Николай Лузан

От Особой группы до легендарного Смерша. 1941—1946

© Лузан Н.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Часть 1

Особая группа и ее преемники в огне Великой Отечественной войны

Глава 1

«Братушек» встретили не по-братски

Трагическое начало Великой Отечественной войны похоронило все предвоенные концепции командования Красной армии о ведении войны на вражеской территории. Об этом прямо говорил нарком НКВД Берия на совещании с участием Мекулова, Кобулова, Фитина и Судоплатова. Отмечая в сложившихся условиях важность стратегической разведки, он основной акцент сделал на все возрастающей роли разведывательно-диверсионной деятельности на коммуникациях противника и в его ближайшем тылу.

Особое внимание участники совещания уделили Болгарии. Берия рассматривал ее как важнейший плацдарм для развертывания широкомасштабной повстанческой деятельности в глубоком тылу немецких войск. Он полагал, что намеченная операция имеет все шансы на успех. Важную роль в его достижении он отводил будущему старому – новому подразделению – Особой группе при наркоме НКВД СССР. Предложения Судоплатова по ее структуре, штатному составу и задачам не вызвали у участников совещания серьезных возражений. Ряд высказанных замечаний, он тут же внес в проект будущего приказа. Окончательный его вариант, конкретные кандидатуры к замещению должностей начальствующего состава, а также места размещения учебных полигонов Берия распорядился представить в недельный срок.

В этот же день, поздно вечером Судоплатова снова вызвали к нему в кабинет. Встреча заняла несколько минут. Берия был предельно лаконичен и конкретен. Он потребовал, не дожидаясь приказа о создании Особой группы и назначений на должности, немедленно приступить к формированию двух-трех разведывательно-диверсионных групп из числа болгар, в кратчайшие сроки провести их подготовку и затем осуществить заброску в Болгарию с целью организации восстания.

Такая срочность, видимо, объяснялась тем, что советское руководство цеплялось за малейшую возможность, чтобы хоть как-то притормозить неумолимое продвижение вермахта и его сателлитов в глубь Советского Союза. В Кремле и на Лубянке рассчитывали на то, что Болгария, восставшая против фашизма, при поддержке частей Красной армии могла бы нанести серьезный удар в тыл Германии и оттянуть ее силы на новый балканский фронт.

Замысел такой масштабной и стратегической по своему характеру операции, вызревавший в умах советских руководителей, вызывал сомнения у опытнейшего Эйтингона, хорошо владевшего обстановкой в Болгарии. И для того у него имелись основания. После поражения народного восстания в 1923 году в стране установилась полуфашистская диктатура. Ближайшее окружение царя Бориса безоговорочно ориентировалось на Германию, а ее советники диктовали свою волю в армии, спецслужбах и полиции. Что касается подполья, то те немногие коммунисты, кто остался жив, вынуждены были скрываться от преследований полиции и через третьи страны добираться до СССР. Положение усугублялось еще и тем, что после репрессий 1938 года, обескровивших советскую разведку, были полностью утрачены оперативные позиции в самой Болгарии.

Ситуация складывалась патовая, но Эйтингону и Судоплатову ничего другого не оставалось, как только выполнять приказ наркома. Бросив взгляд на карту Европы, висевшую на стене за спиной Судоплатова, Эйтингон задержал взгляд на Софии, Сливине и Пловдиве, там могли еще сохраниться старые связи, знакомые ему по разведработе в Болгарии, и задался вопросом:

– Итак, с чего или с кого начнем, Павел Анатольевич?

– Как всегда, с людей, – предложил Судоплатов.

– А их как кот наплакал. Кто-то погиб в Испании, а кто-то сидит в тюрьмах Болгарии, – с горечью произнес Эйтингон.

– Что делать. Тогда начнем с тех, кто сейчас находится в Москве.

– Да. Других вариантов у нас не остается.

– Кого из них мы можем рассматривать на должности руководителей разведгрупп? Есть такие? – задался вопросом Судоплатов.

– Есть! И не один! – решительно заявил Эйтингон.

– Выходит, не так уж все и плохо. А кто конкретно?

– Первый – без всяких сомнений, Родионов Андрей.

– Слышал про такого, но лично не знаю.

– Настоящая фамилия Радойнов. Участник восстания в Болгарии. По линии разведки работал во Франции, Германии и Испании. В Испании проявил себя…

– Можешь не продолжать. Отличная кандидатура! Кто еще?

– Ангел Николов.

– Николов?.. Не знаю. Не слышал.

– С ним мы точно не ошибемся. Воевал в Испании. Хорошо воевал. Командовал пулеметной ротой. Не раз с диверсионной группой выходил на задания за линию фронта. Не только хорошо стреляет, а еще и отличный минер.

– Достойная кандидатура. Есть кто еще?

– Да! Про Ивана Винарова ты, наверно, слышал?

– В общих чертах.

– А я знаю его отлично по совместной разведывательной работе. Принимал активное участие в восстании 1923 года, приговорен болгарским судом к смертной казни. Иван готовый командир группы.

– Три – это не один. Как говорится, Бог троицу любит. Но нам коммунистам не гоже на него равняться, – с улыбкой заметил Судоплатов и вернулся к рассмотрению следующих кандидатур.

Эйтингон назвал еще нескольких человек. Их надежность и профессионализм в области разведки и оперативно-боевой деятельности не вызывали сомнений. Одни являлись участниками восстания в Болгарии, другие храбро сражались в Испании. Но их явно было недостаточно, чтобы выполнить ту масштабную задачу, которую поставил нарком Берия. Поэтому Судоплатов и Эйтингон перебирали известные им имена и фамилии, таковых, кто бы по состоянию здоровья и духа мог бы рискнуть жизнью, оказалось немного. В сложившейся ситуации им ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью в Коминтерн. И здесь они рассчитывали на поддержку одного из его лидеров – «болгарского Ленина» – Георгия Димитрова.

– Сегодня же на имя Георгия Михайловича надо подготовить и направить соответствующий запрос, – торопил события Судоплатов.

– Павел, и все-таки лучше будет, если запрос вручить ему лично, – предложил Эйтингон и пояснил: – Чем меньше лишних глаз и лишних ушей, тем меньше вероятность расшифровки операции.

– Согласен. Вопрос: будем ли посвящать Георгия Михайловича в замысел самой операции?

– Полагаю, что в общих чертах будет достаточно. Он профессионал в нашем деле и понимает все с полуслова.

– Кстати, как назовем операцию?

– Тут как говорится: как назовешь, так и поплывешь, – заметил Эйтингон и обратился к истории русско-болгарских отношений. – В декабре 1877 года русская армия после длительной осады взяла Плевну, и в войне с турками наступил перелом.

– Предлагаешь назвать «Плевна»?

– Можно и «Шипка». В сознании болгар их свобода больше ассоциируется с Шипкой.

– В сознании говоришь?.. – Судоплатов задумался и после паузы продолжил: – Ближе народов, чем болгары и сербы, среди славян у нас нет. По вере и по сознанию мы почти братья… А что, если назвать «Братушки»?

– «Братушки»?.. А что – отлично! В этом названии есть что-то такое, что ложится на сердце русского и болгарского человека, – согласился Эйтингон.

– Итак, с названием решили. Кадры будем комплектовать с участием Димитрова. Кому из наших поручим подготовительную работу?

– Из наших … А почему бы не Митрофану Дубовику. Он работает в среде болгар, ему и карты в руки.

– Согласен, – поддержал его кандидатуру Судоплатов и распорядился: – Возьми на контроль подготовку Дубовиком запроса на имя Димитрова.

– Хорошо! – принял к исполнению Эйтингон и, положив на стол список кандидатов на замещение руководящих должностей в Особой группе при наркоме, уточнил: – Павел, это наш окончательный вариант?

– Да! Мы же уже определились! Какие могут быть еще сомнения?

– У меня нет. А вот там… – Эйтингон ткнул пальце вверх и заметил: – Могут появиться не то, что сомнения, а обвинения.

– Обвинения?! В чем?

– Нас в связях с врагами народа.

– Чт-о?! – здесь выдержка изменила Судоплатову, и он сорвался: – Яков Серебрянский?!.. Иван Каминский?!.. Враги народа?!.. Это они, которые столько раз рисковали свои жизнями, враги народа?!.. О чем ты говоришь, Леонид?!

– Извини, Павел. Я все понимаю. Но там наверху…

– Наверху! Внизу! Где те, кто записал их во враги? Где?.. Червей уже кормят!

– Я все понимаю, Павел. Но сейчас война и можно попасть под горячую руку и тогда…

– К черту руку! Сам говоришь: война! Нам что, в бой идти с такими, как Сенькин? Болтун! Всю жизнь протирал в кабинетах штаны. Нарком по поводу Серебрянского и остальных так прямо и сказал: «Вы уверены, что они нам нужны?» Он распорядился, чтобы Кобулов их всех освободил!

– Сегодня сказал так, а завтра как оно повернется…

– Леонид, перестань! – перебил Судоплатов и заявил: – Сейчас идет война, она расставит все по своим местам и даст каждому свою оценку.

– Ладно, будем надеяться, что они будут объективными, – согласился Эйтингон.

– Тогда за дело! Завтра жду от тебя и Дубовика окончательные предложения по кадровому составу «Братушек», – завершил на этом разговор Судоплатов.

На следующий день на стол Судоплатова лег совершенно секретный список из 29 «болгар-коминтерновцев», поступивший из секретариата Георгия Димитрова. Он был доставлен специальным курьером из Коминтерна. В нем на каждого кандидата в будущую резидентуру содержались исчерпывающие характеризующие данные. Павел Анатольевич основательно потрудился над ним. Страницы густо испещрены его краткими пометками, и в конце стоит короткая и энергичная резолюция:

«…т. Дубовик. Весьма срочно! Проверить по выездным делам всех перечисленных в этом списке лиц».

Через пять дней заместитель начальника 5-го отдела 1-го управления НКВД капитан госбезопасности Митрофан Дубовик подробным рапортом доложил о результатах выполнения указания Судоплатова. Он и подчиненные сотрудники отдела за короткое время выполнили титаническую работу. Несмотря на хаос и неразбериху, царившие в первые дни войны во многих учреждениях, органы госбезопасности работали без существенных сбоев. Все 29 кандидатов в будущую резидентуру были установлены и изучены. По каждому из них в рапорте Дубовика содержалась подробная информация. В большинстве своем кандидаты оказались людьми, которые не нуждались в особых рекомендациях. Их многолетняя нелегальная работа, участие в войне в Испании, преданность идеалам коммунизма и приговоры военно-полевых судов властей Болгарии говорили сами за себя и служили наилучшей аттестацией. Один был достойнее другого.

Николов Ангел Ангелов (Миленков Александр Петков) имел за своими плечами многолетний опыт подпольной борьбы. И когда над ним нависла угроза ареста, по каналам Коминтерна покинул Болгарию и затем в ряде стран Западной Европы выполнял его специальные задания. С началом гражданской войны в Испании добровольцем отправился на фронт. Там командовал пулеметной ротой.

Янков Георгий Петрович (Петков Мирко Станкович) в 1923 году руководил революционным восстанием в одном из районов центральной Болгарии и был осужден к 12 годам тюремного заключения. Бежал из тюрьмы и снова включился в повстанческую деятельность. Заочно трижды приговаривался к смертной казни. Спасаясь от преследований, по нелегальному каналу ушел в СССР и продолжил активную партийную работу в Коминтерне. В 1937 году в составе группы коммунистов-интернационалистов добровольцем отправился в Испанию. Службу начинал простым танкистом, а закончил инструктором 1-го батальона броневиков.

Димитров Дмитр Илиев. За революционную деятельность заочно был приговорен к смертной казни. Несмотря на это, не покинул Болгарию и продолжил борьбу в глубоком подполье. Полиции, несмотря на неоднократные попытки, не удалось его захватить: помогли скрыться русские друзья. В Советском Союзе он нашел не только новую родину, но и ответственную работу. Долгое время по линии нелегальной резидентуры Илиев работал в Китае, а затем в составе интернациональной бригады сражался в Испании.

Родионов Андрей Константинович (Радойнов Колев Цветко) принимал активное участие в народном восстании 1923 года. Спасаясь от преследований полиции, вынужден был эмигрировать в СССР, где обрел свою вторую Родину. Преданно, не раз рискуя жизнью, служил ей на самых ответственных и опасных участках. Неоднократно выполнял специальные задания Коминтерна и советской разведки. За свои заслуги удостоился высокого воинского звания «полковник».

Иван Цолович Винаров за революционную деятельность в Болгарии был приговорен к смертной казни. Чудом ее избежал и продолжал борьбу, находясь в Советском Союзе. На талантливого и смелого революционера обратили внимание руководители разведки Красной армии. С 1924 года он стал выполнять ее задания сначала в Австрии, а затем в Китае, Франции и Испании.

Других их соратников – Ярома Панайота Георгиева и Мискетова Атанаса Дойчева – в Болгарии также ждал смертный приговор болгарского военно-полевого суда.

Несмотря на это, все без исключения кандидаты приняли приглашение Дубовика и пришли на встречу. Она состоялась в административном корпусе стадиона «Динамо». На ней также присутствовал сотрудник 1-го управления НКВД СССР лейтенант Александр Галкин. Ему предстояло с позиций советского Полпредства в Софии координировать работу руководителей групп резидентуры. Это была непростительная и, к сожалению, не последняя ошибка, допущенная подчиненными Судоплатова. То ли горячка первых военных дней, то ли абсолютная вера в людей, которые не раз смотрели смерти в глаза, заставили Дубовика и Галкина пренебречь главным и святым правилом в любой спецслужбе – конспирацией. Участники будущей РДР «Братушки» не только увидели друг друга в лицо, но и теперь знали своего будущего координатора – Галкина!

В последующем одна ошибка породила другую. Дубовик и Галкин, видимо, понадеялись на многолетний опыт нелегальной работы ее участников, не провели требующийся в таких случаях подробный инструктаж по мерам конспирации и сохранению в тайне содержания состоявшегося с ними разговора. Как следствие, отдельные наиболее несдержанные и горячие проговорились в кругу близких друзей о скорой высадке разведывательных групп на черноморском побережье Болгарии и последующей подготовке восстания. Позже выяснилось, что кроме самого Георгия Димитрова, ряд членов болгарской секции в Коминтерне был в общих чертах осведомлен об особой миссии «Братушек». Как результат, произошла банальная утечка информации о предстоящей операции.

Поэтому не удивительно, что уже 7 июля 1941 года из 3-го отдела 1-го управления НКГБ СССР на имя Судоплатова поступила ориентировка «О расконспирации задания». В ней сообщалось:

«…О фактах распространения гражданином Болгарии «П» слухов о том, что, якобы по поручению НКВД СССР он должен вылететь на самолете в Болгарию с каким-то заданием».

Павел Анатольевич отреагировал незамедлительно и потребовал от Эйтингона, Дубовика и Галкина:

«…Срочно отозвать из групп лиц, отрицательно зарекомендовавших».

К сожалению, его решение оказалось запоздалым, слухи о предстоящей высадке разведгрупп в Болгарии с целью организации восстания пошли гулять среди более чем тысячной болгарской диаспоры коминтерновцев, проживавших в Москве. Поэтом нельзя было исключать того, что уже на этом этапе операции гитлеровские спецслужбы могли заблаговременно получить информацию о ней. Последующий после высадки в Болгарии провал «Братушек», когда в считанные недели разведчики были выслежены, а затем уничтожены, а часть захвачена в плен, вероятно, объясняется не только серьезными организационными просчетами при подготовке, а и тем, что противник – гитлеровские спецслужбы – имел свою агентуру среди болгар-коминтерновцев.

Но тогда, в июле 1941 года, как Павел Судоплатов, так и его подчиненные вряд ли рассчитывали на подобный ход развития событий. Безжалостное военное время подгоняло их вперед. Отсеяв нескольких болтунов, они определились по составу резидентуры. 8 июля 1941 года 32 добровольца-болгарина приступили к подготовке на спецдачах НКВД неподалеку от станций Сходня, Быково и Можайское. В течение нескольких недель под руководством опытных инструкторов участники резидентуры интенсивно изучали минно-взрывное и радиодело, совершенствовали навыки в стрельбе и топографии.

14 июля 1941 года подготовка «Братушек» подошла к завершению. Перед тем как отправить разведчиков на выполнение задания, Судоплатов вместе с Эйтингоном и Дубовиком выехали на базу, в Можайское на встречу с ними. Она проходила под открытым небом, на стрелковом полигоне.

Здесь, за тысячи километров от линии фронта внешне ничто не напоминало о войне. За рекой, на заливном лугу пестрым цветником рассыпались косари. Началась заготовка на зиму сочного, ароматного разнотравья, и все мужское взрослое население вышло на покос. Без дела не осталась и женская половина, на сходнях у воды женщины стирали и полоскали белье. Оставшись без строгого присмотра, деревенская ребятня беззаботно плескалась на мелководье. В излучине реки, в тенистой речной заводи играла рыба. Блеснув на солнце серебром, в воздух взлетали карпы и, вметнув фонтан брызг, исчезали в хрустально чистой воде. Что нисколько не пугало молодой выводок диких утят. Выбравшись из густых зарослей камыша, они, держа ровный строй, старались не отстать от родителей. В воздухе был разлит медовый запах цветущих лип, а их кроны гудели от гомона птиц. И только запах пороховой гари, доносившийся со стороны стрельбища, напоминал об идущей войне.

Оставив машину на стоянке, Судоплатов, Эйтингон и Дубовик прошли к беседкам, где собрались разведчики. В занятиях наступило время перерыва, кто-то курил, кто-то, распластавшись на траве, наслаждался редкими минутами покоя, а кто-то, сняв сапоги, расположился на берегу реки и плескал ногами в воде. И только несколько пар продолжали отрабатывать борцовские приемы. На приветствие Судоплатова и Эйтингона ответил недружный хор голосов. Не прошло и минуты, как вокруг них собрались все разведчики, и тридцать две пары внимательных глаз обратились к ним, в них читались холодная решимость и нетерпение. Они рвались в бой и не просто в бой, а в бой за свою Болгарию, по которой за долгие годы разлуки истосковались их сердца. Убеждать в важности предстоящего задания и той смертельной опасности, что ждала впереди испытанных бойцов, однажды, раз и навсегда сделавших свой выбор, Судоплатов посчитал неуместным и начал разговор с шутки:

– Ребята, и что, много среди вас тех, кто бегал за молоком?

– Все, что было, выпили еще за завтраком, Павел Анатольевич, – отшутился Родионов.

– Руки уже чешутся надрать задницы боша!.. Надоело по мишеням палить!.. Пора в Болгарию! – звучало со всех сторон.

– Понимаю вас, ребята, соскучились по родине.

– Не то слово, Павел Анатольевич!.. Душа рвется в Болгарию!.. А по ночам родной дом снится!.. Пришло наше время! – наперебой заговорили разведчики.

– Осталось уже немного. Как, готовы?

– Да!.. Можете не сомневаться!.. Не подкачаем!

– Вижу, что готовы! Поэтому зачетами мучить вас не станем, – пообещал Судоплатов.

– Это уже мы будем принимать зачеты у бошей! – заявил Родионов.

– И на второй год никого не оставим! – сказал как отрезал Винаров.

– В этом, Иван, я нисколько не сомневаюсь, – с улыбкой произнес Судоплатов и поинтересовался: – Товарищи, как обстановка в ваших семьях? Какие есть нерешенные проблемы?

– Да, все нормально, Павел Анатольевич… Проблем нет… Спасибо вам за поддержку, – недружно прозвучало в ответ.

– Будем поддерживать и дальше. С того дня, как только вы будете отправлены в Севастополь, ваши семьи будут обеспечены продпайком, – заверил Эйтингон.

– Усиленным пайком, – дополнил Судоплатов и снова обратился к разведчикам: – И все-таки, товарищи, не стесняйтесь, говорите. Мы с Леонидом Александровичем постараемся сделать все, что в наших силах, чтобы облегчить положение близких вам людей.

Родионов переглянулся с Винаровым, бросил взгляд на Михайлова, тот замотал головой и решительно заявил:

– Павел Анатольевич, если сможете, то помогите семье Михайлова! Она сейчас находится в Турции.

– Чем конкретно?

– Можно ли ее как-то перебросить сюда?

– Решим! И решим в ближайшее время! – заверил Судоплатов и обратился к Михайлову: – Цветан, дай ее координаты. Мы сегодня же займемся этим вопросом.

– Спасибо, Павел Анатольевич. Век этого не забуду. Я… я … – растрогался Михайлов, и у него сорвался голос.

– Перестань, Цветан! Это мой долг.

– Павел Анатольевич, если можно, тогда еще одна просьба, – решился Винаров.

– Ну, конечно, Иван. Мы с Леонидом Александровичем для того к вам и приехали, чтобы решать проблемы. Слушаю тебя, Иван.

– Видите ли… в общем, жена Бонева ждет третьего ребенка, а семья ютится в одной комнате.

– Третьего? И когда ты только успеваешь, Христо? – спросил Судоплатов, и на его лице появилась лукавая улыбка.

Щеки Бонева окатил яркий румянец, и он только развел руками.

– А если двойня? – допытывался Судоплатов, и в его глазах заскакали лукавые чертики.

– Какая двойня, Павел Анатольевич! Врачи говорят, что минимум тройня! – с самым серьезным видом заявил Димитров.

– Ты… ты, Сыби… – Больше у Бонева не нашлось слов.

– Павел Анатольевич, Христо просто красавчик! Воюет на всех фронтах! – не унимался Димитров и, похлопав его по плечу, обратился к разведчикам: – Товарищи, берите пример с ударника Христо! Вот так, как он, надо ковать кадры советской стране назло буржуазной Европе!

– Ха-ха, – раскатистый смех прозвучал на полигоне.

И когда он стих, Судоплатов обратился к Эйтингону:

– Леонид Александрович, когда из командировки должен возвратиться Савельев?

– Точно не скажу, Павел Анатольевич, но не раньше, чем через два месяца, – сообщил Эйтингон.

– Его квартира пустует?

– Да. Но иногда мы ее используем для оперативных целей.

– Отлично! Сегодня же организовать переезд в нее семьи Боневых! – распорядился Судоплатов и пообещал: – За семью не волнуйся, Христо. За два месяца мы найдем что-нибудь подходящее.

– Спасибо, Павел Анатольевич! Спасибо, – поблагодарил Боев, и его глаза повлажнели.

– Какие есть еще вопросы, товарищи? – продолжил разговор Судоплатов.

– Как обстановка на фронте?.. Что говорит товарищ Сталин?.. Как там наши?.. Когда они начнут наступать?

Вопросы разведчиков как иглы вонзались в сердце Судоплатова. На них у него самого не находилось ясных ответов. Кривить душой перед ними, кому вскоре предстояло смотреть в глаза смерти, он не имел права. Несмотря на большие потери Красной армии и ее отступление на всех фронтах, в его душе продолжала жить вера, что враг будет остановлен и рано или поздно в войне наступит перелом. Эту свою веру Судоплатов старался передать разведчикам. Он не прятал от них глаза, а в голосе сохранял твердость:

– Товарищи, будем смотреть правде в глаза! Враг силен и вероломен! Не буду скрывать, он очень силен!

– Наше отступление носит временный характер, – поспешил заметить Эйтингон.

– Да! Да! Сейчас из глубины страны на помощь Красной армии идут свежие силы. Враг будет разбит! В этом, товарищи, у нас не должно быть никаких сомнений! – голос Судоплатова крепчал.

– Товарищ Сталин верит в нашу победу! Он верит в солидарность трудящихся всего мира, – вторил ему Эйтингон.

– Он верит и надеется на поддержку братского нам болгарского народа! – подчеркнул Судоплатов.

– Мы не оставим русский народ в беде!.. Болгария поднимется на восстание!.. Земля будет гореть под ногами фашистов и их прихвостней! – звучали гневные голоса.

– Вы будете первыми, кто разожжёт пламя восстания в Болгарии! Там будет открыт второй фронт борьбы с фашизмом! Победа будет за нами…

Эти слова Судоплатова, идущие из глубины его сердца, находили живой отклик у разведчиков. В их глазах он находил ответ – твердую решимость бороться с фашизмом и освободить от него родную Болгарию. В тот и на следующий день перед отправкой в Севастополь ни один из 32 человек не заявил об отказе от выполнения задания.

С 16 по 25 июля отдельными группами по семь-восемь человек разведчики были переброшены военной авиацией на оперативную базу разведотдела Черноморского флота в Севастополь. Там под руководством Галкина и опытного начальника отдела полковника Дмитрия Намгаладзе они шлифовали последние детали предстоящей операции. В Севастополе также окончательно определились составы четырех передовых групп. Первую возглавил Винаров, в нее вошло пять человек. Ей предстояло через Иран перебраться в Турцию, там легализоваться, затем проникнуть в Болгарию и в заданном районе приступить к повстанческой деятельности. Второй и самой многочисленной группой, насчитывавшей четырнадцать человек, руководил Родионов. На нее возлагалась наиболее важная и ответственная задача: после высадки на болгарском побережье связаться с коммунистами в городе Сливен, с их помощью развернуть основную базу и обеспечить прием двух других групп: Боева и Янкова.

Перед каждой из групп были поставлены близкие по своему характеру задачи, которые сводились к тому, чтобы в зоне оперативной ответственности, опираясь на поддержку коммунистического подполья:

«…создать разветвленную нелегальную сеть в целях получения разведывательной информации, осуществления соботажнических и террористических актов на военных объектах. Обеспечить сохранение нейтралитета Болгарии в войне с СССР и подготовку вооруженного восстания».

