколько картин она сделала? Я услышала и офигела! Вся наша советская классика, представляешь? Все, что мы в детстве смотрели!

Так вот. Мне еще тогда маман сказала: «Познакомься с Эмилией Рейнардовной, предложи свою помощь. Она на ногах, мозги в полном порядке, никаких старческих закидонов, и самое главное – никаких родственников! Вообще никаких! В смысле, близких, московских. Есть какая-то двоюродная сестра в Молдавии, но с ней они сто лет не общаются». Ты поняла? – с нажимом спросила Верка.

– Квартира? – вздохнула Катя. – Ну что сказать… Юлия Павловна беспокоится. Хочет, чтобы у тебя было собственное жилье. А что тут такого? Юля – мать. Ты – балда и разгильдяйка, все понятно. Короче, предложила тебе взять бабулю под опеку?

– Ну да, – усмехнулась Верка. – Но главное, чтобы Мусику ее любимому, сыночке дорогому, наша квартира досталась! А дочка – пусть сама зарабатывает! Ну да, все понятно! А то мы не знаем! Вот почему она Мишке не предложила?

– Перестань, – отозвалась Катя, – ты не работаешь, свободного времени куча, ты одна, живешь недалеко, а у Мишки семья, двое детей, и живет он на другом конце города. Не придумывай, Вер! Все логично.

Комментариев не поступило. Странно. Обычно на эту больную тему – кто у матери любимец – Верка реагирует быстро и болезненно.

– Я, разумеется, отказалась! – с пафосом ответила Вера. – Буду я из-за квартиры! Это сейчас бабушка на ногах и при голове, а что будет завтра? Вот именно. Ну и послала я Юлю подальше. Все, не психуй, выходим на финишную прямую! Ты, кстати, где?

– На обочине, – соврала Катя. – Давай закругляйся!

– Ну вот, – продолжила Верка, – ты уже поняла, что квартирка бабулькина мимо. Недавно Эмилия, царствие небесное, отправилась в лучшие миры, написав завещание молдавской сестрице, потому как больше некому, ну и сестрица эта приехала, подала заявление на вступление в наследство и заторопилась к родным берегам. Там у нее дети, внуки, сад, огород, от столицы бабка молдавская ошалела, жалуется, что голова кругом, и хочет квартирку освободить. Катька, короче! Тотальная распродажа! Sale, sold, finish total! – Верка наконец замолчала. Переводила дух.

Катя не понимала, как реагировать – наорать на Верку, коротко, но емко обложить или бросить трубку, рассориться на несколько дней?

Она молчала.

– Кать! – жалобно подала голос Верка. – Ну ты чего? Там столько добра! И все за копейки – молдавская тетка ни черта не понимает! Говорит, мне все равно, и так, типа, свалилось богатство, и хлам этот, рухлядь – только бы вынесли. Короче, магазин фиксированных цен, где все по пять, знаешь такие?

– Вер! И вот из-за этого, прости, говна, я потеряла час времени? Ты предлагаешь мне приехать и ковыряться в старушечьем барахле? В чужих тряпках? У тебя как с головой, Вера? Или ты издеваешься?

– Дура! – ничуть не испугавшись Катиного гнева, ответила та и передразнила: – «В барахле, в старушечьих тряпках»! Да там антиквариат, кретинка! Юля сказала, комоды старинные, лампы какие-то, тарелки настенные! Вазы, посуда! Бабка ведь не простая была, из бывших! К тому же – всю жизнь на «Мосфильме»! Неблагодарная ты, Воронцова! Юля, благородный человек, условие родственнице поставила – первой запускаем нашу Катьку, а потом всех остальных! Там уже соседи ломятся, знакомые всякие! А значит, есть на что посмотреть! У тебя право первой ночи! А ты, зараза? Бедная Юля твердит: «Катюша строит свой дом, Катюша дизайнер, Катюша обставляет дорогие особняки и квартиры, Катюша обожает барахолки и блошиные рынки, Катюша любит старинные штучки!» – Веркин голос дрожал от негодования.

«Еще пять минут, и мы разругаемся», – подумала Катя.

Такое бывало не раз: ссорились и накоротко, и надолго.

Как-то не разговаривали полгода. Обе переживали, мучились. Уступила Катя.

Из-за чего они тогда поссорились? Кто бы вспомнил! А казалось, что навсегда.

– Ладно, Вер! Извини. Просто я очень устала. Говорю же, пятница, конец рабочей недели. Погода эта дурацкая. Ты же знаешь, что зимой меня нет! Извини, Верун, не обижайся! И тете Юле большое спасибо! Правда, про «строю дом» вы немного загнули. – Катя невесело усмехнулась. – Ну ладно, все, еду, Вер! А ты там, у мамы?

– Дома я, – буркнула Верка. – А Юля караулит. С виду бабка простецкая, но хитрая, мечтает, чтобы все вынесли поскорее. Соседей оббежала, по двору раззвонила. Но Юля стоит насмерть, ты ее знаешь! Так ты где, Кать? Сколько осталось?

Катя переключила навигатор на Мосфильмовскую. «Не надо врать, никогда не надо врать, – подумала она. – Никогда у меня не получалось, нечего и пытаться». Навигатор выдал маршрут: сорок минут. Не так много при нынешней ситуации.

Катя отчиталась и повторила вопрос:

– Так ты будешь?

Верка засуетилась:

– Попозже, когда, не знаю, есть одно дельце.

Все ясно. Дельце – это очередное свидание. Мужик с какого-нибудь дурацкого Тиндера или наподобие. Ой, не дай бог, влипнет подруга! Дура, конечно, а с другой стороны… Где взять мужика, если ты не работаешь и сидишь дома? Где познакомиться, если ты никуда не ходишь? Как устроить личную жизнь, когда тебе за тридцать?

Терять Верке нечего: квартира чужая, машины нет, денег тоже. Аферисты ей не страшны. Но все равно, конечно, опасно.

Верка ушла от матери не так давно, несколько лет назад. Юлия Павловна, для Кати тетя Юля, была женщиной славной, современной, своей. Но это для Кати, а с Веркой они бодались почти ежедневно. И Юлю можно было понять – Верка давала ей прикурить. Еще как давала! С самого детства.

Мишка, Веркин брат, был мальчиком спокойным, послушным и тихим. Учился прекрасно, посещал секции, увлекался рисованием. А Верка росла пацанкой, оторвой: рваные брюки, ссадины, разбитые коленки. Училась она неважно, секции тут же бросала, закурила в тринадцать, впервые поцеловалась тогда же.

Юлин муж, отец Верки и Мишки, свалил к новой жене и в воспитании не участвовал. Правда, деньжат подкидывал и привозил из заграничных командировок подарки.

Верка подарки брала – с паршивой овцы хоть шерсти клок, а обиженный и гордый Мишка не брал, чем очень радовал Юлию Павловну. Мать он любил до самозабвения. Ну и разумеется, жалел. Та отвечала взаимностью.

Юлия Павловна была женщиной героической – научилась шить и вязать, из одной курицы могла сделать обед на неделю, и никто не был голодным. Потом Юля пошла на бухгалтерские курсы, устроилась в совместное предприятие и стала хорошо зарабатывать. Замуж больше не вышла – а могла бы, ухажеры у нее водились, Юля была женственной, милой, хорошенькой. Но замуж – нет, не дай бог, а вдруг избранник обидит ее детей!

Кстати, жертву эту дети приняли как должное, и спасибо никто не сказал.

Мишка окончил институт, работал в банке на неплохой должности, женился на хорошей девочке, родили детей. Все у него было как надо. Он оставался маминой радостью, гордостью и отрадой.

С Веркой все было сложнее. Институт та бросила, пару лет жила со странным и мутным парнем по имени Лева. Занимался этот Лева чем-то непонятным, но явно с криминальным привкусом. Карты, выпивка, странный бизнес, странные люди в доме.

А потом Лева пропал. Верка искала его, трясла его друзей и знакомых, нанимала частных детективов, но никаких следов не нашли. Когда кончились деньги за оплату квартиры, она вернулась домой, а спустя полгода пошла работать в ларек у дома: газировка, пластмассовые пупсы, глянцевые журналы, газеты, сувениры. Платили копейки, но на сигареты и трусы, как говорила Верка, хватало.

Для Юли, умницы и трудяги, это была трагедия. Дочь она пилила без передышки. Умоляла получить профессию – любую, хоть головой, хоть руками. Да что угодно, только чтобы быть при деле.

А Верка, приходя из киоска, валялась на диване и смотрела бразильские сериалы.

А потом появился сосед Костик, влюбленный в нее с начальной школы. Костик, странный, смешной и нелепый, Верку обожал и сделал ей предложение. Та ответила, что ей надо подумать.

С замиранием сердца Юля ждала ответа. К слову, партия эта была неплоха – у Костика имелись собственная, доставшаяся от бабушки однокомнатная квартира, старенький «опелек», и работал он в телефонной компании.

За три месяца до свадьбы Верка и Костик заселились в бабушкину квартиру.

Родители Костика от выбора сына в восторге не были, но лучше пусть будет знакомая семья и знакомая девушка, чем эти приезжие проходимки, гоняющиеся за московской пропиской.

Верка, конечно, не суперневеста, зато из приличной семьи.

Купили кольца, платье и костюм. Заказали ресторан.

А накануне свадьбы Верка дала отбой. «Не люблю, не хочу и вообще отстаньте от меня!»

Костик плакал, как ребенок. Уйти из квартиры Верке не дал. Ушел сам, вернулся к родителям. А Верке сказал: «Устраивай жизнь, а там посмотрим». Обалдев, та не нашлась, что ответить.

Юля рыдала, Шопен, чудесный пес породы корги, ей жалостно подпевал.

Мишка сказал, что Костик полный идиот. Катя с ним согласилась.

Родители Костика требовали срочного Веркиного выселения. Костик ответил им коротко, но очень емко. Испуганные родители замолчали и перестали здороваться с Юлей.

Верка мучилась угрызениями совести, но продолжала жить в Костиковой квартире и каждый день обещала взяться за ум, устроиться на работу и покинуть чужую жилплощадь. Все этого ждали, но больше всех Юлия Павловна, потому что умирала от стыда.

Только Костик ждал другого. Он ждал, что Верка одумается и его позовет. Вот тогда-то у них начнется новая и прекрасная, абсолютно счастливая семейная жизнь. Любовь творит чудеса, где-то он это слышал. А Костик был очень доверчив. И еще он, Костик, тоже сотворит чудо. Он любимую «высидит».

В общем, все ждали развязки. Только чего ждала наглая Верка?

Она нигде не работала, на еду и сигареты ей подбрасывал брат Мишка, да и Юля, хоть и скандалила с дочерью, но, как любая мать, все-таки жалела и привозила кастрюльки с провизией. Не забывал неудавшуюся невесту и Костик, он тоже что-то подкидывал.

Катя скандалила с лучшей подругой, пыталась убедить ее, что работать необходимо, рассказывала, какое счастье ни от кого не зависеть, стыдила ее, называла клещом, паразитом и прихлебателем, но Верка была непробиваема. В какой-то момент они перестали общаться. Ну а потом, как было не раз, помирились.

Верка была нахальной, ленивой, бессовестной, и все-таки ближе нее у Кати никого не имелось. А Верка была верным другом. Верка была не болтлива, Верка не сплетничала и, самое главное, никого не осуждала. Верка была доброй и смелой и всегда заступалась за обиженных и слабых. Верка была доброй до идиотизма, из тех, кто снимет с себя последнюю рубашку.

И при всех ее, мягко говоря, чудачествах и странностях, Верка умела выслушать, дать совет, да просто поддержать в тяжелые минуты.

А таких минут было много.

Да и дружбу длиной во столько лет не перечеркнешь и в окошко не выбросишь.

Катя пришла в новую школу в третьем классе после развода родителей. Двухкомнатная квартира на Большой Пироговской после развода была поделена честно – однокомнатная на Профсоюзной бывшей жене и дочке и комната в коммуналке отцу. Правда комната была в центре – в «спальники» отец, родившийся и выросший в центре, переезжать отказался.

Катя стояла у окна и смотрела на Профсоюзную. По обеим сторонам самой длинной московской улицы текли реки машин. На одиннадцатом этаже был слышен постоянный, непрекращающийся гул, который немного угасал к середине ночи.

После старой, любимой и родной школы новая, пахнувшая краской и тушеной капустой, Кате не нравилась. Все там было чужое. «Но что поделать, такая жизнь, – с тяжелым вздохом сказала мама. – Мне, кстати, тоже несладко – раньше ходила на работу пешком, а сейчас…» – И она махнула рукой.

Кстати, еще года полтора после учебы Катя ездила в старую школу.

Где-то с месяц Верка наблюдала за Катей. А потом подошла и сказала: «Пошли домой вместе?»

С того дня они подружились.

И постепенно благодаря новой подружке Катя привыкла и к новой школе, и к новому району. Он ей даже понравился.

Недалеко был лес, где девочки кормили с рук белок. Совсем рядом – Ленинский проспект со множеством магазинов, кафешек и кинотеатров. В чешском магазине «Власта» они зависали, рассматривая бижутерию. В югославском «Ядране» стояли за голубым лаком для ногтей. В немецком «Лейпциге» убивались за трусиками с кружевами.

Первые влюбленности, первые проблемы с мальчиками, родителями и учителями – все делили пополам.

Веркина мама Юля и Катина – Ольга стали приятельницами. Судьбы похожи: развод, раздел имущества, воспитание детей в одиночку. Обеим было несладко. Только спустя много лет, став взрослыми, подруги обсудили и удивились – а ведь мамы тогда были совсем молодыми! Наверняка им хотелось любви, отношений, крепкого плеча и поддержки, а они тащили все сами.

С отцом Катя общалась примерно раз в месяц. Встречи эти были почти формальными: кафешка, киношка, немного денег «на шпильки». Катя смотрела на него и думала: «Странные люди эти мужчины. До развода этот сейчас почти чужой мужчина был самым трепетным, нежным и заботливым отцом. Что с ним стало, что такого произошло, что и он, нервно посматривая на часы, кажется, отрабатывает номер?»

– Отвык, – объясняла мама. – Мужики не так привязаны к детям, как женщины. Ну и вообще, – усмехалась она, – запомни: они из другого теста, и никогда не жди от них того, чего они в принципе дать не могут! Хотя, конечно, бывают и исключения.

Со временем встречи стали более редкими. К тому же отец женился. Первое, что он сделал при встрече, – с гордостью показал фотографии со свадьбы.

Новая жена отца впечатления не произвела: женщина и женщина, стройная, светленькая, с невыразительным, заурядным, но вполне милым личиком. В принципе мамин типаж. Но мама была посимпатичнее, повыразительнее, поярче.

Ну да бог с ними, были бы счастливы.

С Нонной, отцовской женой, Катя познакомилась через несколько месяцев.

Жили молодые в Нонниной квартире в районе Измайлово. Стандартная двушка со стандартной мебелью, ничего примечательного. У стандартной женщины стандартный интерьер. Но чисто, хозяйкой Нонна оказалась хорошей.

Стол был уставлен всевозможными закусками, тоже стандартными, привычными, но вкусными – салат оливье, селедка под шубой, холодец, пирожки.

Отец ел и нахваливал. Нонна смущалась.

– Любишь ее? – спросила Катя отца.

– Ценю, – усмехнулся отец. – Да и пора было к бережку прибиваться, не мальчик. Знаешь, как одному? Да и годы, дочь, годы.

– Я про любовь.

– Про любовь, – затягиваясь, повторил отец, – про любовь, говоришь? А про любовь я не знаю, – честно признался он. – Вот с Ольгой у нас была большая любовь. Казалось, что навсегда. Интересы общие, молодость общая. Друзья. Ребенок, в конце концов. И что на выходе? А на выходе, дочь, развод и раздел имущества. А ты говоришь – любовь…

«Не любит он эту Нонну, – подумала Катя. – “Прибился к бережку”. Ну и ладно, пусть будут счастливы».

Но почему-то ее это утешило.

У них вправду была любовь, у ее родителей. Катя помнила, как они целовались в коридоре, а она, маленькая, страшно смущалась. Была хорошая и крепкая семья: по выходным лыжи или вылазки за грибами, консерватория или театр, застолье с друзьями. Шумные, веселые, молодые! Отдых на море, где отец учил ее плавать, а по вечерам на набережной они сидели в кафе – родители пили шампанское, а Катя ела мороженое.

Было счастье, было, но куда все исчезло, куда испарилось? Отец «прибился к бережку», мама одна…

Разве кто-то из них стал счастливее?

Повзрослев, Катя спросила у мамы:

– Ты ни разу не пожалела?

Та пожала плечами:

– Не знаю. Молодость. Амбициозность. Дурные были, не уступали друг другу. Лезли на рожон, что-то доказывали, а что – не помню. Ты представляешь – не помню! Выходит, ничего серьезного? Дураки – думали, если уступишь, если согласишься, то потеряешь себя. А ведь любили друг друга и понимали.

Грустно. Ужасно печально и грустно. А жизнь почти пролетела – маме к пятидесяти, и вряд ли она устроит свою личную жизнь.

Получив профессию дизайнера интерьеров, Катя стала хорошо зарабатывать. Конечно, не сразу, а постепенно, когда заработало сарафанное радио. Спустя несколько лет уже она выбирала клиентов, а не они ее.

Оформляла квартиры и загородные дома – в те годы они росли как грибы. От заказов в стиле хай-тек и минимализм Катя отказывалась – не ее. Белые стены, мебель на хлипких ногах, неудобные диваны, лаконичные светильники – холодно и казенно.

Катя любила английскую классику, стабильность и традиционность, массивность и изящество – Уильяма Морриса и Томаса Чиппендейла. Старую добрую Англию, с тяжелой устойчивой мебелью, уютом, комфортом, множеством картин и картинок на стенах, с тонкой, в цветочек, посудой, занавесками с кружевом, цветами в горшках.

Но все же самыми любимыми Катиными стилями были ар-деко и ар-нуво.

Климт, Муха, размытые и неяркие лилии на обоях, изящные бронзовые светильники с цветными плафонами, плавные, без углов и резкостей, детали интерьера, ладьеобразные вазы, конфетницы и сухарницы, рамы для зеркал и картин, полукруглые кушетки, мягкие пуфы. Стиль тонких, хрупких красавиц в тюрбанах и летящих полупрозрачных платьях, с мундштуками в тонких аристократических пальцах, с черной обводкой вокруг глаз, и длинными, до талии, в несколько рядов, бусами.

Но ценителей такого стиля было немного. Неожиданно разбогатевшие соотечественники требовали интерьеров, кричащих о несметных богатствах.

Катя спорила с ними, ругалась, уходила, иногда возвращалась, но уже на своих условиях. Если с ней соглашались, начиналась работа.

Работала она упоенно, не помня о времени, забывая о личной жизни. А когда сдавала заказ, закрывалась в своей квартире и пару дней приходила в себя.

В те годы ей удалось заработать и на свою квартиру, и на хорошую машину, и на квартиру маме – рядом, конечно, рядом. Двухкомнатную, в новом доме, с пятнадцатиметровой кухней и двадцатиметровой спальней.

Дизайн квартиры Катя делала сама.

Мама зашла в свой новый дом после того, как было все готово, стояла мебель, висели шторы и светильники. Это было Катино условие.

Мама прошлась по квартире, прислонилась к стене, закрыла лицо руками и заплакала. Катя гладила ее по голове, как маленькую девочку. И в эти минуты ей казалось, что мама ее маленькая дочка. Мама была совершенно счастлива и все приговаривала, что на такое она и рассчитывать бы не смела.

– Ну а теперь устраивай личную жизнь! – велела Катя. – И уходи с работы. Я тебя прокормлю.

С работы мама не ушла, еще чего! И в клубы знакомств не записалась. Зато поехала в Палангу, в спа-отель. Путевку купила Катя.

– Трудно привыкать к роскошной жизни, – смеялась мама, – но знаешь, приятнее, чем к плохой.

В Литве Ольга Евгеньевна познакомилась с мужчиной, вдовцом, врачом из Ульяновска. Завязался нешуточный роман. Игорь – так звали маминого знакомого – прилетал в Москву каждые выходные. И все, казалось бы, было прекрасно. Ольга Евгеньевна помолодела, похудела, и наконец у нее загорелись глаза.

Уже всерьез обсуждали переезд Игоря в столицу, подыскивали работу, а в родном городе он начал продажу квартиры. Но тут, как говорится, случилось непредвиденное. Заболела и слегла мать Ольги, Катина бабушка.

Начались бесконечные больницы, врачи и неотложки. Точного диагноза не было, сплошные предположения. А бабушка не вставала.

Что делать – Ольга Евгеньевна забрала ее к себе.

Игорь затормозил со своим переездом.

У бабушки улучшений не было, Ольге было не до Игоря, и нанятая Катей сиделка положение не изменила.

Игорь приезжал реже, накоротко, и эти сутки они проводили в гостинице. Так продолжалось три года, и постепенно затихло.

Однажды он позвонил и сказал, что собирается жениться.

Так закончилась мамина новая счастливая жизнь. Она впала в депрессию, ходила со стеклянными глазами, а Катя думала об одном: «Слава богу, есть деньги!» Есть возможность оплачивать частных врачей, частные клиники и санатории. Через три месяца после бабушкиной смерти Ольга Евгеньевна и Катя отправились в кругосветное путешествие.

«Не судьба мне пожить счастливой семейной жизнью, – с грустной улыбкой вздыхала Ольга Евгеньевна. – Выходит, мой путь – путь одиночки. Ну и ладно, так даже привычнее. И уж точно спокойнее. Да и вообще – два раза любила, была счастливой – и хватит! Другим и этого не выпадает».

Ну да, тоже правда… А то, что Игорь оказался таким ненадежным человеком… Так, может быть, лучше, что на том этапе, а не потом? Только поди все это переживи.

Спустя некоторое время, когда предательство Игоря уже воспринималось не так остро, мама сказала:

– А знаешь, Катюш, в принципе хорошо, что так получилось. Ей-богу! Сейчас я это понимаю. Привыкать к постоянному присутствию чужого мужчины, терпеть все его капризы, болячки, претензии и привычки – нет, не хочу! Любить надо в молодости, когда много сил. А в моем возрасте редко бывает любовь. Так, стремление не остаться в одиночестве, иметь поддержку, друга, в конце концов. А постель – поверь, это даже не на втором плане. Что у нас было? Затянувшийся конфетно-букетный период, а не семейная жизнь. Я всегда при параде и всегда начеку. Он тоже держал марку – как же, жених. А в семейной жизни сплошная проза: усталость, раздражение, взаимные обиды. Болезни, в конце концов.

Те пары, которые живут с молодости, знают друг друга и видят насквозь, и понимают друг друга с полувзгляда – это одно. Да и с привычками смиряются, привыкают.

А здесь? Да что мы, по сути, знали друг о друге? Так, общие анкетные сведения. Что-то скрывали, где-то подвирали – всем охота выставить себя в лучшем свете.

А сколько в человеке подводных камней, сколько течений? Как он проявит себя в сложной ситуации, готов ли ее с тобой пережить?

– Он уже проявил себя в сложной ситуации, – отозвалась Катя. – Красиво проявил, что говорить.

– Вот и я о том, – подхватила Ольга Евгеньевна. – Значит, все правильно. В общем, в определенном возрасте и от одиночества можно получать удовольствие! А свобода? Нет, я не жалею!

В Катиной жизни тоже было два больших романа.

Мама смеялась: «Но в отличие от меня у тебя все еще впереди!»

Ну да, впереди. Правда, и годки текли-утекали, драпая, как последние предатели. А когда исполнилось тридцать три, вдруг стало страшновато. А если больше ничего такого в ее жизни не будет? Просто не случится – и все? Нет, она не про мужчин – ухажеры не переводились, – она про любовь. А выходить замуж без любви, Катя была уверена, неправильно.

Да и ребенка хотелось. Мальчика. Сына. Защитника и помощника. Правда, сейчас женщины рожают и в сорок, и за сорок.

И все-таки поздновато, считала Катя. Когда тебе за сорок, ты обязана состояться. Иметь дом, машину, семью и ребенка, сделать карьеру. В сорок твоя жизнь уже должна вырулить на финишную прямую. Не в смысле, что пора готовиться к пенсии и покою, а в том смысле, что основные и ключевые вопросы должны быть решены.

Но, как известно, расскажи Господу о своих планах, и он посмеется…

Все на месте и никаких перемен.

Первый Катин роман случился в двадцать лет. «Поздновато, – веселилась Верка. – Ты у нас девушка с задержкой развития».

Очень смешно. В двадцать лет Катя познакомилась с Кириллом.

Кирилл выглядел настоящим мачо – автогонщик, музыкант и к тому же врач-хирург. Среднего роста, коренастый, спортивный, с простым, но симпатичным лицом.

В начале их с Катей романа Кирилл разводился с женой.

Катя не спрашивала почему. Она вообще робела в его присутствии. Взрослый, сильный, серьезный, с большим жизненным опытом. Кто она рядом с ним? Мамина дочка, студенточка, девочка-мышка.

Роман был красивым – гоняли на его огромном красном мотоцикле по Подмосковью. Катя зажмуривала глаза, но не признавалась, что ей страшно. Останавливались в лесу или в чистом поле, снимали шлемы и целовались. До одури целовались, до окровавленных губ.

Катино грехопадение было весьма романтичным и по-киношному красивым – на поле, в стогу еще свежего, сыроватого, ароматного сена. Кирилл не говорил о любви, не обещал жениться и, если честно, вообще ничего не обещал.

Намотались они в то лето будь здоров – Карелия, Крым, Вологда.

И все было классно. Так классно, что Катя боялась подумать о будущем.

С Кириллом было здорово, и она была влюблена – что еще надо? Особенно когда тебе двадцать.

Но лето кончилось, кончились и каникулы, и затяжной отпуск Кирилла. Наступила осень – пора слез, как говорила мама.

Уже в сентябре зарядили дожди, а бабье лето было коротким как никогда – дня четыре, не больше.

И встречи их стали редкими и совершенно другими, совсем не такими, как на бескрайних просторах, на берегах голубых неподвижных озер или стремительных речек, на узких горных тропинках или на теплых, пахнувших хвоей пригорках в карельском лесу.

Москва не приняла их любовь. Она враждебно смотрела глазницами темных окон, пустыми холодными бульварами, шумными, кишащими машинами улицами, несметными толпами народа.

Они встречались в чужих, случайных квартирах, ложились на чужие простыни, и все это было слишком поспешно, коротко и немного деловито, как будто хотели поставить галочку.

Кирилл все время спешил – на дежурство, к другу, на репетицию. А ей хотелось уснуть в его объятиях, на его груди, и ощущать его тело и его запах, дышать его кожей и волосами. За лето она так привыкла…

Но они торопливо одевались, быстро и халтурно прибирались и покидали неуютное чужое жилье.

В гостиницах было еще хуже и еще противнее. После этих встреч Катя всегда плакала. Все должно быть не так! Совсем не так, она это знает! И все эти дурацкие отговорки, все эти идиотские поводы, вся эта спешка, соитие, собачья свадьба. Ужасно.

Ей хотелось бродить с ним по улицам, целоваться на последнем ряду в кинотеатре. Сходить в театр. В гости, да, именно в гости – к его или ее маме, к его друзьям.

Но нет, ничего этого не было. Только эти квартиры с чужой мебелью и чужими запахами.

– Как твой развод? – однажды спросила она. – Он закончился?

Кажется, он разозлился:

– В процессе, – коротко бросил он. – И вообще – не заморачивайся! Есть бывшая жена, наши с ней отношения и наш развод. И есть ты, девочка Катя. И это две параллельные, непересекающиеся истории. Ты меня поняла?

Катя кивнула. Только ничего она не поняла. Ни-че-го!

Понятно, что параллельные. Но кто она, девочка Катя, для него? Какое место она занимает в его жизни? Случайная подружка для секса? Девочка на несколько встреч? Летняя попутчица? Молчаливая, тихая, неопытная, влюбленная? И вообще – что она знает о нем? Он ничего не рассказывает.

«Не парься», – вот и весь ответ. Или так: «Меньше знаешь – крепче спишь. Не морочься, Катюнь! Жизнь прекрасна! Живи спокойно и не задавай дурацких вопросов, так будет лучше. Просто поверь взрослому дяде».

Катя пыталась. Но получалось неважно. Страдала, ревновала, подозревала. Мучилась. Похудела на пять килограммов – джинсы сваливались.

Разлюбил? Тогда зачем назначает свидания? Расхотел? Нет, непохоже.

Только где их счастливое лето?

Все закончилось в начале июня, ровно год спустя.

Кирилл пропал. Просто пропал – и все. Перестал звонить и не откликался на звонки.

Где его искать, как? Кирилл Иванов, смешно. Сколько в Москве Кириллов Ивановых? Можно было представить…

Через год убедила себя, что Кирилл погиб, разбился на своем красном блестящем коне. Гонял-то он безбашенно, а все мотоциклисты в зоне риска.

Теперь плакала по нему как по погибшему.

Мама вздыхала, но ничего не комментировала. Ну да, ее любимая фраза – «Кто не знает любовь без предательства, тот не знает почти ничего».

Но разве это могло утешить?

А спустя года три, совершенно случайно – Москва, как известно, город маленький, – в какой-то компании, куда ее притащила Веруня, в окружении почти незнакомых людей – в тот день как-то все выглядело случайным, – услышала разговор: «Кирилл, красный “Харлей”, ха-ха, ну да, слышали, слышали!»

В голове помутнело. О покойнике в таком тоне не говорят. Значит, он жив? В желудке похолодело. Подойти к громким девицам Катя не решилась, боялась, что грохнется в обморок. Шепнула Верке, та согласилась. Подвалила к этим девицам и уточнила:

– Кирилл Иванов? Тот, что врач? На красном «Харлее»? А разве он не того? Ну в смысле, живой?

Девицы с удивлением уставились на незнакомую девушку:

– Кирка-то? Какой «того», ты рехнулась? Жив-здоров и рассекает по всей Европе! В порядке наш Кирка. А может, ты о другом?

Верка обрисовала «своего» Иванова – врач, спортсмен, музыкант, играет в металлической группе. Русые волосы, серые, с прищуром глаза. Жена, с которой он вроде развелся.

Кажется, все сходится?

– Жена? – рассмеялись девицы. – Какая жена, окстись! Сроду он не был женат, никому в загс утащить Кирку не довелось! А баб – да, по всей России! В каждом городе и в каждом селе. Никого не пропускает, о чем ты! Но наш Кирка не врач, какой Кирка врач? Пару месяцев работал фельдшером на «Скорой», ящик таскал. А потом ушел, надоело. Говорит, что он вольная птица и служить ему не пристало. А что, все правильно. Папашка-то у него в Думе заседает. Не знала? А откуда у него такой крутой «Харлей»? Сам заработал? Сейчас вроде пересел на «Ямаху». Ир, ты не знаешь? – Рассказчица обратилась к соседке.

«Харлей», «Ямаха» – какая разница? Врал. Все время врал. Врач, пашет, чтобы прокормить семью. Делает сложные операции, торакальная хирургия. Скандальная, поддающая и неуправляемая жена, несчастье его жизни.

Господи, как она на это попалась? Но главное, что и в голову не пришло хоть что-то проверить! А ведь могла.

А зачем – ей хотелось ему верить.

Похоронила, ага. Свечки ставила за упокой души. Не верила, что он так запросто и легко мог ее бросить.

Дура, дура! Но самое главное – с того дня боль ушла, как не было. И ситуация, которую она считала все это время трагической, за полчаса стала комической. Классика жанра – поспал с симпатичной влюбленной дурочкой и послал. Прошла любовь, завяли помидоры.

Самое обидное было то, что она так долго страдала.

Ведь знай она это раньше – ну пострадала бы, да. Поплакала. Написала бы еще наивные детские стихи о любви.

А потом бы его возненавидела. А когда ненавидишь – перестаешь страдать.

Три года слез, бессонных ночей и терзаний. Три года страданий и боли. Три года беспрерывной тоски. И три года одиночества.

Три года она избегала компаний, дней рождений и прочих увеселений. Она была в трауре. Ну где еще найти такую дуру?

Услышав все это, Верка закатилась в истерике:

– Получила? Смешно, да? Сейчас тебе смешно, а что было до того? Ох, Катька… – посерьезнела Верка. – Весь мой жизненный опыт говорит об одном: не верь этим козлинам! Встречайся, спи в свое удовольствие, принимай подарки – и все! Используй по полной. Выжимай все, что нужно! И – досвидос, чао-какао! В прерию, к таким же диким козлам. Усвоила?

Катя пожала плечами. Боль ушла, а стыд за себя и злость на него остались.

В общем, пережила.

Через полгода встретила Майка, американца. «Ничего себе женишок! – повторяла Веруня. – Вот этого, Кать, упустить невозможно!»

Он очень нравился ей, этот высокий, светловолосый, голубоглазый очкарик с умным и немного растерянным лицом. Майк неплохо говорил по-русски – еще бы, специалист по Достоевскому, осторожно пробовал русскую еду, морщился от холодца и винегрета, обожал блины и кислые щи, прекрасно знал русскую классику и обожал Чайковского.

Вместе они исходили все музеи и облазили все переулки и закоулки Москвы, пару раз смотались в Петербург, в Кострому и Суздаль. Майк окончательно влюбился в Россию и, внимательно глядя на Катю, говорил, что готов здесь остаться.

Так продолжалось почти восемь месяцев.

А потом Майк уехал в Нью-Йорк, как он шутил, на побывку.

Он звонил каждый день и заваливал Катю фотографиями. Докладывал каждый свой шаг: Майк завтракает, Майк идет за газетами, Майк в магазине – перечень покупок прилагался. Майк на вечеринке у старых друзей, Майк в клетчатой пижаме отходит ко сну.

Катя почти не спала – когда у нее был день, в Нью-Йорке ночь, вот и болтали ночь напролет.

Майк обещал через два месяца приехать в Москву: «За тобой, Катрина! И с документами!»

Катя позвонила в Грибоедовский загс и спросила, на какое число есть свободные места.

Майк не приехал через два месяца. И через три не приехал. И через пять. Катя звонила и писала, но он не отвечал ни на звонки, ни на письма и сообщения.

Что-то случилось? Она сходила с ума.

Наконец ответил: «Катрина, прости, я имел небольшие проблемы».

Жив! Слава богу! Ну да, все в жизни бывает! Самое главное, что он объявился.

Катя верила только в хорошее. Потому что таких отношений у нее никогда не было – таких близких, доверительных, откровенных. Майку она могла рассказать все. Ну или почти все, а это уже очень много. Например, про развод родителей, про отношения с отцом, про ее роман с Кириллом, про работу, про свои мечты.

Он умел слушать, этот интеллигентный американский мужчина. Он умел посочувствовать. Он мог заплакать! Мог просто обнять и погладить Катю по волосам, как маленького ребенка.

И тут же, мгновенно, ее отпускало. Она видела в нем надежного старшего брата, заботливого отца, ко всему прочему Майк был прекрасным любовником. Именно с ним, а не с мачеобразным Кириллом в Кате проснулась женщина.

А сколько было совпадений – уму непостижимо! У людей, выросших в разных культурах и говорящих на разных языках.

Они часами бродили по Третьяковке. Могли подолгу сидеть возле любимых картин. Сидеть и молчать, взявшись за руки.

Они понимали друг друга без слов, по глазам.

Они были близки, как неразделенные сиамские близнецы. Вот вам и разность культур! Майк подружился с Ольгой Евгеньевной.

Однажды, во время прогулки по центру, он остановился возле салона свадебных платьев.

– Зайдем? – лукаво улыбнулся он.

Катя кивнула. Значит, он принял решение? И совсем скоро, возможно, сегодня, он сделает ей предложение?

Он молча бродил по салону.

Продавщица с удивлением смотрела на молчащую, скромно стоявшую в стороне Катю.

Наконец он выбрал.

– Это? – Он повернулся к Кате.

Катя кивнула.

И здесь – надо же! – и здесь они совпали! Если бы Катю спросили, она бы без сомнений указала именно на это платье! Узкое, изящное, безо всяких лишних деталей и украшений, в меру скромное и при этом нарядное. Словом, именно то, что и нужно!

– Окей! – улыбнулся Майк, и они вышли на улицу.

Платье не купили, но Катя ничего не спросила.

Решила так – наверное, он привезет что-то похожее из Америки, возможно, так будет дешевле, потому что цены в салоне были заоблачными.

Итак, он жив, и у него были небольшие проблемы. Катя пришла в себя, а вот мама и Верка были настроены весьма скептически – неужели он не мог написать? Пусть пару слов, но написать: «Жив, не волнуйся, решаю проблемы».

– А если он попал в тюрьму? – сказала Катя.

Мама охнула, а Верка рассмеялась мефистофельским смехом:

– Ну ты даешь, Катька! Сейчас здесь, в России, можно звонить из тюрьмы! А уж там, в демократической Америчке! Как всегда, хочешь выгородить и оправдать! Но я тебе не поддержка.

– Да, Катюш… – осторожно вставила мама. – Как-то странно, Вера права.

Катя махнула рукой: с вами не о чем говорить.

А спустя какое-то время Майк прислал фотографии. Со свадьбы.

Все как положено: жених в черном фраке с бабочкой, невеста в белом платье и фате, алтарь в католическом храме, гости со счастливыми улыбками. И очень обстоятельные подписи: «Это мои мама и папа, это – родители моей невесты Джессики. Это моя сестра Николлета, а это кузен Джордж».

Ну чтобы Катя была в курсе.

И коротенькая приписка: «Катрина, дорогая! Так получилось, что я встретил Джесс. Джесс – моя первая любовь и первая женщина. Наши родители большие друзья. Катрина, ты сможешь меня простить и порадоваться за меня? Я очень счастлив».

– Идиот! – орала Верка. – Он конченый идиот! Катька, какое счастье, что у вас ничего не получилось! А представь, если бы ты вышла за этого идиота и уехала с ним в его сраный Нью-Йорк? Кать, у него точно диагноз! Он шизофреник, я тебе отвечаю! А что ты, подруга, ревешь? Тебя же просили порадоваться! Вот и радуйся, – хмуро добавила Верка. – Радуйся, что пронесло.

Как можно было не согласиться с подругой? Верка права, там точно диагноз. Или она, Катя, что-то не понимает и это и есть разная ментальность?

И все-таки Катя страдала. Второй раз и так похоже… Выходит, дело в ней, а не в них? Что в ней не так? Какой в ней изъян?

– Просто тебе фатально не везет, – успокаивала мама. – И вообще, нормальных среди них – пара процентов! Вспомни моего несостоявшегося женишка из Ульяновска! Ну и добавь всех остальных: муж тети Юли, Веркин папаша, Костик, Веркин жених.

Мама увлеченно перечисляла мужей своих коллег и знакомых, но Катя по-прежнему думала, что дело именно в ней.

Какими же она обросла комплексами после этого придурошного Майка! Даже пришлось обратиться к психологу.

– Катюша, – говорила мама, – ну в конце-то концов! Хватит страдать. Никто из этих, – мама презрительно фыркала, – не стоит твоей слезинки! И кстати, доченька! Сейчас совсем не обязательно связывать себя узами брака! Это в мое время так было принято. Но времена изменились. Ты взрослая, состоявшаяся, серьезная и симпатичная женщина. Ты состоялась как личность и как человек. С кавалерами у тебя все в порядке. И ты вполне можешь родить ребенка без мужа – сейчас такое сплошь и рядом! Я еще в силах, и ты можешь рассчитывать на мою полную помощь. Вырастим, Катя. Не сомневайся, что вырастим! Ты только решись.

– Нет, мам. Так я не хочу. Сама росла без отца и знаю, какие комплексы испытывают и мать, и ребенок. Должна быть семья. И прошу тебя! Пожалуйста, больше не возвращайся к этой теме!

Чемоданов встретился на ее пути через четыре года. До этого были легкие, необременительные и короткие отношения. Но ни разу Катю не зацепило.

Итак, Чемоданов. Ну и фамилия! Да из-за одной фамилии ни о чем серьезном и думать смешно – мадам Чемоданова, как вам? Госпожа Чемоданова. Верка называла его Саквояж: «Ну что? Как там твой Саквояж?»

Чемоданов был среднего роста и с очень спортивной фигурой – широкие плечи, красивая, в кубиках, грудь, красивые руки и чуть кривоватые «кавалеристские» ноги. Все понятно, бывший военный. В общем, производил впечатление человека серьезного и устойчивого. Кстати, свое увольнение из армии он прокомментировал скупо: «Так получилось». И про свою службу Чемоданов никогда не рассказывал.

Он вообще был не из болтунов. Говорил скупо и по делу – мачо и настоящий полковник.

– Срачо, – мрачно бурчала Верка, – вечно тебя тянет на таких! Темные лошадки загадочности нагоняют. Был у нас один загадочный. Может, хватит? И вообще, Кать! Может, хватит проколов? Хватит быть лохушкой? Надо нанять частного детектива и все разузнать! Все-все подробности: где бывает, с кем, что за семья, что в прошлой жизни: бабы, жены, дети, включая внебрачных. Ты меня поняла? Умоляю, денег на это не жалей! А то снова будем ставить свечки за упокой! – Хотя… Уж лучше такой зануда, как Чемоданов, чем веселый бездельник мотоциклист или американский интеллектуал, большой специалист по Достоевскому…

Конечно же, Веркино назидание Катя проигнорировала, еще чего не хватало!

Но Чемоданов правда казался странноватым. Например, был он жестким вегетарианцем, а к любым фанатическим проявлениям Катя, а особенно Верка, относились с большим подозрением: здоровый мужик и без мяса? Ну точно придурок!

Как истинный вегетарианец, Чемоданов не носил ни кожаных, ни меховых вещей, только синтетику.

Ладно, все это можно было бы пережить.

А вот его маниакальную чистоплотность пережить было трудно.

Катя отнюдь не была неряхой, но тут! Какой-то ужас: белые носки к белым, темные к темным. Белые кроссовки Чемоданов стирал раз в неделю. Рубашки крахмалил. Кастрюли надраивал так, что в них можно было смотреться как в зеркало и даже, глядя в них, накрасить ресницы.

– Не мужик, а робот! – возмущалась Верка. – И как с таким жить? А если ты не помоешь посуду, что тебя ждет? Нет, Кать, это не шутки! Ты уточни!

Мама, тихо вздыхая, смотрела на Катю глазами больной собаки.

Да, педант. Аккуратист. Чистоплюй. Но Кате он нравился. Кажется, впервые после предательства Майка она влюбилась. Ей нравилось и то, что Чемоданов никак не стремился заселиться в ее замечательную квартиру. Он жил в съемной, ужасной, убитой однушке у черта на рогах и окнами на Кольцевую.

Квартира Чемоданова была настолько убогой, что Катя бывать там отказалась.

Как он ни старался, как ни отдраивал ее, как ни прикрывал ковриками и картинками драные стены, убогость и нищету не прикроешь.

За окнами без передышки гудела Кольцевая, черная пыль была нестираемой, сразу после уборки ложилась густым плотным слоем.

К тому же публика в доме жила самая что ни на есть маргинальная.

– Как ты можешь здесь жить? – спросила однажды Катя.

Чемоданов пожал плечами:

– Нормально. Потому что я знаю, что это явление временное, и я обязан его пережить.

– Но ты же вполне нормально зарабатываешь, неужели не можешь…

Чемоданов ее перебил:

– Не могу. Я, Катя, коплю на дом. Дом моей мечты. Семейное гнездо. Участок у меня есть, остался от бабки с дедом. Участок прекрасный, лесной, пять берез и восемь сосен! – У Чемоданова загорелись глаза. Катя ни разу не видела его в таком радостном и счастливом возбуждении. – Ты даже не представляешь, какой это участок! А между березок полянка! Травка нежная, изумрудная. А под березами растут грибы! Подберезовики, сыроежки, а у забора колония маслят! В детстве, когда я туда приезжал, мы с дедом собирали грибы, и бабуля их жарила. Вот представь – пятнадцать минут прогулки на собственном участке, и на ужин картошка с грибами! – Вспомнив, Чемоданов причмокнул. – И земляника за домом, и ландыши! А у крыльца куст жасмина – огромный, с гору! А запахи, запахи! Просыпаешься ночью от стука дождя по крыше, окошко открыто, и запах жасмина. Ты представляешь?

Катя пожала плечами. За городом ей нравилось, но коротко, сутки, не больше. Пожарить шашлыки, пройтись по лесу, сходить на речку – и в город, в город, в цивилизацию! К душу, теплому туалету, на диван к телевизору. Нет, загородная жизнь явно не для нее.

Как-то в мае, в самой его замечательной середине, когда появилась новая, свежая, сочная травка, а на деревьях трепетали первые клейкие листочки и стояла лучшая погода на свете, когда нет жары, а есть тепло, и яркое солнце, и чуть заметный свежий ветерок, и все пахнет свежестью, новизной и надеждой, они поехали на старую чемодановскую дачу.

Дача располагалась в шестидесяти километрах от Кольцевой. Но был будний день, и после сорокового километра дорога опустела, они прибавили скорость и помчались вдоль маленьких деревушек с кособокими домиками, вдоль закрытых высокими стенами коттеджных поселков, вдоль зеленых густых лесов и бескрайних зеленых и желтых полей, и Катино сердце наполнялось свободой и радостью.

Чемоданов посмотрел на нее и улыбнулся.

– Хорошо ведь, правда?

– Хорошо, – согласилась она. – Не просто хорошо, а очень здорово!

Заехали в маленькое кафе у дороги, где пышногрудая официантка кокетливо, как старого друга, поприветствовала Чемоданова, при этом проигнорировав Катю.

Это было забавно.

Но еда в забегаловке была и вправду отличной. Бордовый, обжигающий борщ с мозговой косточкой, пышные, пахнувшие чесноком котлетки с нежным пюре, отличный кофе и свежие, еще теплые, сладкие булочки.

– Нина сама все делает. – Чемоданов кивнул на пышногрудую. – И повариха тут, и официантка, и хозяйка. Вкусно, правда? – с гордостью, словно Нина его жена, спросил Чемоданов.

– Еще как! – пробурчала Катя с набитым ртом. – Восхитительно! Но кажется, – улыбнулась она, – Нина тебя приревновала.

Чемоданов уставился на нее, как на музейную редкость:

– Чего? – спросил он. – В каком смысле?

Катя махнула рукой.

Нельзя сказать, что он был человеком без юмора. Но иногда Катя терялась – в какие-то вещи он не въезжал совершенно и шуток не понимал. Странный он все-таки.

Поселок был старым, и это бросалось в глаза – из-за разросшихся садов и лесных деревьев скромные домики почти не видны. В пятьдесят третьем чемодановскому деду, научному работнику, институт выделил участок. Вернее, не выделил – он сам выбрал участок, были у него какие-то привилегии.

Участок дед облюбовал у самого леса, на краю поселка, соседи с одной стороны, с другой – густой лес. Темный, малахитовый, хвойный, совсем сказочный.

За лесом речка – неширокая, но шустрая, с быстрым течением.

Берег песчаный, пологий, в далекие шестидесятые в речке водились и рыба, и раки. А лес был полон грибов.

И грибником, и рыбаком дед был знатным, рассказывал Чемоданов.

Бабушка за пределы участка почти не выходила, она сажала цветы. Но не тут-то было – в те годы правление дачного кооператива требовало полезные посадки – да-да, именно требовало! Были и нормативы – например, пять плодово-ягодных кустов, десять плодовых деревьев, несколько грядок с овощами и фруктами, а уж цветочки – дело личное, как говорится.

– Неужели такое и вправду было? – Кате не верилось.

– Было, – уверенно подтвердил Чемоданов. – Еще как было – по участкам ходили комиссии из активистов и пересчитывали посаженное.

Приходилось сажать. Отсюда и кусты малины, смородины, крыжовника, и яблони, и сливовые деревья.

Кстати, потом и бабка, и дед увлеклись сельским хозяйством и даже получали призы! И до сих пор не выродились чудесные малина и смородина, и замечательные антоновка и коричные, а уж в урожайный год, – Чемоданов блаженно прикрыл глаза, словно вспоминая запах и вкус душистых яблок, – в урожайный год ящиками увозили! Варили, парили, сушили, закатывали, да еще и всем раздавали! И посмотри – все живо и все плодоносит! А ведь после ухода стариков никто за ними не ухаживал.

По участку Чемоданов ходил с таким блаженным и умиротворенным лицом, какого Катя никогда у него и не видела.

Старая дачка, с остатками зеленой краски и резным, кружевным, когда-то белым, а теперь облезлым, балкончиком и задиристым петушком-флюгером на крыше, доживала последние дни. Чуть покосившаяся, наклоненная на левый бок, с мутными окнами, небольшой терраской и поколовшейся шиферной крышей, она, казалось, грустила. А сколько счастливых, радостных и шумных дней она видела, какая большая и дружная семья собиралась на этой терраске, где стояли самовар и толстые дачные чашки в красный горох – грубые, тяжелые, но любимые и уютные, в которых дымился густой темно-бордовый чаек, сдобренный ароматными травами – листьями смородины, иван-чая и душицы.

Дразня и зазывая, на большом блюде лежали свежеиспеченные бабушкины плюшки – с вареньем, тушеными яблоками и просто посыпанные сахарным песком. Кстати, последние, «пустые», как называла их бабушка, маленький Чемоданов любил больше всего. В простой керамической вазе стоял пышный букет только что срезанных флоксов, и их неповторимый аромат витал по всему дому.

После чая дед спал в гамаке, а бабуля уходила к цветам.

– И как здесь все помещались, – недоумевал Чемоданов, – уму непостижимо! Дед с бабушкой, я, бабушкина племянница старая дева Зиночка, смешная, пугливая и плаксивая, – дед над ней насмехался, а бабуля жалела. Еще дедов брат, мой двоюродный дед, но я считал его дядей – назвать его дедом язык не поворачивался! Красавец, пижон, страшный модник! А с какими дамочками он приезжал! Вся улица пялилась. Веселый был, заводной: коньяк, картишки, песни под гитару. Пел он здорово, а вот актер из него не получился. Я его обожал, а родня считала отщепенцем, аутсайдером и относилась к нему настороженно. Все Чемодановы – люди серьезные, у всех семьи, а тут на тебе: жуир, бонвиван и гуляка, и к тому же актер. – Чемоданов вздохнул. – Он как-то странно исчез, дедов брат, мой любимый дядька. Странно и неожиданно: был человек и нет… Другое время, другие люди…

Родители приезжали на выходные. В субботу утром Чемоданов вставал чуть свет и караулил их у забора.

Никакие уговоры и объяснения не помогали – да, он знал, что раньше обеда они не приедут: пока выспятся, то да се, как говорил дед, пока соберутся и пока доедут, – в общем, гуляй, Вадька, и отдыхай! Но Чемоданов разумных доводов не слушал – а вдруг приедут раньше, вдруг что-то изменится? Он очень скучал.

Но ничего не менялось, и, еле таща тяжеленные сумки, набитые с трудом добытым мясом, колбасой, сладостями и черешней для сына, усталые родители появлялись к обеду.

За обедом Чемоданов ел плохо, было не до еды.

Он был так счастлив, что болело где-то в груди, – вот они наконец-то все вместе: папа, мама, бабуля и дед, и любимый дядя, и даже глупая Зина. Все еще вместе, и все шутят, и смеются над влюбленной в красавца-дядьку Зиной – «старой дурой», как ворчал дед. Все здесь, на любимой терраске, с любовно накрытым столом. Бабуля, как всегда, постаралась – окрошка, котлеты с жареной картошечкой, кисель из собственных ягод и яблочный пирог.

Добравшись, мама тут же надевала цветастый, «дачный», с широкой юбкой колокольчиком, сарафан, и папа скидывал рубашку и брюки и облачался в дачные шорты и майку, между прочим, очень потрепанную. Родители… молодые, красивые и очень счастливые. Дед и бабуля, еще совсем не старые и не дряхлые, полные сил и планов. Дача, построенная для семьи и маленького Чемоданова, любимого внука, бабулины цветы, запах жасмина, сладкие, крепкие яблоки. И все они вместе. Вся семья. И никто не знает, что все это будет продолжаться совсем недолго… Слава богу, что не знают.

А вечером будут шашки, или шахматы, или лото – его любят бабуля и Зина, но он, Чемоданов, не очень. А назавтра, если не будет дождей – хорошо бы не было, – они пойдут в лес или на речку. Лучше б на речку, понырять и поплавать. Но и в лес тоже неплохо, дед знает лес, с ним интересно!