Все участники операции имели на вооружении несколько комплектов стрелкового оружия: пистолеты вальтер или маузер, автоматы, ручные гранаты, комплекты карт, деньги в болгарской и немецкой валюте, документы прикрытия и запас продовольствия.

К 4 августа Намгаладзе и Галкин полностью завершили работу над планом переброски резидентуры «Братушки» в Болгарию, согласовали с командованием Черноморского флота порядок доставки групп на подводных лодках к ее берегам и доложили в Москву о готовности к выполнению задания. С незначительными изменениями Судоплатов утвердил предложенный ими план и распорядился приступить к его выполнению.

5 августа настал час икс. Разведгруппа Винарова первой покинула оперативную базу разведотдела Черноморского флота, специальным авиарейсом прибыла в Тегеран и там растворилась в городе. В те дни столица Ирана напоминала бурлящий котел, в ней сошлись интересы главных разведок мира. Чтобы не попасть под прицел германских спецслужб, разведчики, сменив документы на новые, в течение недели изучали обстановку и, не обнаружив за собой следов слежки, выехали на границу с Турцией. Благополучно пройдя пограничный контроль, они двинулись к следующей точке своего маршрута – Стамбулу, где им предстояла встреча с советским резидентом. Минули сутки-другие, истекло контрольное время, а разведчики так и не вышли на связь с ним. Винарова и его товарищей подвела непростительная мелочь. Но об этом Судоплатов узнал позже от агента резидентуры Разведывательного управления Генштаба Красной армии, действовавшего в Турции.

20 августа Павел Анатольевич, обеспокоенный столь долгим молчанием группы Винарова, срочно запросил Намгаладзе и Галкина:

«…Сообщите о месте нахождения и положении первой группы. Когда может быть отправлена вторая группа?»

Но они ничего определенного доложить не могли. Радист Винарова на вызовы радиоцентра не отвечал. Нарком Берия вынужден был дать указания советским резидентурам в Турции и Болгарии выяснить причины молчания группы Винарова. И пока они занимались ее поиском, Судоплатов и Эйтингон сосредоточили все свое внимание на остальных трех группах. Основная – Родионова – 6 августа, заняв места на подводной лодке Черноморского военно-морского флота, покинула Севастополь и взяла курс на Болгарию. Благополучно миновав гитлеровские заслоны, субмарина вышла в заданный район и легла на дно. На море разыгрался сильный шторм, и разведчикам в течение пяти суток пришлось ждать подходящего момента, чтобы высадиться на берег.

11 августа шторм начал стихать. Наступила ночь. Небо затянуло тучами. Командир подводной лодки воспользовался этим, и она вошла в устье реки Камчия. Высадка разведчиков проходила нервно и неорганизованно. Сильный дождь и кромешная тьма свели видимость до нуля. Волна захлестнула одну из шлюпок, и неудачникам пришлось перебираться в те, что находились поблизости. К счастью, все четырнадцать разведчиков благополучно высадились на берег. Но из-за непогоды и сильного течения им не удалось собраться вместе. Этому также помешали патрули, они рыскали по берегу, а в небо взлетали осветительные ракеты. Не мешкая, разведчики двумя группами, одна во главе с Родионовым, а другая – Сыби Димитрова, покинули место высадки и направились в район общего сбора, находившийся вблизи города Сливен. Он был выбран не случайно. В далеком 1923 году Родионов и ряд других разведчиков в этом районе поднимали народ на восстание и рассчитывали на поддержку старых связей.

На четвертые сутки группа Родионова первой благополучно добралась до основной базы и разбила лагерь. Не дожидаясь подхода группы Димитрова, он выслал разведку в город Сливен для налаживания связи с местным подпольем и затем направил в Севастополь шифрованную радиограмму. В ней Родионов сообщал:

«…Высадка прошла без помех со стороны противника. Ввиду плохой погоды часть группы из шести человек во главе с С.Б. отстала. Нахожусь в заданном районе развертывания. Жду С.Б. и остальных. Устанавливаю связь с местным подпольем».

В тот же день одновременно с этой радиограммой Родионова из Севастополя с базы разведотдела Черноморского флота по ВЧ-связи в Москву к Судоплатову поступила служебная записка, подписанная Галкиным. В частности, он докладывал:

«…Подводная лодка противником не была обнаружена, благополучно возвратилась на базу. Веду подготовку второй и третьей групп для отправки в Б».

После затянувшегося молчания группы Винарова это была первая обнадеживающая информация, свидетельствовавшая об успешном развитии операции с участием «Братушек». Она стояла на особом контроле у наркома Берии. В последние несколько дней он трижды интересовался ходом ее развития. Теперь Судоплатову было что доложить. Сложив радиограмму Родионова и служебную записку Галкина в папку, он поспешил на доклад. В приемной ему не пришлось ждать. Берия закончил разговор по телефону, начальник группы охраны Рафаэль Саркисов, доложив о приходе Судоплатова, распахнул перед ним дверь в кабинет.

Павел Анатольевич прошел через тамбур и застыл у порога. Выражение его лица говорило само за себя. Берия, стрельнув в него пронзительным взглядом, кивнул на стул за приставным столиком и заметил:

– По тебе вижу, Павел Анатольевич, наконец есть что доложить по «Братушкам»!

– Так точно, товарищ нарком! – подтвердил Судоплатов.

– Садись, как говорится, в ногах правды нет, – пригласил Берия.

Судоплатов опустился на стул, положив перед собой папку с радиограммой Родионова и запиской по ВЧ-связи Галкина, вопросительно посмотрел на наркома.

– Времени у меня мало, так что давай по существу, Павел Анатольевич! – потребовал Берия.

– Товарищ нарком, докладываю, что первый этап операции «Братушки» в целом прошел благополучно. Группа Родионова вышла в заданный район и приступила к действиям, – коротко доложил Судоплатов и положил папку с документами на стол наркома.

Берия открыл ее, поправил пенсне и, прочитав радиограмму Родионова, затем записку Галкина, коротко подвел предварительный итог операции:

– Итак, будем считать, что начало положено.

– Так точно, товарищ нарком! В ближайшее время вслед за группой Родионова в Болгарию будут направлены разведчики Боева и Янкова.

– Хорошо. Действуй! – распорядился Берия и, грозно блеснув стекляшками пенсне, спросил: – Почему так долго молчит группа Винарова? Что с ней?

– Пока нет ясности, товарищ нарком. Пока могу только доложить, что ее вывод из Ирана в Турцию прошел благополучно.

– Говоришь, благополучно? Но тогда почему Винаров молчит? Он опытный разведчик. Значит, что-то пошло не так? Но что? – задавался вопросами Берия.

– К сожалению, по соображениям конспирации без вашей санкции я не стал запрашивать нашу резидентуру в Стамбуле.

– Конспирация – она важна. Но не менее важно выяснить, что же произошло с группой Винарова. Не разобравшись, мы тем самым ставим под удар саму операцию с «Братушками».

– Товарищ нарком, у меня нет сомнений в надежности Винарова и его разведчиков. Если произошел провал, то я уверен, они будут молчать, – заверил Судоплатов.

– Павел Анатольевич, ты не первый год в разведке и должен знать, что гарантии надежности не может дать даже он, – строго заметил Берия и указательным пальцем ткнул в воздух.

– Я понял, товарищ нарком. Буду готовить дополнительный запрос на группу Винарова в стамбульскую резидентуру.

– И не только в нее. В этом вопросе мы можем рассчитывать на помощь военных разведчиков. В Турции у них хорошие позиции. На этот счет я переговорю с Голиковым. Он нам не откажет.

– Ясно, товарищ нарком.

– Раз ясно, Павел Анатольевич, то активизируй работу с «Братушками». В нынешней сложной ситуации на фронте она крайне важна. Если они поднимут восстание в Болгарии, то немцам придется воевать на два фронта.

– Понял, товарищ нарком.

– С «Братушками» разобрались. А как продвигается работа по подготовке морского десанта для высадки в Болгарию?

– Непосредственно данным вопросом занимается начальник разведотдела Черноморского флота полковник Намгаладзе.

– Дима?! – оживился Берия.

– Так точно, товарищ нарком! – подтвердил Судоплатов.

– Отлично! Он свое дело знает. Вот что, Павел Анатольевич, передай от меня лично, что я очень рассчитываю на него.

– Обязательно, товарищ нарком!

– Главная задача Димы подобрать в десант таких орлов, чтобы они задали такого жару, от которого бы в Берлине запахло жареным!

– Понял, товарищ нарком.

– И еще я тебя прошу. Нет, требую! – в голосе Берии появился металл: – Не затягивай с операцией. Сейчас на фронте не то, что день, а каждый час важен.

– Понимаю, товарищ нарком, и сделаю все, что в моих силах.

– Этого недостаточно, Павел Анатольевич! Надо сделать невозможное! Желаю успеха! – закончил встречу Берия.

Возвратившись к себе, Судоплатов тут же по ВЧ-связи связался с разведотделом Черноморского флота. Ответил Намгаладзе. Он передал ему распоряжение наркома. Одно упоминание его имени вызвало прилив энтузиазма у Намгаладзе. Он заверил, что работа по подготовке десанта к высадке в Болгарию будет завершена раньше срока, а в его состав войдут лучшие из лучших. Завершив разговор с ним, Судоплатов занялся запросом в стамбульскую резидентуру в отношении группы Винарова. Через несколько часов он уже был принят шифровальщиком в Стамбуле и лег на стол резидента. Он и его сотрудники включились в поиск пропавших разведчиков, но он так ничего и не дал. И только спустя два месяца агент Разведуправления Генштаба Красной армии в Софии выяснил причину молчания Винарова.

26 августа 1941 года в Стамбуле двоих разведчиков из его группы – это были Я. Комитов и Т. Николов – задержала полиция. Подвела их не собственная небрежность, а халатность, допущенная сотрудниками подразделения, которые занимались изготовлением документов прикрытия. При проверке паспортов Комитова и Николова полицейские обратили внимание на неточности. Под дулами автоматов разведчики, спасая товарищей, затеяли перепалку с патрулем, она переросла в драку. Чем не замедлили воспользоваться Винаров и два других разведчика. Они сумели скрыться и избежать ареста. В дальнейшем им удалось добраться до Болгарии и там уйти в глубокое подполье. Судьба Комитова и Николова сложилась трагически. 28 сентября 1941 года турецкие власти передали их болгарской стороне, они оказались в застенках, выдержав пытки, никого не выдали и героически погибли.

К сожалению, неудача ждала Судоплатова и с другими группами резидентуры «Братушки». Радость, которую он испытал после первых докладов Галкина и Родионова об успешной высадке в Болгарии и начале работы по подготовке к восстанию длилась недолго. Последующие радиограммы Родионова все меньше оставляли места для нее. Подполье в Сливене, на которое возлагались большие надежды, оказалось полностью разгромлено. Хозяин чудом уцелевшей явочной квартиры при появлении разведчиков шарахнулся от них, как черт от ладана, и наотрез отказался от сотрудничества. Также не увенчались попытки Родионова выйти на контакт с подпольем в Софии. Многие явки оказались проваленными, и связникам только чудом удалось выскользнуть из засады.

Не найдя поддержки среди местного населения, разведчики оказались в полной изоляции. Родионов не узнавал родной Болгарии. Его московские представления о том, что болгарский рабочий класс и крестьянство, возмущенные вероломным нападением фашистов на первое в мире социалистическое государство – СССР, только и ждут сигнала, чтобы восстать, оказались полной иллюзией. Он и его разведчики наблюдали совершенно обратное.

Подошло время сбора урожая, и население с головой ушло в хозяйские заботы. В дубовых бочках пенилось молодое вино, а по улицам мчались тройки со счастливыми молодоженами. В городах в воскресные дни было не пробиться в рестораны, а на летних танцплощадках до глубокой ночи гремели медью военные оркестры. Большей части населения Болгарии, как оказалось, не было никакого дела до того, что в России каждый день сражались и умирали десятки тысяч потомков тех, кто сто лет назад принес болгарам освобождение от многовекового османского ига.

Отчаянные попытки Родионова и его разведчиков наладить контакты с местными жителями и пополнить подходившие к концу запасы продовольствия все чаще терпели неудачу. Нередко они наталкивались на откровенно враждебное отношение, их не пускали даже на порог дома, травили собаками и вызывали полицию.

О тяжелой обстановке Родионов сообщил во время очередного радиообмена с Центром:

«…Нахожусь в горах. Контакт с местными отсутствует».

Несмотря на эту настораживающую информацию, Намгаладзе и Галкин тем же путем направили в Болгарию третью и четвертую группы Боева и Янкова. К сожалению, не усмотрели угрозы разведчикам и самой операции как Судоплатов, так и опытнейший Эйтингон, знающий Болгарию не понаслышке. Они все еще находились в плену иллюзии о братской солидарности советских и болгарских трудящихся. Суровая действительность обнажила беспощадную правду – болгары оказались далеко не братьями.

Время шло. Родионов, так и не дождавшись прихода на базу Димитрова и остальных шестерых разведчиков, вместе с радистом отправился на встречу с десантом. Несколько дней они провели в томительном ожидании. Между разведцентром в Севастополе и Родионовым произошел короткий радиообмен.

17 августа Родионов радировал:

«…Положение группы тяжелое – отсутствует связь с местными группами. Идет слежка. В составе группы оказался троцкист. Вторую группу прошу сократить до минимума».

К сожалению, ни Судоплатов, ни Намгаладзе, ни Галкин уже были не в силах что-либо изменить. Советские подводные лодки с разведчиками групп Боева и Янкова на борту в режиме полного радиомолчания затаилась у болгарских берегов и ждали подходящего случая, чтобы незаметно проскользнуть мимо рыскающих по морю гитлеровских патрульных катеров и высадить десант.

Напряжение на Лубянке, на оперативной базе в Севастополе и в горах далекой Болгарии нарастало.

Наконец 27 августа эфир ожил. Радист группы Родионова передал долгожданную радиограмму:

«…27 Р. и П. ушли встречать группу, еще не вернулись».

28 августа Родионов последний раз работал в эфире. Он сообщил:

«…Группа Я. (Георгия Янкова. – Примеч. авт.) высадилась благополучно 28. Эта группа имеет рацию переменного питания. Связь неисправна. Их ловят все время».

После этого короткого радиосеанса всякая связь с Родионовым и остальными группами «Братушек» для Центра окончательно оборвалась.

Неделя за неделей радисты в Севастополе и Москве тщетно вслушивались в эфир, надеясь поймать позывные «Братушек», но ни одна из радиостанций резидентуры не отвечала на сигналы. Первая информация о судьбе разведчиков поступила из Софии в начале октября 1941 года от надежного агента Разведуправления Генштаба Красной армии. Она носила отрывочный характер и ничего утешительного в себе не содержала. Агенту Разведуправления через свои связи среди болгарских военных удалось установить только то, что:

«…В течение августа – сентября болгарской полиций и гестапо при поддержке армейских частей проводились широкомасштабные поисковые операции по поимке советских диверсантов, в результате которых значительная их часть была уничтожена».

Вскоре вслед за этим сообщением пришло подтверждение от самого Родионова. Он вырвался из засады и сообщил, что из всего состава группы только ему вместе с Д. Димитровым и И. Бейдо (Байером. – Примеч. авт.) после многочисленных перестрелок удалось оторваться от преследования карателей, добраться до Софии и там установить контакт с коммунистическим подпольем. Спустя некоторое время Родионов легализовался, возглавил подпольную военную организацию компартии Болгарии и доложил об этом в Центр по радиостанции подпольщиков.

В Судоплатове снова затеплился слабый огонек надежды, что через возможности Родионова все-таки удастся раздуть пожар восстания в Болгарии. Но и она вскоре угасла. Возглавляемая Родионовым военная организация оказалась немногочисленной, и ее постоянно преследовали провалы. Не избежал его и сам Родионов. В мае 1942 года болгарская контрразведка напала на его след, и с того дня позывные радиостанции теперь навсегда пропали из эфира.

Окончательно судьба всех участников резидентуры «Братушки» прояснилась для Павла Анатольевича спустя два года, после освобождения Болгарии, когда в руках советской контрразведки оказались архивы болгарских спецслужб и протоколы судебных заседаний, по которым проходили разведчики «Братушек».

Из следственных материалов вытекало, что появление у болгарских берегов советских подводных лодок не осталось незамеченным береговой охраной. В последующем сообщения информаторов болгарских и немецких спецслужб, внедренных в коммунистическое подполье, об эмиссарах из Москвы немедленно привели в движение мощную и хорошо отлаженную машину сыска.

Дополнительно усугубила ситуацию и осложнила положение «Братушек» несогласованность двух советских спецслужб – Разведуправления Генштаба Красной армии и НКВД. Злой рок словно преследовал разведчиков. За несколько дней до высадки резидентуры «Братушки» в те же самые районы военные разведчики произвели заброску пяти групп парашютистов. Их десантирование прошло крайне неудачно. Сразу же после приземления две из них напоролись на засады и были уничтожены, три другие после тяжелых боев вынуждены были покинуть район базирования и укрыться в горах.

Столь масштабное проникновение советских разведывательно-диверсионных групп на территорию Болгарии подняло на ноги местные, гитлеровские спецслужбы и армейские части. В их руководстве обоснованно полагали, что в Москве рассчитывали поднять местное население на восстание. И чтобы не допустить этого, из Берлина в Софию направили лучших специалистов по борьбе с повстанческой деятельностью, а также карательные команды из войск СС. Их, а также силами болгарской армии и полиции были блокированы районы, где находились разведывательные группы. Одновременно в городах и селах начались массовые облавы и аресты тех немногих подпольщиков, что еще оставались. Кольцо окружения неумолимо сжималось вокруг разведчиков. Одни гибли в бою, другие попадали в хитро расставленные ловушки, третьи, не желая сдаваться в плен, кончали жизнь самоубийством. Последним в мае 1942 года на конспиративной квартире в ожесточенной перестрелке был тяжело ранен и захвачен в плен Родионов.

Для него и 26 оставшихся в живых разведчиков из резидентуры «Братушки» и Разведуправления Генштаба Красной армии потянулись долгие месяцы тюремного заключения. Но и в мрачных казематах софийской тюрьмы они не сдавались и продолжали борьбу. Следователи болгарской полиции скрупулезно и бесстрастно зафиксировали в протоколах силу духа одних и мерзость предательства других. Первых оказалось значительно больше. Опытные подпольщики, профессионалы нелегальной борьбы, они прекрасно понимали, на что шли, и стойко держались до конца.

Спустя много лет поражает мужество и непоколебимая вера разведчиков в идеалы свободы и их готовность к самопожертвованию. В скупых донесениях болгарской полиции и протоколах следователей зафиксированы эти вершины человеческого духа.

14 сентября 1941 года тяжело раненный Ангел Ников Георгиев (Павлов) попал в окружение и, не желая сдаваться врагу, застрелился. Перед смертью он оставил записку, ее с полным правом можно назвать обращением к потомкам. Угловатые буквы наползают друг на друга, пятна крови заливают отдельные слова. Текст занимает всего четыре листка из блокнота чуть больше спичечного коробка. Они, педантично пронумерованные, вложены в бумажный пакет и аккуратно подшиты в дело следователем болгарской полиции. Но эти пять простых и бесхитростных строчек отважного разведчика, наверно, и в наши дни значат куда больше, чем целая книга.

«Товарищи! Я ухожу от Вас, от пули фашизма, но я знаю, что для пользы прогрессивного человечества я разлучаюсь с Вами. Товарищи! Вы поднимите великое знамя МАРКСА – ЭНГЕЛЬСА – ЛЕНИНА – СТАЛИНА! Великая Отечественная победа будет за великим делом труда, прощайте, мои товарищи. Г. Павлов».

Возможно сегодня, когда многие живут меркантильными потребительскими интересами, этот поступок Павлова и его слова кому-то покажутся актом отчаяния фанатика-одиночки. Но это далеко не так. Через два месяца, 8 ноября 1941 года его подвиг повторил другой разведчик из группы Родионова – Сыби Димитров.

В тот день ранним утром плотные полицейские цепи окружили родной дом Димитровых и потребовали, чтобы он сдался. В их руках находился захваченный в плен брат, а внизу, в комнате, под дулами пистолетов застыла жена. Ему обещали сохранить жизнь и дом, если он сложит оружие и выдаст товарищей, но Сыби выбрал достойную смерть. В ответ полицейские услышали:

«Палачи, вы будете господами моего тела, но не моего духа, он вечно будет жить среди рабочего класса. Советская Россия победит. Вы – убийцы, предатели и приспешники германского фашизма. Сталин победит. Да здравствует Сталин! Да здравствует СССР! Он победит!»

Затем последовал звук выстрела. Еще один разведчик, еще один идеалист предпочел смерть позору плена.

Так же мужественно встретили свой последний час Родионов и семнадцать его товарищей. Расправа над ними была скорой и суровой.

26 июня 1942 года в здании артиллерийского училища софийский военно-полевой суд приговорил всех к расстрелу. Никто из них не просил о пощаде или снисхождении. 11 июля 1942 года агент Разведуправления Генштаба Красной армии в Софии, ссылаясь на начальника караула, приводившего в исполнение смертный приговор, сообщил:

«…Полковник заявлял, что на него произвело большое впечатление мужество, с каким осужденные шли на расстрел. Гордо подняв головы, они умирали с криками: «Да здравствует свободная Болгария! Да здравствует Советский Союз и победа над фашизмом!»

Так и не начавшись, первая операция Особой группы при наркоме НКВД СССР закончилась полным провалом. Это был горький и закономерный итог. Трагедия «Братушек» состояла в том, что им предстояло развернуть работу на неподготовленных базах и в условиях отсутствия устойчивой связи с Центром. В немалой степени к провалу привело и слабое владение реальной обстановкой на местах, а также те иллюзии, в плену которых пребывали как руководители Особой группы, так и лидеры Коминтерна. Они наивно полагали, что справедливая война советского народа против вероломного врага должна всколыхнуть трудящихся Болгарии и других стран на борьбу с ним и обеспечить безусловную поддержку населением действий разведчиков. К сожалению, этого не произошло.

26 июня 1942 года они – командиры и рядовые бойцы, объединенные одним, столь близким и понятным для русского и болгарского сердца словом «Братушки», – ушли в бессмертие. И не их вина, что они не смогли выполнить те задачи и оправдать те надежды, которые возлагались на них в Москве. На то время враг был невероятно силен и намного опытнее, а «меч Лубянки» – РДР оказался слишком короток и не закален, чтобы наносить смертельные удары в его логове.

К такому горькому выводу пришел Судоплатов, о чем ему говорили сухие факты. Минули все установленные сроки связи как на основных, так и на резервных частотах, но ни одна из радиостанций: Родионова, Винарова, Янкова и Боева так и не вышла в эфир. И если какое-то время Павел Анатольевич допускал мысль, что по той или иной причине могла выйти из строя одна радиостанция, ну вторая, но когда в эфир не вышла третья, то отпали все сомнения в провале «Братушек». Вместе с их провалом исчезла и надежда на то, что удастся поднять восстание в Болгарии и нанести удар по глубоким тылам Германии. В условиях, когда ситуация на фронтах для Красной армии становилась все более угрожающей, он с тяжелым сердцем отправился на доклад к наркому.

В кабинете Берия находился один, коротко поздоровался, кивнул на стул за приставным столом, задержал взгляд на Судоплатове и устало спросил:

– Что за похоронный вид, Павел Анатольевич?

– Радоваться нечему, товарищ нарком, – убитым тоном произнес Судоплатов.

– М-да, с таким, как у тебя, настроением много не навоюешь. А результат нам нужен сегодня и сейчас.

– С ним, если речь идет об операции с «Братушками», рассчитывать не приходится.

– Думаешь, полный провал?

– Да. За последнее время на связь как по основным, так и по резервным каналам ни одна из групп не вышла.

– То есть рассчитывать на «Братушек» и восстание в Болгарии нам не приходится, – заключил Берия и задался вопросами: – В чем причина? Где была совершена ошибка?

Судоплатов тяжело вздохнул и вынужден был признать:

– В главном.

– В чем конкретно?

– Мной были допущены серьезные ошибки в оценке оперативной обстановки в Болгарии и в настроениях трудящихся. «Братушки» не получили поддержки у населения.

– Из чего это следует?

– Еще в августе, сразу после высадки в Болгарии, Родионов сообщал, что контакт с местными отсутствует. Я должным образом не среагировал и фактически послал на смерть группы Янкова и Боева.

– Отсутствовал контакт с местным населением, – повторил Берия, блеснул стекляшками пенсне, встал из-за стола и прошелся по кабинету.

Судоплатов подхватился со стула, сопровождал его взглядом и готов был принять любое решение. Неудача с операцией, которой в наркомате придавалось особое значение и которая находилась на контроле у самого Сталина, грозила Судоплатову самыми непредсказуемыми последствиями. Он пытался прочесть ответ на лице наркома, оно оставалось непроницаемым. Берия остановился напротив, посмотрел ему в глаза и вслух каким-то своим мыслям сказал:

– Выходит, наших «Братушек» встретили не по-братски.

– Виноват, товарищ нарком, это моя ошибка, – признал Судоплатов.

– Павел Анатольевич, не ошибается только тот, кто не работает. В любой, а тем более в нашей, работе они неизбежны, – заметил Берия.

В его голосе не было ни ожесточенности, ни гнева. Судоплатов перевел дыхание. Грозовые тучи, сгустившиеся над головой, рассеялись. Берия задержал на нем взгляд и продолжил:

– В нынешней сложной обстановке важно сделать своевременные и правильные выводы из провала операции. А вывод напрашивается следующий: болгары нам не братушки.

– Я тоже пришел к такому заключению, товарищ нарком. Считаю, что дальнейшую заброску наших резидентур в Болгарию надо прекратить.

– Да. Такова сегодняшняя реальность. Поэтому основное внимание группы необходимо сосредоточить на проведении разведывательно-диверсионной деятельности в ближайших тылах гитлеровцев.

– Есть! – принял к исполнению Судоплатов.

– Сейчас именно в боевых порядках решается судьба войны. Поэтому резидентуры должны сосредоточиться на проведении диверсий на транспортных коммуникациях и получении разведывательной информации о том, где и какими силами немцы будут атаковать. Сегодня нет другой и более важной задачи, чем сбить темп их наступления.

– Есть! – принял к исполнению Судоплатов.

Берия прошел к карте, задержал на ней взгляд: коричневые стрелы – направления наступления вермахта – хищно нацелились на Ленинград, Смоленск, Одессу, и продолжил:

– Но придет время, когда наши РДР будут действовать в глубоком тылу противника. В этом не должно быть и тени сомнения! Они найдут поддержку у местного населения там, где она сегодня невозможна. Даже в Германии рано или поздно рабочий класс проснется и встанет на борьбу с фашизмом, – закончил на этом встречу Берия.

Нарком как в воду смотрел. Спустя два года, когда советские войска освобождали Белоруссию и Украину, первые РДР «Техники» и «Арнольд», сформированные из числа немцев-антифашистов, смогли не только закрепиться в самом нацистском логове – Берлине, а и опираясь на поддержку единомышленников, развернули активную разведывательно-диверсионную борьбу с нацистами. Они вели ее успешно и не потерпели провала до воссоединения с частями Красной армии. Все это было еще впереди, а пока над столицей – Москвой нависла угроза ее захвата фашистами.

Глава 2

За нами Москва и Арбат

К началу октября 1941 года группа армий «Центр» вермахта захватила города Орел, Брянск и Мценск и стремительно продвигалась вперед. В результате значительная часть соединений Западного, Резервного и Брянского фронтов оказалась в окружении. Сплошной линии обороны не существовало, резервами для быстрого закрытия бреши в обороне Ставка не располагала, возникла непосредственная угроза столице – Москве.

12 октября Государственный комитет обороны (ГКО) своим постановлением «Об охране Московской зоны» предписал НКВД СССР «навести жесткий порядок на тыловых участках фронта, прилегающих к территории Москвы с юга и запада, по линии Калинин – Ржевск – Можайск – Тула – Коломна – Кашира».

Начальником охраны Московской зоны был назначен заместитель наркома внутренних дел СССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Иван Серов. С того дня при НКВД СССР начал функционировать штаб охраны Московской зоны, ему в оперативное подчинение перешли внутренние войска численностью около 6 тысяч человек, милиция, рай- и горотделы НКВД, истребительные батальоны и заградительные отряды. Реорганизация затронула и Особую группу при наркоме НКВД СССР. С учетом возрастания значимости ее разведывательно-диверсионной деятельности в срыве наступления противника и в получении информации о его планах приказом НКВД № 001435 от 3.10.1941 года она была преобразована во 2-й отдел. Эти изменения в незначительной степени затронули управленческий аппарат и в основном коснулись резидентур, резко возросло их количество и качество технического оснащения.

Тем временем обстановка на фронте с каждым днем все более накалялась. На северо-западе гитлеровцы силами 9-й армии и 3-й танковой группы 14 октября захватили город Калинин. На юго-западе после четырех суток ожесточенных боев они ворвались в Малоярославец. На самом опасном – западном направлении под ударами 4-й танковой группы 18 октября пал Можайск. До столицы немцам оставалось совершить всего один бросок, передовые разведывательно-диверсионные группы проникли на ее окраины. Дальнейшее промедление с принятием чрезвычайных мер по ее защите было смерти подобно.

19 октября ГКО объявил Москву и прилегающие к ней районы на осадном положении. Речь уже шла о том, устоит столица или нет перед натиском фашистов. В наркоматах и других государственных учреждениях, в том числе и в НКВД, началась массовая эвакуация. Но при этом управление охраной Московской зоны продолжало осуществляться штабом из здания на Лубянке, сам Серов не покидал своего кабинета. Для повышения надежности его работы был образован запасный командный пункт, он дислоцировался в районе Останкино.

В этот один из самых драматичных периодов войны, когда решалась судьба Москвы, на Особую группу, теперь уже 2-й отдел помимо задачи проведения разведывательно-диверсионных операций в тылу противника была возложена еще одна специальная миссия. В ГКО не исключали вероятного прорыва в столицу гитлеровских войск, в связи с чем перед спецподразделениями НКВД и в первую очередь 2-м отделом, возникла новая задача, связанная с противодействием группам захвата противника. Одна из них под кодовым названием «Москва», возглавляемая начальником 7-го управления РСХА, штандартенфюрером Зиксом, двигалась с передовыми частями 4-й танковой армии. Руководство Главного управления имперской безопасности Германии предписало Зиксу и его подчиненным осуществить захват основных правительственных зданий и удерживать их до подхода основных сил. Для усиления группы «Москва» ей были приданы армейские подразделения, на вооружении которых находилась бронетехника.

В НКВД своевременно получили информацию об этих планах гитлеровцев и, чтобы сорвать их, принимали необходимые меры. Противостоять Зиксу предстояло Судоплатову и его подчиненным. Основной удар на себя должны были принять бойцы и командиры главной боевой единицы 2-го отдела – ОМСБОНа (Отдельная мотострелковая бригада особого назначения). Они готовились занять позиции от Охотного Ряда и до Белорусского вокзала. Но Зиксу и его головорезам не суждено было увидеть ни Охотного Ряда, ни кремлевских стен. На дальних подступах к ним, близ Шереметьево, у моста через Москву-реку их остановили и затем разгромили, выдвинувшиеся навстречу бойцы ОМСБОНа.

Задолго до этих событий в руководстве 2-го отдела, 3-го (секретно-политическое управление, начальник Н. Горлинский. – Примеч. авт.) и транспортного управления (начальник Н. Синегубов. – Примеч. авт.) НКВД не исключали захвата Москвы немцами и заблаговременно готовились к этому. С сентября Судоплатов, Горлинский и Синегубов приступили к подготовке групп сопротивления и подполья для осуществления боевой, разведывательной и диверсионной деятельности. О ходе работы они регулярно докладывали Берии, а с 12 октября непосредственно Серову.

В Особой группе – 2-м отделе помимо самого Павла Анатольевича, его заместителей Эйтингона и Какучая активную работу на данном направлении вели начальники отделений В. Дроздов, М. Маклярский, П. Масся и другие. Несмотря на жесточайший лимит времени и все более осложнявшуюся обстановку на фронте, они подошли к выполнению поставленной задачи творчески, а главное, с безусловным доверием к тем, кому предстояло лицом к лицу сразиться с врагом.

«…В Москве мы создали три независимые друг от друга разведывательные сети. Одной руководил мой старый приятель с Украины майор Дроздов (позднее получил звание генерала). В целях конспирации его сделали заместителем начальника аптечного управления. Он должен был в случае занятия Москвы поставлять лекарства немецкому командованию и войти к нему в доверие. В Москве его не знали…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 210).

В числе руководителей групп агентов-боевиков, агентов-диверсантов и разведчиков оказались не только кадровые сотрудники органов государственной безопасности, но и люди совершенно мирных и даже экзотических профессий. Среди них были известные артисты и международные аферисты, бывшие царские офицеры, в прошлом крупные коммерсанты и даже осведомители царской охранки, люди совершенно разных политических взглядов, начиная от коммунистических и заканчивая монархическими. Главным критерием при отборе в группы сопротивления являлась любовь к Родине и ненависть их участников к фашистам.

Так, одним из таких руководителей являлся известный композитор Л. Книппер. Его группе предстояло выполнить особое задание – при благоприятно складывающейся ситуации ликвидировать Гитлера и его окружение. Замысел этой операции строился не на песке. Книппер приходился двоюродным братом Ольги Чеховой, близкой к высшим руководителям Германии. Осуществление акта ликвидации, как полагал Судоплатов, могло произойти в Большом театре, где, как предполагалось, ожидалось появление Гитлера и его ближайшего окружения.

Другой кандидат на должность резидента группы «Иван» Н. Жиделев в свое время работал с Ф. Дзержинским и являлся членом Коллегии и Президиума ВЧК. Его резидентуре предстояло осуществить ряд крупных диверсий.

Выпускница Военной академии им. Фрунзе, участница войны в Испании старший лейтенант Е. Паршина возглавила группу «Ветрова». На нее возлагались задачи, также связанные с проведением диверсий, где предположительно должны были размещаться штабы и органы управления вермахта.

При всей разнице в политических взглядах и социальном положении всех участников спецгрупп объединяло одно общее – они любили Родину больше, чем самих себя. Для них это слово не было пустым звуком, каждый делом доказал свою надежность и преданность коммунистическим идеалам. Кроме того, по замыслу Павла Анатольевича и других руководителей НКВД, ответственных за выполнение «Московского плана», все отобранные кандидаты своими оперативными возможностями должны были заинтересовать гитлеровские спецслужбы и тем самым расширить разведывательные возможности резидентур.

В общей сложности на нелегальное положение было переведено 243 человека, из них 47 кадровых сотрудников органов государственной безопасности. Все они имели тщательно отработанные легенды прикрытия, для их подкрепления обеспечены подлинными документами, на работу были трудоустроены в зависимости от предыдущей гражданской профессии, социального происхождения, подлинной или легендируемой биографии.

Все это руководители Особой группы – 2-го отдела, 3-го секретно-политического и транспортного управлений НКВД СССР проделали в невероятно короткие сроки. Наиболее полное представление о задачах и составе участников разведывательно-диверсионно-террористических групп, которым предстояло остаться в оккупированной фашистами Москве, дает «Справка об организации диверсионно-террористических групп в рамках реализации «Московского плана». В связи с особой секретностью она была подготовлена Эйтингоном в рукописном виде и в единственном экземпляре.

14 октября заместитель наркома комиссар госбезопасности 3-го ранга Богдан Кобулов представил данный документ на утверждение Берии. Он заслуживает того, чтобы привести его содержание полностью.

«Справка об организации диверсионно-террористических

групп в рамках реализации «Московского плана»

Совершенно секретно

14 октября 1941 года

Для товарища Л.П. БЕРИИ

1-я группа – «ЗР» – диверсионно-террористическая группа. Состоит из 3-х подгрупп по три человека в каждой – двух боевиков и одного хранителя оружия для каждой подгруппы.

Созданы тайники, куда закладываются оружие и взрывчатка. Кроме того, организовано хранение взрывчатки за пределами Москвы, на территории испытательной станции Наркомзема. В непосредственном подчинении руководителя группы имеются две рации: одна из них действующая, другая – резервная (на случай выхода из строя первой). Подобраны и обучены радисты для обеих операций. Для выполнения специальных заданий руководителя создана группа из трех разведчиков 3-го спецотдела НКВД СССР, которые переведены на нелегальное положение. Все участники группы имеют прикрытие, для хранения и работы раций подобраны конспиративные квартиры. Члены группы связаны с руководителем в индивидуальном порядке, через связников.

2-я группа – «Рыбаки» – диверсионно-террористическая группа в составе четырех человек, имеющих опыт боевой работы. Руководитель группы – «Доктор», чекист запаса, переведенный на нелегальное положение.

Члены группы будут прикрывать свою работу слесарно-технической мастерской, имеющейся у агента «Галошина» (изобретатель). Группа имеет рацию, в качестве радистов подобраны муж и жена, прошедшие соответствующее обучение. Рация будет храниться и работать в загородной даче в Лосиноостровском. Для совершения диверсионно-террористических актов группе выделены оружие и взрывчатка, которые будут храниться в специальном тайнике.

3-я группа – «Белорусы» – террористическая группа под руководством «Лена», бывш. чекиста, участника Гражданской войны. Группа состоит из четырех работников 3-го спецотдела НКВД СССР, изъявивших желание работать в тылу противника, и трех девушек-агентов, прошедших боевую подготовку. Группа имеет в своем составе одного шофера-боевика, который по выполнении членами группы боевых заданий должен обеспечивать их укрытие.

Оружием и взрывчаткой группа снабжена. Сотрудники НКВД переведены на нелегальное положение и обеспечены прикрытием.

4-я группа – «Дальневосточники» – диверсионная группа. Руководитель группы – агент «Леонид», бывший партизан, имеющий опыт подпольной и диверсионной работы в тылу японцев. Привлек к работе жену и 17-летнего сына. Переведен на нелегальное положение. Группа состоит из двух пятерок, действующих самостоятельно и связанных с «Леонидом» через руководителей пятерок.

Группа будет осуществлять диверсионные акты на промышленных предприятиях и железнодорожном транспорте. Члены группы снабжены оружием и взрывчаткой.

5-я группа – «Старики» – диверсионно-террористическая группа. Руководитель – «Клим», ст. оперуполномоченный СПУ НКВД СССР. Группа состоит из шести человек, бывших активных эсеров и анархистов, изъявивших желание работать в тылу противника. Все имеют опыт подпольной боевой работы. Для прикрытия «Клима» создана слесарная мастерская и конспиративная квартира у агента «Снегурочки», на которой он «женат».

Группа снабжена оружием и взрывчаткой. Кроме того, участнице группы «Герасимовой» поручено издавать антифашистские листовки, для чего она снабжена машинкой и стеклографом.

6-я группа – «Преданные» – диверсионная группа в составе четырех человек под руководством агента «Поэт». Группа состоит из бывших командиров Красной армии и работников ПВО, имеющих боевой опыт.

Члены группы располагают тайником, снабженным взрывчаткой и оружием. Группа будет проводить диверсионные акты на железнодорожном транспорте.

7-я группа – «Лихие» – террористическая группа, состоящая из четырех человек, бывших воспитанников Болшевской трудкоммуны НКВД, в прошлом – уголовных преступников. Руководитель группы – агент «Марков», бывший уголовный преступник, грабитель.

Группа будет использоваться для совершения террористических актов в отношении офицеров германской армии.

8-я группа – «Семейка» – террористическая группа в составе двух человек, мужа и жены, агентов «Альфред» и «Арбатская», изъявивших желание остаться в тылу у немцев для террористической работы. «Альфред» – духовное лицо.

Агент «Лекал» – бывший офицер царской армии, старый проверенный агент.

Оставляется в тылу противника с заданиями разведывательного характера. Для успешного выполнения задания по нашему заданию женился на дочери бывшего владельца «Прохоровской мануфактуры», располагающей большими связями среди сотрудников немецкого посольства в Москве и белой эмиграции. В случае возвращения жене фабрик, «Лекал» будет ими управлять и займет соответствующее общественное положение.

Агент «Тиски» – инженер, спортсмен, из дворян; мать осуждена к 8 годам ИТЛ за связь с сотрудниками немецкого посольства в Москве. Боевой и преданный агент.

Оставляется в тылу с заданием внедриться в спортивные и молодежные фашистские организации и добиться руководящего положения для совершения крупного террористического акта. «Тиски» прошел специальную подготовку в НКВД СССР.

Агент «Уралов» – скульптор, имеет собственную скульптурную мастерскую.

Оставляется в тылу у немцев для террористической работы. В мастерской «Уралова» создан тайник для хранения оружия и взрывчатых веществ. «Уралов» прошел специальную подготовку в НКВД СССР.

Агент «Како» – ресторатор, старый и преданный агент. Сам изъявил желание остаться в тылу противника для разведывательной и террористической работы.

«Како» организует собственный ресторан, который будет служить явочным пунктом, а также местом хранения оружия. Квартира «Како» намечена под укрытие наших нелегальщиков. «Како» снабжен нами спиртными напитками.

Агент «Строитель» – инженер-железнодорожник, дворянин. Бывший крупный предприниматель. До революции имел капитал в 500 000 рублей. Располагает обширными связями среди белой эмиграции, бывших генералов царской армии и князей.

В тылу немцев «Строитель» организует проектно-строительное акционерное общество и будет добиваться видного общественного положения. Сгруппировал вокруг себя группу пораженчески настроенных интеллигентов для «организованной встречи немцев». Будет использован в разведывательной работе и, в зависимости от его отношения к своим обязанностям, намечен для более активного использования.

Агент «Кавказский» – бывший офицер царской армии, бывший крупный московский коммерсант. Жена, врач-гинеколог, обладает солидными связями в Берлине.

Оставляются в тылу для разведывательной работы. Имеющееся у его жены специальное оборудование, доставленное из Германии, используется для открытия частной гинекологической лечебницы. Кроме того, будет принимать участие в коммерческой деятельности торгового дома, который думают восстановить его братья, в прошлом – владельцы крупного акционерного с немцами торгового дома. Лечебница и торговый дом будут использованы для укрытия наших нелегальщиков.

Агент «Железный» – инженер, научный работник, бывший офицер царской армии.

Оставляется в тылу немцев по собственному желанию с заданиями разведывательного характера. «Железный» имеет опыт работы в типографии и ему поручено издавать антифашистские листовки. Снабжен пишущей машинкой, стеклографом и фотоаппаратом.

Агент «Шорох» – журналист, профессор литературы, бывший провокатор царской охранки, бывший белогвардейский журналист.

Оставляется в тылу с разведывательными заданиями и для организации нелегальной антифашистской печати. Прикрытие – восстановление издательства Никитина, с женой которого он имеет соответствующую договоренность.

Агент «Пионер» – научный работник наркомата. Селекционная станция, на которой работает «Пионер», будет использована как явочный пункт и место укрытия наших нелегальщиков.

Агент «Преданный» – юрист, преданный и проверенный агент.

Оставляется в тылу немцев для организации нотариальной конторы и использования ее в качестве явочного пункта.

Агент «Сазонов» – бывший белогвардейский офицер, участник банды Пепеляева. Оставляется в тылу немцев с заданиями диверсионного характера.

Агент «Семенов» – видный театральный деятель. Оставляется в тылу немцев с заданиями разведывательного характера. Для прикрытия своей работы должен организовать драматический театр.

Агент «Мефодий» – бывший подполковник царской армии, дворянин, проверенный агент. Оставляется в тылу немцев с разведывательными заданиями.

Агент «Евгеньевна» – жена бывшего немецкого барона, расстрелянного в 1918 году. Старый, проверенный агент. Оставляется в тылу с разведывательными заданиями.

Агент «Лира» – аспирант консерватории, сотрудница профессора Квитко, видного украинского националиста, под прикрытием которого будет вести разведывательную работу.

Со всеми вышеперечисленными руководителями групп и агентами установлены пароли для связи.

КОБУЛОВ».

(Лубянка в дни битвы за Москву. С. 82–90.)

Кроме вышеперечисленных имелись еще несколько небольших автономных групп и боевиков-одиночек, перед которыми стояли специальные задачи, связанные с совершением террористических актов в отношении гитлеровских функционеров. Всего было создано 20 крупных диверсионно-террористических групп. В целях обеспечения их деятельности параллельно велась подготовка секретных материально-технических баз, оборудовались глубоко законспирированные пункты связи, дополнительно приобретались конспиративные квартиры. Только одна Особая группа – 2-й отдел НКВД СССР располагала в Москве 59 складами с оружием, зажигательными и взрывчатыми веществами. В них заложили: 3,5 тонны тола, 700 гранат, большое количество оружия и боеприпасов. Для поддержания связи с Центром резидентуры снабдили: 21 переносной рацией, 6 мощными стационарными приемопередающими рациями, 2 мощными стационарными радиовещательными станциями, 2 автомашинами с радиовещательными установками и 3 батарейными приемниками.

Дополнительно на конспиративных квартирах было организовано 9 минных станций и приобретено еще 10 явочных квартир к уже имевшимся. Кроме того, были созданы точки по ремонту аппаратуры, 5 мастерских по ремонту обуви, электро- и бытовых приборов, 3 парикмахерские, 1 цветочный магазин и 3 палатки (пивная и по приему утиля). Все они могли использоваться разведчиками как резервные явочные пункты.

О том, с какой тщательностью осуществлялся не только подбор участников диверсионно-террористических групп, но и их техническое оснащение, свидетельствуют рапорта, представленные на имя Судоплатова его подчиненными, в частности старшим лейтенантом З. Рыбкиной и лейтенантом Н. Пекельником.

«Совершенно секретно

Начальнику Особой группы при наркоме

старшему майору государственной безопасности

т. СУДОПЛАТОВУ

Рапорт.

Прошу санкционировать произвести закладку боеприпасов в Измайловском парке в следующем количестве:

1. Оружие – 20 револьверов и 480 патронов к ним.

2. Бензин – 200 литров.

3. Серной кислоты – 10 литров и 250 штук пробок.

4. Толовых шашек – 250 кг (10 ящиков), к ним: детонаторы, бикфордов шнур и детонирующий шнур.

Ответственный за производство закладок: «Иван».

Ответственные за хранение: «Иван», «Седой», «Воевода».

Осведомлен о производстве закладок: «Нельма.

Приложение: справки.

Начальник сектора особой группы

при наркоме ст. лейтенант госбезопасности РЫБКИНА.

Справка на закладки, произведенные в парке.

В ночь с 9 на 10 сентября 1941 года заложены боеприпасы в следующем количестве:

1. Тол (5 ящиков) в шашках – 125 кг.

2. Бикфордов шнур – 40 метров.

3. Детонирующий шнур – 20 метров.

4. Капсюли-детонаторы – 60 шт.

5. Электродетонаторы – 20 шт.

Ответственный за производство закладки: руководитель группы «Иван».

Ответственные за хранение: «Иван», «Седой», «Воевода».

Осведомлен о производстве закладок «Нельма» работающий в настоящее время комендантом парка.

Лейтенант госбезопасности ПЕКЕЛЬНИК.

12.09.41».

(Лубянка в дни битвы за Москву. С. 64–65.)

С не меньшей скрупулезностью руководством и сотрудниками Особой группы – 2-го отдела, 3-го и транспортного управлений НКВД СССР для командования и участников диверсионно-террористических групп (отрядов) разрабатывались задачи и порядок их действий в пределах Москвы и окрестностях в случае ее занятия гитлеровскими войсками. Для каждой из них были определены конкретные объекты и способы вывода их из строя. Особо оговаривались задания, связанные с проведением террористических актов. Во всех случаях право санкции на них Центр оставлял за собой. Вместе с тем самые широкие полномочия предоставлялись руководителям групп (отрядов) в вопросах обеспечения собственной безопасности и при проведении разведывательной работы. Так, при возникновении угрозы их деятельности они имели право изменить район действия, а в отношении предателей и нарушителей дисциплины применить смертную казнь. Также командиры групп (отрядов) могли принимать на месте решения о проведении вербовок из числа патриотически настроенных граждан, в том числе и немцев, а в отдельных случаях санкционировать перевербовку гитлеровцами своих подчиненных в целях внедрения во вражеские спецслужбы. В качестве наглядного примера, иллюстрирующего эту работу, служит справка-доклад, подготовленная для руководства Наркомата внутренних дел начальником 3-го управления НКВД СССР.

«Совершенно секретно

Сентябрь – октябрь 1941 года

Справка о готовности к действиям

диверсионно-боевого отряда «ЗР»

Отряд «ЗР» создается для проведения боевой и диверсионной деятельности в пределах города Москвы и ее окрестностей, в основном в заранее установленном участке города, в случае занятия Москвы противником.

Отряд осуществляет взрывы и поджоги магистралей электросиловой передачи, железнодорожных сооружений, воинских и товарных эшелонов, складов горючего (бензохранилищ, нефтехранилищ, складов угля, дровяных складов), продовольственных, вещевых и арт-складов, общественных зданий, занимаемых противником под казармы, штабы и так далее. Работа ведется главным образом по вновь создаваемым противником объектам. Также в задачу отряда «ЗР» входит уничтожение и нарушение связи и средств связи (порча телефонных и телеграфных линий и выведение из строя радиостанций противника).

Наряду с этим отряд осуществляет теракты над отдельными представителями высшего командного состава германской армии, оккупационных властей, а также над предателями Родины – бывшими советскими гражданами, перешедшими на сторону и службу к врагу. Теракты могут осуществляться только с санкции Центра НКВД в каждом отдельном случае. Сигнал к действию подает руководитель отряда.

Начало боевых действий и срок вынужденной консервации определяет руководитель отряда в зависимости от конкретной обстановки, которая сложится в Москве в случае ее занятия врагом. Ни один участник отряда без санкции руководства не проводит никаких самостоятельных боевых действий.

Руководитель отряда в случае создавшихся условий, лишающих отряд возможности действовать в городе и невозможности связываться с Центром НКВД, выводит самостоятельно отряд из Москвы, вооружает его сложенным в центральном складе-тайнике оружием и начинает партизанскую борьбу.

Руководитель отряда имеет право и обязан уничтожать предателей, трусов и нарушителей чекистской дисциплины, если таковые окажутся в рядах участников отряда. В случае необходимости руководитель отряда имеет право вербовать как в состав отряда, так и для выполнения отдельных боевых заданий патриотов из числа оставшихся в расположении противника советских граждан, а также привлекать к выполнению боевых заданий просоветски настроенных немцев.

В интересах дела в отдельных случаях руководитель отряда самостоятельно решает вопрос и дает указания о перевербовке (или разрешение на перевербовку в случае ареста) в разведорганы противника тому или иному участнику «ЗР» из числа наиболее надежных и проверенных в боевой обстановке.