– У меня было очень счастливое детство, – грустно вздохнул Чемоданов и повторил: – Да, очень счастливое. Но до поры. Сначала пропал дедов брат. А потом погибли родители. Помнишь ленинаканскую авиакатастрофу в декабре восемьдесят восьмого? Мои были на этом «Иле», летели к папиному армейскому другу в отпуск, встречать Новый год. – И Чемоданов надолго замолчал. – После этого дед и бабушка сразу сдали, резко, за полгода превратились в настоящих немощных стариков. Первым ушел дед, а спустя два года бабуля. Вот такая история, Кать.

– Счастье всегда до поры, – ответила Катя. – Думаешь, у кого-то по-другому?

Чемоданов пожал плечами:

– Про других не знаю. Знаю про себя. Просто, когда ты привык к хорошему, трудно нырять в ледяную воду.

В тот день Катя поняла, что для Чемоданова эта старая милая дачка не просто сакральное место, а настоящее семейное гнездо.

Да, старый домик сносить было жалко, в нем вся прежняя жизнь. Но и оставлять его тоже нельзя, нет места для постройки нового, того, о котором Чемоданов мечтал, который сам спроектировал и на который копил.

В тот день он разжег старую, потрескавшуюся печку – из ее щелей потянуло дымком, – достал термос с чаем и приготовленные бутерброды, и они сели на терраске перекусить.

В нежилом, непротопленном доме было довольно сыро и прохладно, на дворе стоял поздний август, но после чая они согрелись, и Чемоданов бережно и аккуратно достал проект нового дома.

Катя была в потрясении – все там было продумано до мелочей, кухня и столовая, гостиная с камином, ванные комнаты и туалеты, три спальни и кладовая, погреб и финская банька.

– Три спальни? – спросила Катя. – А для кого?

– Для детей, – коротко ответил Чемоданов, – одна для родителей и две для детей.

И все, молчок, никаких объяснений. Все-таки странный он, Чемоданов. Привез ее, разложил все бумаги – и все, тишина.

Никаких там «а как тебе», никаких «как ты думаешь», ничего, а? Ведь Катя дизайнер. Уж кто, как не она, умела представить то, что в итоге получится.

Представить, расставить, повесить, расположить. Тут кресла, а тут диван. Тут встанет комод, а тут обеденный стол. Тут хорошо бы книжный стеллаж, а тут этажерка.

Чемоданов слушал внимательно. С чем-то соглашался, по поводу чего-то возражал. Даже немного поспорили.

Вдруг Катя подумала: «О чем я, о чем? Кто просит моего совета, кто предлагает мне поучаствовать? – И, резко сникнув, откинулась на спинку стула и посмотрела на часы:

– Нам не пора?

– Хочешь ехать? – почему-то расстроился Чемоданов. – Ну ладно, поехали… Знаешь, я всегда с таким трудом уезжаю отсюда.

Яблоки – а как их было не взять – собирали молча, сосредоточенно, словно не было дела важнее. Набрали две здоровые икеевские синие сумки, и машину затопило невозможным ароматом антоновки.

В дороге молчали. От воздуха и наплывших сумерек клонило в сон. Катя закрыла глаза.

Вот интересно – что у этого Чемоданова в голове? Две детские комнаты, детский туалет. Значит, строит планы? Но мне ни слова. Выходит, я в его планы не вхожу? А дальше все было тоже странно – впрочем, у Чемоданова все было странно. Как и сам Чемоданов.

К весне началось строительство дома, и Чемоданов мотался в поселок почти ежедневно. Следил, как заливают фундамент, возводят стены и перекрытия, кроют черепицей крышу.

Не дал спилить ни одно дерево, ни один куст.

Все выходные проводил там же, на месте. Так и говорил: «Я на месте».

Иногда брал с собой Катю. Она давала советы, Чемоданов прислушивался, но последнее слово было за ним. Катя не настаивала – кто тут хозяин? Правильно, он, Чемоданов. А кто тут она? Какое отношение она имеет к этому дому? Каков ее статус? Зачем она тут? Зачем тратит время, дает советы? Разве она имеет отношение ко всему этому? К этому красивому дому, к этой спальне и детским комнатам? Зачем она советует, какую положить плитку, и помогает выбирать кухню? Какая странная роль ей отведена в этой истории…

Но вопросов по-прежнему не задавала.

Верка орала, что она, Катя, дура. Мама – что бывало не часто – Верке поддакивала. Катя замыкалась и правда чувствовала себя полной дурой.

– Так задай ему вопрос, – кипятилась Верка. – Спроси напрямую.

– Что спросить? – не выдерживала Катя. – «Миленький Чемоданов! Ты возьмешь меня замуж? А когда, миленький Чемоданов? Стоит ли мне ездить на твое место или не стоит? Если не возьмешь – больше не поеду! Зачем мне тратить время и силы? А может, ты хочешь получить бесплатные советы? Тогда нет, извини! Каждый труд должен быть оплачен! Ты же меня не нанимал, немиленький Чемоданов!» Ты, Вера, прежде чем давать советы и считать себя самой умной, разберись со своим бесхребетным Костиком. И перестань наконец быть содержанкой. Хотя какая ты содержанка, – хмыкала Катя. – С содержанками спят! А ты, как инвалид, получаешь бесплатное пособие.

– Не твое дело, – фыркала Верка. – И потом, откуда ты знаешь, сплю я с Костяном или не сплю? Ты разберись со своим Саквояжем!

Но вот что было совсем странным во всей этой ситуации – Катя полюбила этот еще не готовый дом, и этот участок, и сам поселок, зеленый и тихий, думала о них по ночам и даже скучала.

Представляла, какую купить мебель, мысленно развешивала шторы и люстры, покупала вазы и расставляла в них цветы.

Глупость, конечно. Еще какая глупость! Никто в спутницы жизни ее не приглашал. И в сожительницы, кстати, тоже.

Жили они, как прежде, каждый у себя: Катя в своей прекрасной квартире, а Чемоданов в своей ужасной, с видом на Кольцевую дорогу. Правда сейчас, довольно часто, он ночевал на даче – на месте.

Спал на раскладушке, грелся обогревателями, перекусывал чем придется, а с раннего утра мчался в Москву на работу.

– В твоем возрасте худшее – неопределенность, – вздыхала мама.

Катя не отвечала, что тут ответить.

Любила ли она Чемоданова? Этот вопрос она себе не задавала. Но отказаться от него не могла. Привязанность, страх одиночества, просто привычка – Катя не понимала и не старалась понять.

Знала одно – человеком он был обстоятельным, той самой стеной, мужиком, а что там дальше, никто не знает.

И да, еще – Кирилл был ее первой любовью. А сколько было пролито слез и чем все закончилось? Правильно, трагикомедией.

Следующим был Майк. Там было все – любовь, страсть, совпадение по всем вопросам, понимание, единомыслие, а главное – полное, полнейшее доверие.

И чем все закончилось? Даже не трагикомедией – банальным фарсом.

Что будет дальше, не знает никто.

А если завтра всемирный потоп или кирпич на голову?

В общем, так и жила.

* * *

Ну вот и приехали, улица Мосфильмовская. Обычный кирпичный дом шестидесятых годов. Девять этажей, квартиры так себе, небольшие кухни и весьма средние комнаты. Потолки тоже средние, не на голове, но и не «ах», без размаха.

Зато звукоизоляция неплохая, не то что в панельках.

В общем, дом и дом, ничего примечательного, да и не мечтали в те годы о примечательном, отдельная квартира сама по себе огромное счастье. К тому же прекрасное место: Воробьевы горы, Москва-река, да и до центра рукой подать. В общем, как сейчас говорят, – отличная локация.

И публика приличная: актеры, режиссеры, художники.

А вот подъезд был так себе. Обычный подъезд с крашенными зеленой масляной краской стенами, ступеньки со сколами, с тусклыми лампочками на лестничной клетке и старым, скрипучим, замызганным лифтом.

Катя поднялась на третий этаж и увидела древнюю, потертую дерматиновую дверь со стертыми металлическими гвоздиками, теперь уже точно винтажную. В общем, видавшая виды дверь-пенсионерка, теперь таких и не найдешь. А вот ручка на двери была необычная – витая, бронзовая, увесистая даже на вид.

Катя провела по ней и ощутила ее холодок. Точно бронза и точно старинная. Надо же – на такой хлипкой двери! Она нажала на звонок.

Открыла ей пожилая женщина очень маленького роста, с нервным, обеспокоенным, сморщенным личиком, с ярко-рыжими, в красноту, плохо прокрашенными, закрученными в тощую гульку волосами.

– Вы кто? – строго и недовольно спросила она.

– Я Катя. От Юлии Павловны. Она должна была вас предупредить.

– Предупредила, – с явным неудовольствием ответила женщина и нехотя пустила Катю в квартиру.

Внутри был полнейший бардак. Сваленные в кучи посреди коридора вещи, небрежно брошенные на пол книги. Везде – на столах, комодах и тумбочках – стояли чашки, бокалы, вазы и вазочки разного калибра, тусклые подсвечники, деревянные, фарфоровые и металлические шкатулочки и шкатулки, тарелочки и блюдца, большие блюда и тарелки для первого, голубая, в цветочек, явно старая супница – предмет уж совсем ненужный и лишний, разномастные витые вилочки и ложечки с кручеными ручками.

Это был даже не бардак, а настоящее стихийное бедствие.

Рыжая тетка, сурово сдвинув тонкие, неровно нарисованные черным карандашом брови, напряженно смотрела на Катю.

Обведя взглядом комнату, та совсем растерялась и беспомощно на нее посмотрела.

– Мне сказали, – Катя запнулась, – что вы кое-что продаете.

Тетка молча кивнула.

– Так вот, – продолжила Катя, – покажите, пожалуйста, что именно. Я же не могу копаться в чужих вещах.

Тетка усмехнулась:

– Да все! Все продаю, весь этот хлам, все барахло, что Милька копила всю жизнь! Нет, вот скажи мне! – И она вперилась в Катю недобрым взглядом. – Вот на черта? Вот на черта все это? Всю жизнь говно собирать, тряпки эти, салфеточки, стакашки и чашечки? Ладно бы было что-то стоящее, ценное! Хрусталь или посуда приличная, «Мадонна» например! Ковры нормальные. А это? – тетка ткнула рукой с ободранными ногтями в пространство. – Старье и помойка! Я уже начала выносить. А мне, знаешь ли, это не просто, артрит у меня, радикулит. Печень больная, давление. А тут таскать не перетаскать! В общем, Юля твоя мне посоветовала все это продать! Ага, думаю, как же, где найти дураков на Милькины ценности? Ладно, хочешь – смотри. Сама ковыряйся. Чего найдешь – спросишь цену, если договоримся – забирай. А я на кухню, там тоже работы полно. Мне послезавтра домой, к внукам, а завтра к нотариусу. И чего ему надо? Была ведь уже! Правила ваши столичные… Короче, дел у меня невпроворот, а тут еще вы, покупатели! – Она вышла из комнаты.

Катя стояла посередине комнаты и размышляла – уйти сразу или посмотреть для видимости. Ради тети Юли. Дура она – Веруну поверила. Ага, «художница с «Мосфильма», «Эмилия обожала антиквариат», «много интересного, наверняка есть ценные вещи», «непростая была старушка» и так далее.

Может, и непростая, но как во всем этом копаться? И стоит ли начинать?

Катя сняла куртку и села на стул.

На кухне что-то громыхнуло, она вздрогнула.

Противная тетка, бррр. Кошмарная. Ей досталась квартира в столице, не в самом, между прочим, паршивом районе. Вот так, ни за что, как говорится – с неба упало. А она? И с сестрой своей не дружила, и родственных связей не поддерживала, не перезванивались и не писали друг другу. Не помогала бедной и одинокой старушке ничем – ни деньгами, ни физически. И еще недовольна – хлама много, старья, хлопот дофига. Ну что за люди, ей-богу! А ведь везет именно таким. Зря эта Эмилия ей квартиру завещала. Лучше б хорошим людям. Пусть и не родне. Те бы и ухаживали, и лелеяли, да и проводили бы по-человечески. А потом всю жизнь добром поминали. Хотя и так не всегда бывает, аферистов тоже полно. Боятся одинокие старики кому-то довериться. И правильно делают – наслышаны про черных риелторов и прочую нечисть. И Верка дура – подняла бы толстую задницу, покрутилась немного и заработала квартиру на Мосфильмовской!

Вот что такое одинокая старость – и вполне вероятно, что Катя с этим столкнется.

Она подошла к округлой тумбочке с полукруглыми бронзовыми ручками. Сняла с нее то, что было навалено сверху, и чуть не присвистнула – ого! Похоже на Францию, конец девятнадцатого! Поверхность вполне сохранна, ящики открываются. Лак кое-где треснул, но вскрыть и залачить дело несложное.

Катя отошла на пару шагов и залюбовалась находкой – хороша! Просто красавица, а не тумбочка, Юлия Павловна права. Оживившись, Катя принялась за поиски.

Три синие английские чашечки с блюдцами, рисунок «Охота». На одной внутренняя, почти незаметная трещинка.

Кофейник из той же серии, на носике крошечный, почти незаметный скол.

Сухарница оттуда же, целая. Немного поцарапанное дно, ерунда.

Два бокала богемия, зеленый и синий, похоже на начало двадцатого века.

Серебряные вилочки для лимона, серебряные кофейные, темные от времени ложечки, четыре штуки.

Вилочки для торта в количестве пяти штук, естественно, серебро.

Водочные стопки, пять штук, тяжелые, дно малиновое, похоже на мальцовское стекло. Один бокал для вина, приличный скол, коричневое стекло, Гусь-Хрустальный, похоже на начало двадцатого.

Десертные тарелки, шесть штук, Венгрия, Херенд, красота! Две чуть треснуты, четыре в порядке.

Фруктовые ножи, мельхиор, костяные ручки, четыре штуки, Германия.

Фарфоровая дама с зонтом и собачкой, Чехия.

Фарфоровая сухарница «Виллерой и Бох», с ума сойти, и без изъянов!

Фигурка мужчины, разговаривающего по телефону, – тонкий, с переплетенными ногами в узких брючках пижон. Узкий пиджачок, котелок лежит на столике с телефоном. На лице с тонкими усиками сладенькая улыбка, скорее всего, воркует с дамой.

Изогнулся, как вопросительный знак, явный франт. На клейме – Франция, Севр.

У Кати дрожали руки: «Верка, тетя Юлечка! А я еще сомневалась!»

Перебрав посуду и фарфор, Катя осторожно рассматривала вещи.

Узбекское сюзане, яркое, сочное, жизнеутверждающее. Красота невозможная – его бы она повесила на стену.

Шелковый шарф, нежно-палевый, в центре разноцветная птица Сирин, по бокам цветные, в тон сказочной птице, длинные кисти. Нежный шарф на покатые плечи.

Шарф пах старым шкафом и пылью – похоже, его давно не носили. Чистый шелк, ручная работа, в этом нет никаких сомнений, китайцы другого не делали.

Пещера Али-Бабы! В такую удачу было сложно поверить.

Следом отыскалось необыкновенное французское бюро с инкрустацией, которому требовалась реставрация, но это уже пустяки. С давних времен, когда Катя подрабатывала в антикварном на Арбате, у нее остался дружок-реставратор, мужик сильно пьющий, но таланта необычайного – какие вещи вытаскивал этот Коля, уму непостижимо! А ведь казалось, что тем вещам оставалась только помойка.

Дальше была потертая горжетка из черной лисы с дивной кружевной подкладкой, и атласная грация на шнурках с вышивкой, и накидка с черным стеклярусом, и шесть настенных мейсеновских тарелок, и латунные рамочки для фотографий, и два старых бархатных, с медными застежками альбома.

У Кати кружилась голова. А если наследница передумает и не отдаст? Или хватится, сообразит – она, кажется, из сообразительных – и заломит бешеную цену?

Она принялась за книги.

Здесь был клондайк. Довоенные издания русских классиков, Тургенев, Гончаров, Гоголь. Миниатюрное издание Пушкина, сказки, иллюстрированные Билибиным. Несколько книг на французском, начало двадцатого века.

Английская книга девятнадцатого века по рукоделию, вышиванию и плетению кружев на коклюшках.

Поваренная книга из довоенной Польши. Пирожные по рецептам французских кондитеров.

И напоследок – набор старинных рождественских открыток! Огромный пакет старинных открыток! Какое-то чудо. Старые открытки Катя обожала и даже когда-то собирала.

Сердце билось, как бешеное, лоб стал влажным от пота. Она в изнеможении опустилась на стул. Все, сил больше нет. Достаточно. Теперь надо разговаривать с рыжей теткой, а это будет самое сложное. Сложное и противное. Понятно, что та ни в чем не разбирается, но от этого еще хуже и еще сложнее! Такие всегда думают, что их хотят обмануть. Хитрые москвичи непременно захотят облапошить бедную провинциалку.

От волнения пересохло в горле, и Катя пошла на кухню.

– Вот это глянь! – Тетка вовсю шуровала на кухне, перебирая кухонную утварь.

На подоконнике стояли восхитительные медные горшки и азиатские кружки и кувшины. Катя видела что-то подобное в Музее Востока. Азербайджан, восемнадцатый век. А может, и семнадцатый.

– Заберешь? – с надеждой спросила рыжая. – Или выкину, куда мне такое старье и такая тяжесть?

– Заберу, – тихо кивнула Катя, не веря, что это будет ее.

Улов рыжей был довольно жалким – пара старых чугунных сковородок и три небольшие кастрюльки – видимо, Эмилия была не из кулинарок.

Кухонька была маленькой и не очень уютной: сатиновые цветастые шторки, старый буфетик, плита, древний пузатый ЗИЛ и пластиковый рабочий стол. А вот стол обеденный был настоящим, дубовым. Небольшой, овальный, он располагался у окна, за которым открывался чудесный вид на Воробьевы горы.

Да, сидеть за таким столом, пить чай и смотреть в окошко – лучшего пейзажа и не придумаешь!

– Извините, – хриплым от волнения голосом сказала Катя, – а можно попить?

– Чаю хочешь? – неожиданно смилостивилась рыжая.

Катя кивнула. С наследницей надо поаккуратнее, тетка, кажется, непредсказуемая.

Но рыжая, как ни странно, была вполне мила – и чай подала, и печенье, и даже расщедрилась на остатки вафельного торта.

Катя почувствовала, что проголодалась. Она была из тех, кто в волнении или в стрессе тут же начинал есть.

Рыжая села напротив.

– Ну и чего? – со вздохом спросила она. – Нашла интересное?

Катя кивнула.

– Ну и ладно. Ты чайку-то попей, а потом разберемся. Устала я, – вдруг сказала она, – от Москвы вашей устала, от квартиры этой, от бумаг, от хламья Милькиного. От всего! Живу без передыху, понимаешь?

Катя кивнула.

– Вообще без передыху, – продолжала жаловаться наследница. – Дома как? Внуки – раз! Скотина – два! Огород – три! А мне, между прочим, не двадцать! Мне, между прочим, семьдесят три!

– Да что вы! – Катя сделала вид, что сильно удивилась. – А вам не дашь! Вы стройная, моложавая!

– Ну и не давай, – не поддавшись на комплимент, буркнула рыжая, – мне и не надо. На пенсии я, а до пенсии сорок лет за прилавком! А ты знаешь, что такое сорок лет за прилавком?

Катя осторожно покачала головой, всем видом стараясь показать искреннюю заинтересованность.

– А-а! – махнув рукой, протянула наследница. – Врагу не пожелаешь! Товар прими, товар перетаскай – сама, потому что грузчик пьяный в подсобке валяется. Разложи, рассортируй. Всем все надо, а хорошего с гулькин нос! А родни полдеревни! И все обижаются – родня в магазине работает, а ничего путного не дает! Все враги, понимаешь? Смотрят косо – а как же, небось все себе тащит! А что я таскала? Кило шоколадных конфет? Вареную колбасу, масло сливочное? Иду после работы с сумкой – ага, Райка опять натырила! Своим ничего, все себе! Плетусь еле живая, а взгляды, как пулемет. Пока до хаты дойду – совсем сил не остается. Как расстреляли.

А дома что? Куры, индюшки, накормить их, потом корова – помыть, подоить, молоко разлить и убрать в погреб, вниз по лестнице, а ноги уже не идут.

Ужин там, дети. Муж выпимший. Неплохой вроде мужик, хоть и пьющий. Но безрукий. А знаешь, что такое в селе и безрукий? Знаешь, как с таким жить? Я все сама – прибить, приколотить, поменять, заменить.

Забор сама правлю, потом сын вырос, стал помогать.

Все село надо мной потешается – у Райки муж рукожопый! А что, чистая правда.

Уж какой достался, зато руки ни разу не поднял. А другие бабы всю жизнь с синяками. Детей вырастила. Только выдохнула – внуки пошли. А сил не осталось. Совсем не осталось, понимаешь? А заботы все те же, еще и прибавилось. Сын в город подался и правильно сделал – в селе жизнь тяжелая. С женой промахнулся – дурная баба, скандальная, терпеть ее не могу. Ну и она к нам ни ногой, внучат от сына не вижу. Дочь вышла замуж, родила, а муж в Россию подался, на заработки. А там бабу нашел, ну и бросил мою. С двумя детьми бросил! Дочка иссохла, смотреть страшно. Мужик мой болеет, почти не встает. И опять все на мне. Вот подумала тут – а я ведь вообще не жила! Ни в молодости, ни бабой. Все пенсии ждала, думала – выдохну наконец! Ага, как же, выдохнула! Ой! – вдруг вскрикнула тетка. – А мы ж так и не познакомились! Я тетя Рая, Раиса Васильна! А ты ж Катя, да?

Катя кивнула. И вдруг вместо раздраженной, даже злобной, простецкой тетки она увидела немолодую, усталую и несчастливую женщину, которая всю жизнь все тянула на своем горбу.

И счастливицей, на которую свалилось неожиданное богатство, Раиса не выглядела. А может, она не умела быть счастливой?

– Есть хочешь? – неожиданно спросила Раиса.

Катя растерялась. Вспомнила, что не обедала, – работы было навалом. Только кофе хлестала, чтобы голод забить. Она поняла, что очень хочет есть. Сглотнув слюну, Катя кивнула:

– Ага.

Обрадованная, Раиса бросилась к холодильнику.

– Что у нас тут? – бормотала она, заглядывая в чрево старика-ЗИЛа. – Так, перчики, ага! Супчик куриный. Котлетки. Правда, вчерашние. Макарончики сваренные, рожки. Кать! – обернулась она. – Ты чего будешь?

Катя заверила, что ее устроит все что угодно, любой бутерброд.

– Еще чего! – обиделась Раиса. – Бутерброд! Это вы тут привыкли на бутербродах! А мы без горячего никуда! Давай перчики, а? Свеженькие, с утра накрутила!

И через несколько минут перед Катей стояла тарелка с дымящимися, невозможно аппетитными перцами. Какой от них шел аромат!

Катя сто лет не ела фаршированные перцы. Мама готовила просто и без затей, а бабушкину стряпню она плохо помнила.

Положив в рот первую ложку, Катя застыла от восхищения.

– Вкусно? – обрадовалась Раиса. – Это ж наше, молдавское.

– Вы для себя готовите? – утолив первый голод, спросила Катя. – Не лень?

– Так привыкла. Для меня это плевое дело, а к сухомятке мы не приучены. В шесть встала, в полвосьмого готово. Тебе правда нравится?

Еще бы не нравилось! Восхитительно вкусно.

Катя смаковала, а Раиса сидела напротив и продолжала говорить:

– Наши с Милькой матери были москвичками. Родные сестры, тетя Лена, Милькина мать, и моя, Варвара, в честь бабки. Только тетка оказалась умной, замуж вышла за латыша, Милькиного папашу. Рейнард – тот был большой интеллигент, куда там! Пиджак в клеточку, платочек в кармашке. Люди на него оборачивались. Из Риги он, из хорошей семьи. А моя мать – э-эх, дурочка! С отцом моим в Ленинграде на каникулах познакомилась. Поехала с подружкой и познакомились.

Папа мой из Бельцов, слышала? Красивый был, высокий, плечистый, косая сажень. Волос черный, курчавый. Усы смоляные. А глаза синие.

Ну и пропала девочка Варя. Короче, письма начались, объяснения. Папаша мой писал, что жить без нее не может. В гости звал. Ну она и поехала. Наврала родителям, что с однокурсниками едет на экскурсию в Кишинев, а поехала одна.

Смелая была, отчаянная. Наврала, а сама в Бельцы. Ну там все и сладилось.

Решили, два дурачка, что надо жениться. Мама отбила в Москву телеграмму – выхожу замуж, остаюсь в Кишиневе. Переведусь на заочный.

Катя охнула.

– Ну да, вот и представь, что бабка с дедом почувствовали! Бабка в обморок, дед еле жив. А что делать? Правильно. Ехать в Молдавию, забирать свою дурочку и возвращать в семью, в Москву.

Поехали дед и Лена, старшая сестра, будущая Милькина мама.

Приезжают в Кишинев – а где искать? Ни фамилии его не знают, ни имени, не говоря уж про адрес. Так и вернулись ни с чем, хоть в розыск подавай. Пошли в милицию, показали телеграмму. А толку? Жива, здорова, замужем – какой розыск? В общем, посмеялись над ними. Так и осталась моя мама в Молдавии. Навсегда.

– Не пожалела? – осторожно спросила Катя. – Не хотелось обратно? Москва все-таки…

– Не признавалась, – усмехнулась Раиса. – Упрямая была. Я в нее. Папку любила. А он ее тоже любил, но пил. И вообще неразумный был. Пустой, как барабан. А мы к родне в Москву приезжали! – оживилась она. – На Новый год приезжали, на ноябрьские. Весной не приедешь, самая пахота. Огород, хозяйство. До самой осени. У нас же как: палку воткнешь – назавтра зазеленеет! Урожаи по два, а то и три раза снимаем. Но все равно на селе тяжело. Вот тебе, Катя, вся мамина жизнь – была московской избалованной девочкой, по театрам ходила, по консерваториям. А жизнь прожила в избе, в огороде и на свинарнике. А что, сама выбрала! Зато любовь…

Помолчали. Каждая думала о своем.

– А может, судьба, – тихо откликнулась Катя.

– И она тоже, – кивнула Раиса. – И еще – голова на плечах! Вот тетя Лена, Милькина мать, замуж вышла по голове, а не по любви. Небедный, видный такой. Вальяжный, одет как с картинки. Как иностранец. Любо-дорого посмотреть. Родня в Риге, дача на взморье. Чем плохо? Жизнь прожила хорошую, сытую. Муж был известным врачом-гомеопатом, деньги брал бешеные. Тетка, как Мильку родила, больше ни дня не работала. В шубах ходила, в золоте. Мильке на все лето дачу снимали, на море вывозили. Тряслись над ней, как над чашкой фарфоровой, – морковку терли! Я тогда увидела – не поняла, зачем морковку тереть? Так съесть нельзя? Или у Мильки нет зубов, как у старенькой бабушки? Мы-то как на селе – хвать морковь из земли, об сарафан обтерли – и в рот! И ничего, живые! А тут на терке, да еще со сливками! Смех! Я с малолетства летом в огороде, а сеструха моя двоюродная на морях загорает! Короче, сплошное социальное неравенство, – рассмеялась Раиса. – Так что ты права – у каждого своя судьба.

Тетя Лена умерла молодой, в сорок пять, за месяц сгорела. Хорошо, что Милька уже подросла. И счастье, что бабушка до этого не дожила. А дед дожил и поехал мозгами… Вот ты мне скажи! – Раиса в упор посмотрела на Катю. – За что? Нет, не так – почему? Моя мама всю зиму в ватнике и в калошах. А у тетки было все: муж хороший, здоровая дочка, денег навалом. Одних шуб три штуки! Домработница, курорты разные, здравницы, рестораны. Шикарная жизнь, моя мамка о таком и мечтать не смела. Жить да жить, правда? Но тетя Лена ушла. А моя мамка, Варвара Петровна, всю жизнь корячилась, то раком, то на четвереньках, руки скрючило, ноги черные от вен, а дожила до восьмидесяти шести. При такой-то жизни. Вот как, Кать? Ты москвичка, умная, образованная. Что, молчишь? И правильно делаешь. Потому что никто ничего не знает. Никто не знает, что ему на роду написано, правильно я говорю?

Катя кивнула.

– Вот что такое судьба… – вздохнула Раиса – Ой, Катерина! – встрепенулась она. – А чёй-то мы с тобой даже не выпили? По граммулечке, за знакомство?

Катя отказалась: машина – веская причина.

– А Эмилия ваша? – спросила она. – Как у нее жизнь сложилась?

– У Мильки? – оживилась Раиса. – А как – хорошо! Правда, не повезло ей, некрасивая она была. Ну не то чтобы совсем… Хотя да, некрасивая. Крупная такая, высокая, полная, в отца пошла. Тоже вальяжная. Тетка моя, мать Милькина, была хорошенькая, стройная, симпатичная. А Милька нет. Зато способная, художественное закончила, с детства хорошо рисовала. Все стены в квартире маляками Милькиными были увешаны. И все восхищались. А по мне, так каракули. Но что я понимаю?

Замуж вышла Милька поздно, в тридцать два. Муж ее, Владимир Сергеевич, по науке был. Хороший человек, но немолодой, на десять лет Мильки старше. И такой, знаешь, как сказать… Неприспособленный. Растерянный, неуклюжий, смешной. Полноватый, лысый, в очках. Не красавец, одним словом, но Мильке вполне подходил. Долго не решался жениться, с мамой жил, такой маменькин сынок, хоть и сорок с лишним. Все мама да мама. Короче, все нервничали. Все, кроме Мильки. Мне кажется, она поначалу к нему не очень была… В смысле, равнодушная. Я как-то слышала, как сестры на кухне шептались, мама моя и тетя Лена, что вроде у Мильки нашей безответная любовь. Крутит с ней один, а толку ноль. И мужик какой-то неподходящий. Не то гуляка, не то пьяница. В общем, влюблена наша Милька, а никакого прока, одни страдания.

А этот Володечка – как его называли, – всеобщий любимец. Все мечтали, что он Мильку замуж возьмет.

А Милька фыркала. А потом поженились, и все у них сложилось.

Как голубки ворковали, читали вместе, кино смотрели. Взгляды у них совпадали, вот как. Любил он он ее, нашу Мильку, на руках носил. В общем, зря она артачилась, сестрица моя. Если бы не Володечка – так в девках бы и осталась.

– А тот, второй? Вернее, первый? – спросила Катя. – В которого она была влюблена?

– Да после свадьбы о нем не вспоминали, не знаю. Может, женился, а может, еще чего. В общем, пропал он, и все, больше не знаю.

А со временем Милька Володечку своего полюбила – все «Володечка да Володечка», то по ручке погладит, то по лысинке.

Не знаю, что там внутри было, – я ж говорила, общались мы мало, у всех своя жизнь. Но с виду парой они были счастливой.

Хотя сколько раз я их видела? Три, пять? У всех своя жизнь была, и у меня забот полон рот, и у Мильки. Говорила, что на работе сутками пропадает, любила свою работу. Потом они путешествовали, всю Россию объездили, от Мурманска до Владивостока, да и за границей бывали. Помню, открытку прислала с видами Рима. А что мне Рим? Мне до Рима, как до луны! До Кишинева бы добраться, а времени нет. – Раиса задумалась и повторила: – Да, хорошо они с Володей своим жили. Каждый любимым делом занимался, он в науке своей, она в кино. Художником по картинам работала. Мы, когда фильмы смотрели, внимательно следили: ага, вот оно, художник – Эмилия Бурская. Наша Милька! Гордились, конечно.

Только детей у них не было. Поздно оказалось. Тогда в двадцать пять были старородящие. Я в двадцать шесть второго родила, так там, в карте, так и было написано: «старородящая». Смешно, да? А тебе, Кать сколько?

– Тридцать три, – тихо ответила Катя. – Я давно уже старородящая. Вернее – вообще неродящая.

– Да брось! – покраснела Раиса. – Сейчас все по-другому! В сорок рожают и в сорок пять! А я в сорок бабкой стала, – рассмеялась она. – Осчастливили!

– Как получится, – вздохнула Катя. – Вы говорили – все от судьбы.

– Еще чаю хочешь? – засуетилась Раиса. – Да брось, не расстраивайся! Возьми и роди, дело нехитрое. Только не затягивай! А муж-то имеется?

– Увы. Ни мужа, ни ребенка. Такая я бесполезная.

– Брось, Катерина! – расстроилась Раиса. – Слушай! А ты в спальне еще не была? Там тоже полно Милькиного добра. Иди, покопайся! Может, чего и выкопаешь. Я все равно ничего отсюда не потащу, на кой мне все это? Мне бы очистить квартиру и сдать. А тут разгребать и разгребать. Господи, сколько ж Милька говна накопила. Я на помойку по десять раз на дню хожу, все таскаю и таскаю, спина отваливается, а барахло не кончается.

– Странная вы, – обиделась за умершую хозяйку Катя. – Вам квартиру оставили, а вы недовольны. Это же огромные деньги! Не на всех такое сваливается.

– Да довольна я, Кать, ты чего! Довольна. Только хлопотно очень. Ты не думай, я не какая-то там неблагодарная! Я б и так приехала Милечку похоронить. Никого у нас больше, никого из родни… Просто не общались мы, понимаешь? Много лет не общались. Слишком разные жизни… Я в селе, она тут, в городе. У нее кино, актеры знакомые, а у меня в собеседниках соседка-сплетница и свинья.

Раньше открытки к праздникам писали, а потом перестали. Милька еще писала, а я забывала. Ну некогда было – у меня дети, хозяйство. Падала, как подкошенная, а у Мильки столица, театры, кино и все остальное.

Потерялись мы, понимаешь, перестали общаться. Ну что у нас общего, сама посуди? А тут вдруг свалилась эта квартира! За что мне она, за какие заслуги? Да нет, конечно, я рада! Продам – крышу новую сделаю. Сарай поставлю, забор поменяю.

Катя звонко рассмеялась:

– Ну вы даете! Сарай, забор! Да вам на тысячу сараев и заборов хватит! И еще останется! Это же миллионы! А вы – «сарай»!

Раиса смутилась:

– Ну дочке квартиру в Кишиневе куплю. И сыну. Знаю, что деньги огромные. Не деньги – деньжищи! Только я, Кать, все осознать не могу – в жизни про такие деньги не слышала, не то что держала в руках! И еще – скажу тебе честно – боюсь я! Очень боюсь! Труси́т меня, Катерина!

– Чего вы боитесь? – удивилась Катя.

– Всего! – шепотом ответила Раиса. – Что заберут эту квартиру, что обманут! Что деньги мои тю-тю! Сразу же видно, кто я и откуда! Деревенская тетка, вот и окрутят. А что, такого полно, я по телевизору видала. Особенно тут, в вашей Москве! Что, Кать, я не права?

Катя уверила Раису, что никто ее не обманет. Ну, во-первых, те времена остались в далеких бандитских девяностых. А во-вторых, Катя пообещала знакомого риелтора, бывшую одноклассницу, женщину проверенную и честную.

Кажется, Раиса слегка успокоилась. Но все равно в ее глазах плескались и неуверенность, и недоверие, и боязнь.

Катя зашла в маленькую комнатку метров в десять – спальню.

Большая кровать, чуть ли не до потолка заваленная вещами. Двухстворчатый шкаф для одежды, у кровати тумбочка, на которой стопкой лежат книги, очки с дужкой, перетянутой пластырем, ночная лампа. Чудесная ночная лампа на устойчивой бронзовой ноге со сливочным стеклянным абажуром, по которому танцевал хоровод голубоватых стрекоз.

У кровати ковер, коврик. Шелковистый, с размытым пастельным рисунком. Старый коврик, определенно старый, и кажется, настоящий, персидский. В коврах Катя разбиралась, ее клиенты обожали настоящие персидские ковры и денег на них не жалели. Над кроватью висела невзрачная акварель: заросший старый сад, вдалеке дом с кривоватой деревянной лестницей, у крыльца старый велосипед и чья-то оставленная – забытая или брошенная – кукла в розовом кружевном платье. Ничего особенного, но сколько было тепла и покоя, домашней милоты, ностальгической нежности и печали в этой небольшой акварельке!

Катя сглотнула слезы.

– Дача это, – тихо сказала Раиса, увидев, как Катя рассматривает картину, – дача, что Мильке снимали, я там была. Еще удивилась – дом какой старый! И сад заброшенный, и никаких огородов. Земли много, а толкового ничего, одни деревья, и те лесные. Подумала еще – нам бы столько земли! Уж мы б каждый клочок засадили! На дачу эту тогда художник знакомый приехал, вот и нарисовал. Говорили, что художник известный, но имени я, конечно, не помню. Что, понравилось? – спросила она.

– Очень, – ответила Катя. – Детство вспомнилось, дача бабушкиной сестры тети Мани. Иногда мы туда приезжали.

– Забирай, – бодро кивнув на картину, сказала Раиса. – Мне-то она… сама понимаешь.

Катя задумчиво покачала головой:

– Не знаю, это может быть дорого. Можно я посмотрю, вдруг есть автограф?

Раиса махнула рукой и вышла из комнаты.

Катя действительно увидела довольно четкий, отлично сохранившийся автограф внизу, в самом углу картона, почти за рамой.

Неужели Панкратов? Не может быть. А почему, собственно, нет? Панкратов жил и творил именно в те годы, когда для маленькой девочки Эмилии снимали дачу. Семья была непростая, а значит, и Панкратов вполне мог входить в ближний круг. Безусловно, надо проверить. Но если это тот самый Панкратов… Акварель стоит денег, и больших.

Разумеется, в шкафу и вещах Катя копаться не собиралась.

Подошла к окну и раздвинула тяжелые, пыльные шторы.

Обычный московский двор, ничего примечательного: пустая детская площадка, скамейки по кругу, футбольная коробка, горящие фонари, кое-как припаркованные машины. Свет в окнах, силуэты людей. Обычная жизнь, с ее обычными заботами и хлопотами, с болезнями, несчастьями, радостями, приятными неожиданностями. С ушедшими и прибывающими в этот мир. Все логично и закономерно – жизнь!

Только в этой квартире больше нет жизни, той, прежней. А есть чужие люди, которые роются, копаются как кроты, выискивают что-то полезное для себя, что-то ценное, небрежно отбрасывая, отпихивая, отталкивая то, что не представляет для них интереса, забыв, что еще не так давно здесь жила хозяйка, одинокая женщина, прожившая долгую и наверняка непростую жизнь, со всеми ее падениями и взлетами, невосполнимыми потерями, слезами и улыбками. И каждая мелочь, которую вот-вот снесут на помойку, была для нее памятью, чем-то необходимым или просто любимым, хранящим тепло воспоминаний. Не просто ценностью, а чем-то дорогим, бережно хранимым.

Как все просто и как все сложно! Катя почувствовала, что вот-вот расплачется. Все, хватит. Хватит ей обрывков, отрывков, частей незнакомых пазлов, которые ей никогда не собрать. Да и кому это надо? Кстати, в каждой старой, чьей-то бывшей, с чужой историей, вещи, будь то картина или кольцо, шаль или столик, кроме загадочного, есть еще и то, до чего не стоит дотрагиваться, не стоит касаться. Сколько раз это она себе говорила! Но страстная душа художника, дизайнера и пусть несерьезного, но все же коллекционера, любителя винтажного барахла, снова гнала ее по барахолкам, блошинкам и комиссионкам в любой точке мира, будь то какой-нибудь крошечный немецкий городок или большущая барахолка в Амстердаме, или маленький комиссионный в небольшом волжском городке – все равно. Лишь бы вдохнуть этот неповторимый запах старины, прелой бумаги и ткани, сладковатый запах внутренностей старого буфета, неистребимый запах пыли. Но главное во всем этом было предвкушение! И еще дрожащие руки, учащенное сердцебиение, струйка холодного пота по спине и, конечно же, лихорадочный блеск в глазах.

Катя зашла на кухню. На столе лежала куча столовых приборов, и Раиса перебирала их, раскладывала по кучкам, что-то шептала. Судя по ее виду, она готова была все запихнуть в очередной мусорный мешок, но, кажется, еще сомневалась.

– Как думаешь, – спросила она Катю, – тащить с собой это? Вот правда, не знаю! Свои прохудились, да и старье, цена им копейка, а эти вроде хорошие, тяжелые, на века, а тащить неохота. То одно отложу, то другое. А как подниму! Не, точно не повезу! Да ну их! Доживем с тем, что есть, к чему привыкли.

Катя взяла в руки вилку. На вилке стояла проба. Серебро. Ну это и так понятно. Тяжелое, но удобное в руке.

– Это серебро, – сказала Катя. – Лучше продайте. Мы отвыкли от тяжелых приборов, да и за них вам дадут хорошие деньги.

– А тебе, Кать, не надо? – жалобным голосом спросила Раиса. – Ну чтоб уж все, до кучи? Сколько дашь, то и хорошо, торговаться не буду.

Катя покачала головой:

– Нет, спасибо, мне точно не надо.

Раиса расстроилась:

– Ну ладно, давай там, что у тебя. Устала я, ложиться пора. Завтра с утра покупатели придут. Опять суета. Будем закругляться.

И вправду пора. Катя почувствовала ужасную усталость. А еще дорога домой. Сколько она займет – никому не известно…

И как дотащить все это добро до машины?

– Сколько вы за это хотите? – спросила она, чувствуя неловкость.

– Ой, Кать! Не знаю. Сколько дашь, столько и дашь! Откуда мне знать? Это ты житель столичный и в ценах разбираешься. Мне все равно. Кто заберет, тот и заберет, я за ценой не стою. Мне бы, я тебе говорила, поскорее квартиру освободить, сдать и уехать. А на все остальное плевать. Что мне за ценами гнаться? Это не я покупала, не мне и торговаться.

Катя открыла кошелек и пересчитала деньги. Маловато. В боковом отделении лежала долларовая заначка, что называется, на всякий случай. Катя взяла двести долларов, и, присовокупив к рублям, протянула Раисе.

– А насчет картины не знаю, – честно сказала Катя. – Узнаю, приценюсь, и, если и мне, и вам подойдет, – заберу.

Раиса молча пошла в спальню и вернулась с картиной.

– Забирай, на что мне она? Я и красоты в ней не вижу. И вообще – куда мне картина? Знаешь, что у нас красота? Ковер на стене! Бери, Катерина. Я ж вижу, она тебе пришлась. Бери как подарок. От Мильки и от тети Раи, на память. Ты ж у меня покупатель оптовый. Да и девка ты хорошая, я это вижу! Бери на счастье, вдруг поможет?

И, как Катя ни отказывалась, как ни уговаривала, все было бесполезно.

Справилась. Как всегда справилась. Пять ходок – и справилась, благо в машине хороший багажник. И тумбочка влезла, и всякая мелочь. Бюро упихала в салон, на заднее сиденье.

Дурная голова – ногам работа, как говорила бабушка.

Конечно, можно было подождать до завтра, а завтра подпрячь соседа Славика, старого дружка, тот не откажет. Или Верке постучать по башке, ее идея.

Но Катя представила: субботний день – и снова в машину, и Веркину критику, хотя сама напросилась. А если у Славика дела? Конечно, есть Чемоданов. Но Чемоданов наверняка на месте, его не дождешься. Да и они вроде в конфликте… Неделю как не созванивались. Нет, все сама и все сегодня. Она не привыкла откладывать и просить, так уж сложилось.

Последняя ходка – и все. В коридоре, прислонясь к стенке, зевала Раиса.

На прощанье она попросила вынести на помойку пакет с очередным барахлом и радикюль с какими-то квитанциями.

– С квитанциями? – переспросила Катя. – А вы уверены, что они не нужны?

Раиса убедила ее, что бумажки столетние, ненужные, с восьмидесятых годов. Милька ничего не выбрасывала, известная барахольщица. Платежки какие-то, открытки старые, тетрадки с расходами – в общем, все на помойку, сил уже нет.

И Раиса протянула Кате старую, разбухшую, довольно объемную сумку. Действительно, ридикюль – когда-то коричневый, но теперь белесый от времени, кожа потертая и потрескавшаяся, поржавевший металлический замок, внутри куча бумаг. Вправду, видимо, эта Эмилия ни с чем не расставалась.

Ну и ладно, контейнер у самого дома, Раиса действительно устала, а Кате все равно по дороге. Простившись, она вызвала лифт.

Закинув в контейнер черный мешок с «Милькиным барахлом», Катя занесла руку, в которой был ридикюль.

Но вдруг замерла, остановилась. «Нет, ридикюль на помойку точно не сегодня, возьму домой, посмотрю. А вдруг там что-нибудь… Ну нельзя же, в конце концов, так: всю человеческую жизнь – и на помойку? Хотя что я могу дам найти? Старые фотографии? А что потом? Куда их девать? На ту же помойку? Ох, зря! Зря сразу не выкинула, – подумала Катя, вставляя ключ зажигания. – Зачем мне чужое прошлое? Хорошо бы разобраться в своем настоящем».

Домой, поскорее домой, к любимой бархатной синей пижамке, к любимой чашке с золотистым лабрадором, в любимую кровать! И спать, спать, спать!

А машину она разгрузит завтра. В подземном гараже ничего не пропадет, сколько раз оставляла.

Открыв дверь в квартиру, Катя испытала истинное счастье – дом, милый дом! С какой любовью она его обустраивала!

Все было продумано до мелочей: цвет стен и дверей, тон паркета, ткань на мягкой мебели, светильники и ковры, картины на стенах, посуда и полотенца.

В свою первую собственную квартиру Катя вложила не только силы и деньги, но и душу. Отсюда и результат – входишь в дом, и в душе разливается радость.

Как долго ждала она эту любимую норку: два года – строительство, почти год ремонт, ну и штрихи, как называла их Катя. Штрихи – это шторы, посуда, картины и всяческие милые сердцу вещи. Например, зеленый венецианский кувшин с узким горлом, или фигурка грустного клоуна, привезенная из Черногории, или керамическая тарелка с видами Иерусалима.

Или вот настенный латунный медальон с тонким женским профилем, купленный на Амстердамской блошинке.

А вот изящное маленькое бра янтарного цвета, плафон в форме тюльпана. Как неожиданно она его обнаружила, у самого выхода с парижской барахолки!

Вот оно, счастье! Катя надела бархатную пижаму, поставила на тумбочку любимую кружку с чаем и с наслаждением плюхнулась в кровать.

Но чай так и остался невыпитым, а звонок от Веруна пропущенный. Катя тут же уснула.

Верка начала названивать с половины десятого.

– Терпеливая наша! – пробурчала Катя и выключила звонок.

В одиннадцать открыла глаза – двенадцать пропущенных! Ох, Верун! Ну какая же ты доставала! Трубку пришлось взять – Верка такая, вполне может нагрянуть, ситуацию лучше предупредить. Нет, извините! Сегодня она никого видеть не хочет. И завтра, скорее всего, тоже.

И на место она не поедет, слишком устала. Правда, никто ее и так и не пригласил – пропущенного звонка от Чемоданова не было… И еще нужно все притащить из гаража. Притащить, а потом разобрать.

Верка требовала отчет – что урвала и почем, было ли что-то ценное и интересное, не схлестнулась ли с этой наследницей – мама говорит, что баба очень противная. Ну и вообще, какие планы на день?

Катя терпеливо рассказывала подруге подробности, все-таки Эмилия и Раиса – Веркина рекомендация и наводка. На вопрос, не нужна ли ей помощь, Катя твердо ответила, что нет.

Помощь и вправду была не нужна, а нужно, даже необходимо, было уединение.

Поначалу Верка расстроилась, но через пару минут оживилась: любопытной она не была, а вот ленивой – безусловно.

– Ну я тогда дрыхнуть, – со смаком зевнув, сообщила она. – Вечером созвонимся.

После двух чашек крепкого кофе и здоровенного бутерброда с ветчиной Катя оделась и взяла ключи от машины.

В гараже ахнула – ничего себе! И как я вчера смогла все это дотащить и погрузить? И это при том, что зверски устала. Не иначе как на адреналине.

Перетаскала все, кроме бюро. Нет уж, простите. Вовремя вспомнила, как недавно прихватило спину. Два дня в лежку, и вся квартира пропахла вонючими мазями.

Положила все сокровища на расстеленную в прихожей клеенку.

Все, кроме акварели: сфотографировав автограф, картину тут же повесила над диваном.

Как же здорово, какая удача! И все равно, Панкратов или кто-то другой, пусть неизвестный. Главное другое – акварель радует глаз и греет душу. Здесь главное не ценность, а радость. И все-таки надо отослать автограф на экспертизу.

Катя принялась за дела.

Вещи осторожно и аккуратно разбирала до позднего вечера, сделав небольшой перерыв на кофе.

Отмыла настенные тарелки и прочее стекло и фарфор, вытерла влажной тряпкой книги, полиролью отчистила тумбочку, постирала вручную шелковый шарф и сюзане. Ну вроде все. Она уселась на диван, и взгляд ее упал на все еще лежащую на полу старую клеенку, где грустно и одиноко валялся потертый и жалкий коричневый ридикюль.

Присев на пол, Катя открыла его.

Старые, никому не нужные квитанции. Раиса права – Эмилия ничего не выкидывала. А может, просто забыла. Складывала в сумку, а потом задвинула ее подальше и больше не вспомнила.

Среди квитанций и пожелтевших рецептов – папаверин, дибазол, димедрол, раунатин – попались записки-напоминалки:

Двадцатого, в три дня, водопроводчик Тихон.

В июне записаться к глазному врачу.

Купить к ноябрьским селедку и курицу.

Позвонить Лепешевым, поздравить Полечку с днем ангела.

Позвонить Лерочке Гарт и попросить привезти книги из мосфильмовской библиотеки.

Вторник, аптека. Не забыть про снотворное!

Для Володеньки – напомнить Асе про профессора-офтальмолога.

Рецепт яичного паштета: пять крутых яиц, большая головка жареного лука, столовая ложка растопленного куриного или гусиного жира, посолить, перемешать, заправить жиром.

Варенье из райских яблочек (яблочки остаются твердыми и целыми, мамин рецепт): кило на кило, сначала, как обычно, сироп, опустить проколотые в нескольких местах яблочки, хвостик не отламывать, кипятить три раза по пять минут.

Рецепт Танечкиного штруделя. Два стакана муки, 1,3 стакана подсолнечного масла, восемь столовых ложек теплой воды, щепотка соли.

Насыпаем в миску муку, выливаем туда масло и воду, солим и замешиваем, убираем в теплое место. Через час можно раскатывать.

Начинка: мелко порубленные грецкие орехи, изюм (лучше замоченный), кислые яблоки без кожи (если твердые, пять минут бланшировки небольшими кусочками), несколько ложек варенья и сахар по вкусу. Можно добавить корицы. Начинку перемешать.

Помидоры соленые, рецепт соседки Риты.

Помидоры, вся какая есть зелень: укроп, петрушка, сельдерей, – чеснок по вкусу, соль – пять с половиной столовых ложек.

Сахар – десять столовых ложек.

Моем зелень и помидоры, чистим чеснок, помидоры разрезаем на половинки, закладываем в банки, на дно банки и сверху зелень и чеснок.

Рассол – кипятим пять литров воды, добавляем соль и сахар, горячим рассолом заливаем помидоры, на один день оставляем сверху, потом убираем в холодильник на три дня. Через четыре дня можно есть.

Несколько фотографий – странно, что они оказались в ридикюле. Катя вспомнила тяжелые альбомы с фотографиями. Фотографии черно-белые, треснутые, с заломанными краями.

Худощавый мужчина в габардиновом (Катя вспомнила это слово) длинном пальто, в надетой чуть набок, по-пижонски, велюровой шляпе. Взгляд пронзительный, насмешливый, проницательный, из тех, что смотрят насквозь, что называется, в душу.

Интересный дядька, фактурный, модник и, скорее всего, любитель женского пола.

На обороте надпись: «Дорогой Эмми от Гарика».

Эмми! Выходит, для кого-то она была Эмми, а вовсе не Милька!

Кто этот Гарик – кавалер, коллега, любовник? Теперь не узнаешь.