При отступлении противника из Москвы участники отдела вливаются в среду отходящих и ведут работу по уничтожению предателей Родины из числа советских граждан, особенно активно действовавших во время оккупации в пользу врага. Кроме того, отряд должен всеми мерами срывать плановую эвакуацию противника (подрывать, поджигать и уничтожать средства передвижения, мосты, дороги и так далее) и сеять панику и деморализацию, в рядах отступающих…»

(Далее в справке подробно перечислялся: тип вооружения, подрывной и поджигательный материалы, деньги и ценности, передаваемые в отряд, всего на двух страницах. – Примеч. авт.).

Начальник 3-го управления НКВД СССР

Ст. майор государственной безопасности

ГОРЛИНСКИЙ.

(Лубянка в дни битвы за Москву. С. 68–71.)

В случае занятия Москвы гитлеровскими войсками руководством наркомата и Особой группы – 2-го отдела НКВД СССР помимо диверсионных и террористических операций, предполагалось проведение силами резидентур пропагандистских акций. Так, группа «Лес» располагала пятью подпольными радиовещательными станциями: тремя стационарными, коротковолновыми, мощностью 1 киловатт каждая, с дистанционным управлением и двумя длинноволновыми под названием «Советская Москва» с радиусом действия на 5–6 км, скрытыми в легковых автомашинах в спинках заднего сиденья. Стационарные станции были заминированы, а фидеры и антенны замурованы в стенах комнат по месту их нахождения. Надежность работы передающих станций предварительно была опробована специалистами 2-го спецотдела НКВД СССР. По их заключению приемные центры «Свердловск» и «Куйбышев» без помех принимали сообщения, поступающие как по телефону, так и по телеграфу. Для зашифровки информации предполагалось использовать тексты из произведений Л. Толстого.

Обслуживание стационарных установок планировалось проводить силами сотрудников 4-го спецотдела НКВД СССР. В этих целях из числа наиболее опытных инженеров-радистов подобрали трех человек, затем перевели их на нелегальное положение под чужими фамилиями и поселили в комнаты, где располагалось оборудование дистанционного управления. Передвижные радиостанции находились в ведении сотрудников НКВД, которые числились шоферами санитарной машины областной психиатрической больницы и машины Рублевской водопроводной станции, предназначенной для выездов в места аварий.

Наряду с задачами разведывательно-диверсионного плана в условиях критического положения в Москве, сложившегося к концу октября, на подчиненных Судоплатова возлагалась тяжелая и неблагодарная миссия по минированию и ликвидации ряда важных столичных объектов.

«…На тот случай, если немцам удастся захватить город, наша бригада заминировала в Москве ряд зданий, где бы могли проводиться совещания высшего немецкого командования, а также важные сооружения как в столице, так и вокруг нее… Мы трудились круглые сутки, чтобы выполнить приказ. А Маленков и Берия в это время без отдыха, спокойно, по-деловому работали в НКВД на Лубянке» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 209, 211).

Позже, в 1953 году, когда Павел Анатольевич был арестован, следователи КГБ по указке Н. Хрущева и его политического окружения «выбивали» из него абсурдные по своей сути показания о том, что он по заданию Берии:

«…планировал использовать мины, установленные в правительственных дачах, для уничтожения советских руководителей. Следователи заявляли, что мины могут быть приведены в действие дистанционным управлением по приказу Берии для уничтожения преемников Сталина» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 210).

Те, кто фабриковал против Павла Анатольевича уголовное дело, даже не заморачивались над несуразностью подобных обвинений – здания были разминированы одиннадцать лет назад, еще в 1942 году, когда будущие преемники Сталина находились еще во втором эшелоне власти.

Работа, связанная с минированием зданий и сооружений, требовала не только конспиративной, но и поистине ювелирной работы. Такое решение диктовал опыт Киева, Харькова и других городов, где заранее заложенные устройства обеспечили проведение взрывов, в результате которых были уничтожены сотни гитлеровских офицеров и солдат, а гражданское население не пострадало. В этих целях представительские помещения в Доме правительства (позднее Госплан), Большом театре, храме Василия Блаженного, Елоховском соборе, особняке НКИД на Спиридоновке, гостиницах «Метрополь» и «Националь» были заминированы особым способом.

При проведении работ строжайше соблюдались требования конспирации и маскировки. Судоплатов и Серов обоснованно полагали, что гитлеровцы после «киевских и харьковских уроков» перевернут все вверх дном, чтобы найти «подарки от НКВД». При этом стремясь нанести максимальный урон противнику, они верили в будущую победу над ним и потому старались, чтобы после «акции» внешний облик национальных святынь максимально сохранился. Так, в гостинице «Метрополь» на воздух должен был взлететь только зал ресторана, а в Большом театре – центральная ложа и сцена. После завершения работ объекты находились в таком состоянии еще около четырех месяцев, и только, когда угроза захвата столицы полностью миновала, в январе 1942 года, по указанию руководства НКВД СССР, начались работы по их разминированию.

Исходя из худшего сценария развития ситуации в Москве, Судоплатов, Горлинский, Синегубов и их подчиненные готовились превратить ее в ад для фашистов и одновременно наращивали мощь своих ударов за линией фронта. Только за один рейд по тылам противника отряд будущего Героя Советского Союза и будущего командира разведывательно-диверсионной резидентуры «Олимп» старшего лейтенанта Виктора Карасева нанес фашистам урон, сопоставимый с действиями целой бригады.

Прорвавшись без потерь через линию фронта, его отряд вышел в заданный район. Прежде чем приступить к выполнению задания, Виктор Александрович с присущей ему тщательностью и обстоятельностью провел разведку сил и средств противника. На основе полученных данных он разработал детальный план операции, в нем каждая группа знала свой маневр и порядок действий.

В ночь на 24 ноября 1941 года в результате молниеносно проведенной атаки отряд захватил штаб 12-го армейского корпуса фашистов, располагавшийся в населенном пункте Угодский Завод Калужской области.

В сообщении Совинформбюро этот рейд был назван дерзким. Три сотни бойцов атаковали четырехтысячный гарнизон с танками и артиллерией и победили. В ходе подготовки и проведения операции в полной мере раскрылись незаурядные способности Виктора Александровича – воевать не числом, а умением. Передовые группы разведчиков бесшумно сняли часовых и вывели из строя линии связи. После чего в дело вступили основные силы: семью маневренными группами они внезапно атаковали противника. Бой длился 1 час 10 минут. В ходе него гитлеровцы потеряли ранеными и убитыми свыше 600 человек, 4 танка, 80 грузовиков и 23 легковые машины. В руках разведчиков оказались важные штабные документы. Собственные потери отряда составили 18 человек убитыми и 8 ранеными (Лубянка в дни битвы за Москву. С. 104, 108).

Впоследствии прославленный маршал Г. Жуков высоко оценил тот бой и назвал Карасева:

«…мужественным бойцом за Родину, умным организатором…» (Жуков Г. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 10).

Так же активно действовал отряд старшего лейтенанта П. Худякова. По возвращении из рейда по тылам противника он доложил:

«За время нахождения в тылу врага, с 9 сентября по 2 ноября, отрядом уничтожено 167 человек живой силы, которых смогли учесть. Часть живой силы, которая уничтожена при подрыве машин и поджоге жилых зданий, не учтена.

Уничтожено грузовых машин с людьми и боеприпасами – 37. Уничтожено легковых машин – 10. Взорвано крупных мостов – 3, из них на реке – 2, реке Старая Торопа – 1. Взорвано мелких мостов – 14, по тракту Торопец – Холм. Уничтожено мотоциклов с мотоциклистами – 2. Уничтожено спецсобак – 2. Взорвано складов с боеприпасами в районе Краснопольца – 2…

Организован и вооружен, преимущественно немецким оружием, отряд в количестве 15 человек в деревне Собакино Сержинского района. Командир Василий Федорович Лебедев. Расстреляно немецких старост 4 человека» (Лубянка в дни битвы за Москву. С. 165–166).

Не менее результативно и дерзко действовала в Рузском районе группа бойцов под командованием начальника разведки партизанского отряда, сотрудника госбезопасности лейтенанта Сергея Солнцева. Ею было совершено, как отмечалось в сводке, 18 «глубоких разведок» в тыл противника. Добытая ими информация о местах дислокации штабов и частей германских войск в последующем использовалась советским командованием для нанесения по ним ударов. Так, в деревне Богаево в результате авиационного и артиллерийского налета было ликвидировано 130 немецких солдат и офицеров, в деревне Горбово – 230, уничтожено два пулеметных гнезда и одна артиллерийская установка.

14 ноября 1941 года группа бойцов под командованием Солнцева в районе деревень Голосово и Велькино разгромила немецкий обоз и уничтожила 47 немецких солдат. В самый критический момент боя,

«…тов. Солнцев личной храбростью увлек бойцов отряда, чем был успешно решен исход операции» – отмечалось в докладе наркому Берии (Лубянка в дни битвы за Москву. С. 197).

28 ноября 1941 года в районе озера Голубое группа Солнцева попала в засаду. В ходе завязавшегося боя он был ранен, захвачен в плен и подвергся нечеловеческим мукам и, несмотря

«…на жестокие пытки, которым немцы подвергли тов. Солнцева, отрубив ему два пальца на правой руке, проколов штыком левую ногу, обжигая огнем пальцы рук и ног, скальпировав череп, он не выдал известные ему военные и государственные тайны, погибнув смертью героя. После казни труп тов. Солнцева немцами был повешен на дереве…»

О подвиге Солнцева начальник управления НКВД по Московской области старший майор государственной безопасности М. Журавлев доложил рапортом наркому Берии. В нем он просил:

«…выйти с ходатайством в Президиум Верховного Совета ССР о присвоении тов. Солнцеву Сергею Ивановичу посмертно звания Героя Советского Союза» (Лубянка в дни битвы за Москву. С. 197).

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1942 года за отвагу и мужество, проявленные в партизанской борьбе в тылу врага против немецко-фашистских захватчиков, Сергею Ивановичу Солнцеву было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

Это были не единичные случаи самоотверженных действий сотрудников госбезопасности. Они несли потери, неизбежные в такого рода операциях, и одновременно набираясь боевого опыта, наносили все более существенный урон противнику. С каждым новым днем деятельность оперативно-боевых групп (отрядов) НКВД в тылу противника нарастала и приобретала все больший размах. Только УНКВД Московской области за период с 9 ноября по 10 декабря было сформировано и переброшено за линию фронта 189 разведывательно-диверсионных групп общей численностью 2330 человек. В ходе боев и засад они уничтожили: 1240 солдат и офицеров, 1 самолет, 15 танков и бронемашин, 28 штабных и легковых автомашин и 91 грузовую, 2 бензозаправщика, 8 мотоциклистов, 24 повозки с военным грузом, 4 склада боеприпасов и горючего, 2 огневые точки, 8 железнодорожных мостов на грунтовых дорогах. Произвели два крушения воинских поездов.

Наряду с осуществлением диверсионно-террористических актов боевые группы (отряды) добывали разведывательную информацию, которая использовалась командующими армиями, фронтов и ГКО. Во время битвы за Москву в оккупированные районы для выполнения специальных заданий было направлено 5429 человек. В результате их боевой деятельности в целом на территории Московской области было уничтожено 3 военных штаба противника, до 7000 гитлеровских солдат и офицеров, 4 самолета, 193 танка и бронемашины, 83 орудия разных калибров, 411 автомашин, 29 паровозов, 366 вагонов и 31 цистерна с горючим, 8 складов с боеприпасами и горючими веществами.

Эти цифры убедительно свидетельствовали о том, что вновь воссозданное специальное подразделение – Особая группа (2-й отдел НКВД СССР) при умелом руководстве превратилось в эффективную боевую единицу. С каждым днем ее мощь нарастала, а масштаб решаемых задач давно перерос рамки, очерченные приказом наркома внутренних дел СССР № 00882 от 5 июля 1941 года.

Самоотверженные действия командиров и бойцов Особой группы 2-го отдела НКВД СССР, военнослужащих Красной армии, выдержка и стойкость большинства москвичей, веривших, что удастся отстоять столицу, не позволили гитлеровцам реализовать план «Тайфун». Он провалился.

5 декабря 1941 года части Красной армии перешли в контрнаступление и к концу месяца на отдельных участках фронта отбросили войска вермахта на расстояние до нескольких сот километров от Москвы.

В немалой степени этот успех был обусловлен твердой позицией Сталина, не покинувшего столицу в час ее самых тяжких испытаний. По воспоминаниям Павла Анатольевича:

«…В разных книгах, в частности мемуарах Хрущева, говорится об охватившей Сталина панике в первые дни войны. Со своей стороны могу сказать, что я не наблюдал ничего подобного. Сталин не укрывался на своей даче. Опубликованные записи кремлевского журнала посетителей показывают, что он регулярно принимал людей и непосредственно следил за ухудшающейся с каждым днем ситуацией. С самого начала войны Сталин принимал у себя в Кремле Берию и Меркулова два или три раза в день…» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 211).

Исключительно мобилизующими факторами, которые укрепляли веру защитников Москвы и ее жителей, что столица не будет сдана гитлеровцам, по мнению Павла Анатольевича, стали два события, и оба были связаны с именем Сталина.

Первое произошло 6 ноября. В тот день состоялось торжественное собрание партийно-хозяйственного актива, посвященное двадцать четвертой годовщине Октябрьской революции. На этот раз оно проходило не в Большом театре, а по соображениям безопасности на платформе станции метро «Маяковская». В памяти Павла Анатольевича и остальных участников собрания это событие оставило глубокий след. Он так вспоминал о том знаковом дне:

«…Правительство приехало на поезде с другой стороны платформы. Сталин вышел из вагона в сопровождении Берии и Маленкова. Собрание открыл председатель Моссовета Пронин. Сталин выступал примерно в течение получаса. На меня его речь произвела глубокое впечатление, твердость и уверенность вождя убеждали в нашей способности противостоять врагу» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 212).

Второе событие, не менее значимое по своей важности и оказавшее огромное влияние не только на настроения советских людей, а и мировой общественности и одновременно вызвавшее бешеный гнев у фашистских бонз в Берлине, произошло на следующий день на Красной площади – парад частей Красной армии. Войска вермахта находились всего в нескольких десятках километров от нее. Несмотря на беспрецедентные меры безопасности, предпринятые штабом обороны Москвы, угроза масштабного авианалета была очень велика. Но в тот день на небесах высшие силы заняли сторону атеистов – коммунистов. С утра пошел снег, а с началом парада над столицей уже бушевала метель.

«…Снегопад был таким густым, что немцы не смогли послать свои самолеты для бомбового удара по Красной площади. Приказ войскам, участвующим в параде, был четок, что бы ни случилось, оставаться спокойными и поддерживать дисциплину. Этот парад еще больше укрепил нашу веру в возможность защитить Москву и в конце концов одержать победу над врагом» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 212).

Все вместе взятое оказало огромное мобилизующее влияние на Павла Анатольевича и его боевых соратников, укрепляло веру в то, что враг будет разбит, а победа будет за ними. Возвратившись после парада на Лубянку, он пригласил к себе в кабинет заместителей и поделился с ними впечатлениями от увиденного. Вдохновленные, они уже жили новыми, дерзкими и масштабными планами, как подорвать наступательную мощь вермахта.

Глава 3

Чтобы земля горела под ногами врага

Победа Красной армии под Москвой развеяла миф о непобедимости вермахта, она вселила в сердца командиров и бойцов Красной армии, советского народа и политического руководства страны надежду на то, что враг будет изгнан с территории Советского Союза и затем разбит. Операция «Тайфун», разработанная верховным немецким командованием и предусматривавшая захват Москвы, разбилась о стойкость и волю советских солдат и командиров. Как итог: враг не сумел достичь своей главной цели блицкрига – уничтожить советские вооружённые силы до наступления зимы. Германия оказалась перед неизбежностью затяжной войны с СССР.

В ходе сражения немецкие войска потерпели серьезное поражение. В результате советского контрнаступления они были отброшены на 100–250 километров от Москвы. Красная армия полностью освободила Тульскую, Рязанскую и Московскую области, а также значительные территории Калининской, Смоленской и Орловской областей. Эта победа далась большой ценой: за период оборонительных и наступательных боев потери Красной армии составили: безвозвратные – 936 644 человека, санитарные – 898 689 человек. Потери вермахта, по разным источникам, колебались в пределах от 1 миллиона 130 тысяч и до 1 миллиона 280 тысяч человек. Кроме того, за дезертирство, самовольное оставление позиций и неповиновение приказам гитлеровские военные трибуналы осудили больше 60 тысяч солдат и офицеров. Значительный урон вермахт понес и в технике, он составил 1400 танков, 2500 орудий и более 15 000 автомашин.

Главный итог битвы за Москву, по оценке маршала Г. Жукова, состоял в том, что:

«Красная Армия в битве под Москвой впервые за шесть месяцев войны нанесла крупнейшее поражение главной группировке гитлеровских войск. Это была наша первая стратегическая победа над вермахтом» (Жуков Г. Воспоминания и размышления. С. 359).

Позже в своих воспоминаниях это признавал и известный немецкий генерал Х. Гудериан:

«Мы потерпели серьезное поражение. В немецком наступлении наступил кризис» (Гудериан Х. Воспоминания солдата).

Стратегические перспективы, открывшиеся для Красной армии в войне на фронте, также сказались на деятельности отечественных спецслужб и Особой группы – 2-го отдела НКВД СССР, в частности. Они перешли от решения кратковременных оперативно-тактических задач к выполнению долговременных стратегических. Как следствие, для их выполнения потребовались меры как организационного, так и кадрового обеспечения. Одной из них стало преобразование 2-го отдела в 4-е управление НКВД. В развитие данного решения на местах в территориальных органах госбезопасности были созданы аналогичные 4-е подразделения. Это решение закрепил приказ НКВД СССР № 00145 от 18 января 1942 года.

Начавшаяся реорганизация 2-го отдела лишь в незначительной степени затронула центральный аппарат. Он остался количественно небольшим и имел четкую, лишенную бюрократических «рогаток» структуру. В его состав вошли четыре оперативных отдела со следующими задачами:

«1. Организация и проведение диверсий на коммуникациях, промышленных предприятиях, сооружениях, аэродромах противника.

2. Сбор военно-разведывательной и политической информации для Красной армии.

3. Организация партизанских отрядов и помощь в развитии партизанского движения.

4. Учет, выявление и уничтожение представителей оккупационных властей, германской агентуры, предателей, пособников оккупантов.

5. Борьба против антисоветских националистических формирований.

6. Инженерно-саперные и иные работы в угрожаемых районах».

Также в состав управления были включены: Отдельная мотострелковая бригада особого назначения – знаменитый ОМСБОН (с октября 1943 года Отдельный отряд особого назначения НКГБ СССР), инженерно-саперный отдел с парашютно-десантной службой, отдел оперативно-диверсионной техники и связи, а также отдел по следствию и литерным мероприятиям.

Возглавили эти подразделения настоящие профессионалы своего дела, яркие и неординарные личности, смелые и мужественные люди, такие как: Яков Серебрянский, Михаил Маклярский, Виктор Дроздов, Петр Гудимович, Михаил Орлов, Александр Тимашков и Георгий Мордвинов.

Основное внимание руководством наркомата и самого управления при его формировании уделялось боевым подразделениям: разведывательно-диверсионным резидентурам (РДР) и оперативным группам (ОГ), которым предстояло развернуть масштабную деятельность в тылу противника. На основе боевого опыта, накопленного Особой группой – 2-м отделом в ходе битвы за Москву, Павел Анатольевич внес существенные изменения в организацию и тактику действий самих РДР. В частности, значительно увеличивалось время их автономного пребывания за линией фронта, существенно расширилась зона действий, и все большее значение приобретала работа по формирования партизанских отрядов.

Так, с весны 1942 года наряду с проведением разведывательно-диверсионных рейдов оперативно-боевых отрядов и оперативных групп по ближайшим тылам противника руководство управления стало все шире практиковать их глубинную заброску. В марте РДР «Местные» (командир Станислав Ваупшасов. – Примеч. авт.) в составе 25 человек, укомплектованная в основном выходцами из Белоруссии, и РДР «Бывалые» (командир Петр Лопатин. – Примеч. авт.) численностью 23 человека начали действовать на территории этой республики. Через два месяца в подкрепление к ним десантировались 14 человек РДР «Храбрецы» (командир Александр Рабцевич. – Примеч. авт.). В октябре к западной границе в Брестскую область по воздуху была переброшена РДР «Соколы» (командир Кирилл Орловский. – Примеч. авт.).

С такой же интенсивностью шло развертывание резидентур и на территории Украины. В марте туда отбыла РДР «Ходоки» (командир Евгений Мирковский. Прим Авт.), насчитывавшая 15 человек. Вслед ней в июле отправилась РДР «Победители» под командованием Дмитрия Медведева. В августе на территорию Житомирской области десантировались 64 человека РДР «Охотники» (командир Николай Прокопюк. – Примеч. авт.). В это же самое время на территории Крыма начали действовать РДР «Витязи» (командир Владимир Аранов. – Примеч. авт.) и «Крымчаки» (командир Константин Адашев. – Примеч. авт.).

Прошло немного времени, и в работе этих, а также других РДР стали все более четко просматриваться характерные черты классической разведывательно-диверсионной резидентуры. Закрепившись на оккупированных территориях, разведчики перешли к вербовкам агентуры, созданию явочных и конспиративных квартир для встреч с нею, формированию нелегальных осведомительских сетей в ближайшем от баз окружении. Отдельные РДР пошли еще дальше и вступили в прямое противоборство с гитлеровскими спецслужбами, внедряли в их состав свою агентуру.

Одним из первых эту сверхсложную задачу удалось решить разведчику управления Андрею Михайлову. Объектом его оперативного проникновения стала действовавшая в районе Смоленска, в поселке Красный Бор разведывательно-диверсионная школа абвера. Операция по внедрению началась в июне 1942 года. Строго придерживаясь отработанной легенды, Михайлов в числе сдавшихся в плен окруженцев был заключен в фильтрационный лагерь, находившийся под Вязьмой. Чтобы привлечь к себе внимание гитлеровских спецслужб, он принял предложение вербовщика, склонявшего военнопленных красноармейцев к вступлению в так называемую Русскую освободительную армию (РОА), возглавляемую предателем А. Власовым. Вскоре этот ход Михайлова оправдал себя: не прошло и нескольких недель, как на него вышли сотрудники абвера и предложили отправиться на учебу в смоленскую раведывательно-диверсионную школу.

Во время пребывания в ней с августа 1942 по февраль 1943 года Михайлов занимался не только сбором данных на командно-преподавательский состав школы, но и одновременно изучал курсантов, а затем осуществлял их вербовки. В результате его кропотливой и полной смертельного риска работы 12 человек после заброски в тыл советских войск добровольно явились в органы государственной безопасности. В дальнейшем ряд из них использовался в качестве агентов-маршрутников и опознавателей при розыске других гитлеровских диверсантов, действовавших на транспортных коммуникациях, а также для выявления шпионов, проникших в части Красной армии и осевших в их ближайшем окружении. По возвращении с задания Михайлов был награжден орденом Красного Знамени.

Аналогичную работу по проникновению в гитлеровские спецслужбы вели РДР Лопатина, Орловского, Медведева, Ваупшасова, Прокопюка, Лопатина и других.

Наряду с этим их и остальные резидентуры активно формировали из числа окруженцев и местных патриотов повстанческое движение. Фактически до середины 1942 года, момента организации Центрального штаба партизанского движения, 4-е управление выступало в качестве основного организатора и координатора партизанского движения на временно оккупированных советских территориях:

«…Ему (управлению. – Примеч. авт.) принадлежит важная роль в инициировании партизанского движения в тылах фашистской армии. Во исполнение постановления ЦК ВКП(б) и правительства «Об организации борьбы в тылу германских войск» и в первый период войны именно на базе Четвертых отделов НКВД возникли первые партизанские отряды и истребительные группы. В связи с организацией в 1942 году Центрального штаба партизанского движения нами были переданы в его распоряжение многочисленные отряды и группы…

Вместе с тем, как следовало из директивы НКВД СССР от 13 июля 1942 года, штабам партизанского движения не подлежали передаче разведывательно-диверсионные группы специального назначения, действующие в тылах противника, разведывательная агентура, курьеры и связники, резиденты в немецком тылу, а также переписка по партизанским формированиям (сводки, донесения, доклады, радиограммы и т. д.» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 202–203).

Начиная с 30 мая 1942 года, образования Центрального штаба (ЦШПД) партизанского движения, в течение нескольких последующих месяцев как в Центре – в Москве, так и на местах, где действовали РДР управления, шла передача функций организации повстанческого движения на временно оккупированных противником советских территориях представителям ЦШПД. В дальнейшем Павел Анатольевич и его подчиненные целиком сосредоточились на разведывательно-диверсионной деятельности в глубоком тылу противника и оперативном проникновении в его спецслужбы. Ее необходимость диктовалась высшим политическим и военным руководством СССР. После разгрома немецких войск под Москвой оно намеривалось развить этот успех в ходе весенне-летнего наступления и нуждалось в разведывательной информации стратегического характера.

Замысел одной из таких операций по освобождению Харькова в марте 1942 года предложил главнокомандующий войсками юго-западного направления маршал Семен Тимошенко. Перед его аргументами, а скорее прошлым авторитетом, не устояли как Генштаб, так и сам Верховный главнокомандующий – Сталин. С того дня в обстановке строжайшей секретности в штабах Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов приступили к разработке плана наступления.