Еще одно фото. Все тот же узнаваемый Гарик и высокая, полноватая, темноволосая женщина. Взгляд скромный, смущенный. Волосы забраны назад, полное лицо, большие грустные глаза, довольно увесистый нос и небольшой, красивого очертания рот.

Женщина одета в цветастое платье и босоножки. У выреза брошка, видно неважно, но, кажется, камея. В руке у женщины ветка сирени.

Гарик не смотрит на нее и не держит за руку. Просто они, не касаясь друг друга, стоят рядом и оба смотрят в объектив – он насмешливо, она смущенно. На любовников не похожи, а там кто знает.

На обороте почти невидимая, стертая надпись: «Июль, год неразборчиво, Подмосковье, Поварово. На дне рождения Тонечки Калмановской».

Это явно не Миличкин муж – Володечка был полноват и лысоват и производил впечатление маменькиного сынка. А этот Гарик – красавчик.

Во сколько Милечка вышла замуж? Раиса сказала, что поздно, за тридцать. А сколько ей здесь? И кто они друг другу, этот нахальный Гарик и эта скромная Эмми?

Может, это и вовсе не Миля?

Катя вглядывалась в лицо женщины, пытаясь вспомнить фотографии в альбомах.

Нет, все-таки Миля, Эмилия. Те же большие и грустные глаза, крупный нос и маленький красивый рот. Те же темные вьющиеся волосы. Полная, высокая – без сомнений, она.

Фотография сделана до замужества, Гарик любовник? Ну да, будущий муж долго морочил ей голову и никак не решался на брак.

И тогда вполне вероятно, что это тот самый ловелас Гарик… Почему бы и нет? Эмми ему не очень подходит? Ну да, не красавица, не изящна и не тонка, но можно предположить, что человеком она была страстным и ярким. Есть в ней что-то такое… Правда, что на этих древних фотографиях можно разглядеть?

Катя в задумчивости отложила фотографии и взяла третью, последнюю. На ней тоже она, Эмми, Миля, Эмилия. Молодая, печальная женщина с чуть склоненной головой сидит на стуле с высокой спинкой, глаза полны грусти, уголки рта опущены, красивые, густые, волнистые волосы текут по плечам.

Полные покатые плечи, глубокое декольте, ладони на подлокотнике. Заметно, что руки ухоженные, красивые, аристократические, с длинными пальцами.

На полноватой гладкой шее нитка жемчужных бус.

Фотография постановочная. Волосы распущены, но уложены. Руки лежат слегка неестественно, а вот взгляд, кажется, натуральный, естественный, такой, какой есть: грустный, печальный и безнадежный. Эмми несчастна, и это бросается в глаза.

Бросил любовник – ветреный красавец Гарик? Ведь очевидно, что Эмми не из тех, кто ему может понравиться. Или мучит тот, кто все-таки станет ее мужем?

На обороте короткая надпись: «Тебе». Кому – уже не узнать, но подарена фотография не была, осталась у Эмилии.

Катя отложила фотографии и заглянула в сумку.

Несколько писем. Ого! Чужие письма. Их не принято читать, это считается неприличным. Но никого из участников истории нет в живых, они ушли, а значит, унесли с собой свои тайны.

Имеет ли она право прочесть эти письма?

Катя встала, прошлась по комнате, выглянула в окно. За окном было темно, спокойно и тихо. Двор, занесенный снегом и освещенный фонарями, выглядел загадочным, сказочным. Свежий, недавно выпавший снег поблескивал под их желтоватым светом.

Субботний вечер, народ отдыхает. Кто-то сидит у телевизора, кто-то рванул в город, в ресторан или в гости.

А Катя одна. Она могла бы поехать к Чемоданову, в новый, так полюбившийся ей дом. Но дом этот чужой, и она не имеет к нему ни малейшего отношения. К тому же после их последней размолвки Чемоданов пропал. Она так привыкла ко всему этому, а отвыкать всегда больно. Она больше не хочет боли.

Ей хочется счастья. Тихого, самого обычного семейного счастья в кресле у камина, на кухне, в спальне и в детской, где сладко сопит ее сын. Или дочь.

Но похоже, что всего этого не предвидится. Во всяком случае – в ближайшее время. А ей хорошо за тридцать. Ждать, как бедная грустная Эмилия? Ждать, пока этот дурак Чемоданов проснется и позовет замуж? Ждать, пока он захочет детей?

Э нет, это не для нее. Похоже, с Чемодановым все. Ей надоело. Ну сколько можно? Гостиная с камином, спальня в сиреневых тонах, детская в желтых и салатовых – для девочки и мальчика. Только один единственный вопрос – кто она в его жизни? Опытный дизайнер, помогающий распланировать и обставить дом, или женщина для здорового секса? Всем людям, а особенно женщинам, тем более женщинам за тридцать, свойственно строить планы. Статус «в отношениях» ее не устраивает.

Как он ответил, когда она спросила, какие у него планы и кто она, Катя, в его жизни?

– Планы? – удивился он. – Достроить дом! Обставить его, чтобы Новый год отпраздновать по-человечески, елку нарядить, – он улыбнулся.

– А я? – повторила Катя. – Где буду я, Вадим?

– Ты? – удивился он и рассмеялся. – Под елкой, Катюш! Ты будешь под елкой!

Ну не придурок? Ничего не понял. Ничего. Или сделал вид, что не понял? Включил дурака? Они в отношениях, ха-ха!

Все вокруг в отношениях: родители с детьми, дети с родителями, служащие с начальником и коллегами, ученики с учительницей, малолетний ребенок с воспитателем детского сада, врач с пациентом, портниха с клиентом, водитель с пассажиром. В коротких и неблизких, в длительных и затяжных, родственных, дружеских и кровных. На пять минут, три часа, несколько лет и всю жизнь.

Мужчина и женщина в отношениях – какая дурацкая фраза! Вот в соцсетях статус: «В отношениях». На что человек намекает? Ну да, я не одна, боже упаси, как я могу быть одна (я не один, еще чего, я такой классный). Или я в отношениях, но… Но могу согласиться на свидание, на более близкое знакомство, на секс, на сожительство, на брак.

Потому что отношения ни к чему не обязывают. Вот и они с Чемодановым в отношениях. А ведь все это, все «Милькино барахло», как говорит Раиса, она подбирала для нового дома.

Тумбочку к дивану в гостиной, бюро для чемодановского кабинета.

Тарелки на стены в столовую. Гравюры, статуэтки, вазы и прочее – все туда, в его дом.

И сюзане тоже туда, на маленький столик.

И медь, в которую она тут же влюбилась: три горшка-кастрюли-котелка и кумган тоже туда, на кухонную полку.

Зачем она опять все придумала!

Ну и ладно, вещи не пропадут. Позвонит знакомым – и все заберут тем же днем. Еще бы – за такие-то деньги!

А что-то оставит себе, будет хороший заказ, тогда и пригодится. Торопиться не станет, подумает.

Но Катя точно знает одно – звонить она Чемоданову не будет, пошел он к черту. Она взрослая, самодостаточная (ужасное слово!), самостоятельная, независимая, стройная, моложавая и симпатичная женщина.

И еще – очень несчастная.

Катя сложила вещи в коробки и сумки, фарфор и стекло переложила пупырчатой бумагой. Коробки стояли посередине комнаты.

Катя вздохнула. Вот и прошел выходной. И что в итоге? Усталость, разочарование и одиночество. А завтра воскресенье, надо поехать к маме, завезти ей продукты, да и свой холодильник заполнить тоже бы не помешало.

Магазин, рынок, мама – и день прошел.

А потом понедельник, и все сначала: темное утро, контрастный душ, чтобы немного прийти в себя, большая чашка кофе для того же, теплый свитер – она мерзлячка, – холодная машина и дорога на работу. И снова бесконечные пробки и проблемы с парковкой, капризные клиенты и сплетни коллег, хмурый начальник и бесконечный кофе, от которого к вечеру точно сведет живот.

И разговоры про надвигающийся праздник. Обсуждение подарков родным, фотографии в телефоне, которые непременно будут ей тыкать в лицо: «Смотри, какая кукла дочке, а вот лего для сына. Классное, правда? А это мужу, как тебе этот галстук? А ты нюхала новый мужской парфюм от Версаче? Как тебе?»

«Не нюхала, – буркнет она раздраженно. И добавит про себя: – И нюхать не буду».

Весь день будут разговоры о блюдах на праздничный стол: салатах, пирогах, холодцах и запеченных утках.

А кто-то торжествующе сообщит, что едет в загородный пансионат или еще лучше – на горнолыжный курорт. И наступит пятиминутная тишина. А у коллег, обсуждающих рецепты салатов, мгновенно застынут лица:

– Да-а?

А счастливчик усмехнется:

– Да, вылет завтра!

А Катя будет одна. К маме придут подруги. Безусловно, ее позовут, но ей неохота, и к Веруну неохота.

Неохота доставать с антресолей елку и коробку с игрушками, и делать салат неохота. Можно не делать, а купить все готовое. Но неохота и это.

Хорошо бы себя уговорить, что это обычный день, подумаешь! Поужинать чем-то обычным и легким, налить чашку чая и просто лечь, посмотреть кино или почитать книжку, а назавтра отоспаться, до мятой, опухшей физиономии, до ломоты в спине и колоты в боках. Можно и так. А что, очень даже! Пожалуй, этот вариант самый удачный. Да, так и будет. Но звонить Чемоданову она точно не станет!

Все, спать. Назавтра много дел. И кстати, хорошо бы попасть к маникюрше – Катя глянула на свои ногти. Да, с утра первым делом позвонить в салон, вдруг повезет и найдется окошко?

Ну должно же хоть в чем-то ей повезти!

Катя собралась выключить свет в гостиной, как ее взгляд упал на лежащий у двери ридикюль – раскрытый, развалившийся, улегшийся, как старая усталая собака.

Завтра он отправится на помойку. Квитанции по квартплате, записки, рецепты – кому это нужно? Остатки человеческой жизни.

А письма! Катя их не прочла. Может, не стоит читать? Неужели ей так интересны подробности чужой судьбы?

Катя вертела в руках три конверта, перетянутые бечевкой от торта – она помнила, как ей всегда не хватало терпения развязать мелкие накрученные узелки и как она злилась. А мама смеялась: «Развязывай! Разрезать легко, а ты развяжи! Так вырабатывается терпение, потрудись – и получишь торт!»

Глупость, конечно, зачем терять время? Вздохнув, Катя рванула веревку, и она, ветхая, тотчас порвалась.

Надписи на конвертах были истерты, кое-как, еле-еле, с большим трудом можно было разобрать некоторые буквы.

«Г. Москва, ул. Гиля…» – номер дома и квартиры нечитаемы. Улица Гиляровского?

Фамилия стерта, а вот начало имени сохранилось – «Эмил…».

Катя достала письмо из конверта.

Дорогая моя Эмми, прекрасное и наивное дитя!

Ты беспокоишься обо мне, а это напрасно. Все равно ничего не исправить. Диагноз мой подтвержден и сомнению не подлежит, в заключении три подписи: профессора Гадимова, профессора Стрешневича и академика Куралева.

Кто посмеет возразить этим столпам? Выше их только Бог.

Все мнения сошлись, дискуссий не было, ибо дискуссия невозможна. Как и третья операция. Гадимов вяло пытался, но его перебили – зачем мучить больного?

И вправду, зачем? Знаешь, Эмми, а ведь я почти готов. Как понимаешь, без «почти» в таких случаях не бывает.

Ну что делать. Значит, такая судьба. А с судьбой воевать бесполезно.

Разумеется, видя мое растерянное и расстроенное лицо, они неумело пытались меня утешить, а я улыбался. Наверное, троица мудрецов решила, что я дурачок. Бога ради. Видела бы ты их лица! Ну а дальше пошло – Крым, санаторий, съемная квартира, потом опять санаторий, минимум на полгода, но главное – сухой крымский воздух, степь, море ну и так далее.

Конечно, кумыс, здоровое питание и многочасовые прогулки.

Словом, все давно известно, пластинка заезженная и точно не в моем случае – все проходили!

Да и где на все это: бесконечные санатории, съемное жилище, здоровое питание – взять деньги? Цены там, разумеется, аховые, смешные, особенно в сравнении с московскими, и все же. Да, пару раз в год мне положены бесплатные путевки. Но я решил, что откажусь. Пусть воспользуется тот, кому это поможет.

Послушно кивая, я всех внимательно выслушал, тщательно записал профессорские рекомендации – в общем, изо всех сил делал вид, что во все это верю.

Но больше всего мне хотелось послать всех к чертям собачьим и рвануть в «Националь», где меня ждали друзья. Сесть за свой столик, взять графинчик коньяка, горячую, с каперсами, солянку, тарелку осетринки с оливками, черной икорки граммов эдак двести, лимончика с сахаром – и устроить поминки по собственной довольно нескладной и короткой жизни. А что, остроумно! Как ты считаешь?

Да, самое интересное – в коридоре я, как джентльмен, подал пальто Стрешневичу. Симпатичный мужик, молодой, может, чуть старше меня. А он мне на ухо:

– Не слушайте наших советов! Живите так, как вам хочется. Пейте, ешьте, любите женщин. Берите от жизни все. – И похлопал меня по плечу, грустно так подмигнул, мол, держись, старик. Все предопределено.

Ты поняла? Стрешневич оказался самым честным из них. Впрочем, что обвинять остальных – врачебная этика.

Ну и как ты догадалась, дорогая Эмми, я решил следовать совету профессора Стрешневича, наплевав на рекомендации и указания остальных.

Так мне по сердцу.

Я знаю, о чем ты подумала. Просто вижу тебя: нахмуренные брови, сурово сжатые губы. Моя милая Эмми рассердилась. Моя дорогая девочка готова к борьбе. Готова тотчас примчаться и заняться моим здоровьем.

Эмми, дорогая! К чему суетиться? Чтобы продлить все это еще на пару месяцев? Ну хорошо, пусть на полгода. Даже на год. Но какой в этом смысл? В последние месяцы бодрости и желаний не ожидается, последние месяцы, дни, часы, минуты – строго постельный режим. Я буду слабеть, чахнуть, таять и гаснуть – в общем, ты поняла. Эмми, золотая моя девочка! Ну согласись, эти никому не нужные, жалкие и убогие потуги обреченного – полная глупость. Медсестры, выдавливающие бодрые, но кривые улыбки, нянечки со скорбными лицами, манная каша и кефир, врачи, отводящие глаза. И каждый из них знает: обречен, обречен, обречен, этот у нас ненадолго.

Я не привык жить немощным, а главное – не готов привыкать.

Нет, главное не это. Главное – смысл действий, смысл выбора. А здесь его нет.

Я знаю наперед все, что ты скажешь. Моя природная лень, мое вечное сибаритство, мой страшенный, зашкаливающий эгоизм. И наконец, моя тяга к плохому. Да, все так, я и не спорю.

Только какой смысл лишить себя напоследок всего, что приятно, любимо и дорого? Для чего? Чтобы сдохнуть на полгода позже в больничной палате, пропахшей лекарствами и аммиаком?

Или я доживу свои дни за привычными и приятными сердцу делами? Да, теми самыми, что всегда тебя смущали – ресторанами, выпивкой, вкусной едой, игрой в карты, бесконечными друзьями – моими лихими попутчиками, ну и всем остальным, прилагающимся.

Нет, дорогая. Я буду жить – доживать, – не меняя привычек. Да, буду наслаждаться и брать от жизни то, что она может дать.

Брать охапкой, горстями, как самая жадная жадина.

И на другое я не согласен.

Не спорь со мной, Эмми, это бессмысленно. Я все решил, и мой приговор самому себе обжалованию и обсуждению не подлежит.

Прими все как есть. Найди в себе мужество. Нескромно писать «так же, как я», и все же, моя дорогая!

Я знаю, что, читая сейчас эти строки, ты пылаешь от гнева. И возражаешь, что это не мужество, а лень и эгоизм.

Пусть так. Ты знаешь, что мне давно наплевать на определения.

Да, я эгоист, а уж в нынешней ситуации тем более. Ужасная болезнь имеет право выписать индульгенцию.

И полная чушь, что с болезнью люди становятся лучше, мудрее, сильнее, терпеливее. Нет и нет, не верь этим глупостям! Болезнь, как и старость, поднимает со дна самый мусор. Здоровый и сильный способен это скрывать – мы же хотим казаться лучше, чем есть на самом деле. А больной не способен, нет сил. Да и зачем? Больному уже все равно, что о нем подумают, нравится он или нет. В болезни наши недостатки и изъяны, наше несовершенство и пороки проявляются куда сильнее, мы обнажаемся, и нам плевать на условности.

Так что прими меня таким, каков я есть.

А если не примешь – поверь, я буду только счастлив!

Откажись от меня, дорогая! Откажись, пошли к черту, разозлись, чтобы возненавидеть меня!

Молю тебя, облегчи мою печальную участь. Влюбись наконец в своего Володечку или хотя бы не отторгай его, прими. Отдайся страсти, заморочь себе голову.

«Забудься» – какое чудесное слово! Дай себе волю, наплюй на условности. Освободи себя от оков и наконец заживи. Вздохни полной грудью и заживи.

В конце концов, выйди замуж! Создай семью, роди ребенка. Володечка любит тебя, а все остальное труха.

Любит, я знаю, просто не все способны принять решение. Зато он честный, порядочный, и у него доброе сердце.

А что до любви, моя дорогая, так я тебе говорил – от нее, от этой заразы, одни неприятности. Ты понимаешь, что это шутка, но в каждой шутке…

Твоя семейная жизнь с ним будет спокойной и сытой, ты мне поверь, уж в людях-то я разбираюсь.

Со мной не скучно, а с ним интересно. Но скука с Володей куда лучше, чем нескука с таким, как я! С Володей ты будешь самой счастливой!

Вы подходите друг другу, вы из одного пластилина, и я уверен, что ты ни разу не пожалеешь об этом шаге.

Вы оба мечтаете о тихой гавани, уютной пристани, спокойном причале. И правильно, в семейной жизни не нужны бури, тайфуны и потрясения. Семья – это мир и спокойствие, вечернее чаепитие и теплая пижама, куриный суп и сплетни про родственников.

А что бы тебе дал такой человек, как я? Вечное беспокойство, бессонные ночи, дурацкие истории, в которые я любитель попадать, непонятные (тебе!) друзья, постоянные загулы и буйные пьянки, карты, бабы – прости, без них никуда…

Это было бы твоей роковой ошибкой, твоим несчастьем, твоей бедой, вечной головной болью, бесконечным разочарованием, тревогой и заботой.

Такому, как я, нужна сильная женщина, яркая, эффектная и колоритная, ушлая, ловкая и оборотистая бабенка.

Словом, прошедшая и огонь, и воду, и Крым, и Рым. Вечно скандалящая и конфликтная сумасбродка, которую я бы немного боялся.

А что можешь ты, моя детка? Печально смотреть, тихо вздыхать и вытирать украдкой слезы?

Ты жертвенница, готовая бросить на алтарь собственную жизнь. Тебе надо опекать, оберегать, охранять, лечить и убаюкивать. Но стоит ли таких жертв такой, как я?

Нет, моя милая. Губить твою прекрасную душу нельзя, невозможно. Иначе – дорога в ад.

А лишний грех мне ни к чему, хватает и так.

И еще, Эмми! Не надо биться в закрытую дверь. Ни к чему. Безусловно, каждый случай индивидуален. И все-таки. Потратишься так, что сил ни на что не останется. На саму жизнь не останется! Помни, что есть и другие двери, незапертые. Попробуй открыть их. Бывает, что за незапертой, открытой и доступной есть именно то, что ты ищешь и что тебе необходимо!

Все, Эмми. Устал. Завтра я улетаю на море. Правда не в горячо и настоятельно рекомендуемый Крым, а в веселые Гагры. Да, в Гагры! Там мне хорошо. А море есть море. А что до пользительного и сухого крымского климата, так я же не за здоровьем еду – оно уже кончилось, а за удовольствием.

Ну все, дорогая, еще напишу.

Прости за сумбурность, храбрюсь, а в башке сплошная каша.

Привет воздыхателю! И пусть наконец чуть-чуть осмелеет!

Не целую и не обнимаю тебя.

Извини.

Катя вздрогнула от телефонного звонка.

Верун. Надо ответить, иначе беда. Верка не успокоится, пока не дозвонится.

– Я сплю, Вер, – притворно зевая, ответила Катя. – Ага, прилегла. Какие вещи? Конечно, разобрала. Да никуда не поставила и ничего не расставила! Не успела. Да все нормально, конечно, пристрою! Ой, Вер, давай завтра, а? Нет, не звонил. Все, Вер, отстань. Ну правда, отстань! – И Катя нажала отбой.

Верка умела достать. Нет, все понятно, не любопытство – интерес и переживания за подругу.

Катя взяла оставшиеся письма и села на диван.

Удивилась, что сильно дрожат руки. Просто ходят ходуном. Разволновалась? Так ей и надо – не стоило было начинать! Взяла бы и выкинула, так нет ведь! Сунула нос в чужую жизнь – получи.

Кстати, бессонная ночь теперь гарантирована.

Странно – письмо никак не подписано.

Кто этот загадочный и несчастный, приговоренный к смерти мужчина?

Тот самый пижон в заломленной шляпе по имени Гарик или кто-то другой? Похоже, что он. И письма, и фотографии убраны, значит, Эмилия что-то хотела скрыть от мужа Володечки.

И у нее была тайна. У тихой, скромной и некрасивой Эмилии был страстный роман, а может быть, просто неразделенная любовь, уже не узнать, можно только строить догадки…

Второе письмо было коротким – один полностью исписанный тетрадный лист. На обороте рисунок, шарж – тощий, согнутый крючком мужичок в плавках и шляпе, с папиросой в углу насмешливо усмехающихся губ.

Карикатурный Гарик – а здесь сомнений не было – стоял на морском берегу.

Надпись на обороте:

Гарик Черноморский, собственной персоной! О море в Гаграх, о пальмы в Гаграх! Кто побывал – тот не забудет никогда! И в воздухе магнолий аромат! Что, кстати, чистая правда!

Он, Гарик. Гарик, приговоренный к смерти. Гарик-шутник. Веселый, беззаботный пижон, любитель женщин и выпивки, карточных игр и вкусной еды.

На первый взгляд безалаберный и пустой прожигатель жизни, на самом деле – сильный и мужественный человек.

Наверняка Эмилия его любила – хорошие девочки любят плохих мальчиков.

А что он, этот бонвиван и ловелас, этот сибарит и жуир, чревоугодник и повеса, испытывал к ней? К скромной и тихой домашней девочке Эмми?

Уж точно она не была женщиной его мечты. Таких, как он, влечет к другим – ярким, ароматным, сексуальным.

Таким же безбашенным и бесшабашным.

Что он испытывал к ней – нежность, уважение, жалость?

Вряд ли он желал ее, бедную, некрасивую Эмилию.

Ну что же, и такие браки бывают: красавец-муж и скромная, тихая, услужливая жена. Жена-тыл, жена-соратник, жена-молчунья, готовая все стерпеть и снести.

Но он отказывается от нее. Отказывается, понимая, что точно сломает ей жизнь? Или отказывается по причине болезни? Одно понятно – он относится к ней уважительно и бережно. Ценит ее и переживает за нее.

Странные отношения. Но кто там поймет, как оно было…

И никого уже нет, и почти ничего уже нет – остались вещи, которые вот-вот разберут чужие люди, а то, что останется, Раиса безжалостно вынесет на помойку, и правильно – куда их девать? Чужие руки будут касаться дорогих Эмилии вещей, пить из ее чашек, заваривать чай в ее чайничке, ступать по ее коврам, читать ее книги. Любоваться ее картинами. И читать ее письма.

Участь всех одиноких людей… А если бы у Эмилии были дети? Вполне возможно, что они оставили бы только то, что сочли бы ценным, а все остальное, не разбираясь, выкинули. И никто бы не уронил слезу над старыми фотографиями, записочками, рецептами и письмами. Какая же несправедливость…

Катя всхлипнула и постаралась взять себя в руки – еще не хватало расплакаться!

И перевернула короткое письмо из города Гагры.

Милая моя Эмми! У меня все хорошо и даже прекрасно, поверь, чистая правда. Я живу так, как хочу, и поэтому счастлив.

И самое главное – это выбрал я, а не за меня! Гагры прекрасны: море и пальмы, морской прибой и запах цветов, тепло и солнечно – в общем, все, как я люблю.

Бытовые условия вполне, меня все устраивает – комната маленькая, но уютная, да и вид за окном умиляет: перед глазами горы, вот и представь. Горы напоминают о том, как мелок человек и как мелки его чаяния и проблемы.

Море по-прежнему теплое, но я так накупался за лето, что обхожу его стороной.

Ты спрашиваешь, гуляю ли я. Если по правде, не очень. Гуляка – в этом смысле – из меня еще тот, ты знаешь.

Распорядок мой примерно таков: встаю поздно, не раньше двенадцати, пью отличный кофе, сваренный хозяйкой-армянкой. Настоящий, смолотый в старой ручной мельнице, Ануш ее из рук не выпускает, дрожит над ней, как над ребенком.

Кофе варит в столетней медной, замызганной донельзя джезве. Но вкусней я не пробовал. Что к завтраку? Белый сыр и лаваш. Завидуешь? Я и сам себе завидую, Эмми!

Во время завтрака беседуем с Ануш. Вернее, болтает она. Она смешная: то молчит, то вдруг начинает болтать – не остановить. После завтрака иду на променад. Набережная, колоннада, зимний театр, вокзал или замок принца Ольденбургского. Все – красота.

Потом иду домой, снова пью кофе и укладываюсь в кровать. Читаю или засыпаю, чаще второе.

Ну а вечером в «Гагрипш», да-да, тот самый ресторан! Там собирается вся наша честная компания. Ну а после – да, Эмми, – играем в картишки.

Что поделать, это моя жизнь, и я рад, что она почти не изменилась.

Скучаю ли я по Москве? Нет, милая, не скучаю. Или стараюсь об этом не думать.

Москва для меня сейчас – одно сплошное напоминание о прежней жизни и болезни. О том, от чего я сбежал. Ну да, понимаю, от себя не убежишь. И все-таки смена обстановки и декораций этому очень способствует. Я отвлекаюсь. Пусть на время, но и это помогает.

Боюсь, вернее остерегаюсь, ночей, тогда все и начинается.

Засыпаю поздно, на рассвете, пока думки и думы не истерзают окончательно.

Да, Эмми! Подумал и вот что решил – какой смысл платить за Ордынку? Понятно, что в свою нору я не вернусь, как и не вернусь в Москву. Возникает вопрос – зачем? Зачем платить и делать вид? Пусть выписывают, большое дело!

Выписывают и отдают нуждающимся.

Я думаю, это разумно.

Эмми, милая. Вот, кажется, все, в смысле все новости. Прости, если я тебя напугал.

Ты спрашиваешь про зимнее время – не беспокойся, дрова Ануш заготовила, печка работает исправно, в доме не просто тепло – жарко и душно! Денег хватает, не беспокойся.

Напиши, как продвигается твоя история с Володечкой. Решился ли он или все размышляет? Бедный Володя, вечный страдалец!

Сложное дело – сойтись с той, которую любишь! Как-то трусливо, ей-богу.

Не обижайся, ты знаешь, что я хорошо к нему отношусь. Но меня удручает его нерешительность, неспособность принять решение, какой-то мазохизм – так мучать себя, а главное – тебя, Эмми!

И да! Ты, я надеюсь, закончила фантазировать? Реальность и только реальность. Прими все как есть.

В который раз повторяю – вы с Володей будете прекрасной парой!

Все, милая, засим прощаюсь. И старайся не думать о плохом.

Из письма все понятно: Гарик по-прежнему в Гаграх и возвращаться не собирается.

Ну что ж, его выбор. Он прав – лучше прожить последние дни с удовольствием, чем лежать на больничной койке.

Мужественный человек этот легкомысленный эпикуреец.

А влюбленная Эмилия, Эмми, Милька, по-прежнему беспокоится и страдает.

И нерешительный Володечка тоже страдает. Не может уйти от мамаши и мучает всех. Ну да, персонаж знакомый, эдакий тревожный интеллигент – вечно сомневающийся и не умеющий принимать решения. Понятно, что в такого сложно влюбиться. А вот в легкомысленного Гарика очень даже.

Впрочем, наверняка все гораздо сложнее.

И у Эмилии, и у Володечки, а уж тем более у ожидающего смерти Гарика. Интересно, а как его на самом деле зовут – Игорь, Георгий, Гарри?

Эмилия влюблена, Эмилия беспокоится. Эмилия не рвется замуж за прекраснодушного слабака Володечку. Но жизнь повернет все иначе. Только Эмилия пока об этом не знает, а Катя знает.

Осталось еще одно письмо. Последнее.

Почему-то она боялась его открывать. Неужели было всего три письма? Этого Катя не знает.

Она может только догадываться, придумывать, фантазировать.

Смерть догнала бедного Гарика, забрала и успокоила кутилу и повесу, эпикурейца и гедониста. Неизвестно, сколько было ему отпущено, но он сделал правильный выбор.

Нерешительный Володечка в конце концов ушел от маман и женился на Эмилии, это тоже понятно. И кажется, они прожили долгую, спокойную и вполне счастливую жизнь.

Выходит, Гарик был прав – замужество, пусть и позднее и не совсем желанное, спасло Эмилию от одиночества.

Детей не случилось, но уважение и единомыслие точно присутствовали.

Фрагменты человеческих судеб, вырванные из контекста жизни.

Чужие письма, чужие чашки, чужая мебель…

Не стоит читать последнее письмо, не надо.

Но еще долго, до середины ночи, Катя не засыпала. Вздыхала, ворочалась. Перед глазами всплывали лица Эмилии и Гарика, его – насмешливое и притягательное, ее – печальное, во взгляде безнадежность. И интеллигентное, растерянное лицо Володечки. Раньше таких называли вшивый интеллигент или шляпа, а нынче – ботан. Лица этих троих, связанных между собой одновременно зыбко и прочно.

Как и предполагалось, день прошел в суете. Магазины, поездка к маме. Выпили кофе, поболтали, но Катя видела, что мама нервничает.

После минут двадцати уговоров рассказать, что случилось, оказалось, что Ольге Евгеньевне ну очень нужно в «Икею», нужно давно, но, как обычно, она никак не решалась попросить «уставшую, заморенную и зачумленную дочь».

Катя подбежала к зеркалу – неужели все так ужасно? Слова-то какие – «заморенная и зачумленная»!

Она вытягивала шею, поворачивалась вправо и влево, надувала щеки и губы, хлопала глазами и ничего такого не видела.

Ну да, бледная, худая. Но она никогда не была розовощекой пышкой.

– Счастливая, – вздыхала Верун, – а я съем пончик – и все, плюс кэгэ!

– Пончик! – хихикала Катя. – Килограмм пончиков! Сказочки мне не рассказывай – ты и один пончик, ага!

Катя слегка успокоилась – все понятно, маме свойственно преувеличивать. Вид, конечно, не ах, но бывало похуже. Например, к концу года, в мае, когда мысли были одни – дотянуть бы до отпуска…

– Ой, мамуль, – вздохнула она, – «Икеа» в воскресенье, да еще и под Новый год! Ну ты придумала.

Мама запричитала, что дочка права, завтра, в будний день, она вполне может поехать на автобусе. Все ездят, и ничего.

Ну да. На автобусе. Туда и обратно. Только обратно с тюками и коробками.

В общем, после спора – а как без него – поехали.

Предновогодняя Москва была загружена до предела. Впрочем, есть ли тому предел – непонятно, но с каждым годом и даже месяцем становилось все хуже и хуже. Многие Катины знакомые пересели в метро. Но она на это пока готова не была.

Наездилась, хватит! Пять лет назад она села за руль и, несмотря на заторы и пробки, ощутила себя самой счастливой.

В машинке – она называла ее «моя машинка» и «моя девочка» – ей было уютно. Любимая музыка, непременно пачка вафель или печенья для перекуса, кулек конфет-сосалок, термос с кофе, бутылка воды.

В пробке можно было поболтать по телефону, написать сообщения, посмотреть новости, но главное – в машине Катя слушала аудиокниги, наверстывая упущенное.

В «Икее» был дурдом. Продираясь сквозь толпы страждущих, они все же нашли то, что маме было необходимо, причем необходимо давно.

Боясь сорваться, Катя проводила внутренний аутотренинг.

В итоге они стали обладательницами новой сушилки для тарелок и чашек, овощечистки. Еще маме были необходимы торшер с кривой ногой, шторка для ванной. Два комплекта постельного белья – на бежевом фоне светло-зеленые, голубые и розовые цветочки. «Такое купила соседка Алка, и мне тоже захотелось, прости! Но правда ужасно миленькое?»

– Ужасно, – еле сдерживаясь, кивнула Катя, – не то слово какое миленькое!

Мама вздыхала, нервничала, радовалась, когда видела то, о чем мечтала. Напоследок прихватила двенадцать стеклянных разноцветных стаканов.

– Для сока, – бормотала она, – или компота, да, Кать? Четыре Алке, четыре Майе Борисовне, ну и четыре нам, да, Катюш? Новый год все же, как без подарков?

Никак, Катя была согласна. После сорокаминутной очереди красные, потные и запыхавшиеся, поняли, что очень проголодались.

Пообедали в ближайшем кафе. Катя смотрела на раскрасневшуюся, довольную и счастливую маму и думала о том, что она очень плохая дочь.

Не просто плохая – ужасная. Ну да, толчея. Ну да, пробки. Но разве мама так часто ее о чем-то просит? Разве напрягает, использует ее свободное время?

Как давно они не были в театре! А раньше ходили… В театр ходили, в кино. И в гости вместе ходили. А теперь по отдельности. Катя, к своим друзьям, мама – к своим подружкам.

Как же все это неправильно! На майские надо обязательно куда-нибудь поехать. Например, в Варшаву или в Прагу. А можно в Вильнюс, мама любит Прибалтику.

Только бы получилось, только бы не накрыли дела… Только бы Катя смогла, а главное – захотела.

Правда, похоже, что она свободная женщина. И отпрашиваться ей ни у кого не нужно, она свободна, как ветер. Похоже…

Чемоданов так и не позвонил. Пропал.

Странный этот Чемоданов, и это мягко говоря. Но под Новый год можно бы было и помириться. Или хотя бы попробовать. Но, кажется, он так ничего и не понял… Не понял, на что Катя обиделась. Ну да, у мужиков другая организация. Но сама она не позвонит, это точно.

Катя вспоминала тот день, когда они поругались. Вернее, когда она обиделась, потому что поругаться с непробиваемым Чемодановым было невозможно.

Обсуждали предстоящий Новый год. Катя что-то лепетала по поводу закусок и горячего, Чемоданов был серьезен и сосредоточен – копался в розетке.

– Вадим! – она наконец не выдержала. – Ну что ты все «угу» да «угу»! Ты вообще меня слышишь?

И снова «угу», которое Катю взбесило.

– И да, – сказала она, – с нами на Новый год будет мама! Это вопрос решенный и обжалованию не подлежит! Ты меня слышишь?

Наконец Чемоданов повернулся к Кате.

– Я тебя слышу, – спокойно ответил он. – Но мы будем вдвоем. В этот Новый год мы будем одни, Катерина. Надеюсь, и ты меня слышишь. А что касается «решенный и обжалованию не подлежит»… Так вот, моя милая. Все решения, касающиеся нас, принимаются вместе.

Взбешенная Катя его перебила:

– Ах вот как! В общем, полная свобода действий и личности! Никакой дискриминации, никакого сексизма! Ну надо же – вместе! Какая прелесть! А ты не слишком ли много берешь на себя? – Катя задыхалась от злости и гнева. – Ты, Чемоданов, забыл – ты уже не товарищ майор! И из доблестной Российской армии уволился лет восемь назад – я не ошиблась? И я тебе не солдат в казарме: «Сесть, встать!» Я взрослая и самостоятельная женщина! И ты, Чемоданов… – Катя закашлялась.

– Водички? – заботливо спросил Чемоданов.

– Да пошел ты! – хрипло крикнула она и, схватив куртку и сумку, выскочила за дверь.

Только в машине увидела, что выскочила в домашних тапочках. Смешных, теплых войлочных тапках, расшитых божьими коровками.

Она завела машину и рванула вперед.

Сорвалась, нервы. Конец года, усталость. Утомительная и раздражающая неопределенность. Его мертвецкое, нечеловеческое спокойствие. Она неправа, но признавать это не собиралась. Чемоданов не мальчик, а зрелый мужчина, прошедший через смерть близких, войну и одиночество. Потерявший во многое веру. С ним так нельзя. Но и она не железная. Уж извините.

Похоже, надо привыкать к новому статусу – «не в отношениях». Смешно…

О Чемоданове деликатная мама не спрашивала, но Катя видела, что очень хотела.

В какой-то момент не выдержала и все же спросила, деликатно, осторожно и отвлеченно, так, между прочим:

– А ты, Катюша, где будешь на праздники? В компании или с Веркой? За городом или в Москве?

– В Москве, – сухо ответила Катя, – и в компании.

В какой – уточнять не стала. Врать не любила, потому что не умела и почти всегда попадалась.

Мама вздохнула и погрустнела.

Переживает. Переживает за дочь, и это понятно. Успешная, целеустремленная и работящая девочка. Стройная и хорошенькая. А не везет. Просто тотально не везет, как будто заговорили! То тот мажор – ой, вспоминать страшно! Мурашки по коже. Дальше всякая ерунда, мелочевка, не о чем говорить.

Потом опять дурацкий роман с этим американцем. А ведь славный был парень, интеллектуал, эрудит, километры наматывал по музеям, читал хорошие книги.

И Ольга Евгеньевна ждала развязки. Планировала свадьбу, тревожилась, что не дадут визу в Америку, думала о подарке. И нате вам, чем все закончилось… Бедная девочка, бедная хорошая девочка.

Посмотришь по сторонам – боже, такие замуж выходят! Уму непостижимо. Пустые, как африканский там-там. Пустые и наглые, готовые содержанки, в глазах только деньги. А Катька трудяга, всего достигла сама. Выходит, судьба? Только бы родить успела, а уж она, мать, ей поможет! Все возьмет на себя, только бы дожить до счастливого дня и взять на руки лялечку!

Пока Катя романилась с Майком, Ольга Евгеньевна почти не спала, все думала, что будет, когда дочка уедет. Катька уедет на другой континент, а она проведет старость в полном одиночестве, без дочери и внуков. «Эгоистка, – укоряли ее подружки, – думаешь только о себе, а ты о дочке подумай!»

О дочке думала беспрестанно. Но и о себе думала, о своем одиночестве. Кто у нее есть, кроме Кати? И, положа руку на сердце, успокоилась, когда этот чокнутый Майк написал, что женился. Выдохнула и пришла в себя. Эгоизм или страх остаться одной? Ну да, страх порождает эгоизм. Если б она была не одна, если бы у нее был муж или друг…

Ладно, что вспоминать. Следующий был Чемоданов. Смешная фамилия, так и просилось на язык – мадам Чемоданова!

Приличный парень, хоть и со странностями. Хотя кто без них? Бывший военный, а значит, человек дисциплины. Непьющий, зарабатывающий, без разводов и детей. Дом начал строить, похоже, серьезный и основательный, слов на ветер не бросает. И дом будет настоящим, семейным гнездом. Только будет ли в нем хозяйкой ее Катя?

Кажется, Катя влюбилась в этот дом и горячо участвовала в строительстве. И ей, матери, рассказывала, рисовала, чертила – в общем, увлеклась.

Говорила, что отделка идет к концу, и мебель скоро придет, а светильники и прочие мелочи они давно купили.

И про елку без конца говорила, что такая красавица, и прямо под окнами, вот нарядят и зажгут лампочки, и будет сказочная, невозможная красота. «И все мы под елочкой, мам!» – говорила Катя и у нее горели глаза.

Похоже, снова не получилось. Просто поругались или расстались? Но, кажется, на Новый год Катя, будет без Чемоданова. И без наряженной под окном красавицы-елки.

Воскресенье не было объявлено днем отдыха и расслабухи, но войдя домой, Катя поняла, как она устала.

Не было сил раздеться. Одетая, она сидела в прихожей и корила себя: «Вставай, бледная немочь! Встань и разденься, налей себе крепкого чаю и бегом в спальню! Бегом! Брось свое бренное тело на любимую лежанку и закрой глаза».

Так и сделала.

Кружку с чаем несла аккуратно – дрожали руки. Докатилась. Ой, не дай бог! Вспомнила, как после расставания с Майком заработала нервный срыв. Настоящий, с бесконечно текущими слезами, с полным отсутствием сил, с дрожью в конечностях, отсутствием аппетита и полным нежеланием жить.

Нет, плохих мыслей не было! Но жить не хотелось.

Перепуганная, мама отвела ее к доктору. Спустя полтора месяца, по чуть-чуть, понемногу, микроскопическими шажками, Катя начала возвращаться к жизни. Помогли таблетки. А когда ее отпустило – поехали в Ригу, где жила мамина школьная подружка Наташа. Тетя Наташа, как называла ее Катя.

В молодости Наташа вышла замуж за рижанина, сначала долго сопротивлялась, но потом уехала с ним в Ригу.

Вскоре они с мужем развелись, но возвращаться в Москву Наташа не захотела. Еще бы – прекрасная тихая Рига, море и дюны, спокойный, сдержанный воспитанный народ. Наташа влюбилась в Латвию и в ее столицу и осталась там навсегда.

Замуж больше не вышла, не захотела, хотя претендентов было полно.

И детей Наташа не хотела, жила одна и была совершенно счастлива.

Кстати, жила она в центре, на улице Яуниела, в полуторакомнатной квартирке под самой крышей. «Мой будуар», – смеялась она. Скорее всего, до революции это была квартира прислуги.

Но как уютно и тепло было в Наташином будуаре! А из маленького овального окошка ее комнаты был прекрасный вид на Старый город.

Катя обожала гостить у Наташи. Пару раз приезжала одна на каникулы, и это было самое счастливое время.

Наташа была абсолютно своей, юной душой и духом, веселой, заводной, стремительной, и юная Катя за ней не всегда успевала.

Почти каждый день они выбирались на взморье. Валялись в дюнах, грызли орешки, ели мороженое и болтали о жизни. В основном говорила Наташа. Ненавязчиво и осторожно учила юную Катю жизни. Та слушала, затаив дыхание.

Наташа рассказывала о своих романах, и все это было так живо, дерзко, иронично и остроумно, что Катя смеялась до слез. Впрочем, и рассказчица не отставала.

После пляжа шли обедать. Конечно, Наташа знала лучшие рестораны и кафе. А после обеда долго пили кофе с пирожными и снова болтали.

Наташа была легкой, ненавязчивой, остроумной и смешливой.

Кстати, работала она на радио ведущей и много рассказывала про известных людей.

Когда Катя с Ольгой Евгеньевной приехали в Ригу, то не узнали свою Наташу: похудевшая, она была нездорово бледна, задыхалась и постоянно присаживалась отдохнуть. Катя видела, что все ей дается с трудом. Но стойкая Наташа продолжала «делать вид» и ни в чем не признавалась.

Уезжали они с тяжелым сердцем, и не зря – через полгода Наташи не стало.

После ее ухода Катя дала себе слово, что больше никогда не поедет в Ригу. Потому что Рига – это Наташа.

Она вздохнула и перевернулась на бок. Проверила будильник, закрыла глаза и приготовилась спать.

Да, день прошел по-дурацки. Но, видя, как счастлива мама, Катя ни о чем не жалела.

Сон не шел, и почему-то было тревожно. Казалось, что она чего-то не сделала, что-то забыла, но что – не вспоминалось.

Катя встала и, шаркая тапками, пошла на кухню. Открыла холодильник, сжевала сырую сосиску, выпила сока и вдруг вспомнила – письмо! Последнее непрочитанное письмо! Вот что мучило ее, вот что она забыла!

Письмо лежало на подоконнике. Катя взяла его и вернулась в спальню.

«Прочту и усну, – подумала она. – А может, на ночь не стоит?»

Но все-таки решившись, Катя открыла последнее, третье, письмо.

Дорогая моя Эмми! Ну вот, опять сплошные упреки! Ты с новой силой взялась за меня, бестолкового и неподдающегося! Напрасный труд, милая девочка. Теперь уже точно напрасный.

Зря ты так беспокоишься – у меня все прекрасно! Не веришь? А зря. Тогда послушай. Режима у меня нет – уже счастье. И делаю я только то, что хочу, – и это счастье второе. Ем, что хочу, пью, что хочу. Сплю сколько хочется. Дел у меня нет, а наличие дел меня всегда напрягало.

Я уставал от дел.

Никчемный я человек, правда? Уставал, даже когда у меня была работа. Хотя какая работа, Эмми? Разве то, чем я занимался, можно назвать работой? Три незаметные, мелкие и никчемные ролишки, почти массовка. Какая это работа? Это только в дипломе написано – «актер театра и кино», но кино не было, и с театром не получилось. И знаешь, я совсем не расстроился, когда Н. выпер меня из театра! Не веришь? А зря. Ей-богу, я испытал облегчение. Ни вводов, ни репетиций, ни премьер, ни гастролей! Свобода! Я снова принадлежал самому себе. Помню, вышел со служебного входа, покрутил в руках трудовую книжицу и оглянулся – нет ли поблизости урны? Урны не оказалось, пришлось положить эту дуру в карман.

А на улице солнце! Сирень! Май месяц! Девушки красивые – ноги, губы, улыбки! Ох, думаю, вот оно, счастье! Иду себе и присвистываю. И как же мне хорошо! Вот, моя дорогая. Еще одно подтверждение, что дружок твой, в смысле я, – законченный балбес и никчемный человек. В общем, ем, сплю, немножко гуляю. Играю в картишки. Иногда хожу в кино. Да, если тебя это порадует – я много читаю. Может, хоть это меня извинит?

Представь, записался в местную библиотеку – маленькую, дохленькую, сырую, имени классика и поэта революции Николая Островского. Библиотекарь – милейшая дама по имени Вероника Андреевна.

По всему виду из бывших, но как я ее ни пытал – рассказывать что-либо отказывается, привыкла бояться.

Седые волосы, мраморное лицо, узкий, породистый нос, серьезные и умные голубые, почти не выцветшие глаза. Брошка, слегка обветшалое жабо, маникюр, запах духов, – конечно, «Красная Москва»!

Словом, сплошное очарование. Мы подружились. Вместе пьем чай (чай Вероникин, сладости – вафли и сыроватое крошащееся печенье, другого здесь нет – приношу я).

Живет моя Вероника одна, муж погиб, малолетний сын умер от тифа.

Бывшая петербурженка, волею судеб занесенная в Гагры.

Ни разу – ни разу! – город на Неве она так и не посетила и никогда больше туда не ездила, говорит, что не выдержит сердце. Говорили с ней о Москве. Москву она, как и многие петербуржцы, не любит и слегка презирает, считает ее провинциальной, купеческой и говорит о ней с легким пренебрежением.

Живет в маленьком, на окраине города, домишке, где нет никаких удобств – вода, туалет, все на улице.

К быту равнодушна, хотя признается, что тяжело.

В общем, пьем чай, грызем печенье и сушки, болтаем о жизни.

Ну а потом она идет в закрома. Эмми, какие у нее припрятаны книги! У меня при виде этих сокровищ кружится голова! Здесь и первый Блок, Прижизненный «Соловьиный сад», как тебе?

Тургенев, «Отцы и дети», от Гаргарда, 1880! И «Литературное наследство» Зильберштейна, представь! И зифовские «Двенадцать стульев» двадцать восьмого года! Ну и много другого, нынешнего – частности пропускаю.

Но все это только для своих! В свои, по счастью, попал и ваш грешный слуга. У моей доброй феи жесточайшие условия – книгу обернуть, уголки не загибать, закладками не пользоваться. Перед тем как взять книгу, тщательно, с мылом, вымыть руки и насухо вытереть. Ну и, естественно, при чтении не пить и не есть, это понятно. В общем, целый свод правил.

Первую прочитанную и возвращенную книгу она проверяла минут двадцать – перелистывала, просматривала, вертела в руках.

Проверку я прошел и попал в избранные.

Посиделки с дражайшей Вероникой, наша болтовня и ее сокровища скрашивают мою скучную жизнь. Видишь, как мне повезло?

Фильмы здесь крутят старые, паршивого качества – понятное дело, не сезон, туристов нет, для кого стараться?

И все же свой кусок радости я урвал – пересмотрел все фильмы с моей любимой Лолитой Торес! Влюблен я в нее с юности, и знаешь, она меня ни капли не разочаровала!

Ты вновь спрашиваешь, скучаю ли я по Москве. И я вновь отвечаю: нет и нет, дорогая. Наверняка ты не веришь. И еще я твердо уверен, что решение мое было единственно правильным, я ни о чем не жалею.

Мне здесь спокойно и тихо, хочу – общаюсь, хочу – уползаю в свою нору.

Разве в Москве это было бы возможно? Уверен, что нет. Ежевечерне в мою хлипкую дверь колотили бы страждущие. Трезвонил бы, не умолкая, телефон, и мои несчастные, измученные соседи однажды бы не выдержали и задушили меня по дороге в сортир. И уверен – суд бы их оправдал!

Я отрезал, отрубил прежнюю жизнь и счастлив как никогда. Потому что свободен. Свободен в желаниях и деяниях. Это ли не счастье?

На вопросы о здоровье не отвечаю, ты знаешь. К врачам не хожу, не повторяйся.

На днях вспоминал дачу старшего брата – помнишь, я тебе о ней рассказывал? Дачу брат строил сам, по бревнышку, по кирпичику. Он хоть не из мастеровых, а рукастый и очень толковый: все по науке, расчеты, проект. Хотя какой там проект – деревянная дачка! Небольшая, в пять комнат: три снизу, две наверху, на втором этаже, малюсенькие, но все же отдельные спаленки. И всем там было уютно! У брата замечательная семья: прекрасная жена, хороший сын, чудесная невестка и славный внук, с ним у нас взаимная любовь. Серьезный такой парень, не капризный, ненадоедливый, понапрасну голову не морочит, ну и послушный, во всем помогает, все с дедом вместе – и на участке, и в сарае, и в лес по грибы, и на рыбалку. Встает в пять – и ни жалобы, готовый маленький мужичок! Брат мой его обожает: «Вадька да Вадька». Ну и тот за ним хвостом.

С Лилей, женой брата, мы в замечательных отношениях, хоть и поругивает она меня, и поучает. Мечтала, чтоб я женился и наконец остепенился, как говорила она.

Лиля добрая и милосердная, она прекрасная жена и мать, а уж бабушка! Там, на этой скромной дачке с белым резным балкончиком и петушком на крыше, я глубоко и по-настоящему счастлив. Там семья, а главное – дом, семейное гнездо.

Я часто думал: а если б не мой характер и не моя идиотская натура? Если бы я был похож на брата? Любил учиться, с удовольствием работал, женился на хорошей, порядочной женщине, построил дом своими руками, женил сына, воспитывал внука, такого смешного и хорошего парня, как мой двоюродный внук? Ходил бы с ним на рыбалку и в лес, чинил бы с ним скамейку, окапывал яблони?

Если бы сложилось так, а не иначе? Если бы я чем-нибудь дорожил, боялся кого-то обездолить, оставить сиротой – словом, отвечал за чьи-то жизни? Какой путь я бы выбрал тогда?

И знаешь, Эмми, такая тоска вдруг меня накрыла, такая печаль! В один миг обесценилась вся моя жизнь. Впрочем, я никогда насчет себя не обольщался, ты это знаешь…

Нет, я превратился не в философа, как ты написала, а в старую и противную зануду.

Ну все, теперь о тебе.

Ты пишешь, что твой кавалер по-прежнему в раздумьях и страданиях. Ну что ж, страдания очищают душу. Ладно, не сердись и не обижайся. Просто мне было бы куда спокойнее уходить, знай я, что твой нерешительный кавалер наконец-то созрел и решился.

Впрочем, при чем тут я, верно?

Эмми! Возможно, повторюсь, и все же.

Женское одиночество страшно. Мужское куда проще, поверь. Мужчина существо другого толка, он может создать иллюзию неодиночества на ночь, неделю, на месяц или на годы.

С вами сложнее, вы этого не умеете.

Моя дорогая, чтобы этого избежать, надо брать инициативу в свои руки, говорю тебе как заправский и опытный ловелас.