Оптимизм Тимошенко и члена Военного совета фронта Никиты Хрущева не разделяли в особом отделе – военной контрразведке Юго-Западного фронта. И для того у его начальника старшего майора госбезопасности Николая Селивановского имелись серьезные основания. От зафронтовых агентов, в частности «Гальченко» – лейтенанта Петра Прядко, внедренного в гитлеровский разведорган – абвергруппу-102, и допросов захваченных пленных поступала все более тревожная информация. Она говорила контрразведчикам: командование группы армий «Юг» вермахта располагает сведениями о подготовке советского наступления, готовит контрудар и с этой целью наращивает силы вокруг Барвенковского выступа. Эти выводы Селивановского и его подчиненных подкреплялись расчетами начальника оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта полковника Рухле.

Не найдя понимания у непосредственных начальников, он представил свои расчеты военному контрразведчику – майору Белоусову. Содержащиеся в них данные говорили: наступление советских войск на Харьков не обеспечено ни людскими, ни материальными ресурсами и грозит обернуться катастрофой. Своими опасениями Селивановский поделился с Тимошенко и Хрущевым. Те посчитали его аргументы несостоятельными, а Рухле обозвали паникером и продавили в Ставке план операции. Это не остановило Селивановского. Он продолжал бить тревогу и доложил начальнику управления Особых отделов НКВД комиссару госбезопасности 3-го ранга В. Абакумову. В частности, Селивановский сообщал:

«…Планируемая операция преждевременна. Наступление из Барвенковского выступа опасно. Оттуда вообще следовало бы вывести 57-ю армию. Вокруг выступа немцы за зиму создали глубоко эшелонированную оборону и подтянули к его основанию значительное количество войск, которые в любую минуту могут нанести удар в тыл ударной группировки, парировать такой удар мы не сможем – нет достаточно сильных резервов.

Ошибочно вводить в Барвенковский выступ конные и танковые корпуса, немецко-фашистское командование только того и ждет. Оно с умыслом не усиливает своего левого фланга в районе Славянска. Оно умышленно провоцирует нас на наступление. Как только в Барвенковском мешке окажутся наши ударные группировки, немецкая танковая армия, расположенная южнее, нанесет удар в северном направлении на Изюм.

Вывод: подготовленное сражение мы проиграем и этим развяжем руки противнику для крупного наступления на Сталинград и Кавказ…»

Абакумов, получив это донесение, не стал обострять отношения с Тимошенко, позвонил по ВЧ-связи Хрущеву и высказал обеспокоенность в успехе предстоящей операции. Голос контрразведчиков тогда не был услышан.

Вероятно, Хрущеву и Тимошенко кружил головы недавний успех Жукова в битве под Москвой, и они продавили свой план в Ставке Верховного главнокомандования.

12 мая ударная группировка Юго-Западного фронта перешла в наступление. На третьи сутки стал подтверждаться наихудший прогноз Селивановского: авиация противника, завоевав господство в воздухе, лишила советские части 6-й и 9-й армий возможности совершать маневры. Тимошенко с Хрущевым забили тревогу: бросили в бой последние резервы, не предполагая, что все самое худшее еще впереди.

За спиной наступающих советских войск, на левом фланге, над 57-й армией генерала Подласа нависла, подобно дамоклову мечу, мощная группировка противника. Ее костяк составляла 1-я танковая армия. Гитлеровцы, отступая, специально заманивали в ловушку войска юго-западного направления.

Наступило 18 мая. Ночь на фронте на удивление прошла спокойно. Гитлеровцы не пытались контратаковать. Части 6-й и 9-й армий Юго-Западного фронта после короткой передышки начали сосредотачиваться для нанесения нового удара, когда разразилась катастрофа.

Ранним утром гитлеровская ударная группировка Клейста, насчитывавшая в своем составе одну моторизованную, две танковые и посемь пехотных дивизий, нанесла сокрушительный удар встык между частями Юго-Западного и Южного фронтов. Отразить его маршалу Тимошенко было нечем. К тому времени он исчерпал все свои резервы. Танковая армада гитлеровцев устремилась в прорыв. Наступление советских войск обернулось катастрофой. 23 мая кольцо окружения вокруг них замкнулось. Спустя пять дней, 28 мая, ударная группировка Юго-Западного фронта перестала существовать. Ее потери составили 85 тысяч погибших и 230 тысяч пленных. Для вермахта открылся, как о том предупреждал Селивановский, прямой путь на Сталинград и на Кавказ.

За провал операции ответили, конечно, не Тимошенко с Хрущевым, а «стрелочники». Главными виновниками стали командующий 9-й армией генерал Харитонов и полковник Рухле, их отдали под суд военного трибунала.

Войска вермахта стремительно продвигались вперед, вскоре возникла угроза их прорыва к нефтепромыслам Майкопа, Грозного и основной транспортной коммуникации – Волге. Ситуация для Красной армии на этом участке фронта была близка к катастрофе. Чтобы ее не допустить, 28 июля был издан знаменитый приказ № 227, больше известный как «Ни шагу назад!». В нем говорилось:

«…Пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови, защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

К 9 августа передовые части 3-й и 6-й армий вермахта находились в нескольких десятках километров от Сталинграда. На южном направлении положение советских войск было не лучше: танковые клещи вермахта тянулись к нефтепромыслам Майкопа, Грозного и Баку.

В этой критической обстановке руководители и рядовые сотрудники Наркомата НКВД действовали так же самоотверженно, как и военнослужащие Красной армии. На них были возложены задачи, связанные с организацией обороны на горных перевалах, ведущих к городам Туапсе, Сочи и Сухуми, проведением акций по выводу из строя хранилищ с нефтью и скважин в районах Майкопа и Моздока, а также задачи по созданию подполья на территориях, которые могли перейти под контроль гитлеровцев. Для их выполнения в начале августа на место вылетели нарком Берия, его заместитель Меркулов и Судоплатов. Вслед за ними на нескольких транспортных самолетах в Тбилиси прибыли 150 разведчиков-диверсантов, подобранных из числа спортсменов-альпинистов, и заместитель Павла Анатольевича – Орлов с группой опытных командиров РДР. Прямо с «крыла» им пришлось вступить в тяжелейшие бои, которые продолжались весь август и сентябрь. Сам Павел Анатольевич тоже не задержался в Тбилиси и руководил действиями подчиненных непосредственно из боевых порядков.

«…Сразу после нас в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из моих заместителей полковником Михаилом Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию и нанесли им тяжелые потери перед началом готовящегося наступления. В то же время альпинисты взорвали цистерны с нефтью и уничтожили находившиеся в горах моторизированные части немецкой пехоты…

Очень тяжелые бои произошли на Северном Кавказе в августе и сентябре 1942 года, когда я там находился. Наше спецподразделение заминировало нефтяные скважины и буровые вышки в районе Моздока и взорвало их в тот момент, когда к ним приблизились немецкие мотоциклисты. Меркулов и я следили за тем, чтобы взрыв произошел строго по приказу, и присоединились к нашей диверсионной группе, отходившей в горы в последний момент. Позже от нашей дешифровальной группы получили сообщение из Швеции: немцы не смогли использовать нефтяные запасы и скважины Северного Кавказа, на которые очень рассчитывали. Однако разнос, которому мы подверглись за успешные действия, надолго мне запомнился. Когда мы вернулись в Тбилиси, Берия сообщил, что Сталин объявил Меркулову, заместителю Берии, выговор за неоправданный риск при выполнении операции по минированию: он подвергал свою жизнь опасности и мог быть захвачен передовыми частями немцев. Берия обрушился на меня за то, что я допустил это. В ходе немецких налетов несколько офицеров из Ставки, находившихся на Кавказе, были убиты. Член Политбюро Каганович получил во время бомбежки серьезное ранение в голову. Ранен был адмирал Исаков (начальник штаба ВМС. – Примеч. авт.), а один из наших наиболее опытных грузинских чекистов, Саджая, погиб во время этого налета» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 234–237).

Ценой больших потерь среди личного состава Павел Анатольевич и его подчиненные выполнили поставленные задачи. Части 49-го горно-стрелкового корпуса вермахта, захватившие в сентябре перевалы Кулхорский, Санчаро и Марухский, завязли в затяжных боях с оперативно-боевыми отрядами 4-го управления и спецчастями войск НКВД. Хвалёный гитлеровский «Эдельвейс» так и не смог пробиться к берегам Черного моря. Неприступным оставался и Сталинград. Бакинская нефть по-прежнему продолжала наполнять баки советских танков и самолетов. Сталинградский котел переваривал одну за другой лучшие гитлеровские дивизии. Там в его огне родилась новая Красная армия – армия-победительница.

Вместе с ней вкус победы ощутили Павел Анатольевич и его подчиненные. В новый 1943 год 4-е управление вошло как уже сложившееся мощное разведывательно-диверсионное формирование. К тому времени на временно оккупированной советской территории действовало 77 РДР. Полученный ими опыт позволял решать не только текущие тактические, но и долговременные стратегические задачи. Одна из них была успешно выполнена в ходе подготовки и проведения летней военной кампании советских войск под Курском и Орлом.

Первичная информация о готовящемся наступлении вермахта на Восточном фронт поступила в РДР еще зимой 1943 года. 21 февраля резидент «Корчагин», оперировавшей со своей группой в районе Брянска, получил данные о том, что:

«…Льгов объявлен немцами на особом положении… Дмитриевский и Курский большаки заминированы немцами. Все огневые точки направлены главным образом на Курский большак».

Спустя две недели 7 марта резидент «Фирсанов» сообщил в Центр:

«…4 февраля сего года в города Унеча и Стародуб с курского направления прибыло четыре эшелона итальянских солдат и несколько эшелонов солдат русско-немецких формирований, отказавшихся воевать. Несколько итальянских солдат немцы повесили на площади города».

Его информация перекликалась с сообщением лондонской резидентуры. Один из ее ценнейших агентов Д. Кернкросс, служивший в британской дешифровальной службе «Блечли парк», добыл ценнейшие сведения о том, что:

«…основная концентрация сил противника, которые, очевидно, были еще некоторое время тому назад на северном фланге группы армий «Юг», может быть ясно определена в основном районе будущих операций: Курск – Суджа – Волчанск – Острогожск…» («Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 214).

В начале апреля резидентура «Градова» получила сведения о предстоящем наступлении гитлеровских войск непосредственно из первоисточника, от немецкого перебежчика инспектора ВВС Германии капитана В. Шульца. Она носила более конкретный характер, чем та, что была добыта агентурным путем. В частности, на допросах он подтвердил ранее полученные советской разведкой данные и даже назвал конкретные сроки начала боевых действий – конец апреля или начало мая, но с одной и существенной разницей. Шульц утверждал, что наступление гитлеровских войск следовало ожидать не на курско-орловском направлении, а на ленинградском и московском?!

Последующий ход событий на Восточном фронте дает основания полагать, что Шульц, возможно, являлся одним из многих исполнителей в многоплановой операции «Прикрытие», проводившейся гитлеровскими спецслужбами, чтобы ввести в заблуждение советское командование относительно замысла летнего наступления «Цитадель». В Берлине, видимо, рассчитывали на то, что, как и год назад, когда в руках советской военной контрразведки «случайно» оказалась «директива» Генштаба вермахта «Кремль», предписывавшая командующему группой армий «Центр» фельдмаршалу фон Клюге начать подготовку к наступлению на Москву, а в итоге ударили на юге, что и нынешняя заготовка так же сработает. И основания для этого у гитлеровцев были. Весной 1942 года Сталин в него поверил и «проспал» сокрушительный удар вермахта на южном фланге Восточного фронта.

В начале апреля 1943 года, когда еще смутно угадывались контуры операции «Цитадель», данные Шульца выглядели вполне правдоподобно, и потому руководство 4-го управления незамедлительно доложило наркому Меркулову:

«Из района города Минска БССР 7 апреля 1943 года

Совершенно секретно

Наркому НКГБ СССР

комиссару госбезопасности 1 ранга

В. Меркулову

О стратегических замыслах германского командования,

по данным разведки

Перебежавший инспектор германских военно-воздушных сил капитан Вилли Шульц сообщил следующее:

1. Отход немецких войск на Центральном фронте производится с целью завлечь русских в мешок, удлинив их коммуникации, оторвать от баз, оставив сгоревшие населенные пункты, после чего еще раз сделать попытку наступления на Ленинград и Москву.

По плану наступление намечено на конец апреля или начало мая, но может быть и ранее, в зависимости от погоды.

По мнению Шульца, наступление на Ленинград будет наверняка, для чего в Латвии и Эстонии концентрируются войска.

2. Шульц считает, что работа немецкого автотранспорта по сравнению с прошлым годом резко сократилась ввиду недостатка горючего.

3. Касаясь подготовки к химической войне, Шульц сообщил, что в Белоруссии, Минске и Варшаве химические базы ему неизвестны, но что к фронту переброшены газовые артиллерийские гранаты и бомбы.

«Градов».

Заместитель начальника 1-го отдела

4-го управления НКВД СССР

А. Федичкин».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 252–253.)

Из наркомата информация тут же была направлена Сталину и Ильичеву (руководитель Разведывательного управления ГШ Красной армии). Несмотря на то что она расходилась с предыдущими докладами разведслужб, в Ставке ГКО московское направление по-прежнему считали наиболее опасным. Последующие материалы, добытые 1-м и 4-м управлениями, военной контрразведкой – особыми отделами НКВД, с 19 апреля 1943 года ГУКР Смерш НКО СССР и Разведывательным управлением ГШ Красной армии, не оставляли сомнений у советского военно-политического руководства в том, что после унизительного поражения под Сталинградом Гитлер и его окружение в ближайшие месяцы попытаются взять реванш. Но на каком участке фронта, под Ленинградом, под Москвой или под Курском будет нанесен решающий удар – до поры до времени оставалось загадкой.

В Берлине отчетливо понимали его цену и потому делали все возможное и невозможное, чтобы сохранить в тайне свои замыслы. План летнего наступления на Восточном фронте под кодовым названием «Цитадель» готовился в Генштабе вермахта в обстановке строжайшей тайны. В будущей схватке не на жизнь, а на смерть главари рейха бросили на чашу весов войны все стратегические ресурсы и последние достижения техники: германское «чудо-оружие» – танки «тигр» и «пантера», самоходные артиллерийские установки «фердинанд». Этот бронированный «зверинец», по замыслу гитлеровских генералов, должен был в клочья разорвать оборону советских войск. Но, несмотря на плотную завесу тайны, которой была окружена подготовка операции «Цитадель», она не устояла перед «русским тараном» во многом благодаря своевременной и точной разведывательной информации.

К середине мая резидентуры 4-го, 1-го управлений НКВД – НКГБ СССР, ГУКР Смерш НКО СССР и Разведуправления ГШ Красной армии добыли дополнительные разведывательные данные, касающиеся операции «Цитадель». Они носили более полный характер и окончательно убедили руководство Ставки ГКО в том, что в ближайшие месяцы Красной армии на участках Брянского, Центрального и Воронежского фронтов придется не просто отразить наступление фашистских войск, а и принять участие в сражении, невиданном по своим масштабам и размаху задействованных в нем сил и средств.

Позже прославленный полководец Маршал Советского Союза Г. Жуков в своих знаменитых «Воспоминаниях и размышлениях» так оценил вклад разведки в успех операции под Курском и Орлом:

«В начале апреля у нас имелись достаточно полные сведения о положении войск противника в районе Орла, Сум, Белгорода и Харькова… К середине мая Ставка провела тщательную агентурную и воздушную разведку, которая достоверно установила, что главные потоки войск и военных грузов противника идут в районы Орла, Кром, Брянска и Харькова…» (Жуков Г. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 135).

Аналогичная оценка эффективности ее работы в тот период была дана и другим известным маршалом, начальником Генерального штаба Красной армии А. Василевским. В авторской книге «Дело всей жизни» он так вспоминал о событиях тех дней:

«…В преддверии Курско-Белгородского сражения советское командование предъявляло особые требования к органам разведки, и нужно сказать, она была на высоте и неплохо помогла нам».

И действительно, советская разведка к тому времени, восстановившая свою былую мощь и закаленная в тайной войне с опытнейшим противником, действовала как никогда эффективно. Достойный вклад в общий успех внесло и 4-е управление, добываемые его разведчиками материалы раскрывали перед советским командованием не только общий замысел операции «Цитадель», но и содержали конкретную информацию о составе сил и средств, которые гитлеровцы сосредотачивали на направлениях главных ударов.

Наиболее результативно в этом плане работали РДР, руководимые резидентами «Градовым» и «Юрием». Так, находившаяся на задании в Минской области РДР Героя Советского Союза П. Лопатина (оперативный псевдоним «Градов») агентурным путем получила ценные сведения о сосредоточении противником авиации, танков и самоходных артиллерийских установок под Орлом. На основе этих материалов 23 мая 1943 года, за полтора месяца до начала сражения, нарком Меркулов информировал Государственный комитет обороны о том, что:

«…Оперативная группа под командованием чекиста Лопатина получила исключительно ценные сведения о подготовке немецким командованием крупного наступления на Орловско-Курской дуге. В район Орла с 5 мая 1943 года подводятся танки, артиллерия и авиация».

Вскоре материалы резидентуры «Градова» подтвердил другой агент управления «Святой», внедренный РДР «Юрий» в гитлеровский разведорган «Абверкоманду-103». По существу их был информирован нарком Меркулов.

«…Из района города Минска БССР 23 мая 1943 года

Совершенно секретно

Весьма срочно

Наркому НКГБ СССР

комиссару госбезопасности 1 ранга

В. Меркулову

О стратегических планах немецкого командования,

по данным разведки.

«Святой» показал:

Со слов его бывшего руководства ему известно, что немцы готовят наступление с Орла на Елец и с Харькова на Воронеж с задачей окружить группировку наших войск, находящихся между этими направлениями, и что в район Орла уже стянуто несколько армий, в том числе якобы около трех танковых.

Главная военная база, обслуживающая эту группировку, находится в Конотоне. По тем же данным, на участке фронта от Великих Лук до Дорогобужа войска противника будут только держать оборону, и в настоящее время на этом участке фронта находятся всего две армии. В Витебске дислоцируется 4-я или 9-я танковая армия якобы малобоеспособная…».

«Юрий».

Начальник 2-го отдела 4-го управления НКГБ СССР

Маклярский»

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 263.)

Наряду с этими данными «Святой» добыл новые дополнительные сведения, представляющие исключительную ценность для высшего командования Красной армии. Они опровергали показания перебежчика В. Шульца о планируемом весеннем наступлении на Ленинград и Москву, а также другие материалы, которые гитлеровская разведка активно продвигала по различным каналам в целях дезинформирования относительно истинных своих планов. Сведения, представленные «Святым», близко перекликалась с данными, поступившими из лондонской резидентуры от Д. Кернкросса, и дезавуировали дезу гитлеровских спецслужб о предстоящем наступлении на Ленинград.

В мае – июне «Святой» получил особо ценные данные, касавшиеся не только численности танковых армий, сосредоточенных для наступления на курско-орловском направлении, а и сведения, раскрывавшие тактико-технические характеристики отдельных видов вооружения, в том числе «танка прорыва «тигр». По их существу резидент «Юрий» доложил в Центр:

«С 23 мая по 18 июня сего года по железной дороге из Минска в сторону Гомеля перевезено противником: 613 танков, в том числе 139 типа «тигр», 214 бронемашин на гусеничном ходу, 3750 автомашин, 12 батальонов войск, в том числе 4 батальона «Русской народной армии», самоходных орудий – 224 калибра 75 мм и 105 калибра 125 мм, 224 противотанковых орудий, 104 тяжелых пулеметов, имеющих скорострельность до 1000 выстрелов в минуту. Кроме того, в вышеуказанном направлении проследовал 1 эшелон с отравляющими веществами, имеющими запах яблок, и 73 эшелона с боеприпасами до 900 т в каждом.

Из разговоров офицеров германской армии, немцы намечают в 20-х числах июня сего года наступление на правом фланге Орловского фронта, а также в районе Курска и Орла.

«Юрий».

(«Огненная дуга». Курская битва глазами Лубянки. С. 284.)

С учетом важности этой и предыдущей информации «Святого» по распоряжению наркома Меркулова за ним был послан самолет. 19 июня он уже находился в Москве и в процессе беседы с руководством 4-го управления подтвердил предыдущие разведывательные данные, сообщил новые и весьма важные. В тот же день они были доложены в наркомат.

«19 июня 1943 года

Совершенно секретно

Заместителю наркома НКГБ СССР

комиссару госбезопасности 2 ранга

Б. Кобулову

О готовящемся немецком наступлении на Восточном

фронте, по данным разведки

Относительно предполагаемого наступления германской армии на Восточном фронте доставленный в Москву «Святой» сообщил следующее:

«7 или 8 мая ко мне в бюро прибежал зондерфюрер, лейтенант германской армии, сотрудник штаба разведки Центрального фронта «Абверкоманды-103» «Сатурн» (фамилия неизвестна) с картой обстановки разведотдела штаба Восточного фронта по состоянию на 5 мая сего года и заявил, что решено наступать с Орла в направлении на Елец и в дальнейшем на Пензу. С Курска и Харькова, со слов зондерфюрера, наступление должно развиваться в направлении на Воронеж, с Белгорода – на Малоархангельск с задачей окружить и уничтожить группировку советских войск, находящихся на этом участке фронта.

Зондерфюрер также заявил мне, что, по имеющимся у него данным, в район Орла стянуто 9 армий, из которых половина – танковые. В составе танковых армий, по словам зондерфюрера, в основном находятся танки прорыва типа «тигр». Это средние танки с утолщенной броней, повышенной маневренностью и мощными огневыми средствами. Вооружены танки дальнобойной пушкой и несколькими пулеметами. Противотанковые пушки броню этого танка не пробивают. Противотанковые мины ему не опасны. Я лично видел эти танки на расстоянии 400–450 м на открытых платформах. Танк низкий, посадка с пушки, длина ствола примерно около 2 м, калибр менее 74 мм, окрашен танк в желто-песочный цвет, профиль напоминает танк «КВ-1».

По словам зондерфюрера, военная база Восточного фронта находится в Конотопе.

На участке фронта от Великих Лук до Дорогобужа решено перейти в оборону до конца войны, там находятся всего две армии, одна из них танковая, со штабом в г. Витебске, которая якобы небоеспособна.

Начальник 2-го отдела 4-го управления НКГБ СССР

Маклярский».

(«Огненная дуга». Курская битва глазами Лубянки. С. 274.)

Другим не менее важным направлением в работе советских органов государственной безопасности и 4-го управления в период подготовки к отражению гитлеровского наступления под Курском и Орлом являлось сковывание подрывной деятельности абвера и «Цеппелина», направленной на получение информации о контрмерах, принимаемых командованием Красной армии и направленных на сокрытие плана контррнаступления.

Именно в 1943 году резидентуры 4-го управления, Разведуправления ГШ Красной армии, с 19 апреля фронтовые управления ГУКР Смерш НКО СССР перешли от обороны к наступлению – масштабному оперативному проникновению в гитлеровские спецслужбы. Путем перевербовки действующих агентов противника и организации подстав на вербовку своих разведчиков они сумели создать надежные оперативные позиции в «осиных гнездах» – разведывательно-диверсионных школах и центрах подготовки абвера и «Цеппелина». Несмотря на отдельные потери на первом этапе, связанные с недостаточным опытом проведения этих сложнейших операций, с течением времени такая тактика себя полностью оправдала. Благодаря ей, а также профессиональной работе разведчиков подрывная деятельность гитлеровских спецслужб была во многом сведена на нет.

Так, 23 мая 1943 года резидент «Юрий» 4-го управления, ссылаясь на материалы разведчика «Святого», внедренного в «Абверкоманду-103», передал в радиограмме исчерпывающие данные на гитлеровскую агентуру, засланную в советские войска.

«…В связи с усиленной заброской противником агентуры в район Ельца, Воронежа, Курска и Касторной сообщаю данные о следующих агентах:

1. Карчагин (настоящая фамилия), 1922 г.р., по документам В.И. Абрамов, техник-интендант 2 ранга 137-й стрелковой дивизии, направлен в Елец в 181-й запасной стрелковый полк; имеет рацию.

2. Ростовцев, 1912 г.р., по документам П.И. Егоров, старший лейтенант, помощник начальника штаба 5-го отдела 60-й стрелковой дивизии, имеет справку госпиталя № 611. Направлен в Воронеж, Елец и Касторную; имеет рацию.

3. Назаров, по документам И.В. Кукин, из 137-й стрелковой дивизии, направлен в Елец в 181-й запасной стрелковый полк.

4. Соломенников, документы на ту же фамилию, гвардии старший лейтенант, командир роты 10-го отдельного батальона минеров, направлен в служебную командировку в Касторную; имеет рацию.

5. Богданов, 1921 г.р., по документам В.И. Соколов, лейтенант трофейного отделения 60-й стрелковой дивизии, имеет справку эвакогоспиталя № 2566 и партбилет политотдела 60-й стрелковой дивизии № 4827902. Направлен в Воронеж, Елец, Касторную; имеет рацию.

6. Лапин, 1923 г.р., документы на ту же фамилию, сержант 10-го отдельного гвардейского батальона минеров, имеет справку госпиталя № 611, направлен в Касторную, напарник Соломенникова.

По данным «Святого».

«Юрий».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 263–264.)

Прошло всего несколько дней после этого доклада, как резидент «Юрий» направил в адрес руководства Управления очередную радиограмму, в ней содержались новые сведения о немецких агентах, внедренных в советские войска:

«…Передаем дополнительные данные «Святого» об агентах немецкой разведки, засланных в тыл Советского Союза.

В начале мая сего года в Касторную и в район Курска направлены следующие группы немецких разведчиков:

1. Старший лейтенант Подсветов, лейтенант Сухаревский и младший лейтенант Ефимов, имеющие документы от командировочного удостоверения от 100-го гвардейского минометного дивизиона, оперативной группы минометной части Ставки Верховного главнокомандования.

В документах указано, что они направляются в служебную командировку. У каждого разведчика имеется по 9 запасных незаполненных бланков командировочных удостоверений со штампами и печатями.

2. В тот же период в указанный район направлены старший сержант Мусиенко и с ним сержант Мезинов, имеющие документы от коменданта роты 322-й сд. Вместе с Мусиенко и Мезиновым послан младший лейтенант Бережнев-Хвостов, имеющий документы от 1057-й ср 322-й сд и удостоверение личности без фотокарточки.

Разведчики имеют командировочные предписания от 322-й сд о том, что они едут за пополнением в Касторную. В командировочное предписание Мусиенко вписано, что с ним следует сержант Мезинов.

Каждая группа имеет радиостанцию и запасные бланки документов. Одеты разведчики в новое обмундирование Красной армии образца 1941 года и погоны со звездочками стального цвета, резко отличающиеся от наших.

«Юрий».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 264–265.)

Таких материалов о засланных и действующих на советской территории агентах гитлеровских спецслужб в Центр с каждым днем поступало все больше. И несмотря на то что в 1943 году разведывательно-диверсионная деятельность абвера и «Цеппелина» достигла своего апогея, за это время ими было подготовлено и переброшено за линию фронта около 10 тысяч агентов и диверсантов, ни одному из них так и не удалось внедриться в штаб армии, не говоря уже о штабе фронта, и добыть информацию стратегического характера. Отдельные акты шпионажа, диверсий и террора, совершенные гитлеровскими агентами, существенного влияния на положение на фронтах не оказали.

Слаженная работа советской разведки и контрразведки обеспечила им превосходство в тайной войне с гитлеровскими спецслужбами. Они одинаково эффективно действовали по обе стороны линии фронта. К концу 1943 года разведчикам 4-го управления, ГУКР Смерш НКО СССР и РУ ГШ Красной армии удалось создать надежные агентурные позиции в основных разведывательно-диверсионных центрах и школах абвера и «Цеппелина». Многие из них: «Святой», «Сергей», «Орлов», «Следопыт», «Данник», «Гальченко» и десятки других занимали должности начальников отделов или инструкторов, что открывало перед ними практически неограниченные возможности в сборе разведывательного материала. Благодаря своему служебному положению они заблаговременно узнавали не только установочные и характеризующие данные на готовящихся к заброске на советскую территорию агентов и диверсантов, а и замыслы разработанных операций.

Лучшим свидетельством эффективности работы советских спецслужб накануне и в ходе Курской битвы может служить признание бывшего начальника Генштаба вермахта фельдмаршала Кейтеля. Спустя два года после крушения операции «Цитадель» на допросе у следователя ГУКР Смерш НКО СССР он вынужден был признать:

«…Данные нашей агентуры касались только тактической зоны, и ни разу не было получено сведений, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных операций».

В то жаркое лето 1943 года на огненной Курской дуге окончательно сгорели надежды военного руководства вермахта вернуть себе стратегическую инициативу на Восточном фронте. Но эти успехи были еще впереди, а тогда, накануне битвы, подчиненные Павла Анатольевича напрягали все свои силы, чтобы ослабить боевую мощь противника и помочь своим товарищам, сражавшимся на фронте. Они творчески совершенствовали классические для любой спецслужбы способы действий и одновременно активно изыскивали новые формы борьбы.

Весной 1943 года резидентурами управления впервые была опробована и в последующем активно использовалась такая форма подрыва боеспособности полицейских и частей вермахта, как их разложение. Этой сложной и рискованной операции, как правило, предшествовало глубокое изучение обстановки и настроений в среде военнослужащих из числа коллаборационистов. Затем наиболее опытными сотрудниками резидентуры через имеющиеся разведывательные возможности или путем дополнительных вербовок среди личных связей командования противника осуществлялось оперативное проникновение в роту, батальон или полк. В дальнейшем через приобретенную агентуру выявлялись ключевые фигуры – авторитетные для сослуживцев военнослужащие. После чего наступал самый рискованный момент в операции – беседа резидента или разведчика с тем, кто должен был «увести в лес своих подчиненных». Подобные встречи, как правило, проводились с подстраховкой, однако сохранялся высокий риск провала. Несмотря на это, разведчики шли на него, так как в ходе проведения подобных операций достигался двойной эффект. Из строя выводились целые подразделения противника, при этом большинство военнослужащих, не замешанных в тяжких преступлениях, карательных акциях и расстрелах мирного населения, вливались в партизанские отряды и усиливали их боевую мощь. Наряду с этим достигался серьезный морально-психологический эффект, подрывался боевой дух военнослужащих других подразделений.

В ходе операций «Разложение» решалась и другая задача, намного более важная, чем нанесение противнику прямого урона, – чисто человеческая, гуманная. Бывшие военнослужащие Красной армии и советские граждане, попавшие в плен в силу различных обстоятельств и вынужденные поступить на службу к противнику, получали шанс реабилитироваться и смыть с себя позорное клеймо «предателя», а в последующем – многим избежать уголовного наказания.

Одной из первых в 4-м управлении такую операцию провела РДР «Шестакова», действовавшая в районе Брянска, в отношении «добровольческого» батальона «Припять», сформированного гитлеровцами из числа пленных командиров и рядовых Красной армии. В ходе нее под непосредственным контролем резидента была проведена оперативная комбинация, связанная с агентурным проникновением в 3-ю роту батальона. Затем, путем кропотливой работы с ее командиром, удалось склонить его, заместителей и большинство личного состава (отказалось только 40 человек, на следующий день все они в назидание другим были публично, перед строем, расстреляны гитлеровцами) с полным вооружением перейти на сторону РДР. В дальнейшем «перебежчики» вошли в состав местного партизанского отряда. О том, какое значение этой работе РДР придавалось руководством 4-го управления, красноречиво свидетельствует доклад наркому Меркулову по ее результатам.

«9 апреля 1943 года

Совершенно секретно

Наркому НКВД СССР

комиссару госбезопасности 1 ранга

В. Меркулову

О переходе, по агентурным данным, на сторону партизан

роты немецкого добровольческого батальона «Припять».

В результате агентурных мероприятий, проведенных среди добровольческого батальона «Припять», 6 апреля сего года к нам перешла одна рота этого батальона численностью в 120 человек, дислоцировавшаяся в Мглине, с вооружением: 8 ручных и 2 станковых пулемета, 2 ротных миномета, 1 батальонный миномет и свыше 100 винтовок.

Считаю возможным передать эту роту в партизанские отряды.

«Шестаков»

Начальник 3-го отдела 4-го управления НКВД СССР

А Дроздов».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 253.)

То был первый и очень важный успех 4-го управления на данном направлении деятельности, за ним последовали другие. К концу года в результате агентурно-оперативной работы среди «войсковых соединений, созданных из предательского элемента», было «разложено» 98 частей общим количеством 16 800 солдат и командиров. Из них свыше 14 000 перешли на сторону РДР с оружием в руках. В следующем 1944 году ряды противника уже покидали целыми батальонами и даже бригадами вместе со стрелковым оружием, артиллерией и даже бронетехникой. Значительную часть из них составляли словаки, чехи, венгры и румыны.

Наряду с этой и разведывательной деятельностью на РДР 4-го управления была возложена и другая, не менее важная задача, связанная с проведением диверсий на транспортных коммуникациях противника. Состояние этой работы постоянно находилось на личном контроле у руководства наркомата. Каждую декаду, каждого месяца в специальной докладной Павел Анатольевич и его подчиненные сообщали о ее результатах лично наркому или его заместителям. Так, в одном из первых таких отчетов начальник информационного отделения управления капитан госбезопасности Комаров докладывал:

«10 мая 1943 года

Совершенно секретно

Наркому НКГБ СССР

комиссару госбезопасности 1 ранга

В. Меркулову

О диверсионной деятельности оперативных групп

НКГБ СССР в тылу противника.

По данным, поступившим за период с 27.04.1943 по 10.05.1943, оперативными группами 4-го управления НКГБ СССР, действующими в тылу противника, проделано:

1. Пущено под откос воинских эшелонов – 15.

2. Уничтожено паровозов – 8.

3. Уничтожено вагонов и платформ – 109.

4. Уничтожено автомашин – 2.

5. Убито солдат и офицеров противника при крушениях поездов – свыше 841 чел.

6. Ранено – 278 чел.

7. Взорвана нефтебаза – 1.

По неполным данным, движение на железных дорогах, подвергшихся диверсионным действиям опергрупп, было приостановлено в общей сложности на 252 часа…

Начальник информационного отделения

8-го отдела 4-го управления НКГБ СССР

капитан госбезопасности

Комаров».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 257.)

Война быстро учит. От операции к операции командиры и бойцы резидентур набирались боевого опыта и результативность их деятельности росла на глазах. Не прошло и месяца, как размер нанесенного ими ущерба возрос почти на порядок. В очередном докладе руководству наркомата начальник 8-го отдела управления Федичкин сообщал следующее.

«2 июня 1943 года

Совершенно секретно

Заместителю наркома НКГБ СССР

комиссару госбезопасности 2 ранга

Б. Кобулову

О диверсионной деятельности опергрупп Управления

в тылу противника с 20 по 31 мая 1943 года.

По данным, поступившим за период с 20.05.1943 по 31.05.1943, оперативными группами 4-го управления НКГБ СССР проделано:

1. Пущено под откос эшелонов – 20.

2. Бронепоездов – 1.

3. Уничтожено паровозов – 16.

4. Уничтожено вагонов и платформ – 212.

5. Уничтожено автомашин – 5.

6. Взорвано железнодорожных мостов – 1.

7. Сожжено шоссейных мостов – 6.

8. Уничтожено связи – 600 м.

9. Убито и ранено солдат и офицеров – до 3140 чел.

По неполным данным, движение на железных дорогах, подвергшихся диверсионным действиям опергрупп, было приостановлено в общей сложности на 140 часов.

I. Белорусская ССР

Диверсионными группами отряда Ваупшасова проведены следующие операции:

25 апреля сего года взорвана нефтебаза в местечке Красное Урочище (близ Минска), пожар длился в течение суток.

10 мая сего года в Минске, на Найденовском тракте, взорвана радиостанция. При взрыве убито 8 немецких солдат и 1 офицер.

23 апреля сего года произведено крушение эшелона на товарной станции в Минске. При крушении разбиты 4 вагона с живой силой, убито и ранено до 170 человек.

Отрядом Прудникова 14 апреля сего года на железной дороге Полоцк – Двинск, восточнее станции Битосово, пущен под откос эшелон противника. При крушении эшелона разбиты паровоз, 12 вагонов с боеприпасами, 4 цистерны и убито 10 немцев. Движение на этом участке дороги было прекращено на 8 часов.

20 апреля сего года тем же отрядом пущен под откос эшелон противника на железной дороге Полоцк – Двинск, в 4 км северо-западнее станции Краслава. При крушении эшелона разбиты паровоз и 22 вагона с живой силой. Убито и ранено 692 немецких солдата и офицера. Движение на этом участке дороги было прервано на 12 часов.

30 апреля сего года отрядом Прудникова пущен под откос эшелон противника в 6 км северо-восточнее станции Краслава. В результате крушения разбиты паровоз и 18 вагонов с боеприпасами. Убито 48 немцев. Движение на дороге было приостановлено на 9 часов.

Диверсионной группой Бочерикова в ночь с 18 на 19 мая сего года пущен под откос эшелон противника на железной дороге Слуцк—Осиповичи. При крушении эшелона разбиты паровоз, 4 вагона с живой силой и 5 платформ с автомашинами.

Кроме того, группа дополнительно сообщила о проведенных ею крушениях еще 3 эшелонов противника на той же железной дороге. В результате этих крушений были разбиты 3 паровоза, 27 вагонов с живой силой, убито и ранено до 1500 немцев.

В районе совхоза «Заволочины», что в 25 км западнее города Бобруйска, группой Бочерикова взорван деревянный мост на шоссе.

Отрядом Неклюдова в апреле месяце сего года пущены под откос 3 эшелона противника на железной дороге Полоцк – Молодечино. В результате проведенных диверсий разбиты 3 паровоза, 10 вагонов с автомашинами, 2 санитарных, 18 – порожняком и 19 вагонов с неустановленным грузом. На той же железной дороге севернее станции Парафьяново отрядом Неклюдова взорван железнодорожный мост длиной 17 м и уничтожено до 600 м телеграфной связи.

На железной дороге Полоцк – Двинск тем же отрядом в апреле месяце сего года пущены под откос 2 эшелона противника. Результаты не выяснены. Кроме того, отрядом сожжено 5 шоссейных мостов обшей длиной в 66 м, взорваны 2 автомашины и 1 подвода с 19 немецкими солдатами и одним офицером.

Отрядом Шемякина 4 мая сего года пущен под откос эшелон противника на железной дороге Орша – Унеча, между станциями Климовичи и Коммунары. При крушении эшелона разбиты паровоз, 2 вагона и 2 платформы.

15 мая сего года отрядом Шемякина пущен под откос эшелон противника на железной дороге Кричев – Рославль. При крушении разбиты паровоз и 8 вагонов.

В пути следования по маршруту в Костюковичском районе Могилевской области отряд подвергся преследованию со стороны добровольческого карательного батальона «Припять». В результате агентурных мероприятий, проведенных отрядом, из батальона в отряд Шемякина перешло 11 добровольцев с пулеметом и винтовками. После этого батальон ушел из местечка Костюковичи, прекратив преследование отряда.

21 мая сего года группой бойцов отряда Шестакова под командованием Мадея была организована засада в деревне Ворновка, что в 15 км севернее г. Чечерина Гомельской области. В результате засады разбита полуторатонная автомашина с продовольствием, убито два немца – ефрейтор Ганс Маар и интендант Отто Михель и 1 полицейский. Захвачены автомат, 2 пистолета и документы. 26 мая сего года отряд Шестакова на берегу реки Сож, близ станции Салтановка, что в 60 км северо-западнее Гомеля, сжег немецкий склад лесоматериалов в количестве 2500 куб. м, предназначавшихся для строительства укреплений.

II. Украинская ССР

27 мая сего года из-под Житомира вернулась на свою базу оперативная группа из отряда Мирковского, находившаяся в рейде по вражеским тылам в течение 32 дней. За этот период группа провела следующие операции:

В ночь с 3 на 4 мая на железной дороге Житомир – Новоград-Волынский, в 8 км от Житомира, пущен под откос эшелон противника. При крушении эшелона разбиты паровоз и 3 вагона, в том числе 1 пассажирский. Убито до 40 немцев и повреждено до 30 вагонов с продовольствием. Движение на указанной дороге было приостановлено на сутки.

В ночь с 7 на 9 мая на железной дороге Житомир – Фастов, в 3 км от Житомира, взорван паровоз и 25 вагонов со снарядами. Движение на дороге было приостановлено на сутки.

В ночь с 9 на 10 мая на железной дороге Житомир – Новоград-Волынский пущен под откос бронепоезд противника, в результате чего разбиты паровоз и 2 бронеплошадки, убито 4 немца, количество раненых не установлено. Движение на железной дороге было прекращено на сутки.

1 мая сего года группой ликвидированы комендант Коростышевского района Фогт Армин и 3 жандарма при следующих обстоятельствах. Установив, что Фогт находится на даче в селе Студеница, группа в 10 часов утра проникла в квартиру Фогта и там же расстреляла его. Операция была проведена публично, на глазах у населения. У убитых захвачены личные и служебные документы и оружие. По документам Фогта установлено, что он одновременно являлся также и сотрудником Гестапо. В операции участвовали: Карапузов, Полещук, Кромский и Куприянов.

Кроме того, оперативной группой был подготовлен взрыв базы горючего. В момент слива железнодорожных цистерн заминированная цистерна была опорожнена и взорвалась через час вне территории базы. При взрыве было убито 2 немца.

Отрядом Медведева 19 и 20 мая сего года на железной дороге Сарны – Ракитно пущены под откос 2 эшелона противника с живой силой и техникой.

III. Орловская область

14 мая сего года в с. Творишино Гордеевского района, что в 30 км северо-западнее города Клинцы, отряд Шемякина разогнал гарнизон и полицию, взорвал вновь построенный немцами спиртзавод, уничтожив 1 т спирта и, кроме того, сжег склад, где находилось до 80 т зерна.

16 мая сего года на дороге Салтановка – Святое, южнее Брянска, на поставленных ранее группой Соколова минах взорваны 2 автомашины, переполненные немцами.

IV. Калининская область

4 мая сего года на железной дороге Идрица – Пустошка, в 5 км восточнее станции Идрица, отрядом Прудникова пущен под откос эшелон противника. Разбиты паровоз, 22 вагона и 3 платформы с живой силой и лошадьми. Убито до 200, ранено до 400 немцев. Движение поездов на этом участке железной дороги было прекращено на 40 часов.

Начальник 8-го отдела 4-го управления НКГБ СССР

Федичкин».

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 269–272.)

По мере приближения к решающей схватке на Курской дуге эффективность работы РДР все более возрастала. Руководство 4-го управления требовало от своих резидентов сосредоточить основные усилия на срыве поставок живой силы и техники противника к линии фронта. С этой целью была осуществлена дополнительная заброска разведывательно-диверсионных резидентур в глубокий тыл группы армий «Центр», их численность возросла почти в два раза.

Накануне и во время Курской битвы РДР 4-го управления совместно с оперативными группами РУ ГШ Красной армии и партизанами развернули на транспортных коммуникациях противника настоящую «рельсовую войну». Только одними диверсионными группами управления в ходе стратегической операции «Концерт» (проведение диверсий на транспортных коммуникациях противника. – Примеч. авт.) было пущено под откос 1039 железнодорожных эшелонов с живой силой и боевой техникой, взорвано 220 железнодорожных и шоссейных мостов.

Ни днем, ни ночью гитлеровцы не знали покоя. Об эффективности диверсионной деятельности РДР и партизан красноречивее всего свидетельствовало одно из многочисленных ежесуточных донесений чиновника Имперского управления путей сообщения в Главное управление «Восток», добытое разведчиками оперативным путем в ноябре 1943 года. Его доклад из Минска в Берлин скорее напоминал крик отчаяния.

«…Положение крайне напряженное!

Беспрерывно увеличивающаяся деятельность бандитов во всем районе достигла ко времени, указанному в донесении, угрожающих размеров: 65 случаев нападений было до сих пор наивысшим числом. Как днем, так и ночью число таких случаев велико. Иногда количество вспомогательных поездов недостаточно. Как днем, так и ночью оборона от бандитов и защита перегонов являются совершенно недостаточными и безрезультатными, так как нападения совершаются ежедневно на тех же самых перегонах. В случае, если не проводятся всеохватывающие мероприятия, которые приносили бы результат, то потерпит крушение весь ход дела на перегонах Минск – Жлобин – Гомель, Брест – Лунинец – Гомель, Жлобин – Могилёв и Орша – Кричев – Унеча…»

(«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 401–402.)

И дальше иных знаков, кроме восклицательных, у потерявшего голову чиновника железнодорожного ведомства рейха, видимо, уже не оставалось.

С каждым новым месяцем разведывательно-диверсионные резидентуры 4-го управления наращивали мощь своих ударов и расширяли географию действий. К декабрю 1943 года их количество достигло 125, а общая численность личного состава составила 7212 человек. С течением времени РДР «Победители», «Местные», «Олимп», «Охотники», «Соколы», возглавляемые Д. Медведевым, С. Ваупшасовым, В. Карасевым, Н. Прокопюком, К. Орловским, пополнившись местными патриотами, превратились в крупные войсковые соединения. Урон, который они наносили противнику, становился все более ощутим.

В отчете управления «Об итогах агентурно-оперативной и диверсионной работы на временно оккупированной советской территории за 1943 год» содержатся красноречивые цифры, подтверждающие ее эффективность и результативность:

«…Диверсионная работа оперативных групп НКГБ СССР за 1943 год характеризуется следующими данными: пущено под откос 1039 железнодорожных эшелонов, в результате чего уничтожено 941 паровоз и 8671 железнодорожный вагон, взорвано 220 железнодорожных и шоссейных мостов.

При боевых столкновениях с подразделениями противника, карательными отрядами, в засадах и при крушении эшелонов оперативными группами в 1943 году убито и ранено около 53 700 солдат и офицеров германской армии и карательных отрядов…

Внедрением агентуры оперативных групп в различные разведывательные и контрразведывательные органы противника, административные и полицейские учреждения, а также допросами разоблаченных шпионов, произведенными на базах оперативных групп и частично доставленных на нашу территорию, выявлено свыше 15 000 немецких агентов и активных пособников оккупантов, находящихся на занятой врагом территории. Из этого числа оперативными группами захвачено и расстреляно 3040 человек.

Кроме того, оперативными группами выявлено более 1260 немецких агентов, заброшенных органами германской разведки в тыл Красной армии для диверсионной и разведывательной работы, из коих уже арестовано 751, а остальные разыскиваются…

За 1943 год всего получено 1768 разведывательных сообщений, из коих 687 направлено Разведывательному управлению Генерального штаба Красной армии…» («Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. С. 427–430).

Глава 4

Сильные духом

Особое место в 4-м управлении НКВД – НКГБ СССР, как по подбору кадров, так и по результатам деятельности занимали РДР «Митя», «Победители», действовавшие на территориях Брянской, Смоленской, Ровенской и Львовской областей. Возглавлял их ставший при жизни легендой Герой Советского Союза полковник Дмитрий Николаевич Медведев.

Родился он 10 (22) августа 1898 года в селе Бежица Брянского уезда Орловской губернии в семье сталелитейщика. Его, также как и Павла Анатольевича, революция позвала под свои знамена. В 1918 году Дмитрий Николаевич добровольцем вступил в Красную армию и проходил службу в войсковой разведке 4-й Орловской стрелковой дивизии. Именно тогда в нем проявились качества прирожденного оперативника, и новое назначение не заставило себя ждать. С мая 1920 года он продолжил службу в органах ВЧКа, в последующем ГПУ – ОГПУ – НКВД СССР на различных должностях в Брянской, Одесской губерниях и на Донбассе. Первые два года в составе различных подразделений ему приходилось заниматься борьбой с бандами украинских националистов. Главным инструментом в противостоянии с бандподпольем он избрал оперативное проникновение: перевербовка бандитов, внедрение в их состав кадровых сотрудников и последующее проведение чекистско-войсковых операций.

Блестящие организаторские способности, целеустремленность, дерзкий и нестандартный подход к проведению операций в борьбе с противниками советской власти обеспечили Дмитрию Николаевичу служебный рост. В 1936 году он занял пост инспектора при начальнике УНКВД по Харьковской области. В том же году поступил на Высшие курсы подготовки руководящего состава НКВД СССР в Москве. Впереди его ждало высокое назначение. Но наступил 1937 год – год «Большого террора».

В июле 1937 года во время партийного собрания, на котором кандидатура Дмитрия Николаевича рассматривалась на должность парторга курса, завистники вспомнили ему «необоснованное прекращение «уголовных дел» и «связь с репрессированным братом» Александром. Последний раз братья встречались в 1920 году, но в той атмосфере шпиономании, что царила в стране, это не имело никакого значения. Страх участников собрания быть заподозренными в «связях с Медведевым – братом врага народа, заставил их не только отклонить его кандидатуру на должность парторга курса, а и единогласно исключить из рядов ВКП(б). Вслед за этим последовало увольнение Дмитрия Николаевича со службы.

Кто-то другой на его месте, возможно, посчитал бы увольнение за благо – «спасибо», что не посадили. Но не таков был Дмитрий Николаевич. Он стал добиваться справедливости, обратился с рапортом к наркому НКВД, направил письма главному редактору газеты «Правда» и даже самому Сталину, но ответов не получил и тогда решил отправиться на поиски правды в столицу – Москву. Помеченному клеймом «родственник врага народа» не находилось места ни в гостиницах, ни в общежитиях, и Дмитрию Николаевичу ничего другого не оставалось, как только ночевать то на вокзале, то на лавочке в парке и перебиваться с хлеба на воду. Шли дни, но он не сдавался и продолжал искать правду, снова направлял письма-обращения руководству НКВД.

«…Я нахожусь в Москве уже три месяца. Ночую, где застанет ночь. Денег практически не осталось. Однако жить так готов еще столько же, лишь бы ускорить разрешение моего вопроса!» – писал Дмитрий Николаевич.

С наступлением холодов ему пришлось вернуться домой. С приходом весны он снова возвратился в Москву, где все еще надеялся добиться справедливости. Мир оказался не без добрых людей, его приютил у себя старый сослуживец Григорий Штаркман, такой же, как и Дмитрий Николаевич, жертва произвола и шпиономании, изгнанный из органов и из партии. Позже, когда имя Героя Советского Союза полковника Медведева стало широко известно, Штаркман, уже не опасаясь преследований, в беседе с журналистами, возвращаясь к тому периоду жизни, рассказал:

«…При мне Медведев написал Сталину письмо и указал мой домашний адрес. Я в шутку заметил, что это лишь повредит ему, поскольку двое чекистов, уволенных из органов, – это уже заговор. Медведев тогда приписал вместо обратного адреса: «Если потребуюсь, я на Курском вокзале». Он часто находился там».

И произошло чудо! Дмитрия Николаевича, наконец, услышали приняли в наркомате и затем восстановили в органах, но с оговоркой:

«…Использование в органах НКВД возможно, но только не в центральном аппарате».