Бери своего Володечку и тащи его в загс, сам он не решится. Рожай дитя и живи обычной обывательской жизнью – лучше пока ничего не придумано. И не создавай себе мифических героев и вечную любовь. Все просто до некуда – муж, жена, ребенок, общий стол и общая постель.

Ты уже поняла – мы, мужики, народ трусливый и ненадежный. Бежим от проблем и трудностей – что поделать, такое устройство!

И еще – заруби себе на носу, Эмми. Не жди от мужчины (мужа, брата, сына) понимания. Мужчина и женщина – два разных, абсолютно полярных мира. Две планеты разных систем. И у обоих свое отношение к жизни, свое понимание.

Мы никогда не поймем друг друга! Не потому, что кто-то прекрасен, а кто-то ужасен, нет. Просто мы созданы не по образу и подобию, как утверждается, а совсем наоборот. Мы и физиологически разные. Мужчина получает удовольствие, а женщина расплачивается долгой беременностью и тяжелыми родами. Мужчина легко уходит от ребенка, хорошо, пусть нелегко, и все-таки. Он уходит, может уйти, закрыть дверь. А женщина? Женщина может оставить ребенка? Понятно, что мы говорим о нормальных женщинах.

Ты поняла – и в этом вопросе отношение разное, хотя, казалось бы, мать и отец – величины равновеликие.

Женщина милосердна и терпелива, женщина умеет приспособиться, пойти на компромисс, пожертвовать собой для своего дитя без секундной задержки. Женщина скучает без ребенка, а мужчина может не видеть его годами. И даже не вспоминать о нем.

Но есть и другое – мужчина принимает ребенка от любимой без оговорок, как своего. А женщина? При всей доброте, терпимости, при всей жертвенности и сострадании, не принимает. Или сразу не принимает, или принимает с большими оговорками. Словом, проявляет себя не лучшим образом. А ведь сама мать!

Но это просто пример. Для меня близкий и по сей день болезненный – ты знаешь, что меня воспитала мачеха.

Ну вот представь, девочка, мы, женщины и мужчины, думаем одинаково, чувствуем одинаково, воспринимаем все одинаково и одинаково реагируем на происходящее.

И что? А вот что – мы перестаем конфликтовать. Обижаться. Предъявлять друг другу претензии. Мы одинаковые и понимаем друг друга с полуслова и полувзгляда! Представила? Ну да, сказочно, фантастично, и все же попробуй представить.

А что дальше? А дальше мы пребываем в полнейшей, сладчайшей неге. У нас нет обид и конфликтов, мы невероятно довольны друг другом, в нашем доме тишь да гладь да божья благодать. Ну представила? И что, нравится?

Тебе – вполне вероятно. Мне точно нет, да и многим, подозреваю, тоже.

А где обиды, дрожащие губы, доказательства своей правоты, где спор, в котором никогда не рождается истина? Где хлопанье дверью и бурные слезы? Где проявление темперамента, разные одеяла? Где расставания? Где сожаление, злость, досада и тоска? Где муки совести, измены назло и, наконец, раскаяние?

И самое сладкое – слаще не бывает – примирение!

Трепет, объятия, поцелуи, дрожащие руки, снова общая постель.

И снова раскаяние, признание своей вины, и опять постель, постель, и снова ничего нет прекрасней…

Знаю, что ты возразишь – не для всех. У всех разные темпераменты. Согласен. И кстати, это твой случай. Вот именно поэтому я так ратую за твой брак с Володей! Брак-дружба, союз, основанный не на страсти, но на уважении.

А вообще – делай так, как чувствуешь! Все, советов больше не будет, прости. Последнее, что я повторю: уверен, с ним ты будешь счастлива.

И пожалуйста, Эмми, будь! Ты, как никто, заслуживаешь лучшей доли и долгой, красивой и счастливой жизни.

И да, Эмми! Запрети себе наконец придумывать и страдать! И все будет прекрасно.

Договорились? А детские фантазии и придумки без сожалений снеси на помойку. Влюбленности, милая, заканчиваются. Страсти сгорают, как ночной мотылек на лампе, а уважение, понимание и общие интересы – это вещи с длительным сроком хранения.

Надеюсь, ты меня поняла, ты же умница. Жду свадебных фото, и отговорки не принимаются. Обнимаю тебя, и привет жениху.

Катя положила письмо на тумбочку и закрыла глаза. Спать, спать. Как же она устала! И какое счастье, что наступают новогодние каникулы! Кровать, диван, кофемашина и холодильник – и больше ничего!

Катя перевернулась на другой бок и поплотнее укуталась.

И вдруг подскочила, как осенило – удар молнии, не иначе. Села на кровати и зажгла ночник.

Красавец Гарик тот самый двоюродный дедушка? Тот самый родственник, любимый дядька, который приезжал на дачу с роскошными дамочками, а потом внезапно пропал?

Ну да, все правильно, Катя схватила последнее письмо: домик с резным балкончиком и флюгером-петушком, невестка Лиля. Да-да, Чемоданов упоминал имя бабушки! Брат беспутного Гарика – чемодановский дед, ученый и прекрасный семьянин. Ну и внучок, маленький Вадик, серьезный, спокойный и основательный паренек, – ее Чемоданов!

Ну ничего себе, а? Катя перечитала письмо. Да, все сходится, такое вот совпадение. Чего только в жизни не бывает! Расскажешь – не поверят, скажут – придумала.

Но жизнь может придумать сюжет почище любого фантаста!

Маленький Чемоданов обожал веселого Гарика, восхищался им, и наверняка хотел быть на него похожим. Но Гарик пропал. Искали, подавали в розыск, но так и не нашли, решив, что, наверное, скрывается от карточных долгов или чего-то подобного.

А Гарик тем временем…

Катя вскочила с кровати, прошлась по квартире и посмотрела на телефон. Вот бы сейчас позвонить Чемоданову! И повод искать не надо, жизнь сама подсказала. Но, представив его реакцию, передумала. Нет, звонить ему она точно не будет. Потому что Чемоданов будет зевать, тормозить и ни капли не удивится. Потому, что он непробиваемый толстошкурый бегемот.

Катя вернулась в спальню.

Что было дальше со всеми героями? Кажется, все понятно. Эмилия вышла замуж за своего Володечку и прожила с ним долгую, интересную и скорее всего счастливую жизнь. Да, счастливую – среди старых открыток попалась одна, наверняка предназначенная ему. Только тогда, до обнаружения писем и фотографий, особенного значения Катя открытке не придала, знала же, что у Эмилии был муж Володя. А теперь все выглядит иначе.

Катя пошла в гостиную, нырнула в коробку и нашла ту самую открытку.

Дорогой мой Володя, у меня все хорошо, Ленинград, как всегда, прекрасен, но, как всегда, все портит погода! Дождь, дождь со снегом, ужасный ветер и темно-серое небо.

На набережной не погуляешь, у реки еще хуже.

Но это любви моей и восхищения не умаляет! Ходим в музеи, в который раз была на Мойке и, знаешь, всегда там плачу, всегда. Как будто пообщалась, поговорила, повидала его.

Володечка! Как ты питаешься? Что мама, как ее анализы, был ли доктор из ведомственной?

Все, обнимаю тебя и скучаю, очень хочу домой, на нашу любимую Мосфильмовскую, где нам так уютно и так хорошо.

Твоя Эмилия

Итак, у Эмилии все сложилось.

А Гарик ушел. Бедный Гарик, умница и жизнелюб. Остается надеяться, что уход его был без страданий…

Вот такая история.

Катя вздохнула и закуталась в одеяло. Через два дня Новый год. Все будут сидеть у наряженных, светящихся елок, у телевизоров, боясь пропустить бой курантов.

Как всегда, проводят уходящий, с надеждой встретят наступивший, и каждый поверит, что этот новый точно будет легче, удачнее и счастливее, чем предыдущий.

Запыхавшиеся хозяйки станут тревожно оглядывать стол, ломящийся от вкусностей, нервничать насчет неподошедшего теста, но пироги, как всегда, окажутся удачными. Потом вручат друг другу подарки, и больше всех будут счастливы дети, а после мужчины ослабят галстуки, детвора быстро убежит играть. И постепенно будут разоряться столы, и на белых накрахмаленных скатертях расплывутся ужасные красные пятна, но до окончательного разгрома будет еще далеко. У женщин поплывет косметика и закружатся головы, заиграет музыка, но завтра выходной, и все смогут отоспаться, поэтому не о чем беспокоиться, если только о перебравших мужьях, но сегодня же праздник.

Влюбленные выпьют по бокалу шампанского, поковыряют вилкой в салате, думая об одном – скорее бы закончилась эта дурацкая торжественная часть, все эти салаты, конфетти и звуки петард за окном, ох, скорее бы! И поскорее бы очутиться в кровати, под одним одеялом.

А старички поглазеют телевизор, покритикуют артистов – и правда, до тошноты надоели. С ворчаньем съедят кусок торта – раньше он был точно вкуснее – и с тяжелыми вздохами отправятся спать.

И еще будут просто одинокие люди, не обязательно старички, а, например, такие, как Катя. Они съедят покупной салат – а что, совсем неплохо, особенно когда неохота готовить, – выпьют шампанского, потом чаю с пирожным, полчаса посмотрят новогодний концерт и, конечно же, поплюются, как те старички: все надоело, все те же лица, каждый год одно и то же, фу!

Ну а потом отправятся спать. Правда телефон будет рядом, обязательно рядом: в кармане, на столе, на прикроватной тумбочке.

Они будут ждать. Врать себе и все-таки ждать. Ждать, что им позвонит именно тот, кто им нужен.

Ладно, все, хватит. Так, значит, так. Как сложилось, так и вышло.

И снова перед глазами вставали лица Гарика, Эмилии и Володи.

Теперь они с ней навсегда. Господи, ну зачем ей было все это надо?

* * *

Тридцатого все прошло ожидаемо – никто не работал, все чмокались и поздравлялись, подкладывали друг другу подарки, втихаря пили шампанское, угощали друг друга тортами, конфетами и пирожками, шумно обсуждали предстоящий праздник, ругали мужей и ворчали на жен, а после обеда вышел шеф и поздравил всех с наступающим. Речь его была короткой и банальной, говорить он не любил и не умел, но сказал, что завтра все получат небольшую премию, потому что большую не заработали.

Все дружно захлопали и загудели, обрадовались и недовольно зашушукались – понятное дело, работниками всегда недовольны. И работники тоже всегда недовольны начальством. Жизнь.

А тридцать первого будет выходной – повезло, совпало с субботой. Ну и отлично: долгожданный сладкий сон, потом две чашки крепкого кофе – и на диван, к телику.

Весь день можно смотреть старые любимые комедии – сейчас таких нет, один суррогат. Потом потрепаться с мамой и Веркой, прочесть кучу сообщений от ненужных и нужных людей.

Подремать на диване, почитать, снова включить телик и снова попасть на замечательный фильм, например на «Бриллиантовую руку» или «Джентльменов удачи», которые можно смотреть бесконечно.

А потом под бой курантов выпить бокал шампанского – брют Катя не любит, а любит сладкое асти.

Ну и все, ритуал соблюден, и можно укладываться в кровать. И еще радоваться, что все наконец закончилось.

Подготовка к празднику, корпоратив, сам Новый год – все позади, и это прекрасно.

Скорее бы будни, работа, чтобы не думать, не думать, не думать…

Катя уснула под «Любовь и голуби», в самый разгар курортного романа нелепого Василия и несчастной Раисы Захаровны.

Уснула, потому что выпила два бокала вина. А что такого, женщина она свободная, семьей и гостями не обремененная, хочу – сплю, а хочу – выпиваю.

Спала она крепко, со снами, странными, но не тревожными, как обычно, а светлыми и даже радостными. Сюжет потом не вспомнился, а ощущение радости осталось.

Разбудил ее звонок в дверь. От неожиданности – кого еще принесло? – она вздрогнула и открыла глаза. Верун? Да, скорее всего! Верка такая, бесцеремонная. Делает, что приходит в буйную головушку. Конечно, она, кто же еще! А может, не открывать, раз без звонка и предупреждения? Еще и нарядится, как чучело огородное, в какую-нибудь Снегурочку или, того хуже, в Деда Мороза, с нее станется. Намалюет помадой щеки, наклеит ресницы, наденет накладные косы, украсит их мишурой – и нате вам, Снегурка! Смотрите и радуйтесь!

С тяжелым вздохом Катя сползла с дивана. Глянула в глазок. За дверью стоял Чемоданов. Обычный такой Чемоданов, спокойный, как памятник, в старой дубленой куртке, в высоких ботинках и с непокрытой головой.

И выражение лица было знакомое, чемодановское, – спокойное, безмятежное, невозмутимое.

Как будто ничего не случилось, и они не ссорились, и Катя не уехала от него, кипя от негодования и обиды.

Катя смотрела на Чемоданова, а Чемоданов смотрел на дверь.

Протянул руку к звонку. «Ага, понервничай! – усмехнулась Катя. – А я тебе не открою! Думай что хочешь. Куда я ушла, к кому и зачем».

Второй звонок был длиннее первого, но тоже вполне деликатный, Чемоданов и нервы – ну нет, хладнокровия и терпения ему точно не занимать.

Ну-ну, дело ваше. И Катя на цыпочках пошла обратно к дивану.

Раздался писк эсэмэски. Катя глянула – он. Что, терпение заканчивается, нервничаем, господин Чемоданов?

Я знаю, что ты дома. Пожалуйста, открой дверь. Мне надо сказать тебе что-то важное.

Надо ему! Ему, видите ли, надо!

А ей вот не надо, понятно? Он знает, что она дома. Подумайте! Шерлок Холмс с миссис Марпл. Конечно, знает – на кухне горит свет, в комнате включен торшер и мелькает телевизор. Любой дурак поймет, что Катя дома.

Звякнула следующая эсэмэс:

Катя! Я прошу тебя. Мы же не дети!

Следом раздался третий звонок. Куда более настойчивый и раздраженный.

«Ах да, третий звонок! – усмехнулась Катя. – Пора начинать спектакль!»

Она подошла к двери и с силой дернула ее на себя.

Видок у нее был еще тот – заспанная, растрепанная, злющая.

Чемоданов невозмутимо кивнул и прошел в квартиру.

Никаких попреков и выяснений. Робот, а не человек. Машина.

Катя не предложила ему раздеться – стояла с насмешливой и недоброй ухмылкой, поза руки в боки.

– Что, Чемоданов? – спросила она. – Заехал поздравить? А где же подарок?

– Подарок, – повторил он и суетливо полез в карман куртки. – Вот он, подарок! – смущенно сказал Чемоданов, протягивая ей маленькую темно-синюю коробочку. – Надеюсь, тебе понравится.

– Что это?

– Кольцо. Ну типа помолвочное.

– Какое? – с издевкой переспросила Катя. – Я не расслышала, повтори.

Чемоданов собрался. Выпрямил спину, гордо вскинул голову и, кашлянув, спросил:

– У тебя со слухом проблемы? По-мол-воч-ное! Теперь расслышала?

Пикируется – еще и пикируется! Вот гад! И главное – никаких извинений! Ни слова, вот человек!

– Теперь – да! – хмыкнула она. – Теперь расслышала.

Чемоданов облегченно выдохнул, расслабился и настороженно улыбнулся.

Катя открыла коробочку, в ней лежало кольцо. Хорошее кольцо, из белого золота, как она любила, с небольшим, но чистым бриллиантом. Неброское и непафосное – словом, такое, как надо.

Повертев коробочку, Катя кольцо не примерила и положила обратно.

– И что? – пренебрежительно фыркнула она. – Что дальше?

– Как – что дальше? – Чемоданов окончательно растерялся. – А дальше, – голос его стал хриплым, – а дальше я зову тебя замуж. Или приглашаю! Или так не говорят? – совсем потерялся он.

– «Или, или», – передразнила его она. – Вы только подумайте – он приглашает! Надо же, а! – с презрением фыркнула Катя.

Да, неожиданно…

И что-то совсем нет радости. Или просто злость еще не прошла?

Катя не была отходчивой, это правда. И разобидеться вот так, сразу, не умела. Верка умела, а Катя нет. Верка вообще не помнила зла – счастливое устройство организма. А у Кати все откладывалось, как жировые запасы, а потом, когда надо или не надо, всплывало.

– Замуж, Чемоданов, не приглашают. Приглашают в гости. А замуж зовут!

Чемоданов почему-то обрадовался:

– А, ну, значит, зову! Кать, у меня это в первый раз! Опыта нет, извини.

«Не в опыте дело, а в мозгах, – подумала Катя – болван ты, Саквояж, непробиваемый. Все тебе как с гуся вода. Отправлю тебя сейчас, может, что-то дойдет! Только вот хватит ли смелости отправить?»

Смелости не хватило. Чемоданов, резво скинув куртку и ботинки, пошел в ванную вымыть руки и очень довольный уселся за стол.

«Ну что за человек? – глядя на него, возмущенно думала Катя. – Сияет, как начищенный самовар. А у меня все бурлит. Как все просто – пришел, вручил кольцо и прощен! Готов вести под венец! Надо же, осчастливил! А вот как пошлю его! Полетят клочки по закоулочкам! Выскажусь и выпру за дверь. Не ущемлю свое самолюбие, не откажу себе в удовольствии. Зачем я сама себе вру? Я же взрослая девочка.

Ведь он хороший, этот Чемоданов. Нет, правда, хороший! Надежный, спокойный, ответственный. Только моментами непробиваемый, неуязвимый, как глыба льда. Потому что бывший военный? Непробиваемый такой балбес, толстошкурый тугодум. Плюс с юмором у него не очень. Но ведь это не самый большой недостаток?

Он хороший, мой Саквояж. Честный и правильный. И досталось ему ого-го! Был ранен, но тщательно это скрывает. Хочет казаться таким мачо-мачо, таким бесстрашным и сильным героем, неуязвимым смельчаком, вечным победителем. А на деле растерянный мальчик».

Нет, она его не прогонит. Немного помучает, потерзает, а потом пожалеет. Или она не женщина? Но не упадет спелым яблочком прямо в руки, не жди! Может, что-то поймет?

Упала. В ту же самую новогоднюю ночь и упала. С радостью, надо сказать, и с наслаждением.

Чемоданов уже засыпал, а Катя, удобно устроившись на его сильной, широкой груди, думала о том, какая она счастливая.

Вдруг вспомнила. Всплыли из глубин сознания обиды. Растормошила его, почти уснувшего, и, наклонившись над ним, позвала:

– Послушай, Чемоданов!

Он недовольно скривился:

– Кать, я же сплю!

– Проснись! – суровым голосом приказала она. – Всего один вопрос, Чемоданов! Один, но очень важный!

Чемоданов громко вздохнул:

– Ну спрашивай.

– Почему сегодня? Почему именно сегодня? В честь, так сказать, праздничка? Чтобы не сидеть сычом одному? Или совесть замучила? Нет, ты ответь! – И она с силой затрясла его за плечо.

Чемоданов широко зевнул.

– При чем тут праздник, Кать? И при чем тут сычом? Ты же знаешь, к одиночеству я привык, и оно меня не пугает. А кстати, почему меня должна была замучить совесть? Разве я в чем-то провинился? – он недоуменно хлопал глазами. – Просто я все закончил, Кать. Дом закончил, все мелочи исправил. Мебель расставил, даже белье постелил! Ну чтобы ты зашла и ахнула. Только кастрюли не купил, – расстроенно добавил он. – Это уж ты сама, ладно? Ни черта я в них не понимаю, если честно. Пошел, посмотрел и расстроился – такое покрытие, сякое, двухслойные, трехслойные, антипригарные, керамические, с инкапсулированным дном, медные, алюминиевые. Ой, блин! Вот честно – я растерялся!

– Кастрюли? – тихо переспросила Катя. – Ты, Чемоданов, не купил кастрюли? – интонация была угрожающей.

– Не, не купил. Сама купишь. Жену, Кать, надо приводить в собственный дом. В готовый собственный дом. И чтобы все, понимаешь, чтобы все там было… В общем, ты меня поняла. А торопиться не хотелось и напортачить не хотелось, ты же знаешь, какой я придирчивый зануда! Хотел к ноябрьским, но не успел… А к Новому году успел! – И Чемоданов счастливо засмеялся. – Так что завтра, Кать, поедем на место. Домой. И кстати, кольцо подошло или ты не померила?

– Подошло, – откинувшись на подушку, тихо ответила Катя, – спасибо. Очень красиво, правда.

Чемоданов довольно кивнул, громко зевнул, потянулся и перевернулся на другой бок.

Катя молчала. Кастрюли. Она страдала, а он искал кастрюли. К ноябрьским он не успел! Боже, и за такого вот идиота я собралась замуж? Может, стоит подумать? И все тихой сапой, без обсуждений и объяснений. Нет, он дурак, но и я дура – напридумывала черт-те чего и страдала! Выходит, мы пара.

Вдруг вспомнила и хлопнула Чемоданова по спине:

– Слушай, Чемоданов! Я тут та-акое купила! А показать забыла! Такой комод, Чемоданов! Знаешь, как он в гостиную впишется? А тумбочка? Аккурат у твоей кровати! Такая красотка, глаз не оторвать! А тарелки? Мейсен, Чемоданов! И бокалы, чашки, Англия, Германия. Чемоданов, ты меня слышишь? А еще… – Катя зажмурила глаза и таинственно улыбнулась. – Акварель! И знаешь, кто автор? Не знаешь! – торжествующе сказала она. – А автор Панкратов. Тот самый Панкратов. Я почти уверена. Ты представляешь? Такое везение! Вставай, пойдем разглядывать. Я тебе все покажу! А книги какие! И старые открытки! Ты знаешь, я их люблю. Ну и еще новогодний сюрприз! Ты обалдеешь, честное слово, я и сама не поверила! Я такое тебе расскажу и покажу – ты обалдеешь! Я тут случайно кое-что откопала! Про твоего родственника, Чемоданов, про твоего любимого двоюродного деда! Чемоданов! Ты меня слышишь? – Катя потрясла его за плечо.

Но Чемоданов крепко и сладко спал.

Все правильно: мужчина и женщина – две разные планеты. Несмотря на некоторые совпадения.

Год Собаки

В то время Анна часто думала, сможет ли пережить все это? Силы были на исходе, ей казалось, что она все это не выдержит.

Ну допустим, она будет жить и даже ходить, хотя врачи ей этого не обещали. «Пятьдесят на пятьдесят», – говорили они. В наше время говорят напрямую и честно, без обиняков, хотя Анна считала, что это ужасно. Не все хотят знать правду. Многие верят, что все обойдется, все понимают, а верят. Добровольно надежду никто отпускать не желает, надежда – последнее убежище человека, а уж больного – тем более. Врачи говорили честно, но как-то расплывчато: «У вас молодой организм, вы еще молоды, у вас прекрасная мышечная масса и мышечный корсет, да и вообще надо верить! Верить и надеяться на лучшее, у оптимистов всегда больше шансов. И еще, Анна! Надо надеяться на… – взгляд наверх, на свежепобеленный потолок, туда же направлен указательный палец. – Я думаю, он будет не против».

Все чушь, чушь от первого до последнего слова. «Верить, надеяться, уповать». Что там еще? А, довериться ему! Тому, кто сверху, тому, кто всесилен! Тетя Варя, славная, добрая больничная нянечка – такая бабулечка из русской сказки – уговаривала Анну пойти в храм. До него, кстати, рукой подать, прямо на территории больницы, сейчас во всех больницах есть или храмы, или молельни со свечками и иконами.

Как уговаривала! Была и такая услуга – для неходячих больных вызов батюшки непосредственно в палату.

– Ну нет, никогда ничего у него не просила и сейчас не буду, – ответила Анна. – Нехорошо как-то – вот только мне плохо – и сразу к нему? А когда было нормально, не обращалась, не благодарила за то, что все хорошо? Нет, это неправильно.

Тетя Варя пыталась убедить Анну в обратном:

– Ему все равно, когда к нему обращаются! Он мудрый и добрый, все понимает и детей своих не разделяет! Поедем, Анют, я тебя отвезу! Хуже не будет.

Анна мотала головой:

– Нет, я пока не готова. А раз не готова, то это неправильно.

– Упрямая девка, – так называла ее тетя Варя, – упрямая и лытая!

– Лытая? – улыбалась Анна. – А что это, теть Варь? От какого слова?

– От какого, – ворчала тетя Варя. – Ни от какого! Еще будешь кучиться, дай боже успеть приобщиться, а то так и будешь скудаться.

Потом Анна все-таки вытрясла из бабули: «лытая» – «упрямая», «отлынивающая», «приобщиться» – «поверить в бога», «кучиться» – «просить», «умолять», а «скудаться» – «хиреть», «недомогать».

Откуда Варвара Степановна, прожившая в Москве сорок лет, сохранила эти слова? Оказалось, что так говорила ее бабушка, Никития Порфирьевна, воспитавшая сиротку Вареньку в далеком уральском поселке Сырань.

– Сама за тебя помолюсь, – сурово поджав губы, говорила тетя Варя, – раз уж ты такая дурная.

Анна махала рукой. Ей было на все наплевать, на все и всех, за исключением дочки Маруси.

В одном врачи были правы – Анна женщина молодая, а в остальном… Никакая она не спортивная. Сто лет назад, в далекой молодости, три года занималась фехтованием и полгода гимнастикой, но все давно в прошлом.

И никакой оптимисткой она тоже не была. Правда, и пессимисткой тоже. Себя она называла реалисткой, и это была правда. Жизнь она воспринимала с большой долей сарказма и даже цинизма.

Врачам она не верила, потому что видела – есть случаи, когда они сами ничего не знают. Такой случай был у нее.

Встанет Анна из инвалидного кресла или останется там навсегда? Ну да, пятьдесят на пятьдесят, она помнит. Ну да, зарядка, разработка, реабилитация, массажи и тренажеры, понятно. В общем, на ближайшие года два, а может, и больше она должна стать Маресьевым – биться, бороться, упорствовать. И главное – верить.

За две недели до выписки к ней пришел молодой и симпатичный доктор – стильный, с аккуратно подстриженной бородкой, в модном виднеющемся из-под халата дорогом свитере, в хороших, явно не дармовых туфлях, пахнущий неизвестным, но очень приятным, холодящим, как ледяной лимонад, парфюмом.

– Иван Андреевич, – представился он и кивнул на стул у кровати. – Позволите?

Анна равнодушно кивнула.

Сколько их было, этих светил? Кого еще нашел Калеганов? Нового гения нейрологии, модного экстрасенса, а может, бородатый красавчик Иван Андреевич – шаман? Шаманы нынче в почете. С Калеганова станется.

Калеганов считает, что все способы хороши – все, лишь бы поправиться. Ну и ему так комфортнее – прислать, заказать, оплатить. Он приличный и порядочный человек, все это знают. И в судьбе своей пострадавшей любовницы принимает большое, просто огромное участие – как приличный и порядочный человек. Он привозит в больницу не банальные цитрусовые, а, например, черную икру, потому что это повышает гемоглобин. И красную тоже, но это так, на всякий случай. «Не хочешь – отдай сестричкам или больным». Рыбка красная, рыбка белая, холодного копчения, горячего. Настоящий французский рокфор, цена ему – страшно представить. «Ты любишь рокфор, я не ошибся?»

Ты не ошибся. Ты, кажется, вообще не ошибаешься, Дима. Ну и дальше – малина, голубика, клубника. Баллон сладких сливок для ягод. Пирожные из «Волконского», шоколадные, ручной работы конфеты, про цену лучше не думать.

Букет ландышей посредине января.

Не мужчина – мечта, таких не бывает. Ей все завидовали. «И даже не муж, а любовник? Везет же, а с виду ничего особенного, обычная женщина. Ну да, ничего плохого, да и больница никого не красит, и боли… Но счастливица».

Он с виду обычный, ничего примечательного, но и плохого не скажешь, даже если захочешь, – роста среднего, фигура нормальная, волосы темно-русые, лицо обычное, каких тысячи, не красавец, но и не страшный – обычный среднестатистический тип. Зато деловой, обеспеченный, щедрый, свой бизнес, три раза в год заграница. Летом Европа, зимой горы или теплые моря, выбирай.

Она выбирала. Капризничала. Ей казалось, что надо капризничать – так делали все. Все женщины небедных мужчин. Сначала ей было смешно, а потом попробовала сама. Стало еще смешнее. А Калеганов ничего не понял. У него вообще отсутствовало чувство юмора. «Человек без чувства юмора – моральный инвалид», – говорила бабуля.

Но на инвалида Дмитрий Калеганов был не похож.

Человеком он был серьезным и молчаливым, скупым на слова. Исключительно все по делу: что нужно, когда и сколько. Жадным он не был, но и широким, с жестами, тоже. Он был разумным, этот Дмитрий Калеганов. И почему-то Анну это раздражало. Может быть, потому, что она сама была неразумной? Еще какой неразумной была Анна Воскресенская, просто верх неразумности! А может, она просто его не любила?

Без всяких там «может» – она его не любила. Потому что всю свою жизнь любила другого – такого же неразумного, как и она.

Да нет, не так. Совсем не так: она любила не неразумного – любила она ужасного! Не человека, а монстра. Лживого, неверного, по-идиотски и неоправданно отчаянного, безответственного, не умеющего держать слово – в общем, конченого разгильдяя и, по определению близких, просто подонка.

Он и был таким. За что-то же она его любила? Любила, страдала, проливала море слез, верила, ждала, вздрагивая от телефонных звонков. Бросалась на шею, выгоняла. Клялась, что больше никогда, никогда! Потому что прощения этому нет. И принимала снова, дрожа от нежности и желания.

А еще кормила, поила, стирала одежду, покупала новые свитера и джинсы, прощала в который раз, стыдясь самой себя, и снова верила, что все исправится. Да нет, конечно, не верила! Но убедить себя удавалось. Родила от него ребенка. Ненавидела его и себя, все понимала, и… продолжала любить.

«У каждого свой крест, – говорила неверующая Анна. – Мой вот такой».

Когда у них с Калегановым начались отношения – господи, вот же словечко! – подумала: «Судьба меня пожалела. Послала приличного, свободного, небедного человека. Значит, надо брать, как говорила соседка Регина. Дураку понятно – надо брать! Упустить такого мужика – не просто глупость, а большая глупость, такие на дороге не валяются.

Жизнь постепенно налаживалась. Вместо одиноких и пустых, перед телевизором, вечеров, вместо скучных ужинов с овсяной кашей, вместо вечного подсчета копеек до зарплаты, вместо всего того, к чему она привыкла, но так и не смогла полюбить, началось другое: рестораны и театры, хорошие магазины, откуда они выходили с полными сумками. Хороший парикмахер, хороший массажист и отличный косметолог.

А еще пятизвездочные отели, курорты, море и пляжи летом, горы и лыжи зимой. Все замечали, что Анна помолодела и посвежела, еще бы! Кому не на пользу горный или морской воздух? Кому не пойдет кашемировое пальто или итальянские туфли, кто откажется от французской косметики? И к пятизвездочным отелям можно привыкнуть быстро, буквально за один день.

И вообще – к хорошему привыкаешь без всяких проблем и очень скоро перестаешь удивляться. Но и плохое забывается быстро.

Забыла, девочка, как два года назад, всего-то два года назад, с дочкой снимала комнату в частном доме в Рыбачьем. Нет, ничего уж такого плохого! Особенно, когда не знаешь другого, хорошего. Но запах жареной скумбрии, заплывающий в крохотное оконце вашей такой небольшой комнатушки… И вечерние посиделки отдыхающих… Тоже под этим самым оконцем. И драки хозяйки с зятем. И всем наплевать, что ты заплатила! И что ты весь год копила, откладывала, чтобы вывезти дочку на море. И кстати, до этого самого моря полчаса пилить точно, а уж по жаре… И зонтик под мышкой, и сумка с подстилкой и фруктами… И Маруськино нытье, что она устала и хочет в Москву. И цены, между прочим! Московские цены. В общем, тот еще южный базар. И карусельки на набережной, и сладкая вата, и фотки с полусонными, обколотыми мартышками. Но зато море. И надежда, что Маруся не будет болеть.

Жизнь с Калегановым была яркой, комфортной и удобной. Анна все про него знала и удивлялась – ну надо же, простой парень из Тулы, отец выпивоха, мать – замученная жизнью кастелянша в больнице, а сынок-то, сынок! Уехал в столицу – и нате вам, разбогател! Кто поверит в подобные сказки? Да бросьте! Допустим, никаких богатых и влиятельных родственников. Верю. Никаких подлостей, криминала, хождения по трупам. Немного сомнительно, но, наверное, бывает. Но чтобы сам, только трудом и сноровкой, без всякого блата и помощи, внезапно свалившегося наследства или чего-то еще? И никто за ним не стоял? Не смешите. В такое могут поверить только бывшие земляки, не разбирающиеся в столичных реалиях. А может, ему фантастически, несказанно повезло попасть в нужное время в нужное место, а потом не сорваться и не утонуть? Ну да, как же, эта история тоже для соседей родителей. Ребята, так не бывает! За каждой историей успеха стоит другая история. Предыдущая. Имелась такая и у Димы Калеганова, успешного и серьезного бизнесмена.

И у истории было вполне конкретное имя: Ада Витальевна, его большая любовь.

Но справедливости ради Анна признавала его адскую трудоспособность, пробивную силу, сказочное умение располагать к себе людей, добиваться своего, и еще удивительную упертость, и удивительную сдержанность, и беспредельное, ангельское терпение. Никто не отрицал и его умственных способностей, и желания постоянно развиваться.

Дима Калеганов – обычный тульский мальчишка, одноклассники или спились, или варились в нищете и домашних скандалах, смолили на лавочке у подъезда родной пятиэтажки в трениках и застиранных майках, смурные и небритые, – все как положено. А тут он собственной персоной! Черная «Вольво» неспешно подрулила к обшарпанному дому, и вылез он, Димон Калеганов, в длинном плаще и таких ботах – мамадорогая! Ну и сука этот Димон! Выдал, гад, всех мордой в помойный бак!

Подошел, спросил, как дела, покивал – и в подъезд, к своим старикам. А в руках! Пакеты, пакеты – да кто их считал.

Потом вспомнили – учебой Димон не пренебрегал, в библиотеку захаживал, пластинки с хорошей музыкой слушал, не с той, что доносилась из всех окон: «Ласковый май» или Ромчик Жуков со своей «Руки Вверх!».

В школе Димона не любили, считали выскочкой и карьеристом. Вечерами за домом, где собирались нормальные, правильные пацаны, не тусовался, кивнет – и домой. Короче, черная лошадка этот Димон, решили пацаны, но к нему не привязывались – все-таки выросли вместе, в одном дворе. И никого не закладывал этот Димон, и никому не мешал. Просто жил своей жизнью. У них, у пацанов, свои проблемы – окончить восемь классов, поступить в колледж – так теперь назывались профтехучилища. Короче, получить профессию и начинать жить. Отслужить в армии, жениться, родить наследника – все как положено, все как у людей.

После восьмого почти все парни из школы ушли, и на выпускном ребят было «по пальцам». Дима Калеганов получил аттестат и тут же свалил, не зря говорили – странный он, этот Димка. Выпускной гуляли без него, да никто и не заметил, что Калеганова не было. Зато было все то, что положено, – водка, припрятанная в раздевалке, кровавый мордобой, блевотина и милицейская «канарейка». Но все это было без Калеганова – наутро после выпускного Дима уехал в Москву.

«Вот чудеса, – думал он, глядя в окно поезда, – расстояние между родным городом и столицей смешное, каких-то сто семьдесят четыре кэмэ, а между ними огромная пропасть: другая жизнь и абсолютно другие возможности».

Служба в армии Калеганову не грозила по причине плохого зрения.

Зато пахал он как проклятый. Ничем не брезговал: разгружал вагоны, работал грузчиком в магазине, мыл полы в метро, санитарил в больнице. И все это время учил английский, а в единственный выходной не отсыпался, а шел в Пушкинский или Третьяковку, смотрел старые картины итальянских гениев и русских художников и читал, читал, читал. Перечитал всего Достоевского, Толстого, Пушкина Чехова.

А вот Бунина, Куприна и Тургенева считал писателями необязательными, не первого ряда, но для общего образования тоже перечитал, освежил после школьной программы.

Купил абонемент в Зал Чайковского – на концертах отчаянно хотелось спать, но он изо всех сил старался держаться, правда, не всегда получалось.

Караулил лишний билетик у театров, познакомился с перекупщиками, и те, непробиваемые и стальные, жалели скромного и образованного провинциала, помогали пройти на галерку.

Лет через пять он почувствовал себя поувереннее – мог поддержать разговор, не попасть впросак, и, хоть и неловко было, но иногда выдавал себя за коренного москвича и удивлялся, когда ему верили. Вскоре Дима Калеганов познакомился с Адой.

Ада Витальевна, коренная москвичка возраста «ягодка опять», не на шутку увлеклась молодым и симпатичным провинциалом, острым и опытным взглядом увидев в нем мощный потенциал.

Парень был амбициозен и при этом без наглости, норовист, но несуетлив, в столице прошел и Крым, и Рым, готов был почти ко всему – в общем, материал был благодатным и наверняка благодарным.

Сделав запланированную круговую подтяжку и похудев в оздоровительном центре в маленьком, зеленом, очаровательном кантоне в Швейцарии, приободрившаяся Ада вернулась в Москву.

– Ну а теперь за работу! – потирая красивые, ухоженные руки, провозгласила она. – Вперед и с песнями! Ну что, Димуля? Готов?

Молодой любовник кивнул – спокойно и с достоинством. Он был готов практически ко всему.

Но ничего такого – ни красть, ни убивать, ни предавать – Ада его не заставляла. Она заставляла пахать. Пахать день и ночь, без выходных и отпусков, пахать, вникать, приобщаться. Да и бизнес ее был неплох – книжные лавки. «Не вонючий», – как она сама говорила.

Довольно скоро Дмитрий Калеганов стал генеральным директором Адиной компании. И надо сказать, что не в любви и не в ночных утехах тут было дело – Ада Витальевна умела не путать работу и личную жизнь. И, хотя второй не пренебрегала, первая всегда была на первом месте.

Она наблюдала за мальчиком со стороны. Да, она в нем не ошиблась: умен, напорист, но осторожен, а это очень важно. В омут не бросится, отмерит не семь, а семьсот раз. На переговорах держится уверенно, но впереди батьки не лезет. И еще – деньги любит, однако не сорит ими и не бросается. Копит. Спустя два года он переехал к Аде в большую квартиру на Кутузовском, доставшуюся ей от отца-генерала.

Замуж Ада не выходила, потому что не хотела. Не хотела – и все. И детей не хотела: зачем эти хлопоты, сложности, претензии и обиды? Она хорошо помнила отношения с собственными родителями: крови она у них попила, можно не сомневаться, но и они в долгу не остались. С характером была генеральская семейка, нечего говорить.

Похоронив друг за другом мать и отца и пережив несколько бурных романов, Ада решила заняться бизнесом. Да и почти закончилось то, что досталось ей после родителей. Прогуляла. Богатые любовники не переводились, но Ада, умная, расчетливая и прозорливая, понимала – годки улетают, а вместе с ними и все остальное. В общем, пора вставать на ноги.

Она долго размышляла, чем бы хотела заняться. Банальные, набившие оскомину салоны красоты, бутики, антикварные и дизайнерские бюро ее не прельщали – она не жена нового русского из понаехавших и внезапно разбогатевших. Она – умная, образованная, обеспеченная коренная москвичка из приличной семьи, и бизнес ее будет исключительно необычным и интеллигентным.

И наконец ее осенило – книги! В них-то она разбиралась.

Продав огромную и очень любимую старую кратовскую дачу, на которой она, собственно, выросла – боже, мама и папа переворачиваются в гробах, – Ада начала свой бизнес.

Безусловно, помогли старые связи семьи, ее собственные поклонники и бывшие любовники, а еще образование и умение дружить. Плюсом стало и то, что Ада была женщиной яркой, красивой и очень харизматичной. Словом, через несколько лет Ада Витальевна стала в этом бизнесе человеком уважаемым и известным.

Любовников Ада выбирала сама. Выбирала, отставляла, но всегда расставалась красиво.

И надо же – попалась на мальчишке, молодом провинциале, удивлялась самой себе Ада. Неожиданно. Может, это и есть старость? Попользуется ею мальчик, оберет и, как водится, бросит. Но нет, было не так. Их накрыла любовь, и такое бывает.

Жили они дружно и очень интересно: выставки, всякие мероприятия, нужные знакомства, рестораны, известные и публичные люди в друзьях, телевидение, пресса – в общем, жизнь бурлила, можно сказать, била ключом.

Калеганов смотрел на Аду с восхищением – какая женщина! И это его женщина. И это ему она шепчет такие слова… И обнимает его, и ерошит его волосы, и называет его «мальчик мой».

В какой-то момент они задумались о ребенке. Конечно, было страшно, еще бы – Ада в годах. Но времена меняются, и женщины уверенно рожают после сорока.

Ничего не получилось. Не из-за нее – у нее было как раз все нормально. Не получилось из-за него, молодого, здорового, крепкого. Он никогда не сможет иметь детей. Что стало причиной, толком непонятно. Вариантов было несколько: тяжелая свинка в пубертатном периоде, аномалии развития, перенесенная после ноябрьского купания инфекция.

Ада утешала его как могла: «Зачем нам дети, разве нам плохо вдвоем? Хочешь – возьмем малыша в детском доме?»

Подумав, он отказался. И вправду – им так хорошо вдвоем! Да и сколько сложностей с усыновленным ребенком, сколько проблем! В общем, тему закрыли, и Ада, кажется, успокоилась. Во всяком случае, рассмеялась: «У меня есть ребенок! Чудесный мальчик по имени Дима. И все, Димуль, все! Оглянись – сколько бездетных пар живут в мире и счастье! И сколько несчастных родителей?»

То, что она больна, Ада знала давно. Болезнь была под серьезным контролем и до поры вела себя тихо.

Но все когда-нибудь кончается, и, несмотря на все усилия, ей объявили, что жизненный срок ее, увы, ограничен.

Будучи человеком умным и мужественным, новость эту она приняла со свойственной ей стойкостью. Как говорится, спасибо и за это. Многое она в жизни успела: и заработала, и погуляла, и всласть налюбилась. И повидала практически весь мир. Некоторые за восемьдесят прожитых лет подобного и не видели, а ей удалось.

Конечно, поплакала, не без того. Попросила выписать успокоительные таблетки и стала подводить итоги своей непростой, успешной, но, к сожалению, не такой долгой жизни.

Кстати, ту старую любимую кратовскую дачу ей удалось вернуть. Да-да, повезло: люди, когда-то ее купившие, уезжали за границу на ПМЖ и с большим удовольствием, не потеряв ни копейки, а даже наоборот, продали ее бывшей хозяйке. Дом Ада отреставрировала, заменив практически все: перекрытия, полы, крышу, канализацию. Но внешне дом оставался таким, каким был при первых хозяевах, ее родителях. Появились удобства, но без всяких новомодных интерьеров. В этом и есть прелесть старого дома, – восстановили камин, перетянули старые кресла, купили антикварные комоды и потертые ковры.

Зачем она это делала? Да потому, что надо было просто отвлечься, а без дела она сидеть не умела. И еще потому, что так создавалась иллюзия, что впереди еще длинная жизнь.

Дмитрий не знал о ее болезни. Она говорила, что да, есть проблемы, и да, их лучше решать в Германии, он видел, что обсуждать это Ада не хочет, поэтому в подробности не вникал. На лечение в Германию она уезжала одна. А тут надо же – захотела в Италию, в маленькую деревушку на озере, где у нее был домик, и тоже одна! Это его удивило. Но раз ей так лучше… Спустя месяц Ада умерла в той самой деревушке на севере Италии. В доме, где они провели свои лучшие дни.

Накануне Адиной смерти ничего не подозревающий Дмитрий получил от нее подробное письмо с объяснениями, распоряжениями и указаниями. К письму прилагалось завещание, по которому все, что у нее было, оставалось ему, Калеганову Дмитрию Николаевичу, любимому человеку, другу и партнеру.

Он долго сидел в оцепенении, перечитывая ее письмо, и мало что понимал.

Его Ады больше нет? Живой, яркой, стремительной, жизнелюбивой Ады? Его Ады, которой он так восхищался и которую, конечно, любил. И он, Дима Калеганов, владелец сети магазинов, типографии, маленького издательства, шикарной квартиры в центре Москвы и дачи в статусном стародачном месте? Просто невозможно – и все!

Выпив залпом стакан коньяка, он вдруг решил, что все это неправда, и стал ей звонить, писать, снова выпил, но ответа не было.

Значит, все правда? И он никогда не услышит ее громкий командный голос, не услышит ее хрипловатый смех, ее колкие и точные определения, ее ироничные шутки?

Он больше не увидит ее лицо, накрашенное или умытое, грустное или веселое, усталое или отдохнувшее.

Ее больше нет?

Вот тогда он горько заплакал. Он снова остался один, один на всем белом свете, родители не в счет. Внезапно свалившееся богатство – зачем оно без нее? А он молод, здоров, и у него впереди вся жизнь? Но у него никогда не будет ребенка, ради которого стоило бы жить, продолжать бизнес, богатеть, развиваться. Кому он все это оставит? Конечно, никто не знает своей судьбы, но, скорее всего, родители уйдут раньше него – это нормально, – а больше родни у него нет. А Дашка…

Его любимой сестры не стало в восемь лет – утонула на его глазах, правда, в ту минуту он отвернулся. Наверное, это его и спасало – он не видел, как перепуганная Дашка пару раз вынырнула и тут же исчезла. Все произошло за пару минут. Омут, яма, воронка, водокруть – вот что стало ее могилой. Нет, спустя неделю ее нашли. Далеко, за восемьдесят километров. «Утопленница» – так повторяли тетки на похоронах. Его Дашка – утопленница? Его живая, смешливая, подвижная сестра? Та, которую он любил больше жизни? Белобрысая и зеленоглазая, глазастая Дашка? Его Дашка лежит в закрытом гробу? А если это не Дашка? Вдруг это не его Дашка? Где тогда его Дашка, куда она запропастилась? Сбежала? Да нет, его Дашка бы не сбежала. Потому что и она, эта маленькая проказница и хитрюга, обожала его, брата Димку, тоже больше всех на свете. И трусишки ее опознали, мать опознала. Вернее, остатки трусишек…

Мать, считая его виноватым, смотрела с ненавистью. Все правильно, не уследил именно он, старший брат! Отец запил еще горше и, открывая желтым ногтем очередную бутылку, сказал:

– Как теперь будешь жить, Димон? Я тебе не завидую.

Он и сам себе не завидовал. И сам себя ненавидел.

И еще – были мысли тогда… Отец прав – как с этим жить? Лучше туда, к Дашке… А способ можно найти. Серьезно обдумывал, очень серьезно.

Спасла его бабка Зина, соседка по дому. Увидела и поманила скрюченным пальцем:

– Поди-ка сюда, милок!

Он подошел.

– Даже не думай, – ничего не спросив, сказала она, – ничего не получится.

– Почему? – еле выдавил он.

– Потому, – отрезала бабка Зина. – Потому что если ты сам – ну ты понял, то к сестре-то не получится. Не возьмут тебя к ней. Она невиновная, будет в блаженстве и в благодати, в раю. А ты, самоубивец, пойдешь в самое пекло и будешь вертеться на сковородках! В ад тебя заберут, Димка, в преисподнюю! Так что живи, – с тяжелым вздохом добавила Зина, – живи, паренек. Хоть и будет несладко. И еще – уезжай отседова. В другой город съезжай. Чего тебе здесь – одно напоминание. Да и папка с мамкой всю жизнь будут корить. А Дашке твоей хорошо, не сомневайся! Спокойно ей, безгрешной душе. Спокойно и тихо в райских садах.

Он так и сделал. И еще – всю жизнь благодарил бабку Зину. Всю жизнь помнил ее слова и благодарил.

Спустя годы он поставил сестричке памятник – красивый, из белого мрамора: девочка с косичками играет с котенком. Девочка как живая, веселая и беззаботная. Памятник он привез из Москвы, долго присматривался и наконец выбрал скульптора. И тот не подвел – мраморная Дашка была точной копией Дашки живой.

На следующий день после получения папки с бумагами и Адиного письма с завещанием по поводу похорон он вылетел в Италию. Выполнил все четко, по подробно расписанным пунктам – выбор похоронных принадлежностей, цвет гроба – неужели он снова этим занимается? – отпевание в маленьком местном католическом храме, похороны на старом деревенском погосте в заранее купленном и подготовленном месте, на самом краю обрыва, с видом на озеро, под огромным раскидистым старым дубом. Все, как хотела Ада.

Хоронили ее всей деревней – так принято. Суровые и молчаливые местные жители, опустив глаза, осеняли себя крестами. Перекрестился и он.

Потом, когда все разошлись, он увидел брезентовый стул, наверняка принесенный кем-то из соседей. Рядом со стулом стояла бутылка граппы, и Калеганова тронула эта забота.

Он сел на этот шаткий, неудобный стул, открыл бутылку и отхлебнул из горла. Вид на озеро был необыкновенным. «Аде будет здесь хорошо и спокойно», – подумал он и, шатаясь, пошел домой. Он проспал больше суток в чем был, не раздеваясь и не вставая по нужде. И этот сон был спасением.

Две ночи Калеганов ночевал в Адином доме, теперь уже своем, и это было странно. Назавтра просидел у нее на могиле до заката солнца. На следующий день заказал семидневную мессу, закрыл дом, попрощался с соседями, попрощался и с ней, пообещав вернуться через полгода, и уехал в Москву, где ждали дела.

Все свои обещания он выполнил. Все до одного, включая возвращение в Италию.

Ему сказочно повезло, как считали знакомые. Простой тульский парень сорвал свой джекпот. Повезло? Даже про себя он не мог произнести это слово.

Он искренне горевал по Аде и почти два года не заводил даже краткосрочных романов. Везде: в офисе, в квартире на Кутузовском – все напоминало о ней. Ее вещи он не отдал и не выкинул, считая это каким-то святотатством. Все так и осталось в ее шкафу аккуратно разложенным и развешенным, как было при ней.

И в итальянскую деревушку он ездил два раза в год, подолгу сидел на маленьком зеленом, тихом и уютном деревенском кладбище, рассказывая Аде про себя и дела компании.

Дачу в Кратово Калеганов не полюбил, потому что страстно любил город – огромный, шумный и суетливый, с невыносимыми пробками, удушливым воздухом, хмурым и нетерпеливым народом. Город, который давно стал его.

Да, Калеганов стал москвичом, и у него появились любимые места для прогулок, например парк «Коломенское», Сокольники, переулки у «Кропоткинской» и вокруг Тверской. Появились любимые магазины и торговые центры, кафешки и рестораны, скверы и памятники.

В Тулу он ездил редко – не скучал, да и не по кому было скучать: от родителей он отвык, а Дашки давно не было. Заезжал наспех, без ночевки, выкладывал пакеты с деликатесами, которых и в Туле было навалом, только его старики никогда их не купят – еще чего, не жили богато, нечего и привыкать. Колбаса и картошка, пельмени и квашеная капуста – вот привычный рацион. Осетрину и икру съедали не сразу, пару дней вздыхали и любовались.

– За такие деньги в горло не лезет, – бурчал отец. – Зачем нам все это?

На хельгу, гордость матери, – полированную, с позолоченными ручками, уже почти антикварную, купленную сто лет назад у соседки по случаю и наполненную дешевой посудой и штампованным хрусталем, – Калеганов клал деньги. Хотя точно знал – деньги родители не тратят, а копят. И как ни уговаривай, как ни умоляй, как ни скандаль – все бесполезно. Отец завязал, пить не хватало здоровья, мучили гипертония и сердце. На старости лет стал хозяйственным и, как оказалось, рукастым – мастерил в гараже какие-то табуретки, полки на балкон, чинил соседские стулья – словом, был при деле. Ездил в лес за грибами, на речку порыбачить, а мать все вздыхала: если бы это случилось пораньше, какая бы у них была хорошая жизнь!

Полгода отец ковырялся со стареньким «москвичонком», и надо же, тот запыхтел, поднатужился и, гремя и скрипя, проехал километров пять, после чего, конечно же, встал. Калеганов отогнал старый «москвичонок» на свалку и пригнал из салона новую машину.

Отец страдал по обеим. Старую было жалко, а новую – «Да как я на ней, Дим? Я к такой не привык. Да и вообще страшно!»

Но поменять мебель, а уж тем более квартиру родители не дали: «Еще чего! Мы привыкли, нам хватает, и нас все устраивает».

Даже ремонт сделать не позволили – Калеганов скандалил, боролся, а потом плюнул. Черт с вами, как были совками, так и остались, не приучены жить по-людски.

Да что ремонт! Поехать за границу уговаривал года три! Какая там заграница – в родные российские Сочи и Ялту ехать не хотели, а уж про Турцию и говорить нечего – уперлись и ни в какую. Ни Египет, ни Турция, так обожаемые российскими туристами, их не прельщали. Вечные отговорки: «В мае сажать картошку. В июне окучивать, в июле жарко, да и пруд у нас замечательный. В августе закатки, в сентябре копаем картошку, а в октябре отдыхаем у телевизора».

Но позже произошла забавная история – Калеганову удалось вытащить их в ту самую итальянскую деревушку.

И кто мог подумать, что родители полюбят маленький Адин домишко с черепичной крышей, и вишневый сад, и озеро. Но главное и самое забавное – они подружились с местными жителями и даже понимали друг друга.

Со старостой Сильвио отец ходил на рыбалку, его говорливую жену Софию мать учила печь пироги, а та, в свою очередь, учила мать катать тесто для любимых макарон пенне. Через полгода Калеганов предложил старикам остаться в деревушке еще на какое-то время и удивился, когда они согласились.

Спустя время Калеганов их навестил и, надо сказать, был поражен – его туляки были счастливы.

– Здесь все как дома, – смеялась мать. – Ну или почти все. Нет, конечно, красивее, и рыбы в озере больше, чем в нашей Упе и даже в Оке. И помидоры вкуснее. А вот картошка, – вздыхала она, – нет, Дим. Наша вкуснее. И яблоки тоже – да что сравнится с нашей антоновкой?

На старом, видавшем виде джипчике отец гонял по окрестностям, мать развела огород, в доме пахло жильем и пирогами, и Адина могила утопала в цветах.

Через какое-то время у Калеганова появились женщины. Нет, никаких романов – как говорится, исключительно физиология. Он и представить не мог, что кто-нибудь из них будет ходить по его квартире, с утра пить кофе на его кухне, а вечером встречать его после работы.

Анну он встретил в книжном салоне через четыре года после Адиной смерти. Та брала интервью у начинающего, но уже заявившего о себе писателя.

Поглядывая на нее, Калеганов пил кофе и равнодушно листал какую-то книгу.

Не заметить ее было сложно – с длинными кудрявыми черными волосами, широкими, красивыми, словно выписанными смоляными бровями, стройная, но, что называется, в теле, с большой грудью и широкими бедрами, похожая на породистую лошадь, с гордо поднятой головой и надменным уверенным взглядом.

Краем глаза он заметил, что на столе Анна оставила визитку. Как пятиклассник, воровато оглядываясь, он положил ее в карман.

Позвонил через неделю – почему-то робел и тянул время. Представился и заговорил якобы по делу. Анна напряженно молчала. Наконец сурово произнесла:

– Послушайте, господин Калеганов, я не понимаю, что именно вам от меня нужно. И вообще…

Вот тут он ее перебил и сказал все как есть. Смущенно сказал и очень негромко:

– Простите! Просто я, – он запнулся, – хотел пригласить вас на свидание.

Анна звонко и искренне расхохоталась.

На первом же свидании она все выложила – была замужем, брак оказался неудачным, есть дочь Маруся, мама замужем за датчанином, живет в Копенгагене, отец в далекой Канаде, преподает, у него новая семья, и, по сути, они с дочкой одни. У всех своя жизнь, и все далеко.

Они сидели во французском ресторане, пили красное вино и говорили о жизни. Про роман с Адой он не рассказывал, да и зачем? И про свое тульское детство тоже. Прибедняться не хотелось, давить на жалость тем более. Она – москвичка из интеллигентной семьи, за плечами французская спецшкола, факультет журналистики МГУ, брак, пусть и неудачный, но с сыном известного ученого. Разное детство и разные судьбы, жалеть его незачем, а хвастаться он не любил. Да и она, если честно, его не расспрашивала.

После ресторана прошлись по вечерней Москве, в цветочном, увидев, что она охнула, глядя на огромный букет подсолнухов, тут же купил их и заметил, что Анна смутилась. Потом проводил до дома, жила она недалеко, у метро «Кропоткинская».

У подъезда Калеганов ее поцеловал. Она не сопротивлялась, сначала напряглась, а потом расслабилась и ответила.

В тот вечер он понял, что вся эта московско-журналистская бравада – дело наносное, и перед ним одинокая, беззащитная и открытая к любви женщина.

Так начался их роман.

Анна была полной противоположностью Аде – только с первого взгляда она казалась сильной. На деле все было не так.

Анна считала, что ее всегда предавали. Первой предала бабушка, которую она обожала и которая умерла, когда Анне было шесть лет. Вслед за бабушкой умер любимый пес Тимка, лучший дружок. Потом ушел из семьи отец, которого она очень любила, и развод родителей пережила тяжело. Отец уехал за границу, в Канаду. Следом мать вышла замуж и уехала в Копенгаген.

Анна осталась одна.

Дальше было несчастливое, хотя и по большой любви, замужество, рождение ребенка и быстрое осознание, что семья не сложилась. Муж оказался человеком странным и непонятным, как кот, который гулял сам по себе. Время от времени он пропадал. Впервые, когда он исчез, Анна решила, что случилась беда. Обзванивала больницы и морги, торчала в милиции. Не выдержала и набрала телефон его родителей – странное дело, они нисколько не удивились!

– Да ничего с ним, с дураком, не случилось, – раздраженно буркнул свекор. – Вернется! Нашляется и вернется, а ты успокойся и живи, как жила.

– Как это – «живи как жила»? – не поняла она. – Я так не умею.

– Научись, – посоветовал свекор. – Или посылай его к черту. Все равно ничего не получится. В общем, спасай себя.

Положив трубку, Анна долго сидела в оцепенении. Выходит, он не раз пропадал? Загуливал. Как сказал свекор? «Нашляется и вернется»? А где он шляется и откуда, а главное, когда вернется? То есть жизнь Анны теперь – ожидание?

Он вправду вернулся через пару недель. Грудная Маруська совсем не спала, и Анна падала с ног от усталости и беспокойства.

Скинув модную косуху, грязную бандану и замызганные сапоги, муж коротко бросил:

– Ань, я в душ, а ты пожрать поставь, а?

Анна застыла. Ни объяснений, ни извинений. Ничего.

Он идет в душ и хочет есть. Все. Это и есть семейная жизнь?

Оказалось, что да. Муж продолжал пропадать. Исчезать, растворяться. Потом как ни в чем не бывало появлялся. И снова ни прости, ни объяснений. Сюр, бред, дурная пьеса, в которой Анна оказалась главной героиней. Но самое страшное, самое дикое и невозможное, что она продолжала его любить. Все понимала и продолжала. Нет, конечно же, было хорошее, ну не совсем же она идиотка! Спустя пару дней он приходил в себя и начинал заниматься дочкой, убирать квартиру, готовить еду – например, он прекрасно делал узбекский плов и лепил манты, – гулял с Марусей и приносил Анне цветы, а она, уже пережившая ненависть, с замиранием сердца ждала, когда ночью он дотронется до нее и за этим последует все остальное.

Кроме физической зависимости от него были еще нежность, желание спать обнявшись, ходить за руку, любоваться им, когда он режет лук и морковь на плов, насвистывает песенку, рисует или, закрыв глаза, слушает музыку.

Человеком он был разносторонним и очень странным. Потом она поняла – это было психическое расстройство, какая-то патология и, кажется, даже наследственность – слышала краем уха разговор свекрови про брата мужниной бабки, тот тоже был мастер на подобные сюрпризы. И еще поняла, что его родители были в курсе – еще бы, и им тоже досталось. А то, что не предупредили ее, так их можно было понять – хроническая усталость, помноженная на постоянную тревогу и страхи. А вдруг образумится, повзрослеет? Анна – девочка своя, серьезная и настойчивая. Может, приведет его в чувство? Но нет, даже рождение дочери ничего не изменило.

Куда он рвался, ее странный муж? И что он скрывал? Кое-что объяснил: душа рвется на свободу, наступает момент, когда надо рвануть, исчезнуть, куда – без разницы, хоть в цыганский табор! Да, и такое было, шатался с таборными цыганами по Ставрополью, было…

То поездки с рокерами на какие-то фестивали, то он рванул в Сибирь на поиски староверов, а раньше, в юности, убегал искать клады, поднимать заброшенные баркасы. Были и золотые прииски, и монгольские степи. Чего только не было! Анна понимала, что в путешествиях этих случались и связи, и даже романы. Убеждала себя, что надо разорвать, послать его к черту. Но как же Маруся? А страх одиночества? И как же ее любовь? Выходит, надо терпеть. Он странный, непонятно, что он учинит в следующую минуту, с ним никогда не будет покоя, он сделал из нее неврастеничку. Причинил ей много боли. Он никогда не сделает ее жизнь стабильной, спокойной и счастливой, однажды он влипнет во что-нибудь ужасное, и закончится все кошмаром, тюрьмой или чем-то еще. Но она снова впускала его в свою жизнь, снова прощала и снова крепко обнимала по ночам.

Но однажды терпение кончилось и Анна подала на развод.

Муж воспринял это спокойно и с пониманием. Кажется, даже с облегчением. Разлюбил? А может, никогда не любил. Это она любила, а он… Он продолжал делать, что хотел.

Разве любовь не самопожертвование? Разве не отречение от старых привычек? Для него – точно нет. Это для нее любовь была жертвоприношением, а для него… Не смешите!

Ничего его не изменило, ничего. Ни возраст, ни наличие жены, ни появление ребенка. Кстати, Маруся была с ним как две капли воды.

Спустя полгода Анна узнала, что он сошелся с женщиной, которая его везде сопровождала. Вот что ему было нужно – не тихая семейная заводь с ужинами и телевизором, не дочка, и не уют и пироги, которые пекла Анна, – ему нужна была соратница и единомышленница. Похоже, он нашел то, что искал.

Первое время после развода она привыкала к тому, что его больше нет в ее жизни. Привыкала мучительно и долго, а когда привыкла – выдохнула, ожила. Ее перестали мучить ночные кошмары и страшные сны, она не вздрагивала от звука открывающегося лифта и телефонных звонков.

Привыкла, а потом… Потом вернулся кошмар – Анна бешено ревновала бывшего мужа к его новой подруге и никак не могла смириться, что он никогда не вернется.

Иногда он звонил. Пару раз просил вывести дочку в сквер возле дома. Анна, надев темные очки – не дай бог, он увидит ее больные глаза, – выводила Марусю. Девочка отвыкла от него, шарахалась, пугалась, но спустя несколько минут узнавала и, оглядываясь на мать, старалась скрыть радость.

Анна сухо кивала и шла к подъезду. Никаких разговоров, совсем никаких, как будто не было прожито шесть трудных лет, как будто вообще ничего не было, ничего – ни хорошего, ни плохого. Обидно было ужасно – ну разве нельзя общаться, как все интеллигентные люди: перезваниваться, интересоваться делами друг друга. Ради дочки, ради самих себя, чтобы просто не было стыдно?

И вдруг осенило – ему просто неинтересно! Она ему неинтересна ни как человек, ни как женщина, ни как мать его единственной дочери. Хотя кто знает, действительно ли Маруся единственная – при его-то образе жизни?

И снова накрыли тоска, одиночество и страхи. Ее снова предали. Сколько их, этих предателей! У нее нет верных друзей, близких родственников – никого!

Маруся болела, денег хронически не хватало, мать присылала из Копенгагена полную ерунду: дешевые синтетические тряпки с распродаж, пластмассовые украшения, китайские игрушки, отчаянно пахнувшие химией, – Анна тут же их выбрасывала.

Мать вроде жила неплохо, но деньгами распоряжался ее жадный и вечно бубнящий муж: «Русской жене деньги доверить нельзя, все русские – моты, вы не знаете цену деньгам». Ну и так далее. Мать подробно отчитывалась за чеки из химчистки, аптеки и парикмахерской. За продуктами Йорган ездил сам – не дай бог, жена купит чего-то лишнего. Конфеты и яблоки покупались по счету: в день две конфеты и одно яблоко.

– Как ты живешь с ним? – удивлялась Анна.

– Привыкла, – отмахивалась мать. – Зато знаю, что завтра не будем голодными, что оплатим квартиру, страховку и все остальное. Здесь по-другому никак. – И добавляла со вздохом: – Ну а вообще, Анька, конечно, противно.

Анна все понимала: мать крутилась как могла, но, открывая очередную посылку с дешевой китайской Барби, все равно обижалась – лучше уж ничего, чем такая ерунда.

Помогали родители мужа. Но спустя два года свекра, известного ученого, пригласили читать лекции в Брюссельском университете, где они и остались.

Анне казалось, что о них просто забыли – ну да, была когда-то у сына жена, ну да, потом появилась девочка, внучка. Но привязанности к Марусе как не было, так и не появилось – откуда? Складывалось впечатление, что однажды за ужином, к слову, они вспоминали об их существовании и высылали какие-то деньги.

Анна в отчаянии написала отцу. Ответа ждала долго, а когда он пришел, разрыдалась. В письме были сплошные укоры: дескать, платить должен отец девочки, а не он, немолодой человек, к тому же обремененный семьей и своими заботами. Отец посоветовал Анне отдать дочку в сад и пойти на работу.

Письмо было жестким и беспощадным: «Ты, Аня, живешь в Москве, в собственной квартире, тебе дали образование, а все остальное – твои проблемы. И прошу тебя – не надо писать мне про деньги! Здесь тоже не рай, да и мне далеко не двадцать. И кстати! В твоем возрасте пора самой помогать немолодым родителям, как делают все нормальные люди. А не клянчить у отца, жизнь которого тебе давно не интересна».

Какой там детский сад – Маруся и дома постоянно болела.

Страх и отчаяние – вот что испытывала Анна. Жить не хотелось. Она не справилась с жизнью. Сил не хватило. Но была дочка, и всякое прощание с жизнью отменялось.

Помогли таблетки, которыми поделилась Регина, соседка.

Анна понимала, что все это неправильно. Неправильно пить чужие, не прописанные врачом таблетки. Неправильно просить деньги, неправильно на кого-то рассчитывать. Неправильно обижаться. Она и вправду взрослая женщина, и есть истории пострашнее. Она здорова, у нее здоровый ребенок. Своя квартира, образование. Ей надо быть сильной и ни на кого не рассчитывать. Но сил как раз не было, а было одно сплошное отчаяние. И одиночество, и куча страхов.

Вся жизнь казалась ей неправильной. Все ее поступки – глупыми и непродуманными.

Но надо выбираться, вылезать – ради Маруськи. И да, сработал мощнейший материнский инстинкт.

Ради самой себя Анна бы вряд ли старалась.

Забилась, как бабочка в сачке, и потихоньку поехало – не без помощи старых знакомых устроилась в мелкую газетенку, и газетенка фигня, и работа, ну и, конечно, зарплата. И все же это были деньги. Деньги, на которые можно было купить яблоки, сыр, колбасу, недорогой кофе, новый лифчик и даже новые туфли Маруське.

Маруська пошла в детский сад. Сначала бесконечно болела, а потом ничего, попривыкли.

Но в новой работе было важное преимущество – почти свободный график. Отсиживать свои часы, греть задницей стул, как шутили в газете, не было надобности. Сделать интервью можно было из дома – главное, найти героя.

Газетенка, а вернее ее главный редактор, молодой и амбициозный провинциал, которого ненавидели все сотрудники, страстно мечтал попасть в топы изданий, посвященных главным культурным мероприятиям столицы. Писала газетка обо всем – всех московских мероприятиях, от выставок до театральных и кинопремьер, знаковых и не очень.

Анне как раз и достался лакомый кусок – освещать новости книжной жизни. Не сразу, но постепенно пошло.

Помогала внешность – на яркую внешность мужчины были падки, ну и диплом МГУ. Она не какая-нибудь приезжая шустрая и наглая девица, а московский дипломированный журналист. И еще всех интриговал ее голос – хрипловатый, завораживающий, с тембром в диапазоне от низкого до высокого.

Появление в ее жизни Калеганова было очень вовремя – Анна чувствовала себя готовой к новым отношениям, с усилием поборов почти наркотическую зависимость от бывшего мужа.

Она знала, что он жил с женщиной старше себя, женщиной, успешной и известной в окололитературных и издательских кругах. О ней до сих пор вспоминали. В подробности не вникала, подробности – лишние проблемы, а проблем ей хватало своих.

Роман с Калегановым она представляла примерно так: встречи один-два раза в неделю, походы в рестораны или на мероприятия, секс – и никаких обязательств. Анна никому не верила.

Поначалу так все и было. И кажется, их обоих это устраивало. Но месяцев через восемь они оба заболели – подхватили вирус, и Анна задержалась в квартире Калеганова надолго.

Маруся в то время гостила у бабушки в Копенгагене.

Совместное проживание им, как ни странно, понравилось. Правда и ссорились они часто. Вернее, цеплялись друг к другу. Еще точнее – цеплялась Анна. Поводов хватало. Например, она высмеивала провинциалов, заполонивших Москву. Пожалуйста – даже в ее препаршивой газетке семьдесят процентов приезжих.

– Даже не пятьдесят, а семьдесят, – удивлялась она. – А наш главный? Ну здесь вообще запредел!

И Анна начинала чихвостить приезжих – и наглые, и необразованные, и невоспитанные. К тому же презирающие коренных москвичей. Провинциалы были настроены «урвать», «растолкать локтями», «пролезть поверх голов», «пройтись по трупам» и в итоге красиво устроиться.

Калеганов вступал с ней в спор, пытаясь доказать, что она неправа и что кроме наглых, невоспитанных и необразованных есть те, кто приносит столице пользу, украшает ее и обогащает.

– К тому же – нет, ты мне ответь, – горячился он, раззадоривая ее все больше и больше, – чем вы, москвичи, лучше нас? У вас было больше возможностей и в этом лично ваша заслуга? То есть по праву рождения? А теперь представь – ты родилась в глубинке. Сто, триста, семьсот километров отсюда. Вот ты способная, амбициозная. Образованная и красивая. Ты чувствуешь, понимаешь, ты абсолютно уверена, что можешь больше. Больше, чем может дать тебе твой родной город или поселок. Ты можешь сделать карьеру, заработать деньги, стать известной личностью. У тебя все для этого есть. Все, кроме одного – ты не столичная жительница. Не москвичка и не петербурженка, тебе просто не повезло. И что бы ты делала в этом случае? Нет, ты представь – в родном городе тебе нестерпимо душно, ты никогда не достигнешь здесь ничего, здесь потолок, низкий, такой, как в хрущобах. Ты не сделаешь здесь карьеры, не заработаешь денег, не станешь другим человеком. Здесь все предначертано, расписано заранее, а самое главное – ты ничего не можешь изменить! Ничего. Ну? Твои действия? Ты останешься там, не уедешь и не попробуешь изменить свою жизнь? Ты согласишься на прозябание, на нищету, на одни и те же постылые лица? Ты сложишь лапки и не будешь пытаться?

Не уверен. Совсем не уверен! Вот так просто похоронить себя заживо? Смириться и забыть про возможности, даже не попытаться? Не верю! – горячился Калеганов. – И самое главное – ты и не хочешь понимать, что просто тебе повезло. Ты родилась в Москве и все имела по умолчанию, а то, что ты ничего не достигла – так дело в тебе. В тебе, а не в этих нахальных провинциалах! Ты, Анна, не воспользовалась шансом, не ухватила жар-птицу за хвост. Ты ленилась. Ленилась и злилась на нас, приезжих. Все правильно – тебя научили искать виноватого. Ты ненавидишь своего начальника, а я его уважаю. Он стремится. Пытается. Старается. Отдает все силы. И поверь, у него все получится! У него точно, а у тебя – не знаю, прости! А ведь у тебя диплом МГУ и своя квартира. И тебе не надо было ночевать в подворотне и радоваться пирожку с потрохами. Ты москвичка. Но ты на подхвате в паршивой, как сама говоришь, газетенке. А твой начальник, главный редактор, – тупой и наглый провинциал.

Калеганов бил по больному. Жестоко. Но и она не отставала, тоже била наотмашь:

– Вы считаете себя героями, не устаете повторять замыленные байки про ночевки на вокзалах и душ над раковиной в привокзальном сортире. Вы были готовы на все, вы кичитесь тем, чего достигли, а как вы этого достигли, через какие головы шли, как подставляли и предавали, как выслуживались и прислуживали – ерунда, главное – достижение цели. Вы презираете нас. За что? За то, что мы лучше воспитаны? За то, что не умеем вцепляться в горло? За то, что нас водили по театрам? В этом наша вина? В том, что мы подвинулись, впуская вас? – горячилась она. – Вот ты, например. Почему ты сразу не рассказал всей правды? Ах, родители живут в Италии в своем собственном доме, квартира на Кутузе – это наследство. Ты врал или скрывал правду, ты стеснялся того, что ты провинциал. А еще пытаешься меня убедить, что стесняться вам нечего! И да, зачем тебе такая машина? Для понтов? Чтобы доказать всем и себе в первую очередь? Как же, ты крутой! А если бы не твоя женщина? Ты бы достиг всего этого?

Он в долгу не оставался:

– Ты неудачница. Ты ненавидишь нас за то, что у нас получается. За то, что мы можем, а вы – нет. В вас не хватает решительности, вы без зубов и работоспособности, но самое главное – вы этим гордитесь! И поверь, даже если бы не она, моя женщина, я все равно бы не ныл и не был на помойке.

В общем, баталии кипели не на жизнь, а на смерть. И каждый был по-своему прав.

Ночью они мирились. Но оба знали, что утром снова придет отчуждение. Родными людьми они так и не стали.

И еще – он очень скучал по Аде. По сильной и мудрой Аде, без которой, как оказалось, было очень непросто.

Калеганов ошибся в Анне. Она была совсем не такой, как ему вначале показалось: вечно обиженная, обвиняющая всех в своих несчастьях маленькая девочка, поломанная кукла. А что такого трагического было в ее судьбе? А, сплошные предатели! Умершая бабушка – в чем ее вина? Или разведенные родители? В чем виноваты ее родители? В том, что устроили свою судьбу? И с мужем она развелась по собственному желанию, какие претензии?

Она была хмурой, тревожной, вспыльчивой, с постоянными перепадами настроения, с близкими слезами, в любую минуту готовая к конфликту. Она не умела радоваться, и в этом было ее главное отличие от Ады.

Ада была яркой, как праздник. Все делала с улыбкой. Скрывала свои проблемы и горести. Ада была сдержанна, со всеми ладила. У Ады имелся характер, она была не только умна – Ада была мудра. Он не ждал от нее подвоха, а вот от Анны… Анна конфликтная, Анна боится людей. Анна всего боится – ошибиться, быть искренней, расслабиться.

Она всегда напряжена, всегда подозрительна, ко всему относится с недоверием. Ну да, детские травмы: отец, мать, муж.

Ей всегда будет плохо, и с ней всегда будет сложно. Но он успел привязаться к ней, и он устал от одиночества.

Любил ли он ее? Кажется, да… Но разве можно в этом сомневаться? Нет, вряд ли. Если бы любил – не сомневался. Так что в сухом остатке? Привычка? Но на привычке жизнь не построишь. И потом эти постоянные конфликты. Она его провоцирует. Зачем? Чтобы он раздражался? Тогда она дура, а зачем ему дура? Нет, надо расставаться. Совместная жизнь у них не получится. Не надо обманываться и, главное, терять время. Ему-то что, он мужчина. А вот ее женское время уходит. Он боялся сказать ей, что хочет расстаться. Боялся ее слез, истерики, скандала. Знаете, человек с неустойчивым настроением… Да и наверняка она привязчива. С такими тяжело расстаться. А он не хочет проблем.

Новый год они встречают в пансионате, так захотела Анна. Пансионат – это хорошо, это лучше, чем дома. Там, в пансионате, перед отъездом, второго января, он скажет Анне, что они расстаются.

Праздник он ей не испортит, все будет: и праздничный стол в ресторане, и хороший концерт. И украшенный номер, и наряженная елка, и катание на тройке, он его оплатил. И подарок тоже купил.

Надо расстаться красиво. В конце концов, ничего плохого Анна ему не сделала.

Да и вообще расставаться надо красиво!

Калеганов бесил Анну. Чем? Да она и сама вряд ли могла объяснить. Всем своим видом. Самодовольным, уверенным видом, с которым он шел по этой жизни и точно считал себя победителем.

Они не подходят друг другу.

Ей нужен другой человек, человек ее круга. Ей надо уходить от него, а не раскладывать свои лифчики в его комоде. Снова мимо. И снова одиночество. Все правильно – надо брать из своей песочницы. Он – другой, и она это чувствует. Она снова ошиблась. Да нет, не так: она просто его не любит. Любит – не любит. Любовь – нелюбовь…

Сколько же можно? Ей четвертый десяток. Время течет, как вода сквозь пальцы, годы щелкают, как счетчик в такси. Все ее романы были провальными. И брак был провальный. Почему ей так не везет? Ей хочется просто жить. Ей нужен покой и уверенность.

Странно и глупо – Дима вполне семейный, нормальный человек, спокойный и рассудительный. Но главное – предсказуемый. Ей есть с чем сравнивать. Он приходит с работы, с удовольствием ужинает, смотрит новости, они разговаривают и строят планы. Да, он нормальный – в отличие от ее бывшего мужа. Но мужа, своего бестолкового, странного, непредсказуемого и неприспособленного к семейной жизни мужа она любила.

И что самое страшное – любит сейчас…

Все, решено, нечего тратить время. Она уйдет от Калеганова сразу же после Нового года – на праздник не хочется оставаться одной, она сама настояла на пансионате. Видите ли, ей захотелось зимнего леса. Он заказал, он никогда ей не отказывал. Теперь неудобно – сама попросила. Зачем обижать человека? Да и что он ей сделал плохого?

Итак, второго января, перед отъездом, она скажет ему о своем решении. Или в машине, поближе к Москве? Да, так будет проще: «Дим, извини, но я домой. В смысле, к себе. Почему? Прости, Дим, я думаю, что нам лучше расстаться. Дело не в тебе – дело во мне. Или в нас двоих. Тебе не кажется, что мы не очень друг другу нужны? Молчишь… Значит, согласен. Ну и отлично, меньше проблем! Спасибо тебе за все! Нет, правда, все было прекрасно!»

Авария случилась под самый Новый год, тридцатого декабря. Черт ее понес за город, в этот дурацкий совхоз за елкой! Хотела Марусе елочку нарядить. Идиотка! А то этих елочек нет в Москве!

Первая мысль, которая пришла в голову, когда Анна очнулась: «Слава богу, Маруська со мной не поехала! А все остальное – фигня».

Оказалось, далеко не фигня. Травмы были такие, что страшно читать: разрыв селезенки, перелом ребер, трещина в бедре, перелом левой руки, множественные гематомы и куча другого. Слава богу, не пострадали позвоночник и голова!

Четыре операции, год по больницам. Мать прилетела на две недели. На две недели!

– Дольше не получается, – пряча глаза, сказала она. – Йорган вывихнул ногу. Вы как будто договорились – вместе и разом!

– Ты шутишь? – спросила Анна. – Забери Марусю, – отвернувшись к стене, сказала она, Анна. – Пожалуйста, забери.

Оказалось, что у Маруси закончилась виза. Спустя две недели мать улетела. Марусю забрал Калеганов. Отец позвонил, повздыхал и отправил Анне пятьсот долларов.

Бывшему мужу Анна не дозвонилась – абонент сменил номер.

А больше звонить было некому.

По большому счету, ей было не до Маруси. Ей было ни до кого. Потому что было очень плохо. Под обезболивающими, капельницами и снотворным она все время спала. Но боль не отпускала, только притихала на время, ослабляла хватку, давала небольшой передых.

Что ее ждало впереди? На этот вопрос ответа не было. Калеганов приходил ежедневно. Платил врачам и медсестрам, нанял сиделку, приносил деликатесы. Иногда брал с собой Марусю. Та смотрела на мать перепуганными глазами и тихонечко, как маленький щенок, подвывала. Сердце разрывалось от боли.

Медсестры завидовали: «Вот повезло! Нежадный, внимательный и заботливый! А с дочкой как хорошо!»

Она молчала. Ей было все равно, кто что скажет и что подумает. Как она могла опять так влипнуть? Ситуация глупая и невозможная. Маруся у Калеганова. Калеганов оплачивает врачей и сиделку. Калеганов ходит в больницу и носит еду. Калеганов, по сути, чужой человек. Калеганов случайный любовник. Калеганов, с которым она хотела расстаться сразу после Нового года. Ирония судьбы. Злая шутка. Очень злая. Как она будет выкручиваться? Что будет с ней и с Марусей? Сколько Калеганов выдержит навязанное опекунство? Сколько выдержит Маруся? Как ей там, с Калегановым? Господи, какой-то сюр, бред! Так могло получиться только у Анны. Калеганов прав – она неудачница. Нелепая и бестолковая, как и вся ее жизнь.

Анна вспомнила соседку Регину, они считались приятельницами. Регина казалась отзывчивой и всегда, чем могла, помогала. Анна позвонила ей и попросила забрать Марусю. «Конечно, на время, меня скоро выпишут! Нет, что ты, какой целый день – Маруся ходит в сад, просто отвезти и забрать. Ну да, вечером покормить. Да ты не волнуйся, что-то совсем простое: яйцо там, макароны с кетчупом. Нет-нет, никакого завтрака, завтракать будет в саду! Ну да, и уложить спать. В смысле, положить. В девять вечера можно укладывать. Регин, ты меня не просто выручишь, ты меня спасешь! Я тебя очень прошу! Я заплачу́. Ой, не кричи бога ради. Ну прости, прости пожалуйста. Я сама не своя, не знаю, что говорю. Не обижайся! Я не то хотела сказать – в смысле, отблагодарю… Ко мне приезжать не надо, спасибо. Ко мне ходят и все приносят, не беспокойся! Только Маруся. Какой там папаша, о чем ты! Ты же все знаешь. Мать была и уехала. Не забрала, у Маруси закончилась виза. Господи, ты меня просто спасла! Я твоя должница, Регинка! Твоя вечная должница».

Калеганов отвез Марусю к Регине.

А что делать дальше? Сколько Регина выдержит? У нее нет своих детей, а тут маленький ребенок, хлопоты: сад, ужин, душ, сон… На сколько ее хватит?

Хватило на три неполные недели. На вопрос Анны: «Почему ты уехала от тети Регины?» – Маруся заплакала. Калеганов сурово молчал. Позже выяснилось, что на ночь соседка отводила Марусю в их с Анной квартиру. К ней приходил любовник, а какой любовник в однокомнатной квартире с шестилетним ребенком? Конечно, Маруся боялась и полночи рыдала от страха. Об этом узнал Калеганов и в тот же день Марусю забрал.

Анна заплакала. Бедный ребенок! Маруся – трусиха, и в ее комнате Анна всегда оставляла включенный ночник. Какая же сволочь эта Регина! Анну трясло от злости и бессилия.

Весной, после трех операций, Анну направили в реабилитационный центр за город. А впереди было лето, и Марусю девать было некуда. В сентябре маячила школа, а значит, предстояло туда записаться, купить форму и все остальное и еще решить сто других вопросов.

Калеганов с Марусей приехали к ней в санаторий. Анна смотрела на веселую, счастливую, щебечущую Марусю, и сердце ее разрывалось от жалости, удивления, радости и благодарности Калеганову. Маруся хватала его за руку, называла Димой, заботливо поправляла ему то ворот рубашки, то галстук.

Обычно с чужими девочка так себя не вела. Анне было странно слышать Маруськино щебетание, видеть радость в ее глазах. Она хватала журнал, лежавший на тумбочке, и громко, оглядываясь на Калеганова, демонстрировала свои успехи.

– Да, пока по складам, – смущенно оправдывался Калеганов. – Но мы наверстаем! Кстати, к математике у нее точно способности. Марусь! Сколько будет три плюс пять? А четыре плюс шесть?

Маруся радостно отвечала.

Анна смотрела на Калеганова и ничего не понимала. Эти двое, маленькая девочка и взрослый мужчина, кажется, и вправду по-настоящему подружились. С какой нежностью они смотрят друг на друга, как Маруська держит его за руку! «Дима, Дима, когда мы поедем домой?» Заглядывает в глаза и дергает за руку. И кажется, хочет поскорее уехать от матери и остаться наедине с обожаемым Димой. Сердце кольнула ревность. Ладно бы у нее с Калегановым были серьезные, перспективные отношения, планы на будущее, общая жизнь. Но у них ничего этого не было, а главное, не будет. Как из этого выбираться? Что делать потом? Как объяснить Марусе, что Калеганов исчезнет их жизни? Что придумать?

А пока он придумал отличный план на лето.

Он так и сказал: «Не беспокойся, я все разрулил». Маруся едет на дачу с няней. Позже туда, в Кратово, приедет и Анна.

– Не возражаешь? – спросил он.

Анна молчала.

А еще Калеганов сообщил, что записал Марусю в школу. В какую, ошарашенная Анна не уточнила. Кстати, няня, которую он нашел, – учительница начальных классов, она за лето подготовит Марусю как надо.

Анна по-прежнему молчала.

– Ну и вообще все будет нормально, – улыбнулся Калеганов. – Беспокоиться нечего.

Нечего. Ну да. Он все решил. Все решил за нее. Наверное, надо растрогаться, умилиться, пустить слезу, пасть ему в ноги? Анну хватило на сухое «спасибо».

Калеганов ушел, а она, как замороженная, смотрела в потолок и не понимала, что происходит.

После реабилитационного центра ей стало лучше. Несколько шагов с ходунками – огромный прогресс. Но осенью предстояла еще одна операция, а значит, больница, а после нее новая реабилитация. И труд, труд, труд. Борьба за жизнь – так твердили врачи.

В июле Калеганов перевез ее на дачу в Кратово.

В машине молчали. Хмурая Анна смотрела в окно.

– Послушай! – сказала она наконец. – Мне кажется, пришло время поговорить. Не возражаешь?

Он молчал, и Анна продолжила:

– Дурацкая ситуация, ты не находишь? Ты мне помогаешь. Даже не так – ты решаешь все мои проблемы. А главное – занимаешься Марусей. Я должна тебе кучу денег, и я не знаю, как с тобой рассчитаться. И вообще, Дима! – Анна сглотнула слезы, и ее решительность куда-то исчезла. – Я просто не знаю, как мне тебя благодарить! Не знаю, понимаешь? Все это безумно благородно с твоей стороны, я понимаю, но как-то… неправильно. Странно и неправильно. И я понимаю, что мне, нам, нам с Марусей, надо, – Анна запнулась, – освободить тебя, что ли… Уйти из твоей жизни. Потому что ты сделал и так слишком много. И потому что ты не обязан!

Он по-прежнему молчал, словно ничего не происходило, и она перешла почти на крик:

– Калеганов! Ты меня слышишь? Ну что ты молчишь? Ты меня понимаешь?

– Я за рулем, Ань, – спокойно ответил он. – И я тебя понимаю. Уйдете. Не сомневайся. Наверное, я тебя утомил. Забота бывает утомительна. Уйдете, когда ты встанешь на ноги. Врачи говорят, еще пару месяцев. Пару месяцев после операции – и ты будешь в порядке. А пока, – он усмехнулся, – пока ты не очень, это мой долг. Помогать тебе и Марусе.

– Да пошел ты, – ответила Анна и отвернулась к окну.

– Спасибо и на этом! – усмехнулся он. – Если честно, другого не ожидал. Ань, у тебя паршивый характер, и мне тебя жаль. Ну вот, мы приехали.

Дача была старой, уютной и немного бестолковой – словом, такой, какой и должна быть старая подмосковная дача. Анна бывала в таких много раз.

Крыльцо с резными перилами, окна с деревянными перехлестами, небольшие и уютные комнаты. Старая, но отреставрированная мебель, абажуры, коврики, глубокий диван, на который сразу же захотелось плюхнуться, и знакомый голубой польский кухонный буфет, точно такой же стоял на кухне у Аниной бабушки.

Но удобства были: и ванная комната с душем и туалетом, и газовое отопление. А еще новый большой холодильник, новая плита и новая кухонная техника.

Анна выглянула в окно – ого! Под окном цвел и ошеломительно пах огромный куст белого шиповника. Чуть поодаль росла сирень. Вернее, заросли сирени – белой, нежно-сиреневой, темно-лиловой. А позади дома стоял лес – настоящий, густой, малахитовый хвойный лес.

Участок заросший, лохматый, но не заброшенный – было видно, что за ним следят.

Заболела нога, и Анна, скривившись от боли, села в кресло.

Калеганов деловито таскал из машины продукты и раскладывал их в холодильнике.

Анне хотелось остаться одной. После больниц она очень уставала от людей. Впрочем, от людей она уставала всегда.

Калеганов показал ее комнату, аккурат напротив туалета и ванной, рядом с кухней, – словом, лучше не придумаешь.

Анна зашла в комнату и ахнула – ничего себе! Квадратная, уютная, с большой двуспальной застеленной кроватью, со старым торшером с бордовым, с кистями абажуром, с книжной полкой, на которой стояли книги со знакомыми корешками – подписные Чехов и Куприн, Гончаров и Тургенев. Неужели она наконец сможет все это перечитать?

Но самое главное, в комнате имелся балкончик – маленький, полукруглый, с деревянными балясинами, ровно на одно кресло и маленький чайный столик.

Раскрасневшаяся от восторга и смущения, Анна обернулась к Калеганову:

– Спасибо, Дим! Просто рай на земле! Мне очень нравится!

– Вот и отлично, – суховато ответил он и посмотрел на часы. – Я уезжаю, дела, но через час придет Ольга Васильевна, твоя помощница. Она в курсе всего. Готовка, уборка, Маруся – все будет на ней. А через два дня к тебе придет медсестра: упражнения, массаж и все остальное. Ее надо слушаться, – строго добавил он. – Так же, как и Ольгу Васильевну. Кажется, все. – Он оглядел комнату. – Маруся у себя, рисует, не волнуйся. Я налил ей молока и дал печенья. А ты ложись, Ань. Вечером я позвоню. Ну все, я уехал. Калеганов вышел из комнаты.

– Спасибо, – тихо повторила она. Но, кажется, он не услышал.

Анна легла на кровать. Первая мысль – как удобно! Какое белье и как вкусно пахнет! Но главное – тихо, она одна. А после стольких месяцев больницы это, знаете ли, самое ценное.

Анна посмотрела на деревянный, цвета темного меда, потолок и увидела маленького кособокого паучка, ползущего по паутине. На счастье, вспомнилось ей. Так говорила бабушка: паук – это на счастье. И еще к письму. Но писем Анна не ждала, кто ей напишет?

Организовано все было четко. Калеганов – мастер логистики, недаром он успешен в бизнесе.

Ольга Васильевна оказалась милейшей дамой ближе к шестидесяти. Была она ловкой, умелой и ненавязчивой. Накормив подопечных (оладьи, блинчики, какао – все, как любила Маруська), забирала девочку. Анна слышала, как Ольга Васильевна читает Марусе «Волшебника Изумрудного города».

Вместе с Марусей Ольга, как называла ее про себя Анна, ходила в магазин, в ближайший лесок или на пруд. Из магазина они приносили свежайший ржаной кирпичик, рассыпчатый творог и густую желтоватую сметану. С пруда возвращались голодные, и Маруська, накормить которую всегда было проблемой, хватала холодные котлеты и хрустела свежими огурцами. Из леса приносили грибы и землянику, варили грибной суп.

Маруся Ольгу обожала.

Медсестра приходила к двенадцати, делала массаж и заставляла делать гимнастику. Анне ничего не хотелось. Нет, не так – ей хотелось, чтобы ее никто не трогал.

Из комнаты она почти не выходила. Пила и ела тоже там, дремала или читала, сидела на балкончике, смотрела на лес и цветущие кусты. И все время плакала.

Да, не повезло. Ужасно не повезло. Но, с другой стороны, она осталась жива. Никто не пострадал. Маруськи с ней не было – ой, даже страшно представить! Да, она очень устала от больниц. Устала от боли. Устала от своей немощи. Устала от помощи посторонних. И просто устала от посторонних. Ей хотелось закрыть дверь на ключ и никому ее не открывать. Даже Маруське.

Анне нравился дождь – он барабанил по жестяному подоконнику и крыше, из открытого окна пахло свежестью, а после дождя еще сильнее становились ароматы кустов и травы, и мгновенно засыпалось, и очень сладко спалось. Лучшие часы – дождь, открытое окно, теплое одеяло и сон, сон, сон.

Во сне ничего не болело и ни о чем не думалось.

Зато болело и думалось потом.

Как они будут жить? Как Маруся пойдет в школу? Кто будет приносить им продукты? Кто будет купать Марусю и, кстати, ее, Анну? Сколько времени она проведет на костылях? Как пройдет осенняя операция и опять же, с кем будет Маруся? Неужели мама так и не приедет? Где, наконец, брать деньги и когда она сможет работать?

Почти ежедневно Калеганов созванивался с Ольгой Васильевной. На даче все шло своим чередом.

Он не приезжал туда, хотя очень хотелось. Просто решил не травмировать Анну и, самое главное, – отвыкать от Маруси. Последнее получалось плохо – по девочке он очень скучал.

Когда он впервые увидел Марусю, ему показалось, что сейчас у него остановится сердце. Его молодое, здоровое и тренированное сердце. Или он задохнется, или рухнет и больше не встанет.

Маруся была похожа на Дашку. Нет, не так – Маруся была просто копией Дашки, его любимой сестры. Он долго, скрупулезно и тщательно рассматривал фотографии – черно-белые Дашкины и цветные Марусины, – может, ему показалось? Старая травма, непроходящие многолетняя вина и тоска.

Нет. Девочки были похожи. Те же светлые тонкие волосы, круглые зеленоватые глаза, вздернутый, в крупных веснушках нос и пухлые, яркие губы. Как такое возможно? Да запросто! Обыкновенный среднерусский тип лица. Он помнил, как вздрагивал, увидев очередную белобрысую девочку, а за одной, идиот, не думая о последствиях, даже пошел. Одумался, когда девчушка забежала в подъезд. Господи, что могут подумать люди и чем может такое закончиться! Представить страшно, и объяснить не получится: обвинят в самом страшном грехе, и он никогда не отмоется! Впредь он был осторожен и за беленькими худенькими девочками больше не бегал.

Но Маруся! Калеганов вспомнил, что говорила Анна: девочка – точная копия отца, распространенный скандинавский тип. От Анны, черноволосой и черноглазой, совсем ничего, а все говорят, что гены черноволосых сильнее!

– Скандинавский? – улыбнулся он. – Ань, не придумывай. Девочек с такой внешностью полно в российских глубинках.

Да, они были чертовски похожи, его Дашка и… его Маруся.

Но главное, не то, что он был с ней нежен, как отец с дочерью. Главное было то, что он задумал дать этой девочке то, что не смог дать сестре: нежность, любовь, терпение и материальный достаток, хорошее образование, радостную и спокойную жизнь. Не верящий в бога и прочие силы Калеганов решил, что встреча с Марусей дарована небом, никак иначе. Он дал себе слово отвечать за нее. Кем он станет ей – другом, старшим братом, отцом – какая разница? Просто он будет рядом и станет ее охранять и заботиться о ней. Маруся должна быть счастливой.

Анна… Здесь было все непонятно. Всё. Странными были их отношения. Вместе им было не сладко, расстаться сразу после Нового года, как он решил, не вышло, все повернулось иначе. И как быть теперь? Он сделал и будет делать все, что возможно. И еще – глубоко-глубоко, в черном пространстве своей души, он был счастлив, что так получилось.

Нет, это не про то несчастье, которое случилось с Анной, – ужасно даже подумать об этом! Это про то, что жизнь повернула так, что он стал необходим Анне и ее дочери. Ведь если бы не эта трагедия, все сложилось бы не лучшим образом. У Анны паршивый характер, она конфликтна и нетерпима.

А как быть? Странно расстаться с Анной и настаивать на встречах с Марусей. Стать анонимным спонсором? Анна не дура, тут же все поймет. Сказать правду? Да нет, тоже глупость – он представлял ее ухмылку: «Похожа на твою сестру? То есть ты хочешь за Марусин счет лечить свою застарелую травму?»

Он взял себе несколько дальних и длительных командировок: надо уехать, там, в Кратово, все под контролем, беспокоиться не о чем. Командировки отвлекли его, даже спасли.

Наступил август, и вскоре предстояло съезжать с дачи. Отступать было некуда, и в одну из суббот Калеганов приехал.

Выйдя из машины, Калеганов закрыл глаза. От свежего, после дождя, воздуха кружилась голова. Он взял сумку с гостинцами и открыл калитку.

Из глубины участка доносился голос Маруси. У Калеганова забилось сердце.

Маруся копошилась под деревом, разговаривая с большой, похожей на настоящего ребенка куклой.

– Ешь! – сердито настаивала девочка. – Ешь, тебе говорю! Такой вкусный суп, мама старалась! А ты, непослушное дитя? Все печенья тебе подавай и конфеты!

Нахмуренная и раздраженная, она вызвала улыбку.

Он стоял поодаль и наслаждался зрелищем.

– Маруся, обед! – раздался голос Ольги Васильевны. – Иди, милая, все накрыто!

Шлепнув куклу по попе, Маруся положила ее на детский стул и сурово сказала:

– Сама виновата! Вот и оставайся голодной! – Отряхнув ладошки, она пошла в сторону дома.

Калеганов обернулся и увидел Анну, сидящую на балконе. Небрежно распущенные волосы, халат, поверх халата вязаная шаль. На столике чашка и раскрытая книга. Анна смотрела на лес. Лицо ее было бледным, осунувшимся, печальным.

«Не помогла дача, – со вздохом подумал Калеганов. – Маруське пошла на пользу, а ей нет… Ну хоть Маруське».

Потом были радостные крики и прыжки девочки, вопросы «а почему тебя так долго не было?». Он оправдывался, бормотал что-то в ответ, гладил по волосам. Маруська пахла травой. Потом, как факир, он с удовольствием доставал подарки: платье Марусе, нарядные туфельки Марусе, школьный ранец Марусе, кукла Марусе. Шарф и духи Ольге Васильевне, которая смущенно и растерянно бормотала слова благодарности.

На столе стояли холодный борщ, пирог с мясом, котлеты, сливовый кисель. Как давно он не ел ничего домашнего! И Калеганов понял, как надоели ему рестораны и как он, оказывается, проголодался.

Вскоре появилась и Анна – без костылей, с палочкой. Шла ровно, спокойно и медленно. Но гримасы боли на лице не было. Выходит, все не зря: дача, медсестра, процедуры. Калеганов облегченно выдохнул: да, не зря.

Анна кивнула и села за стол.

Он поймал тревожный взгляд девочки и обеспокоенный – Ольги Васильевны.

Все ясно. Анна равнодушна, холодна, и его приезд ей безразличен. Она сосредоточена на своей болезни, а все остальное ее не волнует. Наверное, это нормально.

Обед прошел молча – молчала, уткнувшись в тарелку, Анна, молчала, изредка кидая расстроенные взгляды на каждого из сидящих, и Ольга Васильевна, молчала Маруся, переводя взгляд с матери на Калеганова. Молчал и Калеганов: а что тут скажешь?

Разговор завела Анна.

– Дима, – сухо сказала она, – спасибо за подарки, но это уже чересчур. Ей-богу, не надо. И ранец не надо – Маруся пойдет в школу в следующем году. Я так решила. – И она бросила вызывающий взгляд на Калеганова. – И да, через три дня мы уезжаем в Москву. Нас отвезут, волноваться не стоит. Еще раз спасибо за все. – Анна встала и медленно, чуть прихрамывая, пошла к себе.

Ольга Васильевна принялась суетливо убирать со стола. На Калеганова она не смотрела.

Маруся закрыла лицо ладошками и заплакала.

Калеганов подошел к ней и погладил по волосам, коротко чмокнул в макушку и быстро вышел из комнаты. Сердце билось как ошалелое.

Но у машины он вспомнил, что не попрощался с Ольгой, и вернулся в дом. Смущены были оба, обоим было неловко.

– Не расстраивайтесь, Дмитрий Николаевич! – отведя взгляд, сказала Ольга Васильевна. – Все как-нибудь да наладится…

Он молча кивнул.

«Вот и все, – садясь в машину, усмехнулся Калеганов. – Финита ля… трагедия. Ну и ладно, переживем. И не такое переживали. Понятно, что это, скорее всего, последняя встреча с Марусей и Анной. Ну почему так подло устроена жизнь? Сначала Ада, а вот теперь Анна… Анна отбирает у меня Марусю».

Анна поймала себя на мысли, что отвыкла от дома. Сначала больница, потом санаторий, ну а потом дача.

Квартира была запущенной, нежилой: тяжелый запах, толстенный слой пыли, липкий пол и мутные оконные стекла.

Анне хотелось реветь. Беспомощность – что может быть ужаснее? А беспомощность в ее возрасте – особенно.

Маруся же носилась по квартире и беспорядка не замечала. Глаза ее горели возбуждением и радостью – еще бы, соскучилась по своим старым игрушкам. Она баюкала ободранную, со свалявшимися белыми волосами и запавшим глазом куклу Таню, обещая приготовить ей обед и постирать грязное платье. Найдя очередную позабытую игрушку, Маруська мчалась к матери и хвасталась находкой.

Анна выдавливала из себя улыбку, гладила дочку по голове и мечтала об одном – уйти в свою комнату, а уж потом нареветься.

Может, зря она разорвала отношения с Калегановым? Анна была уверена – любой из ее малочисленных знакомых покрутил бы пальцем у виска и назвал ее чокнутой. Одинокая, располневшая и нищая мать-одиночка бросается богатым, заботливым, непьющим и щедрым ухажером, вы такое видали? Определенно у этой Анны не все дома! А девочка? Как ее любовник относился к девочке? Да родные отцы так не относятся! Чистая правда – Анна сама бы могла это подтвердить!

С тяжелым вздохом она поднялась со стула. Нога и спина болели – врач говорил, что сидеть ей показано как можно меньше, а вот стоять и ходить – ради бога. Вот только ходить и стоять не хотелось.

Анна открыла холодильник. Ну да, а что она, собственно, ожидала увидеть?

Хорошо, что нашлась закрытая банка сгущенки и остатки манной крупы, будет сладкая каша Марусе. Но от каши Маруся отказалась – еще бы, за лето разбаловалась на Ольгиных деликатесах. Наконец, поддавшись на уговоры матери и уныло поклевав кашу, Маруся отправилась спать.

Анна укрыла ее одеялом.

– Мама, сделай уютненько, – попросила Маруся.

Уютненько – это коконом, подоткнув одеяло под ноги, руки и туловище.

Маруся лежала, как спеленутый младенец, Анна поцеловала девочку и, пожелав спокойной ночи, направилась к двери.

– Мам! – окликнула ее Маруся. – А когда к нам придет Дима?

– Спи, – дернулась Анна. – Спи, Маруся, уже половина одиннадцатого!

Маруся горько вздохнула.

«Ну все, ты свободна, – усмехнулась Анна, оказавшись в одиночестве. – Реви, сколько хочешь. Хоть уревись. Только толку?»

Хотелось есть, но есть было нечего.

Завтра надо идти в магазин. Вернее – ползти. В шаговой доступности только замшелая «Пятерочка», а в ней дешевые колбаса и сыр непонятного происхождения. А еще нужны крупы, молоко и овощи. Как ей все это тащить? Помощница из Маруськи не ах…

Сообразила, что можно оформить доставку. Повеселела, выпила чаю с каменной мармеладкой, но реветь расхотелось.

Проживу! Я всю жизнь одна. И всю жизнь никому не нужна. Если только Марусе. Жили ведь раньше? Ну вот. Значит, будем жить дальше.

В кровати, от которой она давно отвыкла, было тесновато, непривычно, но хорошо. Ну и вообще – какое счастье ни от кого не зависеть и быть у себя дома, правда?

Сама спросила, сама и кивнула – конечно, правда.