В апреле 1938 года он получил назначение в Карелию на должность замначальника 3-го отдела НКВД Беломорско-Балтийского комбината, через год его перевели в Красноярский край начальником 3-го отдела НКВД Норильского строительного комбината. Но и здесь беспокойная и требующая справедливости натура Дмитрия Николаевича не знала покоя. Он взялся за «старое» – пересмотр уголовных дел на осужденных. Реакция начальников последовала незамедлительно, на этот раз обошлось без публичной порки. К тому времени волна репрессий пошла на спад, новый нарком НКВД Берия развернул работу по «разоблачению фальсификаторов уголовных дел, пробравшихся в органы НКВД». Поэтому начальники Дмитрия Николаевича, чтобы не выносить сор из избы, 3 ноября 1939 уволили его по-тихому, по состоянию здоровья. Не без помощи товарищей он остановился на жительство в Подмосковье, в поселке Томилино и устроился работать управляющим межрайонной конторой № 3 «Мосгортопа».

Война вернула Дмитрия Николаевича в боевой строй. Он без колебаний дал согласие Павлу Анатольевичу на участие в составе РДР в боевой зафронтовой деятельности. С учетом богатейшего опыта борьбы с повстанческим движением на Украине, приобретенного в 20-х годах, а также агентурной работы, ему поручили формирование одной из первых РДР. Она получила кодовое название «Митя», по имени своего командира.

Ее костяк составляли известные Дмитрию Николаевичу по прошлой службе в ОГПУ и НКВД, как бывшие, так и действующие сотрудники, а также иностранцы, воевавшие в Испании, и спортсмены. В их числе были будущая легендарная разведчица испанка Африка де лас Эрвас Гавилан (Мария Фортус. – Примеч. авт.), будущий Герой Советского Союза отважный боевик – разведчик Николай Кузнецов, выдающийся советский боксер Николай Королев и многие другие. В последующем их яркая жизнь и боевая деятельность легли в основу ряда художественных и документальных произведений.

В течение августа 1941 года Дмитрий Николаевич занимался комплектованием и одновременно вел интенсивную подготовку бойцов и командиров резидентуры к выполнению задания. Основной учебной базой для них стали: стрельбище «Динамо», Мытищинский аэродром и окрестный лес в пойме реки Клязьма. Опытные инструктора обучали личный состав резидентуры приемам рукопашного боя, работе с картой, минно-взрывному делу, маскировке на местности, тактике боя в одиночку и малыми группами, организации засад и особенностям борьбы с танками. Большое внимание уделялось отработке приемов проникновения на объекты противника и вербовке агентов.

Дмитрий Николаевич – агентурист от Бога, если бы потребовалось, то смог бы завербовать и самого черта, непосредственно сам обучал этому сложнейшему делу своих подчиненных. В совершенстве владевший приемами самбо и виртуозно метавший нож, он охотно передавал свои навыки участникам диверсионных групп.

После завершения подготовки РДР «Митя» в составе 34 человек в сентябре 1941 года без потерь перешла линию фронта и направилась в район будущих боевых действий – в брянские леса. И не просто перешла, операция по прорыву линии фронта была подготовлена и проведена с присущим для Медведева тонким расчетом и блеском. В полдень, война войной, а обед по расписанию, когда немцы принимали пищу, РДР стремительным броском, по заранее проделанному в минном поле проходу, без единого выстрела ушла в тыл противника.

Переход занял не один день и потребовал от бойцов и командиров не только мужества, а выносливости и терпения. Как позже вспоминал разведчик Ерофеев:

«…Переход был очень тяжелым. Люди обгорали у костров, не было продовольствия, в деревню не было никакой возможности зайти, т. к. все лесные деревни немцы пожгли, население выгнали, а в целых деревнях стояли сами. Люди изголодались, кушать было нечего».

Но даже в этих ситуациях Дмитрия Николаевича и его подчиненных не покидали оптимизм и чувство юмора. Однажды Ерофеев вместе с другим разведчиком Садовниковым, возвращаясь с задания, при подходе к одной деревне, занятой немцами, обнаружили в лесу 82-мм миномет с минами и старую клячу. Установив миномет, они открыли огонь по немцам. Те заняли круговую оборону. Ерофеев и Садовников не стали ввязываться в затяжной бой и, отстреляв боекомплект, завершили свою атаку неординарным способом.

«Фрицы, уходите с нашей деревни, иначе будете уничтожены», – написали они записку, привязали ее к хвосту клячи и погнали лошадь в деревню.

Надо отдать должное и немцам. Их ответ не уступал предложению Ерофеева и Садовникова. В ответной записке было написано:

«Русь, партизан, нам холодно жить в лесу и из деревни не пойдем. Приглашаем вас на свадьбу».

Приглашение было принято. На него разведчики ответили своеобразным способом, каждый раз, проходя мимо деревни, они открывали огонь по гарнизону немцев.

Местом для проведения оперативно-боевой деятельности РДР «Митя» был определен район лесов поблизости от городов Жиздра и Дятьково. При ее организации Дмитрий Николаевич учел печальный опыт деятельности РДР Молодцова, Кудри и Лягина в Одессе, Киеве и Николаеве. Они действовали в городах, оказались под прицелом гитлеровской контрразведки, вскоре были выявлены через внедренных агентов-провокаторов и затем ликвидированы.

Чтобы затруднить проникновение гитлеровских спецслужб в РДР, Медведев, оборудовав ее основную базу в дремучем лесу, приступил к созданию разведывательных позиций из числа местных патриотов, проживавших в окружающих населенных пунктах. Связь с ними поддерживалась через тайники и путем выставления специальных сигналов в заранее обусловленных местах. Такой подход к постановке оперативно-боевой деятельности позволял ему своевременно получать упреждающую информацию о действиях противника и уходить от его ударов.

Раскинув незримую сеть из информаторов, Медведев приступил к проведению разведывательной и диверсионной деятельности в зоне своей оперативной ответственности. Проводимым им операциям предшествовала глубокая разведка. На основании полученных разведданных в штабе РДР проводился скрупулезный и всесторонний анализ возможностей как противника, так и собственных, а затем только разрабатывался план действий. Подобный подход к делу, а также прирожденный дар контрразведчика и разведчика, которыми был наделен Медведев, его способность сохранять выдержку в самых сложных ситуациях, а главное, бережное отношение к жизням подчиненных, сделали РДР «Митя» одной из самых эффективных и результативных в составе Особой группе – 4-го управления.

Сухие цифры говорят сами за себя. За время первого рейда РДР «Митя» по временно оккупированной советской территории, с сентября 1941 года и по январь 1942 года, под руководством Медведева было создано 7 из 27 партизанских отрядов, образованных управлением, «проведено свыше 50 боевых операций, во время которых уничтожено 17 офицеров и до 400 солдат, взорвано 3 эшелона, выведено из строя на аэродромах, с участием подпольщиков 9 самолётов, 7 шоссейных и 3 железнодорожных моста».

Во время второго рейда, длившегося с июня 1942 года и по 5 февраля 1944 года по территориям Ровенской, Львовской и других областей Украины, теперь уже РДР «Победители» провела 120 крупных боёв. Их результаты впечатляют:

«…уничтожено 1350 гитлеровских военнослужащих, 780 полицаев и свыше 1000 бандеровцев, в том числе 11 генералов и высших государственных чиновников гитлеровской Германии; пущено под откос 52 эшелона с живой силой и техникой; в боях захвачены 4 орудия, 6 миномётов, до 60 пулемётов, большое количество стрелкового оружия» – эти цифры Медведев указал в своем итоговом отчете. Кроме того, за это время РДР «Победители» выросла до 1000 бойцов и ею же было создано 10 партизанских отрядов.

Результаты ряда операций РДР «Победители» докладывались непосредственно наркому Меркулову.

Так, в спецсообщении 8-го отдела 4-го управления НКГБ СССР «О результатах диверсионной деятельности оперативных групп управления в тылу противника с 20 по 30 июня 1943 г.» сообщалось:

«…Оперативной группой подполковника госбезопасности Медведева, действующей в районе Ровно, 22 и 24 июня с.г. на железной дороге Ковель – Ровно, между ст. Любимов и Глобы, пущены под откос два воинских эшелона, шедших на восток: один – с живой силой и боеприпасами и другой – с военным имуществом. Уничтожены два паровоза и большое количество вагонов. Движение на этом участке дороги было прервано на двое суток. Кроме того, 17 июня на этой же дороге группой был пущен под откос эшелон, следовавший на фронт с военным оборудованием и запасными частями. Разбиты паровоз, восемь вагонов и много вагонов повреждено. Дорога бездействовала пятнадцать часов…

На железной дороге Славск – Сновидовичи 14 июня с.г. на мине, установленной группой Медведева, был взорван товарный поезд. Результаты крушения не выяснены…

16 июня на железной дороге Рокитино – Томашгород группой пущен под откос эшелон с боеприпасами. При крушении разбиты паровоз и шесть вагонов, остальные вагоны повреждены. Взрывы снарядов на месте были слышны несколько часов. Движение на этом участке дороги было приостановлено на пять часов…» (УРАФ. ФСБ РФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 477. Л. 1–4).

Столь высокая эффективность деятельности резидентуры объяснялась тем, что подавляющим числом операций Дмитрий Николаевич руководил непосредственно на месте. Он был дважды ранен и контужен, но ни разу не покидал поле боя. Его требование: «Делай как я! Делай лучше меня!» – стало правилом для его подчиненных и способствовало росту их профессионального мастерства.

Наряду с проведением диверсий, боевых операций и организацией повстанческого движения в деятельности РДР «Победители» особое место занимали акции возмездия, проводившиеся в отношении крупных гитлеровских бонз. Они вытекали из той обстановки, что складывалась в районе оперативных действий резидентуры. В Берлине избрали Ровно в качестве неофициальной столицы Украины. В ней располагались основные оккупационные учреждения. Особый статус имела и Винница, входившая в зону ответственности РДР «Победители», поблизости от города, в глухом лесу располагалась Восточная ставка Гитлера. Поэтому, выполняя распоряжения руководства 4-го управления, Дмитрий Николаевич и его подчиненные делали все, чтобы земля горела под ногами оккупантов, а фашистские главари боялись высунуть нос за каменные стены. Эта сложнейшая задача была возложена на группу ликвидаторов, которую возглавлял разведчик-боевик «Пух», он же «Колонист», он же Грачев, он же Кузнецов.

Глава 5

Легендарный Николай Кузнецов

Многогранный и не только разведывательный талант по праву и на все времена оставит имя Николая Ивановича в истории отечественных спецслужб как пример необыкновенного мужества и беззаветного служения Отечеству. Его подготовка к выполнению задания велась по отдельному плану, разработанному такими признанными мастерами тайной войны, как Эйтингон, Серебрянский и Окунь, непосредственный контроль осуществлял Павел Анатольевич.

«…Я провел с Кузнецовым многие часы, готовя к будущим заданиям. Вспоминаю о нем как о человеке редкого таланта оставаться спокойным при выполнении боевых заданий, реалистичном и разумном в своих действиях», – писал Павел Анатольевич (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 207).

Судьба Николая Ивановича типична для его поколения, рожденного революцией. Казалось бы, обыкновенный паренек из глухой провинции Российской империи небольшой уральской деревушки Зыряновки Камышловского района Пермской губернии, он, как и его предки, сверстники, был обречен с восьми лет гнуть спину на местного шахтозаводчика, чтобы к тридцати семи годам умереть от непосильного труда в беспросветной нужде и в полном невежестве. Но произошла революция. Она напрочь смела устоявшиеся вековые устои и пробудила в миллионах простых граждан колоссальную энергию и потребность к творческому труду и созиданию.

Юный Николай со свойственным для молодых людей энтузиазмом принял новую жизнь, нарождавшуюся в муках и крови на развалинах Российской империи. Она не пугала его, она манила и звала вперед такими близкими для пылких молодых сердец словами, как «мы наш, мы новый мир построим!». Он не испытывал даже тени сомнений в том, что эта мечта воплотится в жизнь. Подтверждение тому он находил каждый день, на его глазах страна стремительно поднималась из многолетней военной разрухи и вековой отсталости. Урал – этот опорный край державы, напоминал собой огромную стройку. Самоотверженным трудом они – кто до недавнего времени были «никем, а после революции стали всем» – строили новую страну.

Комсомолец Кузнецов был в авангарде строителей новой социалистической страны. Природа щедро наделила его разнообразными талантами. Он мог стать прекрасным лингвистом. Непостижимым образом в глухой и забытой Богом Талице, где большинству жителей ничего не было известно про далекую Пруссию, ему удалось так выучить немецкий язык, что потом асы немецкой разведки не могли и предположить, что за обаятельным инженером-испытателем Рудольфом Шмидтом, лощеным обер-лейтенантом Паулем Зибертом скрывался русский разведчик.

Один из первых руководителей Кузнецова по службе в органах госбезопасности Михаил Журавлев позже, рекомендуя его на работу в центральный аппарат в Москву, отмечал этот его дар:

«…Николай – честный, умный, волевой. И с поразительными лингвистическими способностями. Прекрасно владеет немецким, знает эсперанто и польский. За несколько месяцев изучил коми-пермяцкий язык настолько, что его в Кудымкаре за своего принимали…»

Кроме того, Николай Иванович обладал даром перевоплощения, и если бы пошел на театральную сцену, то и на ней, вне всякого сомнения, занял бы достойное место. Такие мастера шпионажа, как первый секретарь словацкой миссии и одновременно сотрудник абвера Гейза-Ладислав Крно и военно-морской атташе Норберт фон Баумбах, и не догадывались, что «дружище Шмидт» успешно работал не на них, а на 3-й отдел ГУГБ НКВД СССР. Более того, через Кузнецова его сотрудники получали возможность проникать на квартиру Баумбаха и знакомиться с содержимым его сейфа.

Своим Николай Иванович стал и среди московской творческой интеллигенции. Он поддерживал дружеские отношения с рядом известных артистов, которые отмечали его несомненный талант и предлагали попробовать себя на театральной сцене. Но Кузнецов сделал иной выбор – избрал трудную и сложную профессию сотрудника органов государственной безопасности.

Все это было еще впереди. А пока Николай, окончив школу, поступил в Талицкий лесотехнический техникум. После его окончания смышленого и хваткого паренька ждала быстрая, но изменчивая по тем суровым временам карьера в лесном ведомстве. Однако судьба распорядилась иначе. В 1927 году он «ответил» за отца: активного комсомольца исключили из рядов ВЛКСМ как «сына кулака и участника белой банды». В 1933 году его постиг следующий не менее тяжелый удар: за недостачу на лесоучастке, которым Николай руководил всего несколько месяцев, его арестовали и осудили на год исправительных работ.

Но мир не без добрых людей, они были и есть среди сотрудников спецслужб. Случай, а возможно то была судьба, свел Николая с одним из них. И тот, несмотря на «темные» пятна в биографии и судимость Кузнецова, сумел разглядеть в нем высокие человеческие качества, а самое главное – талант разведчика.

С того дня в жизни Николая открылась новая и интересная страница. Первое свое задание в отношении немецкого специалиста Хенке, подозреваемого в шпионаже, Николай выполнил успешно. За ним последовали другие, через некоторое время он уже как опытный разработчик был направлен в Свердловск. Там бурными темпами шло строительство знаменитого Уралмаша, в нем участвовали технические специалисты из Германии. В их числе находились как кадровые сотрудники, так и агенты германских спецслужб. В их среду, выполняя задание местного управления НКВД, был и внедрен Николай. Результаты его работы высоко оценивались как куратором, так и руководством контрразведывательного отдела. Казалось, что будущая блестящая карьера разведчика Николаю обеспечена, но наступил зловещий 1937 год, прокатившийся кровавой волной массовых репрессий по стране. Его кураторы из управления оказались «врагами народа, пробравшимися в органы безопасности» и были арестованы. Вслед за ними арестовали и Николая как соучастника их преступлений. По нему бумерангом ударили прошлая судимость, «темная биография» и контакты с немцами, которые, как казалось следователю, «Кузнецов использовал в предательских целях». Объяснения Николая о том, что он выполнял задания органов госбезопасности, не брались в расчет. По мнению следователя, «предателям, пробравшимся в органы, других заданий не могли давать».

Несколько недель Николай провел в камере внутренней тюрьмы УНКВД Свердловской области и подвергался интенсивным допросам. Все это время он держался стойко и с достоинством, никого не оклеветал и не «потащил» за собой, не затаил зла и не ожесточился, а верил в справедливость и поддержку соратников и друзей. От нового срока его спасло заступничество на тот период наркома НКВД Коми АССР Михала Журавлева и начальника отделения 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Леонида Райхмана. Они, не побоявшись угодить под косу репрессий, отстояли доброе имя Николая. Он снова возвратился в боевой строй и под оперативным псевдонимом «Колонист» приступил к выполнению очередного задания органов госбезопасности.

Летом 1938 года по рекомендации Журавлева работу с Николаем продолжил Райхман теперь уже в Москве. Под фамилией Шмидта Кузнецов в течение двух с лишним лет, как указано в его служебной характеристике, «занимался оперативной разработкой и вербовкой сотрудников инопосольств и миссий в Москве». О том, насколько Николай успешно вел разведку среди иностранцев, свидетельствует тот факт, что для него были открыты двери в особняке посла Германии в Москве графа фон Шуленбурга, а также его сейф с секретными документами. Их содержание не составляло тайны для советской спецслужбы.

С началом войны Николай без колебаний подал рапорт и попросил направить его «на самый ответственный участок работы». В частности, он писал:

«…Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду на дело, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание дает мне силу выполнить мой долг перед Родиной до конца».

И это были не громкие слова. Он не являлся коммунистом, но от этого его любовь к Родине не была слабее, чем у бойцов и командиров Красной армии, которые в роковые июньские дни 1941 года умирали со словами «За Родину!», «За Сталина!». Всей своей короткой, но яркой жизнью Николай Иванович подтвердил каждую строчку и каждое слово из своего рапорта.

По решению Судоплатова он был включен в состав РДР «Победители» с заданием: под легендой немецкого офицера Пауля Зиберта вести разведывательную работу и осуществлять акции возмездия в отношении фашистских бонз. Об этой истинной роли Николая Ивановича помимо самого Павла Анатольевича, Медведева знали всего несколько человек в управлении. Перед заброской в расположение резидентуры «Победители» Николай некоторое время провел в Красногорском лагере для немецких военнопленных, чтобы вжиться в образ немецкого офицера. Летом 1942 года под именем Николая Грачёва он был переброшен в тыл противника на базу РДР «Победители».

После изучения обстановки в Ровно Кузнецов приступил к выполнению задания: устанавливал связи среди офицеров гарнизона, изучал подходы к немецким бонзам, которые Центр определил на ликвидацию, и одновременно формировал боевую группу. В нее вошли такие опытные разведчики, как Николай Струтинский, Петр Малюнец, Ян Каминский и Валентина Довгер.

Первую проверку боем группа Кузнецова провела 7 февраля 1943 года. В результате организованной засады в нее угодил майор Ган – курьер рейхскомиссариата Украины. И здесь Николая Ивановича и Дмитрия Николаевича ждала неслыханная удача. В портфеле Гана оказалась совершенно секретная карта с загадочными обозначениями. В ходе дальнейшего его допроса была найдена разгадка: в 8 километрах от Винницы завершалось сооружение бункера для Восточной ставки Гитлера. Полученную от Гана информацию и карту Медведев срочно переправил в Москву. Она была доложена Сталину и в последующем Восточная ставка подверглась налету советской авиации.

В дальнейшем Николай Иванович и его боевая группа сосредоточились на основном своем задании: ликвидации высших представителей оккупационных властей на Украине. И здесь можно выделить несколько операций, подготовленных и проведенных Медведевым и Кузнецовым в отношении гауляйтера Украины Эриха Коха, его первого заместителя регирунгспрезидента Пауля Даргеля, оберфюрера СС председателя Верховного суда на Украине Альфреда Функа и командующего «восточными батальонами» на Украине генерала Макса фон Ильгена. План каждой из них докладывался Судоплатову и согласовывался вплоть до малейших деталей. Окончательное решение оставалось за наркомом Меркуловым.

Первой целью для группы Кузнецова стал Кох. С учетом системы охраны, что была выстроена вокруг него, Николай Иванович и Дмитрий Николаевич пришли к заключению, что единственным местом, где можно осуществить акцию возмездия, являлся кабинет гауляйтера Украины! Чтобы осуществить ее, требовалось получить в него доступ, и здесь они рассчитывали на разведчицу Валентину Довгер. Расчет Медведева и Кузнецова строился на том, что Кох примет невесту, а вместе с ней и «заслуженного фронтовика, кавалера двух Железных крестов, обер-лейтенанта Пауля Зиберта», выступавшего в роли «жениха фольксдойче» – Валентины.

Причину для аудиенции они выбрали более чем уважительную. «Невесте» – Валентине предстояла отправка на работу в Германию. В связи с чем «жених» – Зиберт был вынужден ходатайствовать перед гауляйтером, чтобы тот разрешил проблему. Как полагал Медведев, в ходе аудиенции у Коха Николаю удастся привести в исполнение смертный приговор палачу украинского народа. Шансы выполнить задание и при этом остаться в живых были минимальны, но Николай Иванович принял задание как должное. После утверждения плана ликвидации Коха Судоплатовым операция перешла в завершающую стадию.

Первоначально все складывалось удачно, в канцелярии гауляйтера не отказали в приеме «жениху» с «невестой» и назначили время. В обозначенный час Валентина и Николай поднялись в приемную и, казалось, что удача была на их стороне. Кроме адъютанта Коха в ней никого больше не находилось. Он предложил Валентине занять место на диване, а Николаю сдать пистолет. Приняв оружие и сложив в сейф, адъютант разрешил ему войти в кабинет. Валентина осталась в приемной, и это развязывало Николаю руки. Он переступил порог, но так и не смог воспользоваться вторым пистолетом, спрятанным под кителем. Каждое его движение стерегли огромная овчарка, застывшая в сторожевой стойке, и телохранитель, стоявший за спиной.

По возвращении на базу Кузнецов доложил Медведеву о срыве операции. Дмитрий Николаевич, не вдаваясь в детали, шифрованной радиограммой сообщил об этом на Лубянку. Реакция Судоплатова была предельно жесткой. В далекой Москве произошедшее рассматривали как невыполнение приказа и заподозрили Кузнецова в малодушии. Судоплатов распорядился провести в отношении него расследование и по завершении с первым же авиарейсом отправить на Большую землю.

Дмитрий Николаевич не стал поддаваться эмоциям. Он выслушал Николая Ивановича, Валентину Довгер и пришел к выводу, что проведение акции в сложившейся ситуации было не только бессмысленно, а и обречено на неудачу. По результатам расследования Медведев доложил Судоплатову:

«…Я не сомневался, что не совершил он акта возмездия над Кохом потому лишь, что не хотел идти на бессмысленный риск. И я был уверен, что, если в его судьбе еще наступят минуты, когда нужно будет во имя победы жертвовать жизнью, – он сделает это, не задумываясь».

Убедительные аргументы Дмитрия Николаевича, а также ценнейшая информация, полученная Кузнецовым в беседе с Кохом, восстановили к нему доверие Судоплатова. Более того, на весах будущей схватки на Курской дуге сведения Николая Ивановича значили гораздо больше, чем смерть пусть даже и крупного нацистского преступника. Информация Николая Ивановича приоткрыла завесу тайны, которой была окутана операция гитлеровского командования «Цитадель» – летней военной кампании на Восточном фронте.

И здесь свою роль сыграл господин великий случай, который далеко не каждому разведчику дарит свою улыбку. Он широко улыбнулся Николаю Ивановичу.

Кох пристально посмотрел на него и затем заявил:

– Я хорошо знал семью Зибертов.

…Это был провал!

Николай сохранил поразительное самообладание и нашелся что сказать:

– С моей внешностью мне часто говорят, что меня уже где-то видели.

Кох благосклонно кивнул головой, откинулся на спинку кресла и предался воспоминаниям. Он вспоминал, как отдыхал у своего друга в поместье, в Восточной Пруссии, где управляющим работал «отец Пауля», и тепло отозвался о нем. В дальнейшей беседе «заслуженный фронтовик Зиберт» настолько расположил к себе Коха, что тот проговорился о готовящемся наступлении германских войск на Восточном фронте.

В частности, он, прощаясь с Николаем Ивановичем, пожелал ему:

«…скорейшего выздоровления, – и заявил: …бросьте путаться с девушками и возвращайтесь поскорее к себе в часть. Имейте в виду, что именно на вашем курском участке фюрер готовит сюрприз большевикам. Разумеется, об этом не следует болтать».

Информация, исходящая с такого высокого уровня – гауляйтера, в сочетании с данными других РДР, в частности агента «Святой», дала основания Судоплатову информировать наркома Меркулова о подготовке гитлеровского наступления на курско-орловском направлении.

«…По заданию Ставки информация Кузнецова о подготовке немцами стратегической наступательной операции была перепроверена и подтверждена посланными нами в оккупированный Орел разведчиками Алексахиным и Воробьевым», – вспоминал Павел Анатольевич (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 207).

Вскоре Николаем Ивановичем была добыта еще одна не менее важная информация, она касалась операции, получившей кодовое название «Длинный прыжок» – подготовки гитлеровскими спецслужбами покушения на лидеров «Большой тройки» – Сталина, Черчилля и Рузвельта – во время их предстоящей встречи в Тегеране. Подготовку к ней вел диверсант № 1 Германии Отто Скорцени. Ключом к открытию тайны «Длинного прыжка» послужила на первый взгляд сущая мелочь. Один из «приятелей» Зиберта кадровый немецкий разведчик Остер, находившийся в то время в Ровно и занимавшийся подбором кадров, имевших опыт диверсионной и террористической деятельности, для участия в спецоперации, был большим любителем азартных игр.