Учились жить в новых реалиях. Маруся изо всех сил старалась помочь – неумело мыла пол, возюкая мокрой тряпкой и размазывая грязь. Убирала у себя в комнате, училась чистить картошку – в общем, не девочка, а сплошное счастье.

Анна пыталась что-то делать на кухне, но через полчаса уставала и мечтала об одном – лечь и пристроить больную ногу.

Как-то позвонила матери. Та удивилась:

– Ты дома? А почему не у своего кавалера?

Анна холодно ответила, что с кавалером рассталась:

– Как? Очень просто! Как люди расстаются? Как ты рассталась с отцом?

Ну и пошло-поехало… Впрочем, все ожидаемо:

– Анна, что ты себе думаешь? Кем ты себя возомнила? Ты инвалидка с ребенком на руках, нищая и бесперспективная! Ты что думаешь, я сейчас прискачу и все руками разведу? Нет, милая! Так не будет! У меня своя жизнь, и из-за того, что моя дочь идиотка, рушить ее не в моих планах! Только такая недальновидная женщина, как ты, могла разойтись с приличным мужиком! Любого надо было терпеть, понимаешь, любого! А ты? И в кого ты такая неразумная?

Анна молчала. Прослушав материну тираду, спокойно ответила:

– Не беспокойся, мама. Другого я и не ожидала. Хотя, – усмехнулась она, – про «не беспокойся» это не про тебя, верно? Ты ведь и не беспокоишься? И да, мам! Не звони, ладно? Как? Да очень просто – не звони и все, что может быть проще?

Под возмущенные слова матери Анна нажала отбой.

Всех разогнала. Никого не осталось. А, еще отец, но можно не пробовать, результат известен заранее.

В середине октября позвонили из больницы и назначили день операции.

Что чувствовала Анна? Полное отчаяние, и никак иначе. С кем оставить Марусю? Как они справятся после больницы? Ну и вечный вопрос – где взять деньги?

Промелькнула мысль позвонить Калеганову. Ну нет, точно не это. Как подумала – бросило в дрожь.

Позвонила отцу.

Тот выслушал без комментариев и, когда Анна замолчала, со вздохом сказал:

– Боже мой, ты уже взрослая женщина, Аня! Я долго ждал, пока ты повзрослеешь. Ждал и надеялся. Но, видимо, зря. Такие, как ты, никогда не взрослеют. У тебя вечные, нескончаемые проблемы. Такие, как ты, не живут сами и не дают жить другим. Таких, как ты, никогда ничего не устраивает, и они во всем обвиняют других. Ты не умеешь радоваться и воспринимаешь жизнь как тяжелое бремя. И проблемы тебя, Аня, находят сами. Кого мне жаль в этой ситуации – так это твою дочь.

– И, заметь, твою внучку, – не выдержала Анна. – Ты хочешь сказать, что это я виновата в аварии? А может, я специально все это устроила, чтобы стать обузой родственникам? Если бы ты знал, – Анна расплакалась, – как невыносимо просить и как тяжело к вам обращаться!

Анна нажала отбой, продолжать разговор было бессмысленно.

«Ну что, получила? А то ты не знала, чем это закончится!» – Она легла на диван и отвернулась к стене. Разболелась нога, и онемела рука. А может, взять и прекратить все одним махом? Ну уж нет! А что будет с Марусей? Ее дочь никому не нужна. Значит, детдом? А перенесенные муки и боль? А операции? А то, что она поднялась и ходит без палочки? Ну уж нет! Уйти из жизни из-за этих? Такого не будет! У нее есть Маруся. И у них все наладится.

За неделю до операции, когда еще ничего не было решено и выход не был найден, позвонила Ольга Васильевна. Анна ей очень обрадовалась. Поохав, Ольга Васильевна предложила приехать.

Встретились как родственники, как самые близкие люди. Ольга была в своем репертуаре – из сумки на колесах вынимала коробки, коробочки и контейнеры. Маруськины любимые куриные котлетки, тушеная капуста, пирожки с мясом, пирожки с повидлом. Зеленые щи в двухлитровой банке, малосольные огурчики, картофельная запеканка, яблочный пирог с антоновкой – запах стоял на всю квартиру. Маруська хватала то котлетку, то пирожок, висла на Ольгиной шее, лезла целоваться и без конца говорила, как по ней соскучилась.

Потом пили кофе и разговаривали. Анна изо всех сил старалась скрыть свое настроение, но от мудрой и прозорливой Ольги скрыть не получилось.

Рассказала. Слушая ее, Ольга молчала. Потом встала из-за стола, вымыла чашки и снова села напротив застывшей Анны.

– Значит, так, девочка, – спокойно сказала она. – Марусю, если ты не возражаешь, я заберу к себе. Надеюсь, ты мне доверяешь и волноваться не будешь. Подмосковье, свежий воздух, лес и все остальное. Ты знаешь, мы ладим. Пару раз приедем тебя навестить. Часто не обещаю – дорога. Но чтобы ты увидела дочку и была спокойна, приедем. И последнее, по поводу денег. За Марусю денег я не возьму, это не обсуждается. А когда выпишешься – деньги я тебе дам. Немного, но дам, мы, Анюта, из того поколения, которое привыкло откладывать – на черный день, помнишь? Вот и я подкопила немного. На первое время вам хватит. А потом, когда все у тебя наладится, пойдешь работать и отдашь. Торопить не буду, мне они ни к чему, так сказать, нетронутый фонд, на всякий пожарный, – улыбнулась Ольга Васильевна. – И да, Аня! Все будет нормально! Ты меня слышишь? У всех бывают такие периоды, ты мне поверь! Думаешь, у меня не было? Ой, девочка! Такое было… Вот думала – разбегусь и с обрыва в речку. Ей-богу! А потом решила – да черта с два вы меня сломаете! У меня сын, и ради него я все выдержу. Да и моя жизнь чего-то да стоит. Выстояла, Аня. Пережила. И знаешь, – Ольга задумалась, – стала по-другому смотреть на всю эту жизнь… Вообще по-другому. Понимать стала, что важно, а что так, ерунда.

Анна расплакалась.

– Ольга Васильевна, – вдруг спросила она, – а зачем вам вообще это надо? Ну мы с Марусей? Все эти хлопоты? Риски с деньгами? А вдруг не отдам?

Ольга улыбнулась:

– Не отдашь – значит, не отдашь. Тоже мне горе. Помру – похоронят, здесь, на земле, не оставят. Сын, сестра, государство – лично мне без разницы. А зачем надо? Странный, Анюта, вопрос. – Ольга Васильевна помолчала. – Люди мы или нет? Или я Библию зря читаю? И в храм хожу зря? И верую тоже зря? И как мне потом жить, если я мимо пройду и все забуду? Да и не чужие мы с тобой, Аня, бок о бок три месяца прожили! А Марусю я полюбила как внучку. Такая славная девочка! И все, Анют, все! Давай на этом закончим! Ну, мне пора собираться – дорога не близкая, пока доберусь… А накануне за Марусей приеду. И ей-богу, хватит спасибкать!

Вот так. И вправду – бог закрывает дверь, но приоткрывает окно.

Анна не хотела спрашивать про Калеганова, слово себе давала, и все же не выдержала, спросила.

– С Дмитрием Николаевичем? – удивилась Ольга – Нет, не видались. Мы не друзья, Анечка, и даже не приятели. Он меня нанял, работа закончилась, мы расстались. Разумеется, по-хорошему. Он приличный человек. Ну, в общем, дай ему бог.

Ольга умная – никаких вопросов, никаких предположений, никакого осуждения. Она не из тех, кто полезет в душу, ох, как же она отличается от Аниной матери!

Вот все и решилось… И безо всех обошлись. Без тех, кто для нее больше не существует. Так уж вышло, и, кажется, тут Анна не виновата.

Операция прошла без осложнений, и уже через два дня ее подняли и заставили ходить.

Анна плакала от боли, но сражалась как могла. Ей надо выстоять, надеяться не на кого, у нее дочка. Она должна, обязана быть бойцом и борцом.

Пару раз приезжали Ольга с Марусей. Маруська счастливая, рот до ушей, в хвостиках новые ленты, на руке новый браслетик и, главное, новое платье – шотландка, красное с черным, кружевной воротничок и бархатный черный бантик. Не платье – чудо. Откуда? Тетя Оля подарила! Красивое, да, мам? А браслетик? Мам, тебе нравится?

Анна вспомнила, какие подарки единственной внучке привозила родная бабушка. Вспомнила и заплакала от обиды. Мать называла ее злопамятной. Может, и так, но это не забывается. Например, резиновые сапоги. Красивые, блестящие, ярко-желтые, с Микки-Маусом. Чудесные сапожки! Правда, на одну ногу, мать сказала, что не заметила. «Врет, – подумала Анна, – на распродаже схватила, за пару копеек. Думала, сойдет». Или вот варежки. Тоже красивые, ярко-красные, с вывязанным белым медведем. Глаз не оторвать! Если бы не дырка. Та же распродажа за те же две копейки.

И остальные подарки из секонд-хенда: ношеное платье, старые джинсы. Мать никогда не была щедрой, а тут совсем спятила. Анна собрала все в мешок и снесла на помойку.

Мать страшно обиделась:

– В твоем положении не выпендриваются! Тоже мне, две принцессы!

Всю жизнь они разговаривали на разных языках и никогда не понимали друг друга.

Маруська трещала без умолку – они с тетей Олей ездили в зоопарк.

– А там слон, мам! И он накакал! Такую гору, мам! Ты видела, как слоны какают?

Смеялись до слез, а Маруська продолжала: в кино были, на мультиках, а завтра у них цирк! И блинчиков с вареньем она съела столько, «что ты, мам, не представляешь»!

– Ну вот скажи, угадай, сколько? А вот и нет, – торжествовала Маруська, – не пять, а семь! Не веришь? Спроси у тети Оли! А на обед две котлеты! Да, целых две, да еще и с пюре! Опять не веришь? Тетя Оля! Ну скажи ей, скажи!

Анна ела домашние сырники и глотала слезы. Через три дня ее выписывают.

Она уверила Ольгу, что доберется сама – такси шеренгой стоят у ворот, водители помогают, короче, все отлажено и встречать ее точно не надо. Договорились, что Марусю Ольга привезет через два дня после выписки: «Тебе, Аня, надо прийти в себя». Анна не спорила.

В квартире был полный порядок. В холодильнике стояла еда. В кастрюльке куриный бульон, в миске котлеты, на столе красовалась оранжевая хурма – любимый фрукт. Наверняка про хурму сказала Маруся.

Анна легла в чистую постель и блаженно закрыла глаза. Ну вот, и это они пережили и справились. Дай бог здоровья Ольге Васильевне! Ничего, вылезем. Ольга права, бывали времена и похуже. Главное не раскисать и не впадать в жалость к себе, а все остальное приложится.

Через два дня Ольга Васильевна привезла Марусю, и началась привычная жизнь. Зарядка по расписанию, прогулка на балконе, заказ продуктов по телефону, книги и фильмы, легкая готовка не без помощи дочки, вечерние «потрепушки» про все на свете.

Раз в две недели приезжала Ольга Васильевна, помогала по хозяйству, ходила с Марусей гулять. Ездили в Кремль, смотрели Царь-пушку и Царь-колокол, заходили во вредный «Макдоналдс», который, как и все дети, Маруся любила неистово.

Пару раз Ольга Васильевна так уставала, что соглашалась остаться на ночь.

В один из таких вечеров она и рассказала Анне про свою жизнь. А жизнь эта была не то что легкой, а такой, что сжималось и плакало сердце.

Анна и представить себе не могла, сколько горя, проблем и забот выпало этой худенькой, хрупкой и слабой с виду женщине. Сколько испытаний свалилось на нее, сколько предательств. Но больше всего поразило, что Ольга не озлобилась, не закостенела в своих несчастьях, а совсем наоборот – закалилась, окрепла и стала еще добрее и милосерднее.

Все в ее жизни было – и ранняя смерть матери, и растерянность и отчаяние отца, и злая «книжная» мачеха, и три младшие сестры. И детский дом, и полуголодное детство.

А дальше замужество, вроде удачное: муж-трезвенник, сын, своя квартира – пусть в Подмосковье, пусть маленькая, но своя. Копили на машину, поставили на выделенном участке избушку, развели огород. Как могли, выживали, не жаловались, любили друг друга, растили сына.

А потом все посыпалось – застала мужа с другой. Да с кем – с родной сестрой! Глазам не поверила – как такое возможно? Ведь она, Ольга, тянула двух младших сестер, изо всех сил тянула, выучила, дала профессию, выпустила в жизнь. А тут это… Как она могла? Любое предательство не пережить, а уж такое…

Муж и сестра просили прощения. Не смогла. Не смогла с этим жить. Развелась, мужа выгнала, с сестрой порвала.

Мужа встречала на улице, у магазина. Быстро он спился, за несколько лет. Мучилась, были и мысли простить, спасти. В Бога тогда не верила и в храм не ходила. Не простила. Сейчас бы забрала к себе, сейчас бы милосердие победило обиду. А тогда нет.

Но хоть нашла в неопознанных, похоронила, как человека. Вот только был ли он человеком?

О сестре долго ничего не знала, доходили слухи, что та уехала, далеко, вроде на юг, на море. Сестра не общалась ни с ней, ни со второй сестрой Татой. Как отрезало. Иногда хотелось найти ее, списаться, простить. Но передумала, да и Тата отговорила. Спустя время стала искать – тогда уже ходила в храм, и был батюшка, которому она поверила.

Не нашла. Выходит, такая судьба.

Тата, младшая сестра, замуж не вышла, детей не родила, но к сорока годам взяла девочку из детдома, Светланку. Хорошая девочка, только со здоровьем проблемы: то одно, то другое, без перерыва. Тащили Светланку вместе, на пару. Тата занималась дочкой, а она, Ольга, пахала, чтобы у сына и у Светланки все было. Допахалась до нервного срыва, слава богу, вытащили. Теперь молилась за здравие своих докторов, дай им бог.

Сын получился хорошим, не зря в него вкладывала. Отслужил, вернулся, женился. Родилась первая внучка, потом вторая. Открыл автосервис – громко сказано, мастерская по ремонту автомобилей. Но дело пошло, и через пару лет купил однокомнатную квартиру по соседству с Ольгиной, куда она и переехала, оставив двухкомнатную детям. Хоть и рядом, но врозь, счастье. Можно вернуться с работы и вытянуть ноги, можно не стоять на кухне, а смотреть телевизор. В общем, никому не должна.

Конечно, на деле все было не так – жалея невестку, по-прежнему стояла у плиты, водила внучек в кружки, и в школу, и в кино, и на прогулки – бабушка.

С сыном и невесткой Ольга дружила, сестру Тату навещала. Светланку понемногу вытянули, выучили на закройщицу, Тата успокоилась, что у дочки есть кусок хлеба, – в общем, жизнь постепенно наладилась.

Анна слушала и плакала.

Ольга улыбнулась:

– А ты что думала? У всех все непросто. В общем, живем дальше, Анечка. Живем и по возможности радуемся.

Но радоваться у Анны не получалось – плохой у нее характер. Очень плохой.

О Калеганове она старалась не вспоминать. Что толку? Вряд ли она сможет с ним рассчитаться, да и он, спасибо ему огромное, вряд ли бы взял. Встретились два одиночества, но ничего не получилось.

К весне, точнее в середине мая, объявился бывший муж. Анна смотрела на него и понимала, что все еще любит.

Как обычно, пришел с пустыми руками: четыре вафельных рожка подтаявшего мороженого не в счет, смешно.

Маруся от мороженого отказалась и общаться с отцом не захотела, ушла к себе. А он и не настаивал. Пил кофе и жаловался, что жизнь не удалась.

– Неужели? – фыркнула Анна.

– Не удалась, – подтвердил он. – Шатался, как бомж, искал острых ощущений, а что в сухом остатке? Да ничего, ноль.

Родители далеко, с сожительницей расстался, с дочкой чужие люди, профессии нет, сдает родительскую квартиру, а сам в однушке в Одинцово, куда как здорово. А тут еще и здоровье стало подводить. То старые травмы: нога, плечо, – то вдруг давление. А по врачам ходить не привык и таблетки жрать не привык. В общем, чувствует себя разбитым, обманутым и одиноким.

Анна посоветовала уехать к родителям.

Бывший махнул рукой – был. Был и через три месяца сбежал. Скука смертная. Да и отвыкли они друг от друга.

Странные чувства раздирали ее – и жалость, и злость, и раздражение, и желание выгнать, не слушать его жалобы. И желание обнять, пожалеть.

Муж мялся, топтался в дверях. Нашла силы – слава богу, нашла! Выставила. Но всю ночь плакала. Почему? Почему все так? Он, этот обманщик и эгоист, пустой человек, живущий только своими интересами, и Калеганов, ответственный, порядочный, переживающий. Два полюса, две противоположности. С одним она была несчастлива, а со вторым могла стать счастливой. Не вышло ни там, ни там.

Все правильно – дура. Не возразишь, мать права.

За те два года, которые он не видел Анну, у Калеганова было два коротких пустых романа. В одном, не очень скрывая, его хотели захомутать, заполучить, окрутить – лакомый кусок, здоровый, небедный, нежадный. Порвал без сожаления. А во втором ему было смертельно скучно, до зевоты. Вроде и девушка яркая и красивая, и с сексом все хорошо, а пустота – ничего. Ни одной точки соприкосновения, по нулям. Постоянно хотелось сбежать – просто до смешного, такие причины придумывал, что сам веселился. Вот, собственно, и все. А так – сплошная работа. Два раза съездил в Италию, проведал родителей и Аду. У стариков была жизнь – понемногу ездили по окрестностям, далеко боялись, «в радиусе», как говорил отец.

Выглядели посвежевшими, загорелыми, похожими на всех жителей итальянских деревушек.

На могиле Ады цвели белые и бордовые розы.

О Марусе он старался не думать, но получалось не очень. Не выдержал, позвонил Ольге Васильевне, вдруг что-то знает?

Оказалось, что знает и «дружит с девчонками». Маруся пошла в школу, Анна поправилась, восстановилась, но долго ходить пока трудновато – нога дает о себе знать. Врачи говорят, что с годами пройдет. Она работает, пишет статьи, переводит – в общем, она молодец.

Маруся вытянулась, повзрослела.

– Могу прислать фотографии! – предложила Ольга. – Вы не волнуйтесь, все у них хорошо!

О том, что Анна сошлась с бывшим мужем, Ольга Васильевна не сказала – а для чего? «А ведь Аня могла быть счастлива с Дмитрием Николаевичем, – горько думала Ольга. – И как была бы счастлива девочка! Эх, Аня! Куда тебя понесло».

Все было снова не так, все было плохо. Анна наступила на старые грабли. Ничему жизнь не научила, ничему! Кто стал счастливее? Может, Маруся? О нет, Маруся не стала счастливей, общий язык она с отцом не нашла.

Анна? Да нет, счастьем не пахло. И муж не изменился: он так же, без предупреждения, пропадал. И так же внезапно возвращался, в грязной одежде и обуви, с рюкзаком за спиной, пахнущий неизвестной жизнью, враньем и чужими женщинами.

Пару недель почти круглосуточного беспробудного сна, следом долгое и тоскливое пробуждение, заторможенность, бесконечный кофе и сигареты, которыми пропахла квартира. Придя в себя, он пытался нормально жить, и оба старательно делали вид, что ничего не происходит. Анна старалась – семейные ужины, совместные походы в кино, поездки за город, деланая, неестественная радость, в общем, счастливая семья.

Однажды она поймала себя на мысли, что больше всего ей бы хотелось, чтобы все было как раньше: она и Маруся. Вот счастье и покой. И как она раньше не понимала? На что она потратила годы? Они совершенно чужие, они отвыкли, отдалились друг от друга. Тяжело пережив развод, снова влипла, и самое смешное – по собственной воле.

Анна презирала себя, ловила брезгливые взгляды Маруси и мечтала об одном – чтобы муж ушел. И на сей раз окончательно.

Дождалась. Наступил очередной час икс, он оживился, перестал шаркать, как старик, летал по квартире, словно балерина на пуантах, с кем-то списывался, созванивался – она не прислушивалась, неинтересно.

В тот день Анна рано вернулась домой. В полной экипировке муж стоял у двери.

– Надолго? – спросила Анна.

Он пожал плечом – знакомое движение. Все его жесты Анна знала наперечет.

– Как получится. – Он явно спешил и резко дернул дверную ручку.

– Подожди, – тихо сказала Анна.

В замешательстве он уставился на нее. Ну вот, не успел. Сейчас начнется истерика.

Но Анна была на удивление спокойна.

– Послушай! – мягко сказала она, дотронувшись до его куртки. – Если можно, не возвращайся! Очень тебя прошу.

От изумления взлетели брови – ничего себе, а! Она и не собиралась его удерживать, она рада, что он уходит! Ну что ж, вполне ожидаемо. Так, значит, так.

Молча кивнув, он вышел за дверь.

«Никакой боли, – подумала Анна, – только усталость. Ничего не осталось! А может, и ничего не было, я все придумала. Ну и ладно. Хватит прислушиваться к своим ощущениям. Так, сварить кофе и снять постельное белье. А потом работать, завтра дедлайн, надо сдать статью. И как хорошо, что Маруся на гимнастике, как хорошо, что ее не было при этой сцене. Впрочем, и самой сцены не было – так, ерунда».

Но вместо кофе Анна выпила бокал вина – ей показалось, что это разумнее.

Анна ходила по квартире, и ей казалось, что она счастлива. Как показала жизнь, принятие решения – тоже счастье. О том, что муж может вернуться, она не думала, это бы омрачило ощущение свободы. Правда, еще было нужно освободиться от прежней себя, научиться любить себя, а главное – уважать. В общем, в корне измениться. И вообще, наступающий год Собаки – ее год. Анна верила в гороскопы. На сей раз он обещал большие жизненные перемены, неожиданные сюрпризы, яркие путешествия, плодотворную работу и незапланированные, но приятные расходы.

А пока надо научиться, как говорил Калеганов, определять приоритеты.

Кстати, а как он, старый и верный друг Дима? Наверняка женился – такого грех упускать. Ведь есть умные, хваткие женщины, не ей, Анне, чета.

Немного кружилась голова, но было легко и радостно. Какие забытые чувства!

Анна налила еще вина. Гулять так гулять, сто лет она не пила вино.

Ах да! Калеганов!

Трубку он взял не сразу, точнее – после восьмого звонка, Анна уже собралась дать отбой.

– Привет, – как можно небрежнее сказала она, – как поживаешь? Что нового?

– Классные у тебя вопросы, – усмехнулся Калеганов. – Вот так, запросто, позвонить через пару лет и спросить, что у меня нового!

– Это я от смущения, – рассмеялась Анна. – Сама не знаю, зачем звоню. Просто захотелось тебя услышать.

Калеганов молчал.

– У нас все хорошо, – начала она, чтобы смягчить неловкость и заполнить паузу. – Я работаю, Маруська учится. Летом собираемся в Анапу. Кстати! Ты не был в Анапе? Как там, не знаешь?

– В Анапе я не был, прости. И да, тебе что-нибудь нужно? – кашлянув, сухо осведомился он.

Он был единственным человеком, который мог задать ей этот вопрос.

– Всё, – засмеялась Анна и, помолчав, серьезно добавила: – Мне нужно всё.

– А поподробнее?

Она удивилась:

– Ты что, серьезно? Какой «поподробнее», Дима? Нет, ты все-таки тормоз!

Надо было свернуть дурацкий разговор. Дурацкий и неловкий, как всегда, сама виновата.

– Послушай, – вдруг сказал он, – а что ждать лета? До лета еще далеко. Через неделю я лечу на Мальдивы. Предлагаю присоединиться. Вместе, мне кажется, веселее.

– Ты уверен? – растерялась Анна.

– Посмотрим, – ответил он. – Главное, чтобы согласилась Маруся.

– Согласится, – ответила Анна. – Она же умная девочка, эта Маруся!

– Умная и самая лучшая! – подхватил Калеганов. – Вечером перезвонишь?

– Раньше. Маруська вернется через полчасика.

И ей показалось, что Калеганов улыбнулся.

Другая жизнь

Дни проходили почти одинаково, по расписанию. Иногда расписание чуть уклонялось в сторону, но по большому счету ничего не менялось. «День сурка, – смеялся Илья и тут же добавлял: – Но это именно то, что нужно пенсионеру!»

Он и вправду был очень доволен своей жизнью. Не просто доволен – счастлив.

Как зола от сгоревшего костра, отлетели страсти и внезапные порывы, утихли желания, необузданность, влечения и вожделение. Ничего такого он больше не желал – хорош, и так было столько! Вспомнишь – мурашки по коже. Как он все это пережил, сохранил себя, не потерял голову, не разрушил свою жизнь, не помер во цвете лет, подобно многим другим? Тут две причины: мозги и везучесть. Обошли его инсульт, или инфаркт, или того хуже, поганая и страшная, неумолимая беда века, онкология, – спутники тех, кто, как и он, вел бурную и кипучую жизнь.

Тут же вспоминался дружок Севка Гордин. Ох, не дай бог, врагу не пожелаешь его участи и ужасной смерти!

А все, мать их, страсти, страстишки, темперамент и фальшивый юношеский задор.

Вздумал Севка в свои пятьдесят три рвануть в новую жизнь. Конечно же, с молодой и прекрасной, а главное – новой. И что? А ничего, как и положено: кровавый развод, не менее кровавая дележка совместно нажитого. Ну и настиг друга Севку рачок. Стремительный такой, с красивым названием – светлоклеточный рак почки. Как? Слово-то какое – «светлоклеточный»! Светлое, ласковое, умиротворяющее, если не знать, что это такое.

И сожрал этот гад светлоклеточный бедного Севку за пару месяцев. Не успел Севка ничего, не вкусил ни граммульки, ничего, кроме нервяка, сотрясений, скандалов и проклятий. Не успел ополовинить совместно нажитое, не успел сладко выспаться в объятиях милой девы. Только и успел, что словить светлоклеточный.

А все потому, что в определенном возрасте противопоказаны резкие движения – Илья Валентинович это быстро сообразил. Ни-ни! Тише едешь, ну и… Соответственно. Примеров перед глазами было полно! Кроме бедняги Севки, коллега по старой работе Миша Ноленко. Там вообще – развелся, квартиру пополам, тачку тоже, только дачку в семь соток с избушкой на курьих ножках благородно оставил прежней семье – а как же, там любимая внучка! Счастливый ходил! Аж сиял. И что? Счастливая жизнь молодоженов закончилась ровно через год и два месяца. Бросила молодая жена Мишку Ноленко и отвалила к ровеснику. Сказала: «Прости, но у тебя по утрам изо рта плохо пахнет. И по вечерам, кстати, тоже». Вот и получи, старый болван, по заслугам! Ладно обидно, а как унизительно? А раньше ты, милая, не замечала? Или страдала хроническим насморком? И, как водится, прихватить кое-что с собой не забыла. И снова развод, и снова дележка, и снова страдания. Только в предыдущий раз уходил он, а в этот бросали его. Есть разница? Да и шушукались все по углам, насмехались. Первая семья просто животики чуть не надорвала – все папашу подкалывали: «Ну как? Покушал с нашей тарелки?» Мишка просился обратно. Искал варианты съезда. Его комнатуха в Одинцове и квартира бывшей жены. А та ни за что: «И не надейся! Я только теперь жить начала, только узнала, что такое свобода! Ни обедиков, ни глажки, ни уборки! Ни настроения твоего сраного! Ни взглядов твоих осуждающих и разочарованных – ни-че-го! Сегодня я с подружками в кино, завтра в кафе, а в мае летим с девчонками в Турцию! И зачем ты мне нужен? Ну сам посуди!» Итог – через год Мишка помер. Инфаркт. Вот такие дела…

Или вот друг юности Стасик Курицин. Опять все по схеме и все та же песня с названием «Страстная любовь». Стас аж глазки закатывал и зажмуривал, когда намекал, что у них в койке. Светился весь: «Илюх, она такая! Ты, Илюх, даже представить не можешь! У нас с ней так! Не поверишь, мне кажется, что мне двадцать пять!»

«Представить не можешь…» Ну почему же? Очень даже несложно представить – и страстные ночи, и молодое, гладкое тело, и завистливые взгляды на улице. Хотя бывало, и недоуменные и даже насмешливые.

Стас с женой ничего не делил, парнем он был небедным. Купил себе однокомнатную квартиру и переехал. Естественно, с молодой. Поставили кровать на всю комнату – а как же, кинг-сайз для утех, – шкаф для тряпья и плазму на всю стену. И ржали: «А больше нам ничего и не надо!» Ага, как же! Так мы тебе и поверим! Кухня стерильная – ни одной кастрюли и ни одной сковородки. Зачем? Молодая и яичницу сделать-то не умела, все заказывали.

«Поели, к примеру, суши – и в койку! – веселился Стас. – Ты знаешь, как полезна сырая рыба для потенции?»

Наверное. Особенно по сравнению с надоевшими котлетами с гречкой. Новая жизнь, новые вкусы.

Но утаивал друг юности, что все эти «ты не поверишь» были подкреплены… ладно, чего уж – всякими новомодными, всем известными средствами. Да потому, что по-другому не бывает – годы всегда берут свое, физиология. Не поспевает за молодостью старость. А если все-таки попробует, тут и даст о себе знать сердце, сердчишко. Зашалит милое, забеспокоит и непременно даст сбой. Вот и у Стаса случился инфаркт. Молодую жену можно было объявлять в розыск – пропала она сразу же, на второй день после того, как старого дурня увезли в больницу. А ухаживала за Стасиком дочь, а куда деваться? Вот ей, дочери, врач и сказал: «Последствия того, что ваш отец, уж извините, принимал некоторые лекарства. Какие? Вы что, и вправду не понимаете?»

Та не понимала.

«Виагру, уважаемая! Слыхали?»

С божьей помощью Стасика вытащили. Ну а дальше встал вопрос – куда девать бедного героя-любовника?

У него хорошая дочь, но у нее своя семья и двое детей. Да и почему, в конце концов? Несправедливо. Папаша нагадил, обидел маму, а тут еще и ухаживать? И хорошая дочь встала в нехорошую, но очень понятную позу.

Нанять сиделку и отправить героя-любовника в его однокомнатную? В ту самую, где он предавался страстям с молодой? Можно. Но тут он начинал плакать. Плакать и умолять этого не делать. Пугал дочку суицидом: дескать, перевезешь – брошусь в окно. Не очень верилось, но рисковать не хотелось. Зачем брать грех на душу? А если и правда сиганет? Тем более врач сказал, что у папаши депрессия.

Ну и опять как по писаному – чтобы не усложнять дочери жизнь, забрала Стасика оставленная им же жена. «Исключительно ради дочки», – без конца повторяла святая женщина Люся Курицина.

Поставила бывшего на ноги, откормила котлетами с гречкой, каждый день выводила на воздух. А потом они сошлись и стали жить, как прежде. Или не совсем как прежде, но кто уж там знает… Да, бывает и так.

Илья Валентинович громко вздохнул, крякнул и поднялся с кровати, подошел к окну, раздернул плотно закрытые шторы и резко зажмурился – в глаза ударило солнце.

За окном стояла весна. Середина мая, прекрасное время года. Молодая, еще не запыленная изумрудная зелень трепетала под легким ветерком. Набухшие, тугие бутоны сирени обещали скорый неповторимый аромат. Это был огромный, разросшийся, словно дерево, куст, который жители не ленились обламывать. И в сезон в каждой квартире стояли ведра с редкой, чернильно-фиолетовой, невероятно пахучей сиренью.

Илья хорошо помнил, как однажды на дворовом субботнике сосед посадил маленький кустик. На детской площадке гомонила ребятня. Господи, между прочим, третье поколение жителей дома, дети их детей, то есть их внуки. А вроде только вчера в песочнице под окнами играли их собственные дети… Только тогда песочница была деревянной, и игрушки другие. Машка, маленькая, кудрявая, плаксивая девочка, дочка Ильи Валентиновича, делала куличики из песка. Сейчас у Машки двое детей: сын Ромка и дочка Алиса, его, Ильи, любимые внуки!

Как летит время! Как быстро жизнь пролистывает страницы.

Илья Валентинович отошел от окна. Ну все, с сантиментами покончили. Пора начинать день. Надев любимый велюровый синий халат, он отправился в ванную. Чистя зубы, между прочим, свои, а не искусственные, рассматривал себя в зеркало.

А что, вполне еще ничего мужичок, невзирая на полные шестьдесят два. Нет, не без изменений, но у кого их нет? И все же зубы свои, волосы, пусть поредевшие и поседевшие, но тоже имеются. Волнистые, между прочим. Правда, в молодости расчески ломались, а сейчас… Ну да, есть мешки под глазами, дочка называет их пельменями. А у кого их нет? И глаза не те, не те: без прежнего блеска. Потухшие, что ли. А раньше горели – живые, яркие, черные. Цыганские, как говорила бабка Леля. Она и сама была в молодости похожа на цыганку – черные косы, жгучие, темные глаза, угольные брови. Илья был похож на нее, на бабку. Родня смеялась – табор рядом проходил! Согрешила мать Лели с цыганом. Кто там их знает, все давно в земле. Да и он, Илюшка, как называла его бабка, уже не первой молодости.

Он расправил плечи – да нет, он еще ого-го! Посмотришь – такие деды есть в шестьдесят два: лысые, пузатые, с вставными челюстями, вечно ноющие, брюзгливые, неопрятные. А он хоть куда – джинсы, майки, кроссовки. Цепь золотая, не бандитская, ни-ни, итальянская, из Милана. Перстень на мизинце, этот из Турции, с сердоликом – жена подарила. А у нее вкус прекрасный, интеллигентный. Тряпки он любит, хорошую обувь, хороший одеколон. Машка говорит: «Пап, ты у нас красавец!» А он и не спорит.

Илья Валентинович запахнул халат и вышел из ванной.

С кухни доносились приятные запахи. Жена, как всегда, крутилась около плиты.

Услышав его шаги, Люба обернулась:

– А, встал! Ну садись.

Илья послушно уселся за стол.

– Кофе? – спросила жена. – Или какао?

– Кофе, – ответил он, – капучино.

Через пару минут перед ним стояла тарелка с сырниками, банка сметаны, плошка с вареньем, докторская колбаса, швейцарский сыр и нарезанный хлеб. Забурчала, выплеснув ароматную жидкость, кофейная машина.

Илья Валентинович принялся завтракать.

– Посиди со мной, выпей кофе, – предложил он жене.

– Уже пила. Да и дел полно. – Люба махнула рукой и продолжила хлопоты.

Она стояла спиной, что-то резала, видимо, для супа, а он рассматривал ее. «Сзади пионерка, а спереди пенсионерка, – равнодушно подумал он, продолжая жевать. – Но хоть так. Обычно наших баб разносит, мама дорогая».

Люба оставалась стройной – такая природа, типаж хрупкой блондинки. Такие обычно рано стареют, тонкая кожа покрывается мелкими морщинками. Так и было. Худенькая Люба и вправду была со спины девочкой: стройные ножки, узкие бедра. А вот лицо, шея, руки выдавали. Никуда не денешься.

В молодости жена была не то чтобы красивой – миловидной. Хороший носик, голубые глаза, светлые волосы. Ничего примечательного, а глаз отдыхает. Как правило, такие женщины разумны и терпеливы, не бросаются в омут страстей, берегут семейный очаг, становятся верными женами и хорошими матерями.

Так оно и получилось, точь-в-точь. Люба была нескандальной, уступчивой, мягкой. Хорошей матерью и неплохой хозяйкой – не гениальной, а именно неплохой. В доме всегда чисто, в шкафу висели отглаженные рубашки, в холодильнике стояли суп и второе. Ничего такого Люба не делала, никаких там изысков, никаких шедевров, нововведений, никаких выкрутасов, но обед был всегда. А выкрутасы, если хотелось, он находил в ресторанах.

Жили они хорошо, спокойно, без громких скандалов и хлопанья дверьми. Любил ли он ее? Конечно, любил. Как жену, как мать своего ребенка. Как человека, как друга, в конце концов.

Во всем жена его устраивала. Почти во всем. А то, чего ему не хватало, он добирал на стороне. Женщин у Ильи Валентиновича было много, случайных и не случайных. В случайные попадали те, имен и даже лиц которых он не помнил. Случайная короткая связь в командировке. Случайная интрижка после ресторанного знакомства. Случайная женщина в поезде – было и такое, чего уж. Эти случайные проскакивали и бесследно исчезали, не о чем говорить. «Природа такая, – шутил он с друзьями. – Не могу пройти мимо хорошенькой бабы». Друзья, разумеется, не осуждали. Завидовали. Как у Илюхи легко – прямо как сходить по малым делам. И главное, совесть не заедает. Ходок, настоящий ходок.

Но были и неслучайные женщины, романы, длительные, серьезные связи. Любовь. Таких историй было три. При двух первых и мыслей не возникало уйти из семьи! Ни разу, ей-богу! И в голову не приходило! А вот третья его подломила… Так подломила, что еле выжил. Тогда, двенадцать лет назад, он серьезно задумался. Мучился, не спал ночами, жалел жену. Жалел и ту, другую, любимую. Любимую звали Лариса. Красивая, яркая, молодая. Ему пятьдесят, ей тридцать пять. И он в самом соку, и она в самом расцвете. Высокая, крутобедрая, полноватая синеглазая брюнетка. Как же она была хороша! А что они творили в постели! Просто сгорали в огне.

Ночами, лежа рядом с женой, он просыпался от желания. Самому было неловко – как четырнадцатилетний пацан! Крутился до самого утра, ждал, когда отпустит. Смотрел на бледное, безмятежное лицо жены и умирал от отчаяния. Что делать? Как быть? Порвать и уйти? Дочь уже выросла, долг свой он исполнил. Материально семью обеспечил: прекрасная, богато обставленная квартира, хорошая новая тачка. Приличный дом по Рижскому шоссе – небольшой, но уютный коттедж. Раз в неделю приходит уборщица. Продукты привозит он, Илья. У Любы три шубы и бриллианты. Раз в год они выезжают за границу: Греция, Испания, Италия. Объездили всю Европу, были в Америке. Люба сто лет не работает. О деньгах не думает и думать не будет, конечно же, он ее обеспечит. У него успешный, крепкий бизнес – хватит на всех.

У дочки все хорошо, муж не богач, но в порядке. Да и он, отец, помогает. Так, если для радости – например, путевки внукам в Диснейленд или новая машина дочери. «Сюрпрайз», – как говорит она.

Имеет же Илья право на свое счастье? На собственную жизнь? Имеет право прожить так, как ему хочется? Прожить, дожить… В счастье и радости? В любви? Или нет, не имеет?

Решил, что имеет. Пусть пять лет, пусть три года, но на полную, на широкую, а там – будь что будет!

Про неудачливых друзей и коллег решил забыть. Получилось. Убеждал себя, что у всех все по-разному. Бывает же, что получается! И лихорадочно искал примеры везунчиков. Нашел. Правда, примерчики были не очень, так себе примерчики, если честно. Да и маловато их было.

Из знакомых вспомнились двое. Первый – Вася Корчагин, дружок институтский. Но Вася ушел из семьи в сорок. И семья, между прочим, была бездетной. Развелся, женился, родил ребенка. Что такое сорокалетний мужик? Самый расцвет.

И пример номер два – Костик Турчинов, с ним они сталкивались по бизнесу. Тут было все сериально: скандальный развод с женой, старше Костика лет эдак на девять. Связь с молодой и прекрасной молдаванкой с иссиня-черной косой и бездонными, густо-серыми глазами. Устоять перед такой дивчиной было непросто. К тому времени Косте стукнуло пятьдесят шесть, но мужичок он был крепкий, спортивный и моложавый. Пассии его было под тридцать. В общем, сошлись. Поженились. Что только не говорили про них! Как ни насмехались над Костиком! Дескать, все ясно, отожмет провинциалка и бизнес, и дом на Оке, оставит дурака с голой задницей, но так ему и надо, потому что нечего. Нечего быть таким нахально счастливым!

Зависть. Страшное чувство – зависть. Еще бы – глянешь на них и… Поневоле вспомнишь свой «самовар»: бестолково и зачастую назойливо хлопотливую, одышливую, с плохо прокрашенной сединой, похрапывающую по ночам, хлопающую крыльями над внуками, в вечном халате, пропитанном запахом жареного лука. Бррр.

А тут нате вам – стройная дева на легких ногах, волосы по пояс, можно представить, как она их распускает… Высокая грудь, широкие бедра. Но главное – взгляды. То, как они смотрели друг на друга. Вот что было невыносимо. Ладно он, с ним все понятно! Но она, эта дева! Казалось, сейчас что-то вспыхнет, рванет. И всех погребет под этим шквальным огнем: и Костика, и его молодую жену, ну и всех остальных заодно.

Любовь там была. И Илья это видел. Уж в этом вопросе его не обманешь. И он тогда позавидовал. Взгляд отвел, потому что смутился. И позавидовал. Не красоте и молодости – нет, у него самого этих молодых красоток было в избытке. Позавидовал тому, что можно не скрываясь идти вместе и за руку, не прячась по гостиничкам да по чужим, снятым на три часа квартирам со специфическим запахом. В тех квартирах пахло всегда одинаково – какой-то жгучей химией, которая, видимо, уничтожала все следы и запахи. Полотенцами из прачечной. И еще блудом, отчаянием, одиночеством…

Кстати, после этих почасовых съемов ему всегда хотелось домой. В привычное, уютное, незыблемое тепло, в привычные запахи домашней кухни, бульона или борща, в родную кровать, где белье замечательно пахло цветочной отдушкой.

А еще он завидовал Косте потому, что тот решился. Решился оборвать постылую жизнь и все начать с нуля. Наплевал на чужое мнение, на обиды жены и слезы матери. Он хотел быть счастливым. Счастливым не втихаря, а в открытую. Вместе с любимой ходить в бассейн и в рестораны, в кино и в театры, путешествовать. Словом, жить и дышать полной грудью.

Однажды, уже после Костиного ухода из семьи, они обедали в каком-то ресторанчике и Илья осторожно спросил:

– Не жалеешь?

– О чем? – не понял дружок.

Вправду не понял, по нему было видно.

Смущенный, Илья начал неловко бормотать что-то об оставленных детях, о жалости к брошенной жене, о переживаниях Костиной матери.

Тот искренне расхохотался:

– Дети? Да плевать я хотел! Вырастил, выпустил в жизнь. И между прочим, они неплохо стоят! А старший, кстати, сын бывшей жены от первого брака. Но я его любил и никогда не вспоминал, что он мне не родной, веришь? Всегда считал своим. Маман? Да брось! – усмехнулся Костя. – Мать мою бывшую всю жизнь ненавидела! С первых дней причитала, что она мне всю жизнь испортила. Как только не называла – и старухой, и престарелой шлюхой, и грязной подстилкой. И бывшая, надо сказать, в долгу не оставалась – и так мою матушку, и наперетак! Что ты, там перья летели! А теперь они лучшие подруги. Короче, кино! А что до бывшей, – нахмурился Костя, – да нет, не жалею. Знаешь, я ее никогда не любил. Женился по дурости, мне двадцать, сопливый пацан, ей тридцать, женщина в самом расцвете. К тому же красавица, актриса. А когда пришел в себя, было поздно – ее сын называет меня папой, и наш общий уже народился. В общем, я струсил. Всех жалел, а ее в первую очередь. Из театра ее поперли, располнела после вторых родов, да и характер у нее дерьмовый. Она вообще истеричка – такие скандалы закатывала! Ну я и подумал – куда ей с двумя пацанами без работы? Да и не до гулянок мне было и не до любовей – девяностые, перестройка, бизнес и бабки, бабки… Ну ты и сам знаешь. В те годы мы все утонули в бизнесе. Мы-то с тобой выжили, нам повезло. А сколько ушло?

А когда я встретил свою женщину, тут задумался – сколько той жизни? Так и доживать ее в раздражении, в скандалах и ненависти? Я на бывшую смотреть спокойно не мог, все бесило! Как ест, как спит, как трындит по телефону. Невыносимо. Ну и… – Костя разулыбался. – Ни на минуту не пожалел, веришь?

Илья пожал плечами:

– Повезло.

– Еще как! – воодушевился приятель. – Ты даже не представляешь!

– Не представляю, вот это ты правильно заметил.

– И знаешь, – добавил Костя, – странное дело. Мой старший, ну, в смысле, ее сын, ситуацию принял. Понял меня. Сказал, пап, я вообще не представляю, как ты с ней столько лет прожил! Короче, поддержал, и мы прекрасно общаемся. А младший, наш общий… – Костя грустно усмехнулся. – Мы не общаемся. Обиделся крепко, мама и все такое. А я думаю, испугался за наследство. А вдруг мы мало́го родим? Тогда все будет делиться на четверых: трое детей и моя вторая жена. Вот такие дела…

Все ждали развязки. Обычной стандартной развязки – измена молодой, последующий скандал, развод и дележка имущества. Ну и дальше по схеме: инфаркт, инсульт, депрессия. Но ничего не происходило. Молодые были по-прежнему счастливы. По настоянию Кости забрали и дочку второй жены, привезли из молдавского села, и полюбил ее Костя как родную. Лелеял, как куколку, и ничего не жалел.

А Илью тогда закрутило. Сильно закрутило, чуть не пропал. Влюбился, как пятиклассник. Смотрел на Ларису и млел, растекался, словно подтаявшее мороженое. Как будто не было до нее кучи баб! Хотел ее так, как не хотел никого. Понимал, что лебединая песня. А купол снесло.

Любу жалел. Думал: «Главное чувство, которое я к жене всю жизнь испытывал, – жалость. Жалость и благодарность». Было за что и жалеть, и благодарить. Влипал, попадал пару раз – бизнес по-русски, куда деваться. Наехали на него в конце концов сильно, боялся, костей не собрать. Помогла, как ни странно, жена. Слабая и тихая Люба как-то мигом собралась, сгруппировалась – спокойно, без истерик. Цацки, шубы, антиквариат – все продала и ни о чем ни разу не всплакнула, никогда не напомнила. Еще и его поддерживала. В те черные дни он сидел, не вставая, в кресле и смотрел в стену. Страдал. От унижения больше всего. «Как же так со мной? С уважаемым и солидным человеком? Какая-то шелупонь, гопота в спортивных костюмах, я им в отцы гожусь, а они меня унижают! Эта пыль под ногами, голодранцы сопливые, мне тыкают.

Когда с бизнесом разобрались, жена взялась за него – психиатр, таблетки, занятия с психологом. Тогда, в те скорбные и унизительные дни, Люба научилась водить машину – он за руль не садился. Он вообще ничего не мог. Ничего. Ни работать, ни рулить, ни ходить на работу. Даже по телефону не мог разговаривать. Все дела вела Люба. Когда все отдали, переехали в скромную маленькую квартирку и пересели в старенькую «реношку». А Люба пошла на работу. Сидела за сущие гроши с ребенком, капризным двухлеткой, уставала с ним так, что вечером не могла разговаривать, но, отдохнув, вставала к плите.

Все было на ней: магазины, готовка, работа, внучка. И он, здоровенный замороженный тюфяк. Три года длилась такая паршивая «овощная» жизнь, три года он не верил, что все изменится и вернется на круги своя. Три года усмехался, когда Люба строила планы. Ага, как же: «Летом поедем в Карелию!» Думал: «Вот дурочка, верит! Какая Карелия, какая Волга?» Он и до магазина доходит с трудом. А ведь вытащила, выходила, подняла. Придя в себя, он яростно бросился в работу. Пахал дни и ночи, и постепенно все действительно стало как прежде. А как иначе? Стыдно было перед семьей, перед дочкой, зятем. И перед женой – это самое главное. Себя ненавидел – как мог допустить такое? И ведь знал, что партнер ненадежный, сдаст при первой возможности, что тот и сделал.

С тех пор решил – никаких партнеров, все сам. Ни зятьев, ни братьев, ни сватьев – никого. Многие тогда зверели и теряли человеческий облик. А все деньги! Почуяли запах красивой жизни и потеряли стыд. Как же, Таиланд, Канары! Крутые тачки, девочки, кабаки.

И он не отставал, чего уж… Ему тоже нравилось быть хозяином жизни. Вот и проглядел опасность, потерял чуйку.

Успокоился он только, когда переехали в большую красивую квартиру, сели в новую хорошую машину, когда опять смог путешествовать, покупать шубы и бриллианты. Люба не просила – все сам. Теперь у него опять была репутация добытчика в семье, а это самое главное.

Лариса появилась спустя три года после тех событий.

Годик был… Ох, не приведи господи. Только оклемался от той истории, только пришел в себя, только встал на ноги. А тут нате вам, любовь посетила. Любовь или страсть? Как понять, как разобраться?

Знал точно – без Ларисы жизни не будет. Не сможет он жить без нее. А вот как будет жить с ней – вопрос.

Нет, дело не в супах и котлетах, не в отглаженных рубашках и туго свернутых носках. Дело во всем остальном. Что он знает про Ларису? Два неудачных брака, семилетний сын Кешка, смешной, конопатый. Как он его примет? И сможет ли Илья полюбить мальчика? И вообще – какая она, его Лара? Какой человек? Добрый, жадный, терпеливый, взрывной? Он не знал. Он знал ее тело, знал от А до Я, досконально, подробно, каждую родинку, каждую выемку. Ни на минуту его не отпускал ее запах – запах волос, кожи, духов.

Знал вкус ее слез – странно, солеными они не были, или ему так казалось?

Как они уживутся, смогут ли быть вместе? И еще больной Ларин отец. Там что-то сложно и, кажется, очень плохо. Но и он, этот чужой старик, будет его семьей.

И все это надо будет взять на себя. Все: покупку новой квартиры, ремонт – не поедет же он в маленькую Ларину двушку в Беляево, – Кешины школы, обычную и спортивную.

Любимая, желанная, но совсем незнакомая женщина.

Как она поведет себя в экстремальной ситуации? Ну если, к примеру, он заболеет? Он вспомнил, как ухаживала за ним жена. Как кормила из ложечки, водила в туалет, купала под душем.

Эгоист. Законченный эгоист! Думает о себе – в первую очередь о себе. Это и есть его сущность, истинное лицо.

Ну уж как есть. Кстати, он никогда не старался казаться лучше.

Был еще один момент. Как-то приехали на дачу, в загородный дом, его детище. Илья вышел из машины, вдохнул свежего воздуха, аж закачало. Оглядел участок: лес позади дома, густой, малахитовый. Выйдешь в калитку – и тут же грибы.

Березку, голубую елку, маленький садик – вишня, яблоня, груша, сам выбирал, сам сажал. Деревца уже подросли и понемногу плодоносили. И самое невзрачное, кислое яблочко казалось ему совершенством.

Газон. Сколько раз его переделывали! А сейчас он ровный, изумрудный, без сорняков. У забора кусты смородины, черной, красной и белой. Он любил кислые ягоды. Грядки клубники – за ними ухаживала жена. Цветы: пышные кусты гортензий, белая, розовая. Сирень, кустистая роза. Клумба с белыми и розовыми пионами – от запаха кружилась голова. И сам дом. Илья стоял и смотрел на все это, на все, что он создал, на все, что любил. Вот жена, хлопочет на кухне – он видит ее силуэт. И видит приглушенный, голубоватый свет торшера в гостиной, и отблески огня из камина на стеклах. И тут же он представил себе всю картинку, всю, от начала и до конца: как входит в дом, переодевается в любимое, домашнее, Люба называла эту одежду лохмотьями и была права: старые, растянутые трикотажные штаны и такая же растянутая, белесая от множественных стирок майка с давно стертым логотипом, а к ним разношенные, растоптанные домашние шлепки. В общем, видок еще тот. Но вещи эти Илья обожал и выкидывать не разрешал. Еще чего! Главное – комфорт и удобство. После каждого его отъезда в город жена «лохмотья» стирала, и они всегда пахли свежестью.

С удовольствием облачившись во все это, он шел на кухню. Там, на столе, уже стояла бутылка любимого коньяка, был тонко нарезан и посыпан сахарной пудрой лимончик, а на плите или в духовке его ожидала горячая еда. Ни минуты промедления! Он выпивал две рюмки коньяка, покрякивая от удовольствия, и, морщась от кислоты, заедал коньяк лимоном. Поднимал глаза на жену. И через минуту, ну максимум две, перед ним стояла тарелка с малиновым, обжигающим борщом с озерцом медленно расходящейся сметаны или пышные и сочные, даже на вид, пахнущие чесночком котлеты с гарниром, пюре или с гречкой, или половинка красавца цыпленка табака с горкой соуса ткемали, или большой кусок жареной рыбы, дорады или черной трески. Рыба подавалась обязательно с рисом. Словом, все как он любил. Ну и непременно высокий бокал с малиновым, абрикосовым или вишневым компотом и что-то на десерт: яблочный пирог, или сладкие блинчики, или еще теплое, только из духовки, печенье с корицей, или просто варенье, свое, домашнее, как говорится, с куста.

Он ел, а жена садилась напротив смотреть, как он ест.

Его это не раздражало.

– Что, соскучилась? – с усмешкой спрашивал он.

Люба молчала. Понимай как хочешь. Но он не переспрашивал.

Так вот тогда, когда собрался уходить, разводиться, вспомнил те три года, когда был «овощем», никем, жалким размазней. И вспомнил Любину поддержку. Это она спасла его. И как после всего того, что вместе пережили, он уйдет?

После сытного и вкусного ужина Илья выходил на крыльцо. Закуривал сигарету и смотрел на звездное небо.

И внутри него разливались такой покой, такая благость, что в глазах закипали слезы.

Сам. Все сам. Эту комфортную, удобную и красивую жизнь он создал сам, без чьей-либо поддержки.

Да и от кого было ждать поддержки? От нищих родителей – инженеров, живших от зарплаты до зарплаты?

В школе Илья учился кое-как, с тройки на двойку. С класса восьмого увлекся девочками, отец говорил: «Ты у нас ранний, даже меня перегнал!» А папаша интересовался красивыми женщинами. Погуливал, было дело. Однажды мать уехала в командировку, а Илья с братом Сашей были в лагере. Но Илья с кем-то подрался, дальше последовал разбор полетов, прилюдно, на линейке. Стыдоба и позор. И он сбежал. Так отца и застукал. Приехал домой, позвонил в дверь, а тут отец и нарисовался. В накинутом мамином халате в желтый цветочек.

Из спальни раздался женский голос:

– Валь, телеграмма?

– Телеграмма, – хрипло ответил отец и кивнул сыну в сторону кухни.

Зашли. Отец закрыл дверь.

Долго молчал, выкурил три сигареты подряд. Молчал и Илья, что тут скажешь? За маму было обидно. Отца в эти минуты он ненавидел.

Наконец тот выдавил:

– Молчи, слышишь? Если расскажешь – полетит все к чертям. Мать не простит, ты ее знаешь. А это, – он кивнул в сторону комнаты, – так, ерунда. Херня, понимаешь? Разово, слышишь? Это у нас, мужиков, бывает. Но это ничего не значит, ты меня понял?

Илья по-прежнему молчал.

– Ты меня слышишь? – разозлился отец. – Что, онемел?

– Да пошел ты! – прошипел сквозь зубы Илья и бросился вон из квартиры.

Ночевал он в подъезде. А проснувшись утром, подумал – куда ему теперь? В квартиру нельзя, в лагерь тоже. Что делать? Надо ждать маму. Но он не знал, когда она вернется.

В те минуты, сидя на холодных и грязных ступеньках и заливаясь стыдными слезами, он впервые почувствовал себя совершенно одиноким.

Потом сообразил – к тете Тане, маминой сестре! Как он сразу-то не допетрил? Одинокая тетка жила в коммуналке у Курского вокзала. Работала тетя Таня заведующей почтой, и от нее всегда пахло сургучом и чернилами.

Тетя Таня была крупной, полной, с прекрасными и грустными воловьими, как говорила мама, глазами, с толстенной русой косой вокруг головы. В общем, настоящая русская красавица. Почему она не вышла замуж – непонятно. Однажды Илья спросил у мамы. Та вздохнула:

– Выходит, не судьба. Была у нее долгая и сложная история. Большая любовь. Но тот мужчина оказался несвободен. Ну и Танечка отступила, не стала рушить семью. – Вспоминая, мама задумалась: – Хорошим он был человеком, но слабым. И Танька наша не огонь. В общем, веди себя один из них понастойчивее и понахальнее… Знаешь, сынок, – вздохнула мама, – за все надо в жизни бороться, а за свое счастье тем более. – И, грустно улыбнувшись, посмотрела на сына: – Ну что? Ничего не понял? – И, не дождавшись ответа, добавила: – Ну и правильно. Рано тебе понимать. Давай, Илюшка, берись за уроки!

С тех пор смотрел он на тетку с большим сочувствием и даже жалостью.

Да, надо ехать к тетке. Она и накормит, и пожалеет, и не заругает. И еще она точно знает, когда из командировки вернется мама. А вот рассказывать ли ей про отца, Илья подумает.

Увидев любимого племянника, тетка разохалась и запричитала:

– Как же так, Илюша, ты же должен быть в лагере!

Но, конечно же, накормила. Готовила тетя Таня не очень, по-холостяцки, как говорила мама. Съели картошку в мундирах и докторскую колбасу. Илья был очень доволен.

Он рассказал ей про конфликт в лагере и твердо сказал, что туда не вернется. Тетка кивала. А потом сообразила, насторожилась:

– А почему ты не поехал домой?

Илья соврал, дескать соскучился. Стало стыдно, когда увидел, как увлажнились теткины воловьи глаза. «И все из-за этого гада, из-за отца. Ненавижу».

Через два дня приехала мама, и Илья вернулся домой. Она тоже спросила, почему он не поехал домой. А Илья уже придумал прекрасную версию – недалеко от Курского вокзала, в Казенном переулке, жил его дружок Петя Комов, ну в общем, пообщались, пошлялись. Сходили в кино и кафе-мороженое.

Мама легко в это поверила.

С отцом он старался не пересекаться. Но попробуй не пересекись в небольшой двушке! И однажды, столкнувшись в коридоре, отец крепко сжал его плечо.

– Хватит, сын. – Голос отца звучал жалко, просяще. – Вырастешь – поймешь, а пока… сделай вид, прошу тебя. А то мама уже что-то подозревает. И вообще, сынок, – он оглянулся, как вор, и понизил голос, – запомни: главное, чтобы не пострадала семья и не узнала жена. Чтобы ей не было больно. Все, что ты видел, – ерунда, не имеет никакого значения. А что так вышло – так я сам не ожидал.

Илья резко вырвался и прошипел:

– Сам нагадил, а теперь не ожидал!

Не ожидал он! Скажите пожалуйста!

Но почему-то отцовские слова запомнил: «Главное, чтобы не пострадала семья и не узнала жена, чтобы ей не было больно».

Вскоре вернулся из лагеря брат Сашка, и они всей семьей засобирались на море. Отказаться от поездки Илья не мог. Во-первых, он мечтал о море. А во-вторых, кто бы его оставил в Москве?

На море было прекрасно. Отец с мамой был нежен, таскал ей орехи и персики, которые она обожала, в воде они резвились, как дети, и он носил ее на руках. Словом, обычная счастливая семья.

А если бы Илья все рассказал? Точно бы не было больше счастливой семьи, нрав у мамы крутой. Родители бы развелись, а они с Сашкой остались безотцовщиной. Выходит, отец был прав? Все, что он видел, – ерунда и не имеет никакого значения?

Да какая же ерунда, если Илья по-прежнему мучился? Не мог без Ларисы, не мог. Дня не мог прожить, что за напасть? Болезнь, наваждение, морок какой-то.

Там – наваждение, а здесь, дома, что? Привычка, слабость характера, невозможность расстаться со всем, что возвел каторжным трудом, невероятными усилиями. Жалко, что уж скрывать, хотя жадным он никогда не был. Квартиру свою роскошную жалко – старый дом в тихом переулке в пяти минутах от метро «Кропоткинская», потолки четыре с гаком, и огромные окна, и наборный паркет «Магнум». Но это так, к слову. И жалко итальянскую мебель, сделанную по заказу, под старину, с черными дырочками, как бы изъеденную жучком. И люстры муранского стекла, которые он сам вез из Венеции, и таджикские ковры, и вилероевскую посуду, и картины – не то что бы Айвазовский или там Левитан, но девятнадцатый век, проверено экспертизой. А покупал он их не потому, что оттуда, из позапрошлого века, а потому, что понравились – он любил пейзажи. Темный хвойный лес, пронизанный лучами солнца, узкая серебристая речка с кувшинками и покатым бережком, старые московские улочки с кривоватыми домиками окраин и уютными, аккуратными особнячками Замоскворечья. И прозрачная, темно-зеленая ваза с увядающими пионами, розовыми и темно-бордовыми, с лепестками, опавшими на потертую бархатную скатерку… А ведь купил за копейки где-то на барахолке в Европе! Но они, эти пионы, стали любимой картиной.

Как он будет без этого жить? А ведь он не барахольщик, никогда не держался за вещи и расставался со всем легко, запросто, не вспоминая! А здесь как заклинило. Возраст?

Ну а пока он мучился, мудрая жизнь все разложила по полочкам и расставила по местам. И случилось это в Греции, куда они с Ларой отправились отдохнуть.

Все складывалось как нельзя удачно – жена захотела в санаторий в Друскининкай. Он тут же купил путевку, конечно же люкс: джакузи, все прибамбасы, плюс питание премиум.

Люба сопротивлялась таким тратам, они даже поцапались.

Проводил жену, и на следующий день они с Ларой рванули на Родос. И тут Илья тоже не поскупился: двухэтажный номер, свой маленький бассейн, питание не в общем зале, а в зоне випов.

В самолете (разумеется, первый класс) он выдохнул – рядом любимая и желанная женщина, а впереди две недели моря, белого песка, вкусной еды и бурных, горячих ночей.

А вот у возлюбленной настроение было не очень. Лара выглядела раздраженной, колючей. Казалось бы, радуйся, а нет: отпускала колкие шуточки, вырывала свою руку, хмурила лоб. В самолете хорошо набралась – две небольшие «полетные» бутылки шампанского точно уговорила.

Илья молчал, отвернувшись к окну.

Лара уснула, а проснувшись, стала еще колючей, еще раздражительней.

Какая муха ее укусила? Но и у него характер – не спрашивал. Отойдет, придет в себя, мало ли, какие у нее неприятности?

Зашли в номер, и любимая выдала настоящую истерику.

Так было странно – вместо радости и спонтанного секса они поскандалили прямо в шикарном, с царской кроватью номере, на фоне огромного букета белых роз, здоровенной террасы с шезлонгами, за которой расстилалось бескрайнее бирюзовое море.

Претензии были стандартными:

– Почему моя жизнь должна зависеть от расписания твоей жены? Почему я должна ждать, когда у нее заболит печень?

– При чем тут печень? – удивился Илья.

– Ну пусть не печень, а почки! Или что-то еще! Что там она поехала подлатать? Что лечат после пятидесяти?

– А это не твое дело! – ответил он. – Доживешь – узнаешь!

Ну и дальше: «Почему я должна собраться за двадцать четыре часа, я не солдат на плацу, у меня своя жизнь. Сколько вообще это будет так продолжаться? Ты наконец способен принять решение или ты не мужик?» И напоследок: «Ты уверен, что меня можно купить? Первым классом, вот этим номером? Твоими подачками? А мне, между прочим, уже тридцать шесть! И я не хочу быть любовницей».

Он сидел в кресле и смотрел на нее.

Даже в гневе, в истерике Лара была хороша.

Ну да, все ожидаемо. Она и так слишком долго держалась. Обычное дело, обычные претензии. Ничего, все разрулится. Он все разрулит. Главное – не испортить отпуск.

И хотел он ее еще сильнее, и думал об одном: «Поскорее бы ты, родная, заткнулась и мы завалились в кровать!» Перемирие точно бы произошло. Или он напрасно так уверен в себе?

Примирение произошло. Лара не дура, впереди две недели совместного проживания, к чему дуться и выяснять отношения?

Даже просила прощения: дескать, устала, сорвалась, ты должен понять.

Он понял. После этой ссоры купил ей красивый браслет с сапфирами, и они окончательно помирились. Но трещинка, червоточинка осталась… Пробежала черная кошка. Вроде бы все было как раньше, а нет, и он это чувствовал. И она чувствовала.

Куда подевались ее щепетильность, такт, деликатность? В ресторанах Лара заказывала самое дорогое вино, лангустины, гребешки, лобстеры, стейки из мраморной говядины.

Илья молчал.

А через неделю он подвернул ногу. Лодыжка опухла, боль была жуткой, невыносимой.

«Один к одному, – думал он, лежа в номере. – Не сложилось. Не получился красивый отпуск».

В один из таких дней Лару опять понесло:

– Море надоело, жара надоела, на пляж не хочу, ты лежишь, а мне что, лечь рядом? В номере надоело, кино надоело, короче, все надоело!

– Пройдись по магазинам, – посоветовал он, мечтая об одном – остаться в одиночестве и тишине.

Лара вытащила из кошелька пару смятых стодолларовых купюр и прошипела:

– Вот с этим?

«Да что б тебя! – подумал он и дал ей кредитную карту. – Только уйди!»

– Гуляй! – бросил он. – И да, купи мне болеутоляющее, и посильнее.

Лара ушла. Не было ее долго, часов пять или шесть. Илья успел поспать, посмотреть кинцо, заказать обед и съесть его, снова подремать. Проснулся он, когда Лара вернулась.

Широко распахнув дверь, красная, вспотевшая, растрепанная и возбужденная, высоко задрав голову, она стояла на пороге и с вызовом смотрела на Илью. В руках у нее были пакеты. Шесть, восемь, десять – он не считал.

В тот день его кредитка похудела на шесть тысяч долларов, но дело не в этом – вернее, не это главное. Лариса не купила таблетки – просто забыла. И Илья наконец поставил точки над i.

По счастью, до конца отпуска оставалось три дня. Три дня они пережили.

В Москве, доставив Ларису до дома и дотащив чемодан до квартиры, он чмокнул ее в щеку, небрежно бросил «пока».

Лара только кивнула.

Больше они не виделись. Почти. Однажды в большом супермаркете он все же встретил ее. Рядом с Ларисой был плотный, лысоватый, немолодой, добротно и недешево одетый мужчина.

«Верна себе, – подумал Илья. – Ищет упакованных, крепко стоящих на ногах. Что ж, дело понятное, зачем ей юнцы?»

Лариса выглядела прекрасно.

Конечно, Илья к ней не подошел и, сев в машину отметил, что у него ничего не ёкнуло, ничего! А как он ее любил! Так сильно, как никогда. Вот она, жизнь. Большая, надо сказать, насмешница.

Илья завел мотор и резко сорвался с места.

В очередной раз он подумал, что поступил правильно. И как мудро! Все бы прошло, как все обычно проходит. Страсть – продукт скоропортящийся, ненадежный, на этом жизнь не построишь.

А на чем построишь? На уважении? Вспомнил слова отца: «Кроме любви, сын, между супругами должно быть уважение». Ну да, папаша любил псевдофилософские сентенции и вообще считал себя мудрецом.

Илья ехал домой и предвкушал, как он придет в любимый, красивый и уютный дом, где его ждет горячий суп – кажется, Люба сегодня варила грибной, ну да, аромат сухих грибов он почувствовал утром. Так вот, навернуть тарелку густого, с перловкой супца, выпить стопку, а потом завалиться на любимый диван, включить телик и сладко уснуть под бубнеж любого ведущего, потому что слушать там нечего, полная чушь, а вот спится прекрасно.

Вернувшись домой после того отпуска с Ларисой, Илья впервые уснул с легким сердцем – его отпустило. Какое счастье, что все стало предельно понятно, и какое он испытал облегчение от того, что не нужно принимать резких решений и менять свою жизнь.

Он ходил по квартире, любовался картинами, проводил ладонью по мебели, поправлял статуэтки, которые собирала жена, – ничего дорогого, так, ширпотреб, брала то, что понравится. А нравились ей пастушки со свирельками, дамочки в кринолинах, собачки с бантиками на шее, вазочки с фарфоровыми цветами. Пошловато, но мило. Да и что поделать, у жены свои пристрастия.

В холодильнике в вакуумной упаковке лежали сыр и сухая колбаса, а в морозилке, в подписанных контейнерах, полный набор приготовленного женой – котлеты из индюшатины, тушеное мясо, борщ и рассольник, сырники и блинчики с мясом. В общем, вынимай – и в микроволновку. Но он выпил кофе и бухнулся на диван. Есть хотелось, а разогревать и сервировать себе нет. Можно было бы заказать доставку, но и это было лениво.

Улегшись поудобнее, он набрал номер жены.

Люба голову не морочила, никаких там охов и ахов, никаких жалоб, разочарований или восторгов. Отчиталась быстро и коротко: все нормально, врачи внимательные, процедур море, питание супер, конечно, хватает. «А номер так просто роскошный! Даже слишком роскошный, ты меня знаешь».

– Соскучился? – Люба искренне удивилась. – Да ладно, Илюш! Хватит придумывать! Вернуться пораньше? – встревожилась она. – Что-то случилось? Кто-то заболел, ты, Маша, внуки? Нет? Илья, скажи мне правду! Сейчас позвоню Маше! Честное слово? Ну хорошо, – с сомнением протянула жена и снова спросила: – Тогда зачем, не поняла? А, просто так… – Люба засмеялась. – Ну нет, просто так не получится. У меня курс, и мне его надо закончить. Иначе все не имеет смысла, пойми!

Соскучился ли он? Да нет вроде… Он и сам не понимал. Он никогда не скучал по жене, просто… Просто ему ее не хватало. И еще – он был для нее на первом месте. Сначала она спросила о нем, а уже потом о дочери и внуках. Хотя вряд ли она любила его больше, чем их. Матерью Люба была замечательной.

Она вернулась через неделю – поправившаяся, отдохнувшая, с гладким, помолодевшим лицом.

– Довольна? – спросил Илья.

– А ты? – вдруг спросила жена.

Он растерялся.

А терялся он редко, что говорить.

Почему он женился на Любе? Обычная девочка, хотя милая, скромная. Но ничего примечательного. Обычно его девицы были куда интереснее – яркие, броские, с наглецой, ему нравились такие оторвы. А тут Люба, белый одуванчик, глаза долу. Молчаливая, ни одного лишнего слова.

Когда он впервые ее обнял, она дернулась и отскочила. Вот дурочка! А когда попытался поцеловать – вырвалась и убежала. Таких у него еще не было. Скромная или прикидывается?

«Ну ладно, переживем и посмотрим», – подумал он. В конце концов, ему было кого обнимать. Потом, конечно, и обнимались, и целовались. Но близость случилась только после свадьбы. Ему и самому было смешно. Неловко кому-то сказать! А ведь московская девчонка, не деревенская. И такая чудачка.

В первую брачную ночь его постигли разочарование и жалость. Странной была его молодая жена, чудной. Лицо отворачивала, губы сжимала, глаза не открыла. Короче, зажим по полной программе. А он уже давно был мужиком опытным, с подходцем, знал все секреты, умел разогреть женщину. Даже стало обидно, ей-богу! Ну ладно, что есть, то есть, дело сделано. Теперь надо жить и привыкать к этой чудачке. Потому, что эта тихая, смущенная молодая женщина – его жена. Чудеса! А может, он все-таки поторопился? Но был шанс, что она проснется, пробудится, почувствует. Если он захочет, если он постарается.

Но он не хотел. Вернее – так и не захотел.

Родители, особенно мама, приняли Любу прекрасно. Так и сказала:

– Не ожидала от тебя, Илюшка, такого умного поступка! Любаша – жена! Как я боялась, что ты приведешь одну из этих твоих…

Отец молчал, недоумевал: после таких девиц – и Люба? Хорошая девушка, кто бы спорил. Милая, скромная, воспитанная, интеллигентная, и все-таки странно.

Но ничего не комментировал.

Да и не до молодых родителям было, уже тогда начались проблемы со старшим сыном, Сашей.

Его всегда ставили в пример – и умница, и скромняга, и трудяга, не то что Илья. Сашка и вправду подавал большие надежды. Серебряная медаль, поступление в Бауманку. А потом началось: он влюбился. Первая любовь, первая женщина. В общем, башку снесло напрочь. Уж как опытный младший ни подтрунивал над братом, как ни подкалывал, как ни ехидничал, ничего не помогало.

Сашка был из тех чудаков, кто мог полюбить раз и навсегда. И еще он искренне считал, что такой, как Маришка, его возлюбленная, больше нет на всем белом свете.

А девица была не просто обычной. Она была примитивной и штампованной, ничего собой не представляла ни внешне, лицом и фигурой, ни, главное, – изнутри. Пустая девица, высушенная тыква.

Сашка этого не видел. Ему казалось, что его Марина и внешне, и внутренне – верх совершенства. Короче, дурак. А ушлая Марина быстро все поняла и начала крутить и вертеть братцем от всей души.

Учебу Сашка забросил, сессию завалил. Правда, потом пересдал, пожалели: все знали, как он талантлив.

Дальше, как водится, был скороспелый дурацкий брак, жизнь с дурой-тещей, скандалы Марины с мамашей, отдельные полки в холодильнике, отдельные вилки и кастрюли с супом, вечные взаимные козни, обиды, претензии. В общем, брат попал в ад. А уйти не мог – по-прежнему любил.

Потом родился ребенок, и начались бесконечные дрязги и крики по поводу денег. Выпертый из института Сашка разгружал на вокзалах вагоны, ночами грузил деревянные поддоны с хлебом, от тоски начал быстро спиваться. Но от жены и сына по-прежнему не уходил, пока эта стерва сама его не выгнала.

Сашка, уже алкоголик, вернулся к родителям. Пить продолжал. Страдал по сыну, видеть которого не разрешали по причине маленьких алиментов, страдал и по своей бывшей, погибал на глазах, и смотреть на это было невыносимо. Конечно, его пробовали лечить. Но все бесполезно – он не хотел вылезать из своего состояния, так было легче. А следом заболела мама, онкология – попробуй не заболеть, когда каждый день видишь такое! Состарился и сник отец, из последних сил пытающийся удержать на этом свете жену и сына.

Конечно, Илья помогал: ездил к маме в больницу, а после операции Люба настояла, чтобы они забрали ее к себе. Забрали, и Люба ухаживала за свекровью как только могла. Но мама рвалась домой и все спрашивала, что с Сашей.

А Саша неудержимо катился в пропасть. Вернее, уже стоял там одной ногой, и до второй было недалеко.

В перестройку пооткрывались частные клиники и санатории, Илья переводил брата из одного в другой, на время Сашка утихомиривался, ну а потом все начиналось по новой.

Умерла мама, спустя три года ушел отец, Илья уже хорошо зарабатывал. Теперь за брата отвечал только он. И снова частные клиники, где Сашу ненадолго выводили из запоев. Эти небольшие передышки давали Илье и Любе возможность глотнуть воздуха. Да, Люба была рядом с Ильей и ни разу – ни разу! – не сказала: «Ну его к черту, сколько можно!»

Умер Сашка в сорок пять лет от цирроза. Вот что такое неудачная женитьба, наглядный пример того, как ломается жизнь. Когда слушаешь сердце, а не голову.

Слава богу, что он, Илья, не такой: он живет головой и очень этим гордится.

Любовь Николаевна смотрела в окно. Вид из окна был что надо: старая Москва, которую она так любила, их небольшой и уютный, с вековыми липами дворик. Как пахла цветущая липа! Как, не давая уснуть, будоражила душу! В молодости, конечно же, в молодости. Сейчас, например, не дают уснуть боли в колене. Или в спине, в пояснице. А то вдруг заноет затылок – значит, давление. Возраст, возраст. Фу, гадость! Нет, до старухи ей далеко, но проблемы имеются.

Ладно, хватит ныть, пора приниматься за дела. А дел навалом. У хорошей хозяйки дела не переводятся. Так, мясо для супа – а сегодня будет фасолевый – почти готово. Зажарка, лук плюс морковка, тоже. Картошка нарезана, а фасоль, замоченная на ночь, давно разбухла и вылезает из миски.

Тушеное мясо на второе она приготовила вчера. Осталось доварить суп и испечь что-то к чаю. Какой-нибудь легкий, не слишком трудозатратный пирожок. В морозилке свежее слоеное тесто. Да, готовое, ну и что? Тесто прекрасное, возиться не надо, а надо просто раскатать и положить на него дольки тонко нарезанных яблок, выжать на них немного лимонного сока и посыпать коричневым сахаром. Можно, кстати, залить сметаной. И будет к вечернему чаю замечательный, тонкий, хрустящий пирог. Вечером муж пьет чай с чем-нибудь сладким, избаловала.

Хорошо, что ни у него, ни у нее нет проблем с лишним весом. Она так и осталась худышкой, сорок шестой размер, на зависть знакомым женщинам. Правда, когда-то был сорок второй. Илья с весом когда-то активно боролся: зарядка, гантели, небольшие пробежки, бассейн. Сейчас обленился, больше лежит на диване.

Как продал бизнес, так и залег. Но его можно понять – всю жизнь торопился, бежал, перепрыгивал. А сейчас надоело. Сейчас с удовольствием только в бассейн. И она с ним, если дела позволяют. Домашняя курица, клуша, вот в кого она превратилась. Хотя… И раньше клушей была. Ладно, всё, всё! Хватит себя жалеть. Она живет так, что многие позавидуют. У нее прекрасная дочь, замечательные внуки, хороший зять. Не знает материальных проблем. Объездила полмира или больше. Нарядов у нее – шкаф ломится, ей столько не надо. А обуви, сумок, украшений!

У нее прекрасный дом за городом, где она сажает цветы.

У нее муж, сильный, умный, успешный.

Все у нее хорошо. Даже слишком. Или слишком хорошо не бывает? А что у нее на душе – так это ее личное дело. Ее проблемы, с которыми она прекрасно справляется. Ну или делает вид. Чему-чему, а этому она давно научилась. Хоть курсы открывай – как сделать вид, что у тебя все хорошо. В этом она дока, большой профессионал. Сама от себя не ожидала.

Курсы назывались бы так: «Как убедить близких, а главное, саму себя, в том, что ты счастлива». А внизу мелким шрифтом: «Терпение как основа семейной жизни».

Да уж, ей точно можно присвоить звание «чемпион по терпению».

Люба Макеева родилась в обычной московской семье. Папа электрик, правда с высшим образованием. В научных институтах платили гроши, а хороший электрик в ЖЭКе мог подхалтурить. Летом он уезжал на шабашку, по колхозам и совхозам, тащить – как он говорил – электричество на фермах и прочих объектах. Деньги привозил приличные, и мама с Любой уезжали на море.

Мама была болезненной, слабой, ходить в присутствие ей было тяжело, и она, чтобы работать на дому, овладела профессией швеи. Шила и одежду, и постельное белье, научилась работать даже с мехом.

В общем, доход семьи Макеевых был вполне. К тому же мама обшивала и мужа, и дочку.

Только квартира была тесновата, стандартная однокомнатная. Папа уговаривал маму вступить в кооператив, возможности были, но упрямая мама ждала улучшения, они давно стояли на очереди.

– Наивная! – злился папа. – Чего ты ждешь от этого государства? Увеличения жилплощади? Нам положено? Лучше вспомни, как у твоих предков все отобрали! Забыла?

Папа входил в раж. Маленькая перепуганная Люба убегала на кухню.

– Прекрати, Коля! – умоляла мама. – Девочка дома!

Но папу было уже не остановить:

– Девочка? – почти вопил он. – Да пусть девочка знает! Чего ты стыдишься? Что твоя бабка была купчихой, и прабабка купчихой, а дед успешным фабрикантом? Этим надо гордиться, Наташа! Пред-при-ни-ма-те-ли! Предприниматели с большой буквы! И помнить надо, сколько они пахали и как зарабатывали на свою сытую и красивую жизнь! И как построили школу и больницу, и как жалели своих рабочих! А что в итоге?

– Коля, – твердила мама, – я умоляю тебя!

Но отец не замолкал:

– И что в итоге? – безжалостно продолжал он. – Все отобрали! Никаких заслуг не учли! Ни того, что рабочие с петицией приходили, просили хозяина пощадить, ни того, что у бабки твоей трое детей на руках и один в животе! Ни того, что дед твой был хромой, на протезе! Как же, фабриканты, буржуи! Кровососы рабочего класса! Деда в тюрьму, бабку с ребятами в ссылку! И все стали лучше жить, правда? Все сильно разбогатели!

Отец успокаивался только тогда, когда в комнату заходила зареванная и перепуганная Люба.

Он просил прощения у дочери и жены, но продолжал приговаривать, что власти этой верить нельзя.

– Ты, Любочка, постарайся отсюда уехать, – добавлял он.

– Куда? – спрашивала мама. – Ты совсем спятил?

– А что? – возражал отец. – Выйдет за иностранца, и тю-тю советская власть!

– Да где же она возьмет иностранца? Нет, Коля, ты сумасшедший!

– Тогда за еврея, – не сдавался отец. – Выходи за еврея, дочка. Сейчас они пачками уезжают. И за семью они горой, с евреем не пропадешь. На что тебе русский Иван? Горе мыкать? То запьет, то пропьет. Ищи еврея, Любашка! И будешь в порядке.

– Не слушай папу, – шептала мама Любе. – Он, кажется, выпил!

Ничего папа не выпил. Пил он редко, пару раз в год, да и то на чьих-то днях рождения, никогда не буянил, а наоборот, веселился и дома тут же ложился спать.

Любе было тринадцать, когда мама показала старый красивый дом на Садовнической улице.

– Нравится? – спросила мама.

Люба кивнула – еще бы.

– Если бы… – мама запнулась, – если бы не свергли царя ну и вообще, если бы все осталось по-прежнему, мы бы, Любаша, жили в этом самом доме!

– В этом самом? – Люба остановилась и замерла. – В этом, желтом, с колоннами?

Мама кивнула и потянула дочь за рукав:

– Ну что ты встала? Пойдем, Любаша.

Но Люба не могла сдвинуться с места.

Дом был двухэтажным, с красивым широким крыльцом, с колоннами и медальонами с ангелами. На втором этаже, над парадным входом, висел небольшой балкончик с белыми круглыми балясинами. Сбоку, справа и слева, разбегались широкие одноэтажные пристройки.

– Квартиры для прислуги, – объяснила мама.

Люба зашла во двор. Мама нехотя пошла за ней. Обошли дом со всех сторон, позади, на заднем дворе, располагались еще несколько помещений. Мама объяснила, что справа конюшня, слева – хозяйственный блок, а посредине – гараж для коляски.

– Да, – вздохнула мама, – у них был свой выезд.

Во дворе росли огромные, как деревья, кусты сирени, белой, красной, сиреневой, фиолетовой. Сирень сохранилась, а розовый сад нет. И чайная беседка не сохранилась, во время войны ее разобрали на дрова.

– После революции здесь были коммуналки, а в шестидесятых их расселили, – рассказывала мама. – Сделали ремонт, и в дом заехало какое-то научное издательство. Вот и все. Вот и весь экскурс в прежнюю жизнь. Мне еще бабуля все это рассказывала. Приводила сюда и рассказывала. Представляешь, как ей было горько?

Оказалось, что бабушка выжила. Выжили и трое детей, а вот последний, маленький, умер при родах. Дед тюрьму пережил, вернулся, прожил два года и тоже умер. Бабуля говорила – от ненависти. Ненавидел красных и советскую власть.

Мама тревожно посмотрела на Любу:

– Любаша, ты уже взрослая! Ты понимаешь, что это семейная тайна? И еще, доченька! Папу тоже можно понять. У него деда и двух дядьев в тридцать восьмом увели, никто не вернулся.

Люба все понимала, она давно стала взрослой.

Только с того дня, когда ложилась спать, все время фантазировала, представляла. Если бы не революция и советская власть… Если бы желтый, похожий на кремовый торт особняк остался у них… И конюшня с лошадьми, и карета для выезда… Люба бы точно жила на втором этаже, в мансарде. И маленький овальный балкончик с круглыми белыми балясинами принадлежал бы ей.

Вот она открывает утром глаза, в прозрачные стекла заглядывает ранее солнце. Люба накидывает капот – кажется, так назывался халат – и выходит на балкон.

Под балконом пышно цветет сирень и источают нежные запахи розовые, всех расцветок, кусты.

Поют птицы, шуршит метлой старый дворник в картузе, по брусчатке проезжают экипажи, а снизу, из столовой, доносятся вкуснейшие запахи – свежих, только вынутых из печи булочек, кофе, острого французского сыра.

А вечером они с мамой собираются на бал. Горничная подносит новое платье – шелковое, отделанное тончайшим брюссельским кружевом, зашнуровывает корсет на Любиной и без того тонкой талии, а она, Люба, пищит, что ей неудобно.

Потом горничная принимается за прическу. Дело это совсем непростое: горячие щипцы, запах жженных волос, ужасные металлические бигуди и шпильки, шпильки, которые больно врезаются в кожу. Потом нежнейшая, сладко пахнущая пудра, розовые румяна, пара капель французских духов. Всего по чуть-чуть, негоже девушке поливаться духами.

Ну и последнее – обувь. Башмачки из тончайшей кожи, украшенные серебряными пряжками, серебристые шнурки, которые горничная затягивает с усилием, – надо потуже, чтобы во время танцев не развязались.

Все, Любаша готова. У ворот поджидает экипаж, в нем сидит папа и корчит смешные недовольные гримасы. «Почему так долго? А, потому что вы дамы! Простите, запамятовал!» Папа шутник, с ним всегда весело.

На балу Любе жарко и очень тревожно: вдруг никто не заметит, не ангажирует? Она чувствует, как по спине льется холодная струйка пота. Ой, не дай бог кто-то заметит!

Мама украдкой промокает ей кончик носа. Значит, и нос тоже вспотел.

Она чуть не плачет, но тут подлетает молодой человек в уланской форме. Он строен, высок и невозможно красив. Тонкие черные усики блестят над ярко-красными губами. Люба чуть не теряет сознание.

Они летят над блестящим паркетом и, кажется, еще миг – и оторвутся от пола, воспарят.

Люба закрывает глаза. Только бы не кончался этот восхитительный вальс! Только бы никогда не кончался… И он, этот молодой человек, никогда бы не убирал свои легкие, нежные и сильные руки, не отпускал ее.

В самый неподходящий момент, в разгар этих мечтаний, всегда хотелось в туалет. Люба открывала глаза, вставала с кровати, нашаривала тапки и плелась в уборную. Волшебство тут же заканчивалось. Какое там волшебство! Узкий коридор, крошечная уборная, стены обклеены клеенкой. Рулон серой, жесткой туалетной бумаги, мама говорит: «Слава богу, что такую достали». На крышке унитаза освежитель воздуха «Еловый». Пах он отвратительно.

Люба ложилась в кровать, и ей хотелось плакать. Но вскоре она засыпала.

В школе Люба была хорошисткой. Как говорила классная, «стабильная, но без особых способностей». В десятом классе встал вопрос, куда поступать. Остановились на педагогическом, факультете дефектологии. «У хорошего логопеда всегда будет кусок хлеба», – говорил папа.

Люба поступила легко. В середине августа уехали в Юрмалу.

Она жила ожиданием новой жизни – студенческой.

С Гришей Люба познакомилась у института, где во время перемен гомонили, ржали, перекусывали, курили и просто общались студенты. К ней подошел высокий, худой, сутулый, лохматый и носатый парень. Красавцем его назвать было нельзя, но отличало его что-то милое, теплое, располагающее к общению.

– Григорий, – представился он. – А ты с какого факультета? Я тебя раньше не видел.

Конечно, не видел, Люба была первокурсницей.

– На следующей перемене пойдешь в буфет? – поинтересовался он.

Люба промолчала. Если честно, в буфет она не собиралась, поскольку только что съела мамины бутерброды. Но почему бы не пойти, не выпить чашку чая или кофе?

Ее нового знакомого без конца окликали: «Гриня, Гришан, Григорий, Гриц». Господи, не человек, а какое-то собрание кличек!

К нему подходили девицы и, привставая на носки, чмокали в румяную щеку. Похлопывали по плечу парни, стреляли у него сигареты, жали руку.

Все ясно, этот Гришаня – человек популярный. И фамилия у него обхохочешься – Григорий Грач, одни «г» и «р»! Но что ему до Любы? Странно, ей-богу.

В буфете они не встретились, Гришу она там не нашла.

«Значит, трепло, – подумала Люба, – позвал и забыл. Ну и фиг с ним».

Но на следующий день Гриша ждал ее у входа в аудиторию. В руках он держал букет мелких диких ромашек, растущих во дворе института.

– Это тебе! – улыбнулся он, протягивая ей букет, похожий на веник. – От меня! – уточнил он.

– Да что ты? – хмыкнула Люба. – А я думала, от папы римского!

– Тогда от него, – согласился Гриша, – если тебе этого хочется.

– Мне хочется, – вздохнула Люба, – чтобы человек держал свое слово.

Он покаянно опустил голову:

– Извини. Обстоятельства. Препод задержал, у меня там хвосты с лета.

Извинила. В тот день они гуляли по улицам. Сколько прошли пешком? Не мерили, но рухнули на скамейку в каком-то дворе, и не было сил подняться.

Гриша болтал беспрерывно. Говорил обо всем: о родителях, которых он обожал, о двух младших сестрах-близняшках, которых безмерно любил, хоть и доставали они его, и орал он на них как резаный. Про бабку и деда, немощных, старых, которых мама взяла к себе. Потому что семья. А семья – это главное.

«А папа прав, – думала Люба, слушая Гришины откровения, – у евреев главное – семья. И стариков своих они не бросают, и детей не сдают в детдома».

Если честно, Люба хотела домой, потому что очень устала. И еще очень хотела есть, в двенадцать два маминых бутерброда – и все, в животе поднывало.

Гриша и не думал останавливаться. Однако, поймав ее уставший взгляд и заметив прикрытый зевок, оборвал сам себя:

– Вот я идиот! Совсем тебя заговорил! Все, заткнулся, прости! – И смущенно добавил: – Это я от волнения. Очень хочу тебе понравиться.

Такси никак не ловилось. Зеленые огоньки проезжали мимо, частники не останавливались – что взять с двух молодых ребят? Небось и денег-то нету.

Люба взмолилась:

– Гриш, пойдем в метро, а? Здесь бесполезно! И еще, – всхлипнула она, – я такая голодная!

Стукнув себя по лбу, он принялся извиняться. Как он ругал себя, как поносил! И болван он, и кретин, и дебил! Уходил девушку, уболтал да еще и не покормил!

Усадил ее на скамейку и велел обождать. Минут через десять, запыхавшийся и взмыленный, он стоял перед ней, и в руках у него был батон белого хлеба.

– Откуда? – удивилась Люба, яростно отрывая еще теплую горбушку. – Откуда в такое время? Все булочные давно закрыты!

– Договорился, – смеялся Гриша, с удовольствием ломая батон, – выпросил. Через служебную дверь. Через заднее кирильцо – помнишь у Райкина? Короче, исправил свою оплошность! Ты меня простишь, Любка?

– Уже простила, – смеялась счастливая Люба.

Любка. И кстати, совсем не обидно, хотя панибратства она никогда не любила. Даже не так – терпеть не могла. Но это раньше, а теперь все стало по-другому. Потому что Люба была очень счастлива.

Роман с Гришей развивался стремительно.

Не было дня, чтобы они не встречались: в институте, в буфете и на переменах, если занятия не совпадали, – на улице. Либо она ждала его, либо ждал он.

Что делают влюбленные? Если позволяет погода – шатаются по улицам и, независимо от погоды, торчат в подъездах. Идут в кино. Разумеется, на последний ряд. Иногда заходят в кафе. Но с кафе было плохо, в хорошее был нужен блат или деньги, чтобы сунуть швейцару, а в кафе-мороженое стояли длиннющие очереди. В вонючие забегаловки типа сосисочных, рюмочных или пельменных идти не хотелось. А в обычных столовках было еще противнее, да к тому же имелся шанс отравиться. Если были голодными – покупали бублики, двести граммов вареной колбасы, бутылку лимонада «Буратино» или пакет молока. Находили укромную лавочку и начинали свою скромную трапезу, самую вкусную в мире.

В хорошую погоду уезжали за город, было у них свое местечко, а в Гришкином рюкзаке всегда лежал старый спальник.

Иногда ездили на старую заброшенную дачу его приятеля Ваньки. В маленьком щитовом домике было сыро и прохладно даже в теплые дни, но разве им это мешало? Зато в Ванькином домике можно было не таиться и не думать о том, что их услышат.

А то эти вечные Гришкины «тише»!

– Люб, будь посдержаннее, – смеялся он. – Не дай бог кто-нибудь позвонит в ментовку! И вместо кино отправимся мы с тобой в обезьянник, как нарушители общественного порядка. Интересно, – он делал серьезный вид, – а какая за это статья?

Быть потише она не могла, не получалось. А он шутил, что это никак не вяжется с ее скромным обликом паиньки и тихони.

Но тут же добавлял:

– Ну да, я забыл: в тихом омуте…

Мама с папой знали про «Любашиного мальчика». Так и говорили: «Интересно, какой он, Любашин мальчик?»

Однажды Люба с Гришей зашли в большую, захламленную и безалаберную квартиру Грачей.

Люба смотрела на все с удивлением.

В длинном и широком коридоре горой была набросана обувь разных размеров: сапоги (неужели с прошлой зимы?), детские сандалии и взрослые ботинки, босоножки, туфли, тапочки. На вешалке висели плащи и пальто, детские куртки и растянутые старушечьи вязаные кофты. На крючке болтались шляпы, кепки, шапочки и платки.

На огромной, метров пятнадцать, не меньше, кухне – Люба таких и не видела – в побитой раковине громоздилась куча немытой посуды, а на плите стояли грязные сковородки и кастрюля с борщом, в которой болтался половник. Остатки хлеба, крошки, фантики, огрызки. Чашки с недопитым чаем, турка с остатками кофе. «Боже мой, – подумала Люба, – если бы мама такое увидела!»

И везде коробки, коробки, коробки. Одна на другой, поперек коридора – попробуй обойди.

Книги навалены повсеместно: и на журнальном столике, и на стульях, и на креслах, на тумбах и комоде. Не дом, а какой-то книжный развал. Или Ноев ковчег!

Посреди всего этого бардака женщина в очках, в рваных потертых джинсах и резиновых пляжных шлепках, в растянутой, явно с чужого плеча, мужской майке, простоволосая, крупная, командует и отвечает всем на все вопросы.

– Таня. – Женщина протянула Любе крупную руку и тут же добавила: – Никаких отчеств, Таня – и все!

Обалдевшая Люба покорно кивнула.

За горами коробок и книг обнаружился и Гришин папа – высокий, худой, лохматый очкарик, копия сына. Вернее, сын копия папы.

– Леонид, – кивнул он гостье. – Но можно просто Леня.

Таня, Леня. Как интересно! А бабушка с дедушкой? Тоже представятся без отчеств?

Но бабушка с дедушкой выясняли отношения в другой комнате.

– Не обращай внимания! – шепнул Гриша. – Семейка у нас еще та!

И Люба снова кивнула.

Таня раздавала указания, попутно что-то помешивала на плите, покрикивала на стариков, призывала к порядку дочек, одновременно проверяла тетрадки у одной, заплетала косу другой, говорила по телефону, курила, отхлебывала из огромной – поллитровой, не меньше – чашки остывший кофе, откусывала яблоко, хрустела сушками.

– Таня – Гай Юлий Цезарь, – усмехнулся Гриша. – Может делать разом сто дел. Ну не сто, но пятнадцать точно!

Люба сидела в углу кухни и пила чай, который налил ей «просто Леня».

Гриша исчез в недрах квартиры.

Проходя мимо, Таня спросила:

– Голодная?

– Что? – переспросила Люба.

В этот момент на кухню ворвалась одна из сестер и завопила страшным голосом.

Рявкнув на дочь – та, кстати, тут же исчезла, Таня переспросила:

– Есть хочешь?

Люба отчаянно замотала головой.

– Захочешь, там, – кивок на пятилитровую кастрюлю, стоящую на плите, – суп. Нальешь, если что.

Люба прошелестела «спасибо».

В квартире было интересно, но почему-то хотелось уйти.

– Хороша семейка? – усмехнулся на улице Гриша. – Дурдом на выезде! Выхожу на улицу и прямо чувствую свободу, ей-богу! Знаешь, все очень хорошие! Все! И дедуля с бабулей, и мама с папой. И даже эти мартышки! Но попробуй всех вынести!

Что тут ответишь? И Любе все понравились. Только жить в такой обстановке ей бы вряд ли хотелось…

Все было прекрасно, они с Гришей даже не ссорились. Да и поссориться с Любиной уступчивостью и терпением было непросто.

Конечно, она строила планы. А кто из влюбленных девиц не строит планы на будущее? Любины планы были весьма банальны – через год-другой выйти замуж за Гришу, еще через пару лет родить ребенка, потом еще одного – двоих обязательно, непременно! В семье должно быть двое детей.

Еще Люба мечтала о собственной квартире, которую она обставит по своему вкусу. И безусловно, в ней не будет такого балагана, как в квартире свекрови. И такой стерильной чистоты, как в квартире родителей. Там тоже с перебором, если по правде.

– Папа, мамочка! – как-то за ужином сказала Люба. – А у меня есть жених!

Папа с мамой переглянулись.

– И между прочим, еврей! Как ты, папа, советовал! – И Люба по-дурацки хихикнула.

Придя немного в себя, папа кивнул:

– Поздравляю! Представишь будущего зятя?

Люба расплылась в счастливой улыбке:

– Конечно! И, думаю, совсем скоро!

Слышала, как папа шепнул маме:

– Хорошо, что еврей. Они и семьянины что надо, и сейчас все повально едут.

– Куда? – испуганно спросила мама. – В Израиль?

– Не только, – ответил папа. – В основном в Америку.

Мама громко вздохнула.

Разговор, поставивший точку над i, случился спустя три недели.

Завела его Люба. Глупый разговор, дурацкий, но хорошо, что он произошел. Вернее, ничего хорошего…

– Когда поженимся? – переспросил и почему-то развеселился Гриша. – А что, мы собирались жениться?

– Ну не сейчас, – надулась Люба, – но когда-нибудь. Например, на четвертом курсе! Или ты вообще об этом не думал?

Люба почувствовала обиду. А может, Гриша, как обычно, шутит, прикалывается? Он же говорил, что любит ее? Что из нее получится прекрасная жена? Нет, точно прикалывается! Просто дразнит ее, насмехается!

Но насмехаться он вроде не собирался, а даже наоборот – как-то сник, погрустнел, растерялся.

– Понимаешь, Любка… тут дело такое… Мы, Любань, уезжаем! В смысле – валим отсюда. В Америку. Насовсем. И визы уже получили, и билеты заказаны. Короче, через месяц. – В глаза ей он не смотрел.

Окаменевшая, Люба молчала. Дышать было трудно и больно. Голос пропал, из горла вырвались простуженный сип, клокотанье.

– И ты молчал? – просипела Люба. – Если бы я… не спросила, ты бы молчал? Молчал до конца? До самого конечного конца этого месяца? Ты бы мне ничего не сказал? Просто уехал бы – и все? Я бы позвонила тебе, а там никого? В смысле – пусто?

Он долго молчал. Наконец, ответил:

– Молчал, потому что трус. Боялся. Сказать боялся, реакции твоей боялся. Всего боялся, понимаешь? Как в глаза тебе посмотрю. Что отвечу. Как объясню. Я трус и дерьмо, понимаешь? Вот скажи – зачем тебе трус и дерьмо?

– И вправду – зачем? – усмехнулась она и медленно побрела по бульвару. Потом обернулась: – Только не догоняй меня, умоляю.

А он, кажется, и не думал.

Люба вернулась домой, не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. Заглянула мама:

– Любаша, доченька, что с тобой?

– Заболела, – просипела Люба, – мне надо поспать.

Она и вправду уснула и спала долго, до самого утра.

Слышала, как хлопнула входная дверь, значит, родители ушли на работу. Какое счастье, что она одна и что ничего не надо объяснять, а можно просто спать, спать или молча лежать с закрытыми глазами и думать о том, как она несчастна. Потому что все мужчины предатели. Даже ее замечательный Гриша. И еще – что больше никогда, ни за что и никому! Да-да, никогда, ни за что и никому она не поверит.

Потому что если уж Гриша…

Но еще надо выжить. И не умереть от тоски.

Выжила. С Гришей она больше не виделась. Он приходил, оставлял под дверью цветы, писал письма, длинные и короткие, каялся, умолял простить его, писал, что она непременно приедет к нему, непременно, иначе ему не жить. Да, она приедет, и они поженятся! Потому что другой жены он не представляет. Потому что верней и надежней ее нет и не будет. Потому что он любит ее и будет любить. Решение об отъезде было принято задолго до их встречи, и вообще он ни при чем, решение принимали родители.

И остаться в Москве он не может, его не оставят. Он уже говорил с Таней и Леней. «Там, дома, сейчас настоящий дурдом, то, что ты видела, – цветочки, а вот сейчас пошли ягодки! И, как назло, все и сразу: одна из двойняшек, Верка, попала в больницу, а следом за ней дедуля. Все разрываются, особенно Таня, и я не могу – понимаешь, не могу – сейчас их бросить, оставить без помощи». В общем, они собираются, совсем мало времени. Багаж, прививки, прощания с друзьями, куча бумаг – «ты даже не можешь представить!» Леня закопался в бумагах и в книгах, но ничего другого никто от него и не ожидал. Короче, все на Грише и Тане. А дальше были слова о любви. Так много слов, что Любе было смешно… Много слов и много обещаний: писать, звонить, вернуться за ней.

Ничему Люба не верила.

В день перед отъездом он стоял под ее окнами и кричал, что любит ее. К окну Люба не подошла.

А весь следующий день просидела как раз у окна – они жили недалеко от Шереметьево – провожая глазами пролетающие самолеты. И ей казалось, что вот он, его самолет. Или нет, не его?

Люба оказалась человеком сильным, железным. Собрала силы в кулак, выпрямила спину, вздернула голову и… Через восемь месяцев вышла замуж за Илью. А что, хорошая партия! Ей повезло. Так считали все, в том числе мама с папой.

После разрыва с Гришей родители ее не пытали и в душу не лезли. Мечтали об одном – чтобы у Любочки, у их прекрасной девочки, у их белого ангела появился новый юноша. На плохого парня их дочь не позарится, наверняка будет хороший.

Хотя и про Гришу этого, не к ночи будь помянут, Любаша тоже говорила восторженно. А что вышло? Страдания, слезы, бессонные ночи. Да, дочь все скрывала, но и они не слепые. Все видели: и заплаканные глаза, и сваливающиеся юбки. И слышали все: и плач по ночам, и как она ходит по комнате. И замечали проникающий из-под дверной щели свет ночника. «Бедная наша девочка! Испытать предательство в таком юном возрасте! Впрочем, кто из живущих не испытал разочарований в любви?»

Когда на горизонте появился Илья, мама с папой обрадовались. Любаша повеселела, приходила домой с букетами, а на ее день рождения кавалер принес флакон французских духов. Правда, мама засомневалась, стоило ли принимать такой дорогой подарок, но папа дочь поддержал: не золото и не бриллианты, не машина и не квартира. Подумаешь – духи!

А мама все сомневалась.

Кстати, духи Любе не понравились – резкие, душные. И пользоваться она ими не стала. А Илье наврала, что на духи у нее аллергия.

Он слишком быстро сделал ей предложение. Любовь с первого взгляда? Невозможность прожить без нее? Да нет, непохоже.

Впрочем, это она молода, а он вполне созрел до законного брака. Двадцать семь, пора создавать семью.

Илья Любе нравился: высокий, крепкий, солидный. Мужчина, а не пацан. Куда рядом с ним лохматому и тощему, носатому и нелепому Грише?

Он хорошо одевался: американские джинсы, итальянские ботинки, кожаные куртки, дубленка.

Люба ловила недоуменные и разочарованные взгляды – такой красавец и рядом такая обычная, невзрачная девица? А ведь ему стоит только свистнуть, и первые красавицы будут возле него. Вот она, жизненная несправедливость!

Ухаживал Илья красиво. Водил в театры и кафе. У него имелись деньги. Любу это не волновало, но пойти в театр или посидеть в хорошем кафе было приятно.

Но если бы ей предложили выбрать между театром и кафе с красивым и вальяжным Ильей и холодным, темным подъездом с лохматым и смешным Гришкой, она бы не задумывалась, какой сделать выбор.

Она не была влюблена в Илью. Она по-прежнему любила своего нелепого предателя Гришу.

– Замуж? – недоуменно переспросила она Илью. – А зачем?

И вправду – зачем? Ей и так хорошо. Хорошо жить с родителями, хорошо встречаться с Ильей. Ей-богу, замуж не хочется! А с другой стороны… Она ненавидит его, этого Гришу! Ненавидит всем сердцем. Сколько боли он ей причинил, сколько страданий!

Вот возьму и выйду! Назло! И до него наверняка эта новость дойдет – все в институте узнают, что его бывшая девушка вышла замуж! И донесут, напишут, он же со многими переписывается!

Итак, решено. Она выйдет замуж. Чтобы ему было так же горько и больно, как ей. Этого она ему желает! И еще – Люба была уверена, что никогда и никого больше не полюбит. Тогда какая разница: Илья, не Илья? «Илья фактурный, – сказала мама, – умеет ухаживать, кавалер». «Умеет зарабатывать, что немаловажно, – вторил ей папа. – За ним будешь как за каменной стеной», – твердил он.

Выходит, все правильно? Правильно, неправильно… По большому счету ей наплевать.

«Странная она, – думал Илья. – Вернее, чудная». Таких у него еще не было. Скромница, тихоня, недотрога. Смешно! В наше время – и недотрога! Он был уверен, что таких давно нет.

Невзрачная, но если немного косметики и наряд поярче, становится очень даже! Люба из тех незаметных и неприметных блондинок, которых в два счета можно приукрасить, нарисовать на лице что угодно, хоть женщину-вамп. Он где-то слышал, что такие лица любят фотографы и кинооператоры. Но ему женщина-вамп не нужна. Ему нужна жена, верная, преданная, послушная. Но не мямля и не пластилин, нет.

В ней, в этой тихоне, чувствуется характер. Стальная пластина внутри. Люба из тех, кто не сломается ни при каких жизненных обстоятельствах – он это чувствует. Вперед не полезет, всегда будет чуть позади. Из деликатности. Муж на первом месте, она тихо сбоку. Незаметно, но очень ощутимо. Особенно в тяжелые дни. А кто сказал, что их не будет?

Он в ней уверен, вот что главное. Она не пойдет на сторону, не предаст. Люба – жена.

А еще ко всему этому прилагается хорошее воспитание.

Люба готовит и печет, Люба чистюля.

А как смотрит на него, как влюблена! Или ему кажется? У него же самомнение, как же!

Да нет, влюблена. И все же чудачка: он целует ее, а она пытается отвернуться. Обнимает – она вырывается. Пытался расстегнуть ей пуговицы на платье – боже-боже! Гнев ее был страшен, вырвалась и убежала. Смешная. Ладно, он подождет. Вернее, с ней подождет, ему спешить некуда. Сексуальные порывы он удовлетворит, не сомневайтесь. Как только откроет записную книжку. А с ней, с Любашей, все будет так, как положено. По традиции: первая брачная ночь и все такое. Небось все будет без света и с закрытыми глазами, ха-ха. Нет, ну правда, смешно!

Дура она. Страшная дура. Зачем согласилась? Нет, ничего в нем плохого, в этом Илье! А даже наоборот. Только она его ни капли не любит. Ни капли, ни капельки. Ей становится нехорошо, как только он до нее дотрагивается. Дурно становится, мутит, как при отравлении. Она закрывает глаза. И от поцелуев его плохо становится. Муторно. И от рук. Хотя руки очень красивые, не то что у Гришки – с обломанными ногтями.

И губы красивые, и зубы. У Гришки зубы были смешные, кривые. И губы покусанные.

От Ильи пахнет хорошим одеколоном. От Гришки пахло конфетами «Взлетные».

Пока не поздно, надо все прекратить и отменить эту свадьбу! Извиниться, компенсировать расходы семье жениха и поставить жирную точку.

Зачем она согласилась? Из мести? Чтобы предателю Грише кто-нибудь написал?

А если никто не напишет? Просто поленится – тоже мне новость, масштаб – Люба Макеева выходит замуж!

А если и напишет, почему она уверена, что Гришу это взволнует? Почему она уверена, что он ее не забыл? Что он все еще чувствует свою вину, вспоминает ее, тоскует по ней?

Еще одно подтверждение что она глупа и наивна. Наверняка забыл. Давно забыл. Забыл и живет своей жизнью. Что там, в Америке, мало девиц?

Люба, остановись. Конечно, родители разозлятся. Но поворчат, покричат, а потом простят и поймут, они замечательные.

И все-таки стыдно ужасно. Она ведь разумная, а тут нате вам…

И Илью жалко. За что ему? В отличие от Гриши он ни в чем перед ней не провинился.

Илья хороший. Внимательный, добрый. Илья нравится родителям. Илья – надежный, вот что главное.

А то, что она его не любит… Так что с того? Вот Гришу она любила. И где тот Гриша?

И как он с ней обошелся?

Он ее не хотел. Совсем не хотел. Вялая женщина, без огонька. Жена – да, но не любовница. Ладно, жену найти куда сложнее. С любовницами проблем нет. И свою сексуальную жизнь он как-нибудь да устроит.

Свадьбу не отменили. Люба ни в чем не призналась. Виновата – плати сама. Ведь если сейчас объявить, что будет с мамой и папой, что будет с Ильей и его родителями? Страшно представить. Позор. Нет, так она поступить не может, не имеет права. Она перетерпит. А потом… Жизнь все расставит по своим местам. Или она, Люба, расставит. Но не сейчас. Сейчас у нее не хватит мужества.

Свадьба была не роскошной, но, по выражению мамы, «очень приличной, а главное – не купеческой».

Симпатичное кафе у метро, мамины пироги и кафешные салаты. Стол был на уровне, гостей в меру, никаких там посещений Красной площади – пошлость и банальность. Сфотографировались на Ленинских горах и поехали отмечать.

Никто не напился и не подрался – такой публики среди их родни и друзей не было. После празднования молодые уехали в Сочи. Гостиницу заказывал Илья, и она, надо сказать, оказалась шикарной. Да, размах у Ильи был, нечего говорить.

Первая брачная ночь слегка отложилась: свадьба, перелет, накатившая усталость и нервы. Первую ночь в Сочи они крепко спали. Все произошло наутро, когда проснулись.

Ничего примечательного, боялись пропустить завтрак, и все произошло наспех, коротко, по-деловому, как у давно женатых супругов. Любе стало смешно. Ладно, ничего ужасного. Пережила. Боялась больше, чем вышло на деле.

Быстро оделись и побежали на завтрак.

И стало легко, как будто оба скинули какую-то тяжесть, что называется – отработали номер. Ничего примечательного, но и ничего ужасного. Уже хорошо. В общем, выдохнули оба.

А в целом все было прекрасно – и Сочи в пальмах и магнолиях, и теплая галька, и чудесное море, и гостиница, и сочные шашлыки, и вкусные помидоры, и домашнее вино.

И муж был галантен и предупредителен. Только после той первой, поспешной ночи, а вернее, утра, спросил:

– У тебя кто-то был?

Люба кивнула и отвернулась. Не хотела, чтобы он видел ее горящие щеки.

Подробности Илью не интересовали. И на этом спасибо. Но Люба видела удивление и недоумение на его лице.

Ну и ладно. Она же не спрашивает о его бывших!

Илья оказался прав: жена ни разу его не подвела. Ни разу, ни в одной ситуации! Кроткая Люба, стальная Люба. О любви он не задумывался, бог с ней, с любовью. Главное – уважение, так говорил его отец. Уважение и солидарность супругов. Крепкая вера, что ты доверяешь партнеру. Уверенность в нем, стабильность – вот залог семейного счастья.

У него все это было. И крепкий тыл, и уверенность. И уважение.

Люба заболела года три назад. Как водится, поначалу от мужа все скрыла. Сама ездила на обследования, сама договаривалась насчет операции. Случайно проговорилась дочка, да и скрывать дальше было уже невозможно. Диагноз был из тех самых, ужасных и страшных, но, слава богу, все обнаружилось на ранней стадии, обнаружилось случайно, и это давало надежды. К тому же Илья нашел лучшую клинику и подключил лучших врачей.

Он сидел возле ее кровати после операции и, когда смотрел на ее белое, измученное, изнеможенное лицо, когда взял ее почти невесомую руку… заплакал. От жалости и от любви. Да, от любви.

Вышел на улицу, стрельнул сигарету, своих почему-то не оказалось, курил и рыдал.

Мимо проходили люди и, вздыхая, отводили глаза. Больничный двор – место горя. Не только надежды, но и беды. Кто знает, что там у этого симпатичного и модно одетого дядьки? Дети, жена, родители? По кому он плачет, этот крепкий мужик?

Как он любил Любашу в эти минуты! Как просил небеса дать ей здоровье! Как умолял того, кто всем этим ведает, поберечь, сохранить его Любу! Наказать его, а не ее! Он был готов на все, абсолютно на все, только бы… Люба жила.

Как он тогда доехал до дома? Как не разбился? Шатаясь, как пьяный, выполз из машины, нащупал в кармане ключи, уронил их в снег, вернее, в мерзкую смесь талого снега, грязи и реагента.

Нашел. Поднялся, открыл дверь, включил свет, прошелся по квартире не снимая обуви – плевать на все. Плюхнулся в кресло и завыл. Страшно завыл, звериным воем.

Встал за бутылкой – надо напиться. Необходимо. И тут увидел на полу грязные растекшиеся подтеки. Растерянно посмотрел на ноги – с ботинок еще подтекало.

Испугался. Чего – сам не понял. Но скинул ботинки, поставил их аккуратно на коврик у двери, схватил швабру и стал мыть полы. Тер до остервенения.

Запыхался. Вымыл тряпку, вымыл ботинки. Снова сел в кресло. Отдышался. Пить расхотелось. Налил себе чаю.

Надо быть сильным. Иначе не сдюжить. Не пить, напиться – самое легкое, для слабаков. А он не слабак.

Он вытащит жену. Обязательно вытащит.

И вот тогда он впервые ей скажет о том, как он ее любит.

А раньше не мог? Чего он ждал все эти годы?

Все она знала. Все чувствовала. Причем сразу, как только он загуливал. А это бывало частенько.

Она не страдала, нет. Когда не любишь, чего страдать?

Она знала: он ее не оставит. Слишком дорожит тем, что они вместе создали: домом, уютом, красотой.

Он не унижал ее, не оскорблял, не причинял боли. Свои измены скрывал и был уверен, что ей ничего неизвестно.

Наивный! Ей наплевать, но отрадно, что думал о ней – скрывал, боялся, осторожничал.

Пусть развлекается. Впрочем, после шестидесяти угомонился. Устал. Сам смеялся: «Я как тот язвенник – сижу на диете, но меню еще читаю!» И все шутил, что ушел из большого секса. Дуреют мужики к старости. Даже самые умные, и те дуреют. А он в зрелости успел нагуляться. Нагулялся и успокоился, угомонился. Целыми днями дома, выходит, ей повезло? Сил-то почти не осталось, а скольких немолодых женщин безжалостно оставили на пороге старости? А она, Люба, спокойна: все пройдено. К тому, что он теперь дома, она не привыкла, сначала было сложно, а потом ничего, вошло в свою колею, с ее-то терпением.

И все-таки Любе было странно – она ведь знала своего мужа! Он всегда был решительным, никто не спорит. Но чтобы так: все продать и просто уйти на пенсию? Нет, денег им хватит, все не истратят, еще и детям останется. Но как он сможет без дела? Без бизнеса, которым, по сути, жил?

Смог. Он такой, сильный. Наверняка долго думал – Илья ничего не делает впопыхах. И наверное, он прав – надоело. Сколько той жизни? Устал. От всего устал, хочет спать спокойно.

Сколько раз их трясло, сколько они пережили! Не хочется вспоминать. Главное, что он смог принять непростое решение и, кажется, очень доволен. Бассейн, компьютер. Встает поздно, обстоятельно завтракает, после долгого завтрака идет в бассейн. Потом обедает, а после отдыхает, спит. Спит долго, часа два, не меньше. Проснувшись, пьет чай и садится к ноутбуку. Играет в стрелялки – внук научил, прямо смешно, – раскладывает пасьянс.

Любе все равно, она не интересуется. У нее свои дела: дом, готовка, магазины, внуки. Она любит вязать, смотреть слезливые долгоиграющие сериалы. И любит читать. Раз в месяц едет в книжный и набирает сумку книг. Мемуары, детективы, историческое, современное. Удовольствие! По вечерам она читает. Любимое кресло, торшер, чашка чая, яблоко, груша. Вот ее кайф. Полнедели они в городе, другую половину за городом, в любимом доме. На выходные приезжают дети. Санки, снежки, ледянки, пирожки, баня, креветки с пивом. А после бани в картишки, в дурака или в кинга. А если есть настроение, могут и пулечку расписать.

Играют до глубокой ночи, ссорятся, кричат, смеются, жульничают, уличают друг друга. Семья. Хорошая семья. Крепкая, все друг за дружку горой.

И дети хорошие – дочь, зять. Про внуков и нечего говорить.

Выходит, она все правильно сделала? Тогда, в молодости? Выходит, зря сомневалась?

Выходит, что так…

Гриша приехал спустя двадцать лет. Точнее, двадцать один.

Нашел ее быстро – соцсети. Сейчас все просто. Написал. Она долго думала, стоит ли отвечать. Ответила. Встретились. Теперь это был не тот смешной и нелепый лохматый паренек. От прежнего Гришки не осталось и следа.

Перед ней стоял высокий, плотный, широкоплечий мужчина. Аккуратная стрижка, все те же роскошные волосы. Ухоженное лицо и руки, дорогие часы. Джинсы, пуловер, мокасины – все брендовое, все высшего класса, в вещах она разбиралась.

– Что, постарел? – скокетничал он.

– Изменился, – деликатно ответила она, но о себе не спросила, еще чего. Ей совсем не интересно его мнение. Все равно соврет, а кто бы не соврал? Не ела она молодильные яблочки и даже не пыталась их достать.

Конечно, ухаживала за собой, почему нет? Раз в месяц ходила к косметологу, курсом делала массаж, масочки разные, покупала недешевые кремы.

У нее хороший парикмахер.

Одета стильно: легкая шубка, хорошие, но неброские серьги, кольцо известного бренда. Брючки, сапожки – все недешевое, Илья дешевого не покупал. Про сумку вообще разговор отдельный, подарок мужа. Когда узнала ее стоимость, чуть не рухнула – надо же, таких денег не пожалел!

В общем, в холле гостиницы стояли два немолодых, но очень хорошо сохранившихся и модно одетых человека. Что называется, любо-дорого посмотреть.

Сели в кафе при гостинице. Кофе, легкий десерт.

Поговорили. В основном рассказывал Гриша – о работе, семье, родителях.

– Таня и Леня, – улыбнулась она, – конечно же, помню!

Тани уже не было, а вдовец Леня спустя пару лет снова женился.

Гриша с удовольствием показывал фотографии:

– Мы на Арубе, в Венеции, а здесь в Австралии.

Она улыбнулась и достала из сумки телефон.

– Мы на Карибах, во Флоренции, а вот в Брюгге.

Посмеялись. Потом он посерьезнел, нахмурился:

– Ты меня простила?

– Нет, – легко ответила она. – Я так и не научилась прощать предательство.

Он смутился – наверняка не ожидал такого ответа. Думал, она скажет что-то в ее стиле: «О чем ты, все давно травой поросло, я счастлива в браке, и вообще, жизнь к закату, о чем говорить? Мы были глупыми детьми, да и что ты мог сделать?»

Вот это бы было нормально.

Но он забыл ее. Люба есть Люба. Зачем ей врать? Чтобы облегчить его душу?

– Прости, – выдавил он, как только пришел в себя. – Прости. Я ничего не мог сделать. Я зависел от родителей, от семьи. Я был сопляком.

– Слушай! – Она подалась вперед и внимательно посмотрела на него: – Неужели тебе это важно – простила, не простила? Ну это же чушь, глупость, Гриша! Теперь-то какая разница? – И, не дожидаясь его реакции, глянула на часы: – Ого! Однако. Мне надо двигаться. Хорошо, что повидались.

Он стукнул себя по лбу:

– Люб, я дурак! Подарок в номере, я, как всегда, забыл – кто-то позвонил, ну я и… прошляпил.

Она посмотрела ему в глаза:

– Какой подарок, Гриша? Мне ничего не нужно. У меня все есть.

– Подарки дарят даже тем, у кого все есть! – усмехнулся он. – Подождешь меня? Пять минут, не больше! Или поднимемся?

Теперь усмехнулась она:

– К тебе в номер? Гриша, ей-богу, смешно! Ты решил меня соблазнить?

Он не смутился:

– Ага. Так и есть. Ну что, будешь сопротивляться?

– Не буду. Просто не поднимусь. И извини – ждать тоже не буду.

Он сложил ладони в молитвенном жесте.

– Ладно, – вздохнула она, – иди за своим подарком. У тебя пять минут.

Он бросился к лифту.

Уже раскрылась лифтовая дверь, и она увидела синий ковер на полу кабины, и огромное зеркало в витой золотой раме, и услышала музыку, льющуюся из динамика.

– Гриша! – отчаянно выкрикнула она. Горло перехватил сильный и острый, как укус осы, спазм.

Он замер, обернулся.

Как он смотрел на нее!

Люба сделала шаг вперед.

Его номер был рядом, почти напротив лифта.

Карточка открыла дверь мгновенно. Карточка не ключ, она не боится дрожащих рук.

Они бросились друг к другу, позабыв закрыть дверь.

Но умная дверь закрылась сама.

А дальше… Дальше была сама жизнь.

Уходя, она бросила:

– Все, Гриша. Больше мы не увидимся. И умоляю, ничего не отвечай!

Он не ответил.

«Зачем? Зачем, – думала она. – Я просто рехнулась. Отомстила? Кому? Илье или Грише? Обоим? Анекдот, чистый анекдот, и все. Или вся моя жизнь анекдот? Какой я оказалась лгуньей – столько лет обманывать саму себя! Да идите вы оба! И один, и второй! Оба использовали меня. И оба мне врали. Оба предавали меня. Или это я их использовала? А что, хорошая мысль, интересная!»

Ей стало смешно.

Илья встретил у двери, в глазах беспокойство. Сразу сто дурацких вопросов: «Где, зачем, почему так долго, голодная, замерзла?»

«Господи, остановись. Замолчи, умоляю».

Сослалась на мигрень. Принес таблетку и чай, укрыл одеялом.

«Заботливый, – усмехнулась она. – Ну-ну. А что, заслужила. Долгой и верной службой длиной в целую жизнь».

Таблетку выпила – вот не надо врать про здоровье! И вправду начала болеть голова. И чай выпила, сладкий, с лимоном, такой, как она любила. Потянулась за телефоном, чтобы выключить звук. Увидела сообщение. Гриша. Господи, ну просила ведь! И он обещал!

Впрочем, разве он когда-нибудь выполнял свои обещания?

Разозлилась, сначала даже смотреть не хотела, а потом посмотрела – женщина.

Там было совсем коротко:

«Ты – самое лучшее, что было в моей жизни».

Люба усмехнулась: «Да-да, как же, как же, знаем мы вас».

Но было приятно. Сообщение не стерла, черт с ним. Если кто-то увидит – тоже черт с ним. Ей все равно.

Повернулась на бок, уютно укрылась, зевнула и приготовилась спать.

Илье нравилась его сегодняшняя спокойная и размеренная жизнь. Жизнь пенсионера. Хватит, набегался. Нанервничался, напсиховался. Хорош. Он принял правильное решение. Он свободен! Как чуден запах и вкус свободы! Как ему нравится никуда не спешить! Не дергаться от телефонных звонков, не ждать подставы от партнеров, не бояться налоговой, проверок, наводок от конкурентов. Всему свое время. Его время осталось там, в недалеком прошлом. А сейчас он хочет просто жить. Жить и получать удовольствие. Правда, от удовольствий он никогда не отказывался. Но сейчас и удовольствия изменились. И слава богу, он научился ценить то, что важнее всего.

Итак, через час-другой бассейн. Да, чуть попозже, а сейчас он поваляется. Может, вздремнет. А может, вообще пропустит бассейн. Пообедает, и… что там дальше? А дальше он сядет к телику. Посмотрит какой-нибудь детектив. Да, день сурка! Кто бы мог подумать, что ему это понравится? Люба говорила, что у нее вся жизнь день сурка. Да ладно уж! Все же поездили, кой-чего повидали! И, самое главное, что в соседней комнате спит она, Люба, его жена. Главное, что она здесь, рядом, только руку протяни.

И он ощутил себя самым счастливым.

Люба безмятежно спала. И кажется, тоже не ощущала себя несчастной. По крайней мере, во сне она улыбалась.

На круги своя

– А браслет я отдам Люське, – бубнила Тереза.

– Ага, отдай, – откликнулась Нана и добавила тише, глубоко вздохнув: – Господи, ну как же мне все надоело!

Она влезла на старый шаткий венский стул и потянулась к верхней полке огромного темного резного буфета. Боже, сколько на нем резных финтифлюшек, затейливого деревянного кружева, крученых непонятных цветов, утиных и рыбьих голов – и сколько же на всем этом старье пыли! Тереза, увлекшись любимой темой, продолжала:

– Борьке квартиру, а кому еще? Все-таки он единственный кровный родственник.

Это камень в Нанин огород – знай и ни на что не рассчитывай!

– Хотя, – вздохнув, добавила Тереза, – Борька, конечно, сволочь. Только и ждет, когда я подохну. Все ждут!

Опять за свое! Однако в этих словах была доля правды, причем приличная доля. Нана старалась считать, что к этим «всем» она не относится. Это было несложно – рассчитывать на что-нибудь у нее причин особенно не было. Тереза надолго замолчала и немигающим взглядом уставилась в окно.

– Что молчишь? – вдруг крикнула она Нане. – Тебе, что ли, думаешь, квартира?

Нана спрыгнула со стула, села на него, посмотрела на Терезу и тихо сказала:

– Ну оставь, пожалуйста. Ничего я не жду.

– Врешь! – выкрикнула Тереза и повторила: – Врешь! Святошу из себя корчишь, а сама только и думаешь, что же отвалится лично тебе.

– По себе судишь, – ответила Нана. – Обед греть?

Тереза встрепенулась:

– Что ты там накулемала? Опять небось овощной суп? Надоело до чертей. Хочу мяса, жареного мяса, лобио хочу, сулугуни. Ты грузинская женщина? Или диетсестра в больнице?

– Одно другому не помеха, – ответила Нана. И добавила: – А про все вышеперечисленное я тебе давно советую забыть. Если, конечно, ты хочешь жить дальше.

– Жить? – возмутилась Тереза. – Это называется жизнью? Без чашки кофе по утрам, без рокфора, без бисквитов с джемом? Если это жизнь, то смерти я точно не боюсь.

Тереза скорчила гримасу, одну из тех, которой она часто пользовалась в жизни и которая, видимо, когда-то прекрасно работала, – гримасу обиженной девочки. И застучала ногтем по столу. Ногти у нее были длинные, очень крепкие, слегка загибающиеся вовнутрь. Нана махнула рукой и пошла на кухню. Пока грелся суп, она застыла у окна – выпал первый снег, и было нарядно, торжественно и светло.

Нана уехала из Тбилиси почти десять лет назад. Тогда ей было двадцать семь. Уезжала, да нет, убегала она из холодной, нетопленой квартиры, от ненасытной «буржуйки», которая пожирала невероятное количество дров и ее, Наниных, сил, от одинокой темноты по вечерам – свет давали всего на несколько часов. Убегала от одиночества, отчаяния, безработицы и безденежья. И еще от своего затянувшегося и дурацкого романа, отнявшего у нее все жизненные силы. Романа, не имеющего ни перспектив, ни легкого и скорого, подспудно желаемого конца. Объект назывался Ираклий, был он художник, абсолютно одержимый и такой же абсолютно нищий.

Наверное, гений, так как обычному человеку все же нужно много всего: мебель, одежда, еда, деньги, наконец. И еще планы на дальнейшую жизнь. Ираклия же не интересовало ровным счетом ничего, кроме холстов и красок. Жил он в полуподвальной, сырой комнате, почти не приспособленной для жилья, спал на раскладушке, зимой и летом носил единственные латаные-перелатаные Наной джинсы, черный, связанный ею же свитер – даже летом он все время мерз – и китайские кеды – тоже круглый год. Питался он лавашом из соседней лавки и чаем. На кофе денег не было. Из дома он выходил по крайней надобности – купить кисти, краски и растворители. Нана приносила ему керосин и подкармливала его – картошка, фасоль, баклажаны. Был он, наверное, большой талант, и посему она мирилась до поры с его странностями. Иногда он делал дивные коллажи из кожи, мозаики и цветного стекла. Она пыталась что-то придумать, кого-то приводила в его мастерскую, бегала по знакомым, но кому это тогда было нужно – в годы разрухи и безвременья? А талантов эта щедрая земля плодила множество. Сама Нана бегала тогда по трем работам – утром на почту, работавшую отвратительно и с перебоями, днем гуляла с соседской собакой, огромным дряхлым сенбернаром, а вечерами мыла посуду в маленькой кафешке. Оттуда и приносила Ираклию что бог, а точнее, хозяин заведения, послал. Ираклий съедал все молча, не глядя, говорил «спасибо» и добавлял, что все это лишнее и что он может вполне обходиться без этого. Нане было обидно до слез. На сколько хватит терпения? У нее хватило на четыре года.

Понимала, что по-другому здесь и быть не может – только терпеть и служить. И восхищаться. Терпела, служила, восхищалась. Потом силы кончились. Позвонила Терезе в Москву, та пообещала:

– Приезжай, что-нибудь придумаем.

Собралась одним днем. Прощаться к Ираклию не пошла. Знала, что он ее не остановит, только плечом пожмет. Зачем же душу теребить? С вокзала поехала прямо к Терезе.

– Таких, как ты, полгорода. Со всех концов бывшей страны. Вот она, ваша драгоценная независимость! Все гордые, а жрать нечего. Все сюда претесь, – хлестала словами Тереза. – Ни на что особое не рассчитывай – только в прислуги. Хочешь, работай у меня, но с жильем устраивайся сама. Я ни с кем никогда не жила и жить не собираюсь.

Жила Тереза в центре, в огромной старой квартире, с высоченными потолками, с лепниной, эркерами и старинным, наборным, уже рассохшимся паркетом. Квартира была в ужасном состоянии – ремонта там не было лет двадцать. Уже тогда вокруг Терезы вились разные ушлые людишки, предлагая обмен с доплатой в любом спальном районе Москвы, загородный дом со всеми удобствами и просто огромные деньги. Старуха была непреклонна – не сдвинусь отсюда никогда. В деньгах особой нужды у нее не было – постоянно, раз в месяц примерно, приходила знакомая тетка с клиентами, которые что-то покупали: то брошь с изумрудами, то часы с амурами, то консоль из карельской березы, то севрских пастушек. Ей вполне хватало на безбедную жизнь. И все это добро не кончалось, не кончалось. Нана никак не могла взять в толк, почему Тереза не оставляет ее ночевать – комнат было три. Но Терезино слово было твердо, и Нана стала искать жилье. Она сняла комнату в частном доме, правда, сразу же за Кольцевой – в общем, еще почти Москва. В доме имелось газовое отопление, и это уже было счастье. Нана все время мерзла. Да разве это трудности после Тбилиси – вода и электричество круглые сутки, на участке банька. Хозяйка Нану жалела, считала почему-то беженкой и вечером оставляла на плите алюминиевую миску мясных щей и черный хлеб с толстым шматом сала и пучком зеленого лука. В доме было тепло, и Нана, почти счастливая и сытая, быстро засыпала под тяжелым ватным одеялом под размеренное тиканье хозяйских ходиков.

Тереза, конечно, капризничала. Всю жизнь она привыкла быть центром вселенной. Теперь все ушло, испарилось – поумирали любовники и подруги, закончились для нее рестораны и театры, выезды в гости, портнихи, маникюрши, массажистки. Закончилась та жизнь, где все крутилось, вертелось, не умолкал ни на минуту телефон, приносили на дом обеды из «Арагви», спекулянтки привозили тряпки, в ювелирном на Горького тоже был свой директор – в его кабинете она выбирала серьги, в «Тканях» на Герцена перед ней раскатывали километры бархата и шелка, в Елисеевском выносили коробки с ананасами, икрой и балыками, лучшие доктора принимали ее у себя на дому. И каждый вечер она решала сложную проблему – куда пойти сегодня, где будет интереснее и веселее.

Когда-то Тереза была светской львицей и одной из самых известных красавиц Москвы. Про себя она так и говорила: «Моя профессия – красавица». Она родилась в простой рабочей семье – отец ее был поляк, рабочий на камвольной фабрике. Ее, шестнадцатилетнюю девчонку из рабочего Орехова-Зуева, привез в Москву первый муж, увидевший ее случайно и абсолютно сразу же потерявший от нее голову. Было ему около сорока, и занимал он крупный пост в военном ведомстве. Свою семью он оставил моментально и без раздумий, а Терезу не просто обожал, а боготворил. Он понимал, что она истинный алмаз, и на оправу явно не скупился. К двадцати годам недавно нищая и голодная Тереза уже имела личную портниху, косметичку, домработницу, несколько дорогих шуб и полную и абсолютную власть над мужем. Вкус, надо сказать, у нее был отменный от природы, и она моментально, без переходов, вступила в новую жизнь. К тому времени погиб, попав под электричку, ее отец, остались мать-ткачиха и две младших сестры. Дорогу в поселок она забыла сразу же, а вот шофера с продуктами отсылала туда еженедельно.

Хороша она тогда была сказочно – очень высокая, крутобедрая и полногрудая, с тонкими, длинными пальцами и очень изящной, маленькой ступней. Натуральная пепельная блондинка, с карими, слегка навыкате, глазами, с белоснежной, совсем без румянца, тонкой кожей и крупным, ярким капризным ртом.

Свое убогое детство и юность она с удовольствием забыла, органично вписавшись в столичную жизнь, придумав себе какое-то дворянское происхождение и богатых дальних родственников в Варшаве. Прожили они с мужем всего лет семь – он скончался от инфаркта мгновенно, не пережив каких-то несправедливых пертурбаций на службе. Тереза осталась юной вдовой. Да, конечно, были роскошная квартира, шкафы, полные нарядов, шкатулки с драгоценностями, но совершенно не было средств. Тереза впала в панику и отчаяние, однако выход нашелся довольно скоро – она закрутила роман с начальником покойного мужа. Он был тоже немолод, несвободен, но карусель опять понеслась – гости, подарки, водитель, прислуга. Правда, теперь изменился ее статус – она была только любовницей, и это ее угнетало. Стала присматриваться к возможным кандидатам в мужья. Присмотрела – немолодого, но очень известного актера кино. Он был небогат, но все двери перед ним были нараспах. К тому же престиж. Окрутила она его довольно быстро, а вот с любовником прощаться не собиралась, встречалась с ним тайно на съемной квартире, когда муж отсутствовал в городе. Так продолжалось пару лет, с мужем у нее теперь было совсем иное общество – писатели, композиторы, художники, но и старая связь с генералом казалась тоже незыблемой. Но кто-то стукнул, его припугнули наверху, и от Терезы он отказался. Стал попивать и муж-актер, до которого теперь тоже доползали разные слухи. Брак трещал по швам. Однажды пьяный актер поднял на нее руку, но она – крепкая и сильная, остановила это дело разом, припечатав его к стене. Денег категорически не хватало – у актера уже была репутация сильно пьющего человека, и сниматься его почти не приглашали. Появились новые лица. Он ныл, скулил, жаловался на жизнь и изводил этим бедную Терезу. Роль жены-матери была явно не по ней. С актером она развелась и закрутила роман с набирающим тогда силу поэтом-песенником. Родом он был из Грузии и, абсолютно игнорируя свой брак и тихую, забитую жену, появлялся с Терезой везде и всюду открыто, представляя ее своей музой. С ним она стала тогда ездить по всему Союзу и даже за границу. Властью он был вполне обласкан и любим. Часто бывали они и на его родине, в Тбилиси, где он считался гордостью и национальным героем. Там же, в Тбилиси, Тереза познакомилась с матерью Наны, дальней родственницей поэта. Они даже вполне подружились, если к Терезе вообще можно было применить слово «подруга». Мать Наны присылала ей из Тбилиси посылки – ее любимую чурчхелу, вяленую хурму, орехи, инжирное варенье. А Тереза отправляла в Тбилиси свои старые тряпки, отслужившие ей уже вполне, початые флаконы французских духов, неудобную ей обувь. В общем, началась игра – щедрая богатая дама и бедные благодарные родственники. Впрочем, там все действительно были счастливы и считали Терезу широкой и доброй душой. Ей это было приятно, как всегда приятно кого-то облагодетельствовать. К тому же это давалось легко и не требовало никаких душевных и материальных вложений, что Тереза ценила превыше всего. С поэтом она прожила весело и беззаботно лет восемь, а потом он вероломно предал ее, женившись на восемнадцатилетней дочке их общей приятельницы, объявив теперь своей музой эту малолетку. От предательства и обиды Тереза оправилась не сразу. Особенно когда поняла, что ей уже под сорок и шансы ее, увы, уже не так высоки, как прежде. Она так долго пребывала в статусе первой красавицы, что смириться с новым положением – брошенной немолодой любовницы – ей было очень нелегко. А сплетни, а насмешники!

Когда она немного оправилась от обид и унижений, то поняла: хватит с нее эксцентричных и непредсказуемых людей богемы. Ей нужен муж, именно муж, а не любовник. Устойчивый, надежный, верный и обеспеченный. С выходом в тираж мириться она категорически не хотела и отправилась в санаторий на море – покой и еще раз покой, массажи, диета, крепкий сон. В Москву вернулась через месяц – помолодевшая, похудевшая, с яркими живыми глазами, настроенная только на победу. Но с мужем не вышло. Тереза влюбилась насмерть – по законам жанра опять в объект недостойный и никак не вписывающийся в ее планы. Это был молодой красавец-балерун, жиголо, коварный и расчетливый. Здесь все было гнуснее и сложнее. Кроме Терезы, у балеруна были еще вполне внятные увлечения горячими поклонниками мужского пола. В одночасье Тереза стала для него и мамкой, и нянькой, и подружкой – кормила его, одевала, возила на курорты, делала ремонт в его захудалой однокомнатной квартиренке где-то на окраине. За все это получала жалкие крохи – изредка благодарность и уж совсем редко – вялые, непродолжительные ласки в форме одолжения. Вот тогда она начала носить в комиссионку столовое серебро и украшения. Худела, много плакала, караулила его ночами. Ненавидела и презирала себя, но ничего поделать с этим не могла. Решилось все само собой спустя три года – на гастролях в Германии коварный возлюбленный сбежал от своей труппы, разом избавив Терезу от невыносимых страданий и непомерных трат. Она поубивалась полгода и наконец-то стала приходить в себя – так восстанавливаются после тяжелой и изнурительной болезни. Увидела в зеркале и новые морщины, и седые волосы. Огляделась – квартира прилично разграблена и опустошена. Да и очередь под дверью не стоит – годы. Но постепенно собрала себя по частям – поменяла обои, чтобы скрыть дырки после вынесенных из дома картин и тарелок, и нашла себе мужа. На ее жизнь глупостей достаточно. Кандидат в мужья был из академической среды, совсем незнакомой ей. Ученый с мировым именем, академик при всех регалиях, вдовец. Обработала и окрутила она его довольно лихо – для него она была вполне молода и, безусловно, все еще очень хороша собой. В довесок к мужу-академику ей досталась огромная запущенная квартира на Патриарших и дача в Мозжинке – гектар дремучего леса. Но главное не это – теперь у нее появился статус, она сделалась законной супругой академика. Вначале ей показалось, что это абсолютно другой мир – интеллигенция, ученые, совсем другие ценности. А когда разобралась, то оказалось, что все одно и то же – те же сплетни, зависть, подсиживания, интриги и интрижки. Что ж, в этом мире она вполне сумеет сориентироваться.

У мужа вечно были симпозиумы, конференции, лекции, поездки. Во всем этом она разбиралась слабовато, но лицо держала – будьте любезны. Жизнь началась спокойная, размеренная, сытая и тихая. Через четырнадцать лет Тереза опять овдовела. Правда, теперь беспокоиться ей было не о чем.

Страсти давно откипели, старость ей была обеспечена. Одиночество? Да и в этом есть своя прелесть. Ни ты ничего не должна, ни тебе. Правда, с годами объявились родственники – племянник Борис, сын ее младшей сестры, сорокалетний потасканный холостяк-неудачник, и племянница Люська – дочь от второй, старшей и уже умершей, сестры. Люська была нищая разведенка, играющая в простушку, вдруг крепко возлюбившая свою стареющую тетку, рьяно проявляющая о ней суетливую и бестолковую заботу, а на деле – хитрая, примитивная и расчетливая подхалимка. Тереза ее не выносила. А вот к молчаливому Борису относилась снисходительно, периодически, правда, напоминая ему, откуда его вытащила. Борис, человек нервный, желчный, издерганный, был острым на язык. С Люськой они друг друга ненавидели и старались не совпадать. Тереза Борьку этого жалела, подбрасывала деньжат и даже, расщедрившись, купила ему машину. Он все это принимал с шутовскими поклонами и едкими комментариями – так он вроде отстаивал свою независимость. Люська страстно ему завидовала и постоянно пыталась вбить клинья между теткой и братом – ей доставались лишь выношенные пальто и старые туфли на сбитых каблуках. Она всегда приносила кулечек дешевых конфет – дескать, оторву от себя, но с пустыми руками не приду, – долго пила на кухне чай и без остановки канючила: еле притащилась, ноги промокли, сама вымерзла, а вот о тебе, тетя, дорогом человеке, не забываю. Тереза ее презирала и принимала только на кухне. Тогда же и появилась в Терезиной жизни Нана – одинокая, сбежавшая из Тбилиси от неустроенности и тяжелой любви.

Платила Тереза ей щедро и уже держала за родного человека. У Наны с Борькой начался несуразный, вялотекущий роман – да нет, даже не роман, а какие-то дурацкие отношения: без чувств, без обязательств, просто прибились друг к другу от тоски два одиноких человека. Нана смотрела на Борьку – тощего, узкоплечего, лысеющего, с вечной гримасой неудовольствия на лице, с потухшими глазами и бледным ртом – и вспоминала буйные черные кудри Ираклия, его прекрасные тонкие руки, черные влажные глаза и запах жизни и таланта, исходящий от него.

Что изменилось в ее жизни? Не прибавилось ни радости, ни счастья. А может, счастье было тогда, когда она приходила в его нетопленую лачугу, осторожно трогала холсты, приносила горячий лаваш и зелень, мыла в холодной воде кисти?

Нана налила в глубокую тарелку фасолевый суп, накрошила туда много зелени – привычка кавказского человека, тонко нарезала хлеб, поставила все это на фарфоровый поднос с салфеткой и понесла в комнату Терезе. Та дремала в кресле.

– Обед, – сообщила Нана.

Тереза вздрогнула и открыла глаза.

– Господи, ну что ты орешь? – недовольно сказала она, подвинула к себе поднос и стала жадно есть.

Нана сидела напротив и молчала. Потом Тереза опять завела свою бодягу про наследство. Опять делила кольца, распределяла сервизы и картины, считала деньги, оставшиеся от продажи дачи в Мозжинке, правда, они уже были почти «проедены». Объявляла в сотый раз, что Люське не даст ничего, а потом вспоминала, что она человек справедливый и что не обидит никого. Добавляла, что все-таки Люська мерзкая, а Борька – фрукт еще тот. Что-то лепетала по поводу Фонда мира, Красного Креста и детских домов. Нана молчала. Она унесла поднос на кухню и принялась варить кофе – себе и Терезе.

«Не спросила даже, ела я или нет, что за эгоизм, да вся эта семейка, вместе взятая, друг друга стоит».

Потом они пили кофе с печеньем, и Тереза, щурясь и стуча ногтем по блюдцу, все спрашивала у Наны:

– Ну а ты-то что про все это думаешь?

– Сама решай, – твердо останавливала ее Нана и просила в который раз с ней этих разговоров не вести.

Но Тереза была опытной провокаторшей.

– Дай коробку! – приказывала она.

Нана вздыхала и шла в спальню. Коробка стояла в шкафу под постельным бельем – на самой верхней полке. Это была старая и ветхая коробка из-под туфель, заклеенная по углам широким скотчем.

– Господи, как все надоело, – шептала Нана, слезая со стула.

Она входила в комнату и демонстративно шлепала коробкой об стол. В коробке звякало.

– Ну, я могу идти? – спрашивала Нана и замолкала, отвернувшись к окну.

Как-то раз Тереза, молча перебирая драгоценности артритными, скрюченными пальцами, бросила что-то через стол.

– Это будет твое. – Нана не двигалась. – Не хочешь посмотреть? – поинтересовалась Тереза. Нана взяла в руки кольцо.

– Четыре карата! – подбородком кивнула Тереза и в царственной позе откинула голову. – Здесь на все хватит. Ты на это жизнь устроишь. Куда ты после моей смерти? Пропадешь.

– Спасибо, – кивнула Нана. – Но ты живи, и вообще не надо мне ничего.

– Целку из себя не строй! – крикнула Тереза. – Не надо ей! Врешь! Все только и ждете, когда я «приберусь».

«Да ты здоровее нас всех», – подумала Нана. Она положила кольцо на стол и пошла мыть чашки. Потом надела сапоги, пальто и заглянула к Терезе:

– Я пошла, ехать далеко.

Тереза не ответила, только кивнула.

– Я тебе завтра нужна? – спросила Нана.

– Завтра эта драная лахудра припрется, – ответила Тереза, имея в виду Люську.

Нана добиралась, как всегда, долго. Автобус, метро, опять автобус. Пришла замученная и продрогшая. Очень хотелось горячего чаю, но на кухню она не пошла – не хотела тревожить хозяев. У нее в комнате всегда стоял термос с кипятком. Она бросила в чашку чайный пакетик и налила воды. В комнате было прохладно – дуло из окон. Она надела толстые шерстяные носки, спортивные штаны и старый свитер. Забралась под одеяло. Почему-то уснуть не получалось.

Она вспоминала родной Тбилиси, мощеные горбатые улочки, утопающие в плотной зелени деревьев, запах горячего лаваша и терпкой зелени, свою молодость, полную надежд, необъяснимую радость и легкость – от всего. Вспоминала Ираклия, его убогую каморку, его тонкие нервные пальцы и его острые ноздри, горящие глаза и его ласки, яростные и беспокойные, и такие редкие ласковые слова. И бесконечную одержимость. Что это было? Любовь? Если так, то почему она уехала тогда от него? Да нет, не уехала, а сбежала, сбежала. А он? Он, наверное, пропал, сгинул, и пропали все его прекрасные картины, и обвалилась его ветхая лачуга. Обвалилась так же, как ее, Нанина, жизнь. А на что она рассчитывала? На приз, на удачу? Удачей можно было считать работу у Терезы, хотя и это большой вопрос. А если считать призом Бориса, то приз этот весьма сомнительный. А если все это бросить на весы? Там – родина, солнце, гений и любовь. Она могла бы служить гению – и в этом было бы счастье. А сейчас у нее чужой, холодный, сумасшедший город, чужой, жесткий топчан, капризная старуха и чужой, нелюбимый человек. Там она мыла кисти в холодной воде, от которой стыли руки, но мыла она их гению. А здесь под чужим металлическим рукомойником негнущимися пальцами она стирает носки бездарю и нелюбимому. Наревевшись вдоволь и нажалевшись себя, Нана уснула, а утром ее разбудила хозяйка.

– К телефону, – недовольно бросила она.

Нана бросилась к телефону – звонили ей крайне редко, только в случае чего-то экстренного. В трубке сквозь рыдания послышался Люськин крик:

– Приезжай срочно, дверь взломали, а она мертвая за столом сидит, холодная уже. Ее ломали, чтобы распрямить.

«От испуга орет, не от жалости», – почему-то мелькнуло у Наны в голове. Она быстро оделась, выскочила из дома и схватила попутку.

Дверь в квартиру Терезы была открыта, и там толпилось много людей – Люська, Борис, соседи, врач, участковый. Почему-то подумалось, что все ходят в грязной обуви по светлому ковру, который накануне Нана вымыла щеткой со стиральным порошком. Когда все оформили и Терезу увезли, в квартире осталось три человека – Нана, Борис и Люська. Нана и Борис молчали, а Люська продолжала всхлипывать и причитать.

На буфете лежал плоский заклеенный белый конверт. Нана протянула его Борису. Осторожно, ножом, он вспорол плотную бумагу, и Люська наконец заткнулась. Борис достал из конверта тетрадный листок в линейку, исписанный крупным, неровным почерком, и стал читать вслух. Последний привет от Терезы:

Квартира, Борька, тебе. Хоть ты и сукин сын. Смотри не просри. Люське отдай богемский сервиз, браслет с жемчугом (у которого сломан замок) и каракулевую шубу. Коричневую. И хватит с нее, дуры. Черную отдай Елене Павловне (участковый врач). И норковую шапку тоже ей. Икону, ту, что висит в спальне, отдай бабе Тане – соседке напротив. Она хоть и противная старуха, но единственный верующий человек. Не то что все мы. Кольцо, что в четыре карата, отдай Нанке за верную службу. Ей на все хватит. Сделай все, как я прошу. Морды друг другу не расцарапайте, а то я там буду недовольна, хоть и повеселюсь. Все.

Борис прочел письмо и замолчал. Молчали все. Первой пришла в себя Люська. Бесконечно моргая мелкими, без ресниц, глазами и утирая ладонью хлюпающий острый нос, заверещала в голос и с угрозой:

– Хрен тебе, Борька, а не квартира. Судиться с тобой буду, шубу мне, курва старая, молью побитую, откинула, браслет сраный, а этой приживалке, – она кивнула на Нану, – четыре карата, щас, подождете слегка. Все с тобой делить буду. По закону – судом. Это не завещание, а филькина грамота, от руки написанная. Все пополам! Я ей такая же племянница, как и ты. До последнего буду биться, – зловеще пообещала Люська. Лицо ее из серого стало кирпичным, и она всем туловищем подалась к Борису.

Борис молча курил, а потом спокойно бросил ей:

– Да пошла ты, тварь.

Нана вскочила, схватила сумку и бросилась к двери. Борис нагнал ее на лестнице и сунул в руку кольцо, которое лежало в конверте. Нана плакала и качала головой.

– Ничего мне от вас не надо, ничего у вас не возьму. – У нее начиналась истерика. – Сволочи вы, гады, вы ведь ее даже не похоронили. Она-то цену вам знала. Ничего мне от вас не надо!

– Это не от нас, – спокойно сказал Борис и вложил кольцо ей в ладонь. – Это тебе от Терезы, она так хотела.

Нана выскочила на улицу. Там было еще светло – шел ровный крупный снег. Хоронили Терезу через два дня. В гробу она лежала спокойная и величественная, как царица. Было видно, что хоронят красавицу. Поминки устраивала Люська – пекла блины и рыдала без конца. А глаза были пустые и злые. Люська по-хозяйски доставала остатки драгоценной Терезиной посуды и расстилала кружевные крахмальные скатерти. Молча выпили водки – никто не сказал про Терезу ни слова.

«Вот что осталось от Терезы – пустыня и холод, ни грамма любви, – подумала Нана. – И к чему была ее красивая и богатая жизнь?» Об этом, наверное, знала одна Тереза. И скорее всего, ни о чем не жалела. Как прожила, так и получила. Никто не скорбел. Все подсчитывали свои доходы и убытки. Собственно, делали то, что делала сама Тереза всю свою жизнь. Была ли она счастливой? А кто из присутствующих здесь был хотя бы чуть-чуть счастлив? Да разве это нам обещали?

Что-то прошипев, уехала к себе Люська. Нана мыла посуду.

– Останешься? – спросил Борис.

Ехать в ночь в свою хибару Нане не хотелось. Она легла в Терезиной спальне. Ночью к ней пришел Борис. Утром Нана проснулась – рядом лежал чужой человек. Слипшиеся редкие волосы на выпуклом лбу, хрящеватые уши, полуоткрытый рот. Нана умылась холодной водой, съела яблоко, оделась и ушла, не попрощавшись, понимая, что в этот дом она больше не вернется. Квартира без Терезы казалась холодной и чужой.

Через три дня Нана вспомнила про кольцо и поехала на Арбат.

– Чем порадуете? – с сарказмом осведомился старый плешивый ювелир с моноклем в глазу.

Она протянула кольцо в узкое окошечко. Ювелир поднес его к глазам и хмыкнул:

– Это не ко мне, это в галантерею напротив. – И небрежно бросил кольцо в металлическое блюдце. Оно жалобно звякнуло.

– В каком смысле? – не поняла Нана.

– Это подделка, стекло, дерьмо, короче, – ответил он ей.

– Вы ошибаетесь, – горячо заверила его Нана. – Это старинный бриллиант, четыре карата, наследство от тетушки, посмотрите внимательнее, – убеждала его Нана.

– Ваша тетушка – большая шутница, – засмеялся ювелир. – Веселится, поди, на том свете, глядя на вас. Я тут сорок лет сижу и стекляшку от бриллианта отличать научился, слава богу. Так что привет вашей остроумной тетушке, дорогая наследница, – острил он.

Нана вышла на улицу. Сначала она решила заплакать и горько пожалеть себя и свои убитые годы, а потом ей стало смешно и легко. Как-то сразу смешно и легко одновременно.

Она посмотрела на часы и заспешила. Билетные кассы могли закрыться на обед. Билет в Тбилиси она взяла на следующий день. Кольцо сначала хотела выбросить, а потом передумала – все же память о Терезе. Прилетев, она поймала такси и назвала адрес. Они ехали по знакомым улицам, и она попросила шофера ехать потише и с удовольствием болтала с ним обо всем – на родном языке. Обычно немногословная, никак не могла остановиться. Она открыла дверь в квартиру, зашла в свою комнату и села на диван. Там было все по-прежнему, только сильно пахло пылью. Нана встала и распахнула настежь окна. Ворвался свежий ветерок, и запахло весной. Она не стала разбирать чемодан, только поменяла теплую куртку на легкий плащ и, быстро сбежав по ступенькам, вышла на улицу, остановила попутку и быстро доехала до знакомого дома. Там было все по-прежнему – тихой окраины, слава богу, не коснулись перемены. Она подошла к знакомой двери, и у нее перехватило дыхание. Потом она толкнула дверь рукой. В комнате было тепло и горели толстые белые свечи. За столом сидел Ираклий и кусачками ломал крупные куски цветной смальты на осколки. Он поднял глаза и увидел Нану. Она стояла в дверном проеме, не решаясь войти.

– Гамарджоба, Нанули! – сказал Ираклий. – Тебя так долго не было! Ты потерялась в лесу? Заблудилась? – усмехнулся он.

– Да, Ираклий, я потерялась и заблудилась, – ответила Нана. Грузины умеют говорить иносказательно и красиво. Древняя культура тостов и застолий.

– Хорошо, что пришла, – кивнул Ираклий. – Я соскучился. И очень хочется есть. Лаваш принесла?

– Нет, – ответила Нана. – Я очень торопилась. Сейчас я все принесу, сбегаю в магазин.

– Он за углом, Нана, помнишь дорогу? Смотри опять не заблудись. Искать тебя у меня времени нет. – Он внимательно посмотрел на Нану.

– Я помню дорогу, Ираклий. И вряд ли опять заблужусь. Не волнуйся, – тихо ответила Нана. Она подошла к Ираклию, провела рукой по его голове и увидела тонкую серебристую прядь у него в волосах. Она вышла на улицу и неспешно пошла известным маршрутом. Ярко светило солнце. В лавке зеленщика она купила яркую, пеструю зелень, у булочника взяла ноздреватый, обжигающий лаваш, а шашлычник на углу ссыпал ей в бумажный пакет молодое, сочное и горячее мясо. Она медленно шла по улице, и душа ее была наполнена радостью и покоем. «Все возвращается на круги своя», – подумала Нана. И ощутила огромное, непомерное счастье. Такое, какое бывает только в детстве.

Content

Мария Метлицкая
Время для счастья. Комплект из 2 книг

Незапертая дверь

Незапертая дверь

Год Собаки

Другая жизнь

На круги своя