В картах ему определенно не везло, вскоре он оказался в должниках у добряка Пауля. Тот особенно не настаивал на возвращении долга, в благодарность Остер пообещал по возвращении из очередной командировки привести в подарок настоящий персидский ковер ручной работы. Эта информация, доложенная Медведевым в Москву, сказала многое Судоплатову и руководству наркомата. По оценке Павла Анатольевича:

«…это сообщение, немедленно переданное в Москву, совпало с информацией из других источников и помогло нам предотвратить акции в Тегеране против «Большой тройки» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 205).

Неудача с ликвидацией Коха и служебное расследование не остановили Кузнецова и его группу боевиков. Но гауляйтер Украины стал для них недосягаем. Он словно почувствовал нависшую над ним смертельную опасность и большую часть времени проводил в своем имении в Восточной Пруссии. В его отсутствии на ведущие роли выдвинулся регирунгспрезидент Пауль Даргель. Население Украины ненавидело этого сатрапа даже больше, чем самого Коха, поскольку именно он подписывал приказы и распоряжения, за нарушения которых чаще всего следовало одно наказание – смертная казнь. Казни по всей Украине совершались повсеместно и каждодневно. В самом Ровно и его предместьях за период оккупации гитлеровцы расстреляли 102 тысячи советских граждан.

Поэтому следующей целью для Кузнецова и Медведева стал Даргель. Они сосредоточились на разработке замысла операции по его ликвидации и, когда основные позиции плана были завершены, направили на утверждение в Москву. План был рассмотрен Судоплатовым и не вызвал серьезных нареканий. 10 августа 1943 года в шифрованной радиограмме, направленной на имя Медведева, он санкционировал проведение акции возмездия в отношении Даргеля. Она получила кодовое название «Драгун».

С того дня Кузнецов приступил к практической подготовке операции. Для участия в ней он привлек Николая Струтинского, Валентину Довгер и Петра Малюнеца. Ее началу предшествовала сложная комбинация по оперативному проникновению в окружение Даргеля. Основы ее по удачному стечению обстоятельств были заложены еще весной 1943 года, когда готовилась ликвидация Коха. По результатам аудиенции Кузнецов добился того, что Довгер не только не отправили в Германию, а и приняли на работу в рейхскомиссариат. Используя ее нынешнее положение, он собрал подробные данные о режиме службы Даргеля, выяснил распорядок его дня и систему охраны в здании рейхскомиссариата и дома, где он проживал. Параллельно Струтинский и Малюнец за несколько недель наблюдения за Даргелем вне службы до мельчайших деталей проработали маршруты его движения по городу.

Даргель, как правило, ездил по Ровно на большой скорости в черном «опель-адмирале», в сопровождении охраны, что существенно усложняло выполнение задачи по его ликвидации на маршруте движения. Значительные трудности могли возникнуть и при проведении операции в самом здании рейхскомиссариата, в последнее время комендатура серьезно усилила внутреннюю охрану. Наиболее подходящим местом, где с наименьшим риском удалось бы провести акцию, по расчетам Кузнецов, являлся короткий, всего около 150 метров участок улицы Шлоссштрассе (бывшая Сенаторская). По нему Даргель чаще всего шел пешком из рейхскомиссариата к себе домой на обед. Его прогулка сопровождалась определенным ритуалом. В 13.30 на улице появлялась охрана: жандармский фельдфебель и сотрудник службы безопасности в штатском. Они внимательно просматривали местность, прилегающую к улице, стараясь обнаружить подозрительных лиц. Затем появлялся сам Даргель. За ним в двух-трех шагах следовал адъютант с желтым портфелем в руке. Такой приметы Кузнецову было достаточно, чтобы не ошибиться, к тому же он однажды видел Даргеля, когда тот, заменяя отсутствующего Коха, 21 апреля 1943 года выступал на митинге по случаю дня рождения Гитлера.

На 20 сентября 1943 года была назначена операция. Помимо самого Кузнецова в ней принимали участие не раз проверенные в деле боевые товарищи – Струтинский и Калинин. Готовясь к ее проведению, Николай Иванович придумал ловкий ход, бросавший тень на украинских националистов. После выполнения акции он должен был «обронить» бумажник с письмом украинского националиста-мельниковца Ивана Фена, ликвидированного накануне бойцами РДР. В письме, якобы исходящем от руководства оуновцев-мельниковцев, предлагалось всем боевым группам украинских националистов после уничтожения Даргеля перейти к активным действиям против немцев. Для большей убедительности Николай Иванович не пожалел положить в бумажник толстую пачку рейхсмарок и несколько украшений из золота.

Наступило 20 сентября. В 13.25 разведчики на похищенном у фашистов «опеле» въехали на Шлоссштрассе и стали медленно приближаться к дому Даргеля. Пока все шло по плану. Две полицейские ищейки уже успели «обнюхать» улицу. Вслед за ними, ровно в 13.30, ни минутой раньше, ни минутой позже, из подъезда рейхскомиссариата вышел подтянутый, сухощавый военный чиновник со смуглым надменным лицом в генеральской форме. За ним вышагивал адъютант с желтым портфелем. Все приметы, казалось бы, совпали в деталях.

До фашистских бонз осталось несколько десятков метров. Кузнецов приказал Струтинскому остановиться, вышел из машины и спокойным шагом пошел навстречу генералу. За несколько шагов до него он выхватил из кобуры пистолет и в упор расстрелял. Адъютант и не подумал защитить генерала, а бросился наутек. Вслед ему прозвучали четыре выстрела. За всем этим наблюдали оцепеневшая охрана Даргеля и несколько немецких офицеров, случайно оказавшихся на улице. Они не предприняли даже попытки задержать Кузнецова. На их глазах он произвел контрольный выстрел в генерала, обронил бумажник с «письмом» украинского националиста-мельниковца Ивана Фена и затем сел в машину. Охрана пришла в себя, когда «опель» скрылся за углом, но было уже поздно. Проехав несколько кварталов, Кузнецов и Струтинский бросили машину, пешком прошли до конспиративной квартиры, там переоделись и затем благополучно добрались до основной базы РДР «Победители».

Прошло несколько дней после покушения на Даргеля. Облавы, проводившиеся гитлеровцами в Ровно, закончились, и связные доставили на базу ровенскую газету «Волынь» от 26 сентября. В ней на первой полосе была помещена большая статья, в которой сообщалось:

«…В понедельник 20 сентября, в 13 часов 30 минут, на улице Шлосс в Ровно были убиты выстрелами сзади руководитель главного отдела финансов при рейхскомиссариате Украины, министерский советник доктор Ганс Гель и кассовый референт Винтер. Те, кто дал убийце поручение, действовали по политическим мотивам».

Случайное стечение обстоятельств не позволило разведчикам достичь поставленной в операции цели. Убитым оказался министерский советник Гель, за несколько дней до покушения прибывший в Ровно из Берлина. По приглашению Даргеля он поселился в его особняке на Шлоссштрассе. На обед они собирались пойти вместе, но Даргель задержался в рейхскомиссариате на несколько минут, и их оказалось достаточно, чтобы на этот раз избежать смерти.

Несмотря на досадную случайность, руководство РДР «Победители» и 4-го управления в целом было удовлетворено конечным результатом операции. Во-первых, сам акт возмездия прошел безукоризненно – значит его план, в сущности, был правильным. Во-вторых, Гель являлся достаточно важной фигурой, если и уступавшей по служебному положению Даргелю, то незначительно. И что немаловажно – эффектно сработал прием с «письмом» националиста-мельниковца Фена.

22 сентября, выступая на похоронах Геля и Винтера – адъютанта, Даргель обвинил в их смерти украинских националистов и развернул массовые репрессии. В течение 25 и 26 сентября в городах Ровно и Луцке гестапо арестовало 180 активных функционеров из числа бандеровцев и мельниковцев. Суд над ними был скорым – всех их расстреляли.

Усиление комендантской службы в Ровно и беспрецедентные меры по охране Даргеля не остановили Кузнецова и его соратников от проведения повторной операции. Они психологически верно рассчитали, что фашисты не будут ждать нового нападения на том же самом месте, и решили повторить акцию.

8 октября 1943 года Кузнецов вместе со Струтинским, сидевшим за рулем машины, подстерегли Даргеля, когда тот выходил из своего дома. На этот раз Николай Иванович сменил оружие: вместо пистолета для надежности применил противотанковую гранату, на которую для усиления поражающего действия надел дополнительный стальной чехол с насечками. И снова досадная случайность не позволила довести операцию до конца! В метре от ног Даргеля граната ударилась о бровку тротуара и откатилась в сторону. Осколками была убита случайная прохожая. Сам Кузнецов получил легкое ранение в левую руку, а Даргель и на этот раз остался жив. Спасаясь, он ринулся к подъезду рейхскомиссариата и там столкнулся с Довгер. По ее словам:

«…вытирая кровь с лица, Даргель возбужденно ругался и кричал: «Офицер, блондин, высокого роста! Бросил гранату и уехал! Это уже второй раз, как они сюда приезжают?!»

На этот раз охрана Даргеля, дежурившая в машине, среагировала мгновенно и бросилась в погоню за разведчиками. Даже мастерство Струтинского, вероятно, не спасло бы их, если бы не счастливая случайность. В какой-то момент преследователи потеряли из виду зеленый «опель», а когда снова обнаружили, то открыли по нему ураганный огонь. Но машина была словно заговоренной, а ее водитель выделывал за рулем настоящие чудеса. Лишь на окраине Ровно, когда автоматная очередь разнесла в клочья задние колеса, «опель» слетел в кювет. Разъяренные эсэсовцы вытащили из него еле живого от страха и насмерть перепуганного майора. После того как «бандита» зверски избили и приволокли в гестапо, к нему, наконец, вернулся дар речи. Майор понял, что перед ним не переодетые партизаны, а эсэсовцы разобрались, что гнались не за тем «опелем».

Неудача и ранение не остановили Кузнецова и его боевых товарищей. На этот раз они нацелились на заместителя Коха – красляйтера Курта Кнута. Этой операции, как и предыдущим, также предшествовала оперативная подготовка. В апреле 1943 года другой участник группы ликвидаторов Иван Корицкий устроился на работу в одно из подразделений, которое подчинялось Кнуту. Руководил им выходец из Нидерландов Альберт Гласс. Разведчик вскоре сблизился с ним, а затем привлек к сотрудничеству. Полученные ими материалы на заместителя Коха легли в основу разработанного Медведевым и Кузнецовым очередного далеко идущего плана, рассчитанного на ликвидацию как Кнута, так и самого гауляйтера. По их расчетам, после ликвидации Кнута в Ровно оставалось только одно место, где мог появиться Кох, – немецкое кладбище.

В очередной шифрованной радиограмме Медведев доложил оба плана Судоплатову. Тот их поддержал.

Наступило 10 ноября. Кузнецов вместе со Струтинским, Гласом и Корицким, находившимися в машине, около 16.00 заняли исходное положение у выезда с улицы Легионов. По их расчетам, в это самое время «опель» Кнута должен был появиться в данной точке. Стрелки часов медленно ползли по циферблату и приближались к роковой для Кнута цифре. С немецкой пунктуальность из-за поворота показался знакомый «опель». Кузнецов первым вышел из машины и метнул в опель противотанковую гранату. Мощный взрыв отбросил автомобиль к забору, передняя его часть развалилась, а кабина напоминала смятую консервную банку. Присоединившийся к Кузнецову Гласс для гарантии швырнул в опель вторую гранату, но она не разорвалась. И тогда разведчики открыли по машине ураганный автоматный огонь, превратив ее в решето. Казалось, что после такого обстрела в машине никто не мог уцелеть. Но Кнуту, как и Даргелю, невероятно повезло: взрывом его отбросило на пол, а осколки и пули прошли выше. Кнут отделался контузией и легким ранением. Погиб только водитель.

Неудача не остановила Кузнецова и группу ликвидаторов. Следующей их целью стал другой высокопоставленный гитлеровский чиновник, оберфюрер СС председатель Верховного суда на Украине Функ. Он, как и Кох, являлся одним из любимцев Гитлера. Тот щедро осыпал его чинами и наградами за безжалостные расправы над мирным населением Украины. Ненасытная жадность Функа не знала границ. Он эшелонами отправлял награбленное в родной фатерлянд, и потому операция по его ликвидации получила кодовое название «Насос».

Верховный суд занимал трехэтажное здание, выходящее одной стороной на Немецкую улицу, а другой – на Парадную площадь. Позади него, сразу за двором, проходила тихая и малолюдная Школьная улица. Медведев, Кузнецов и Ян Каминский, чтобы не допустить сбоев, которые имели место с Даргелем и Кнутом, на этот раз разработали несколько вариантов операции и доложили их в Москву Судоплатову.

Павел Анатольевич, рассмотрев их, остановил свой выбор не на самом безопасном для Кузнецова варианте и месте проведения операции. Приговор Функу по его настоянию должен был состояться в знаковом месте – здании суда, где он выносил свои драконовские приговоры. Судоплатов рассматривал эту акцию как своеобразный акт правосудия и политического возмездия одному из фашистских палачей.

Важная роль в проведении операции отводилась парикмахеру Яну Анчаку, которого после предварительного изучения привлек в группу Каминский. Парикмахерская располагалась на Немецкой улице, как раз напротив здания суда. В ходе наблюдения за Функом разведчики обратили внимание на то, что каждый день с немецкой педантичностью он в 8.40 заходил в парикмахерскую и после стрижки направлялся к себе в суд. С того времени и должен был начаться отсчет последних минут жизни «палача украинского народа».

Наступило 16 ноября 1943 года. Этот день ничем не отличался от предыдущих в размеренной жизни Функа. Он, как обычно, в 8.40 занял кресло в парикмахерской Анчака. Заглянувший в помещение «сотрудник» рейхскомиссариата (Каминский. – Примеч. авт.), увидев высокое начальство, поспешил ретироваться на улицу. Неспешной походкой он прошел до угла Немецкой улицы и дал условный сигнал двум пассажирам, сидевшим в «адлере», стоявшем в метрах 60–70 от здания суда. В машине находились Кузнецов и Струтинский.

С той минуты операция перешла в завершающую стадию. Кузнецов расстегнул кобуру с пистолетом, а Струтинский пододвинул поближе к себе автомат. Время отсчитывало последние секунды для приведения в исполнение приговора Функу. Он закончил стрижку и шагнул к вешалке. Анчак незаметным движением руки отдернул занавеску на окне. Каминский, не спускавший глаз с парикмахерской, принял сигнал и продублировал его дальше.

Наступило время Кузнецова. Он вышел из машины, бросил взгляд налево, в сторону парикмахерской, увидел Функа и направился в здание суда. Часовой не стал спрашивать пропуск у строгого обер-лейтенанта и пропустил к двери. Николай Иванович прошел внутрь и встал в тень колонны. Минула минута, за ней другая, когда, наконец хлопнула входная дверь и в вестибюле появился пахнущий одеколоном Функ. Он был погружен в свои мысли и не обратил внимания на офицера у колонны. Кузнецов вскинул вальтер и трижды выстрелил. Гулкое эхо выстрелов пошло гулять по коридорам. Часовой перед входом в здание суда засуетился, бросил растерянный взгляд на вышедшего обер-лейтенанта, неспешным шагом удалявшегося по Школьной улице. В это время к зданию суда подъехал грузовик, битком набитый эсэсовцами. Они услышали звуки выстрелов, но в первое мгновение ничего не могли понять. Как потом вспоминал Каминский, «гестаповцы, как парализованные, смотрели на окна здания суда и на Кузнецова».

Длилось это несколько минут, и только когда часовой обнаружил труп Функа, охрана пришла в движение и оцепила ближайшие улицы. Но было уже поздно, Кузнецов со Струтинским успели скрыться, без помех доехали до конспиративной квартиры, там переоделись и поспешили покинуть город.

О результатах операции «Насос» нарком Меркулов информировал Ставку Верховного главнокомандования и лично Сталина.

В частности, в отчете НКГБ СССР «Об агентурно-оперативной и диверсионной работе на временно оккупированной советской территории за 1943 г.» коротко отмечалось:

«…В ноябре 1943 г. оперативной группой НКГБ СССР, действующей в районе Ровно, возглавляемой подполковником государственной безопасности Медведевым, после агентурной подготовки был застрелен в г. Ровно помощник рейхскомиссара Украины оберфюрер доктор Альфред Функ…» (УРАФ ФСБ РФ. Ф. 4. Оп. 1 Д. 466. Л. 2—24).

Ноябрь 1943 года для фашистских бонз в Ровно оказался «черным». За несколько дней до ликвидации Функа боевая группа Кузнецова совершила еще одну дерзкую операцию. Средь бела дня они похитили генерал-майора фон Ильгена, «прославившегося» жестокими карательными операциями против партизан и мирного населения. Захватили гитлеровского генерала в собственной резиденции на Мельничной улице.

Подготовка к операции так же началась заблаговременно, в октябре 1943 года. Ей, как и в акциях с Даргелем и Кнутом, предшествовала многоходовая оперативная комбинация. В офицерском казино, которое часто посещал Ильген, к нему была «подведена» разведчица Лик. Эффектная женщина сразу же привлекла внимание генерала, и он пригласил ее к себе в дом в качестве экономки.

Через некоторое время в особняке появилась вторая разведчица, Майя, двоюродная сестра Лик. Майе Медведев и Кузнецов отработали сложное и смертельно опасное задание – пойти на «сотрудничество» с гестапо. С ее помощью они рассчитывали нейтрализовать гитлеровскую контрразведку, и это им удалось. Майя блестяще справилась со своей ролью, у гестапо в отношении нее не возникло даже тени подозрений. Она усыпила бдительность гестаповцев, снабжая их «убаюкивающей» информацией о благонадежности обслуживающего персонала особняка.

К началу ноября Кузнецов, благодаря отважным девушкам, был в деталях осведомлен об образе жизни Ильгена, маршрутах его движения и системе охраны особняка. На основе данных, полученных от разведчиц, он и Струтинский занялись разработкой плана операции. Это была, пожалуй, одна из самых сложных боевых акций, которые приходилось выполнять Николаю Ивановичу и его соратникам. После предыдущих операций город находился на осадном положении и был наводнен гестаповцами и полицейскими. Слухи о неуловимом обер-лейтенанте, который «направо и налево» валил высокопоставленных фашистских бонз, поднял на ноги все спецслужбы и военные комендатуры. Фонарные столбы были оклеены листовками, содержащими приметы Кузнецова. Особняк Ильгена напоминал осажденную крепость, по периметру его опоясывали два ряда колючей проволоки, снаружи и внутри круглосуточно дежурила охрана.

12 ноября 1943 года Медведев утвердил окончательный план операции по захвату гитлеровского генерала, разработанный Кузнецовым и Струтинским. Он, как всегда, был дерзким и не укладывался в общепринятые схемы. Боевая акция, получившая кодовое название «Дело «Кафра», как и многое другое, что делал Николай Иванович, представляла собой невероятное сочетание вдохновения разведчика с холодной логикой математика. В тот же день Судоплатов санкционировал ее проведение.

13 и 14 ноября четверо разведчиков во главе с Кузнецовым, переодетые в гитлеровскую форму, напрасно прождали Ильгена. Условного сигнала – раздвинутых занавесок на одном из окон особняка – от Лик не поступило. На следующий день в 16.15 Струтинский первым заметил, как на окне раздвинулись занавески, и в нем мелькнуло женское лицо, то была Лик. Пришло время для действий ликвидаторов. Оставив машину неподалеку от особняка, Николай Иванович с тремя разведчиками вошел на территорию особняка. Используя жетон гестапо, они молниеносно разоружили растерявшуюся охрану и организовали засаду.

Потянулись минуты томительного ожидания. Приближалось время смены караула, а Ильген все не появлялся. Кузнецов сохранял железную выдержку и решил ждать до конца. В холле часы неспешно отсчитывали секунды, стрелки приближались к 17 часам, когда к особняку подъехал Ильген. Отправив машину в гараж, он поднялся на крыльцо и, не обратив внимания на нового часового, прошел в спальню, чтобы переодеться. Неожиданное появление в комнате щеголеватого капитана вызвало у генерала недоумение, а затем и гнев. Но разбушеваться ему не дали: Кузнецов и подоспевшие на помощь разведчики скрутили руки Ильгену, а в рот воткнули кляп. Чтобы отвести подозрения от Лик и Майи, Кузнецов заставил денщика генерала написать записку:

«…Спасибо за кашу. Ухожу к партизанам и забираю с собой генерала. Смерть немецким оккупантам. Казак Мясников».

Окружив Ильгена и денщика плотным кольцом, разведчики вышли на улицу. И здесь произошло непредвиденное: генерал ухитрился развязать руки и выдернуть изо рта кляп. Его истошный вопль: «Партизанен! Партизанен!» – взорвал тишину улицы. Кузнецов и разведчики снова скрутили Ильгена и потащили к машине. Но было уже поздно, на крики с соседней улицы выбежала группа гитлеровцев. Они остановились, оторопело смотрели на происходящее и ничего не могли понять. Ничего не могла понять и новая смена часовых из числа охраны дома Ильгена, она приближалась к особняку. Еще мгновение и могла вспыхнуть перестрелка. Численное превосходство было на стороне немцев.

То, что произошло дальше, мог совершить только один Николай Иванович. Он стремительно пошел навстречу опасности. Разведчики, запихнув беснующегося Ильгена и притихшего денщика в машину, по команде Кузнецова отъехали в конец улицы. Сам он, сунув под нос гитлеровцам жетон гестапо, объявил, что Ильген – не кто иной, «как переодетый бандит!» Одним из гитлеровцев оказался личный водитель рейхскомиссара Украины Коха – Пауль Гронау. Он хорошо знал в лицо генерала и стал утверждать обратное. Кузнецов и в этой ситуации не потерял самообладания и заявил:

«…Гестапо разыскиваются сообщники бандита, переодетые в немецкую форму, и я могу арестовать любого подозрительного».

После таких слов трое гитлеровцев поспешили откреститься от «мерзавца бандита», пояснили, что «являются сотрудниками рейхскомиссариата, просто прибежали на крики и попросили их отпустить». Гронау продолжал стоять на своем. Кузнецов не стал с ним церемониться, «арестовал» и присоединил к Ильгену.

Отделавшись от гитлеровцев, разведчики вместе с пленными проехали на конспиративную квартиру и там подвергли их допросу. Ильген сообщил ряд ценных сведений, которые затем были использованы при докладе в Москву. В дальнейшем его и Гронау пришлось ликвидировать, так как гитлеровцы блокировали все въезды и выезды из Ровно.

После этой операции Николай Иванович еще около года продолжал наводить ужас на фашистских бонз на территории Винницкой, Ровенской и Львовской областей. Гитлеровским спецслужбам так и не удалось выйти на след неуловимого «обер-лейтенанта», и только роковое стечение обстоятельств привело Кузнецова в западню украинских националистов.

В ночь на 9 марта 1944 года после выполнения очередного задания он с группой разведчиков возвращался на базу РДР «Победители». У села Баратин Львовской области они попали в засаду, устроенную украинскими националистами. Завязался бой. Николай Иванович отстреливался до последнего патрона и, когда они закончились, взорвал гранатой себя и окруживших его врагов.

По ходатайству Павла Судоплатова 5 ноября 1944 года указом Президиума Верховного Совета СССР Николаю Ивановичу Кузнецову было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно). Тем же Ууазом «За образцовое выполнение заданий командования в тылу противника» удостоился этого высокого звания и Дмитрий Николаевич Медведев. Ранее он был награжден двумя орденами Ленина и одним Красного Знамени.

Двадцать четыре месяца и пять дней Дмитрий Николаевич вместе со своими боевыми товарищами провел в боях с оккупантами за линией фронта, прошел несколько тысяч километров и нанес огромный ущерб врагу. 5 апреля 1944 года РДР «Победители» вышла на соединение с частями Красной армии и завершила свою оперативно-боевую деятельность. К тому времени в ее составе насчитывалось более семи тысяч бойцов, закаленных в боях с фашистами и украинскими националистами. Сам Дмитрий Николаевич мог передвигаться только на носилках, дали о себе знать ранения и позвоночная грыжа. После завершения лечения в госпитале он получил назначение на должность заместителя начальника 4-го управления НКГБ, стал заместителем у Павла Судоплатова. В течение 1945 года Дмитрий Николаевич неоднократно выезжал в командировки в Литву и занимался организацией борьбы с вооружёнными националистическими формированиями. В 1946 году в звании «полковник» он по состоянию здоровья вышел в отставку.

На гражданке Дмитрий Николаевич не потерялся, и здесь проявился еще один его дар – литературный. Из-под талантливого пера теперь уже признанного широкой общественностью писателя вышли такие известные произведения, как «Это было под Ровно», «Сильные духом», «Отряд идёт на Запад» и «На берегах Южного Буга». В них в увлекательной художественной форме нашла отражение оперативно-боевая деятельность РДР «Митя» и «Олимп».

В 1953 году после смерти Сталина и прихода к власти в СССР Никиты Хрущева в стране повеяли иные ветры. 26 июня его соперник, заместитель Председателя Совета министров СССР, министр внутренних дел всесильный Лаврентий Берия был арестован и обвинен во всех смертных грехах, а также «ревизионизме и попытке реставрации капитализма в стране». Вслед за ним в камеры отправились ближайшие его подчиненные: Меркулов, братья Кобуловы, Гоглидзе, Мешик, Цанава и многие другие. Позже, после суда скорого, но вряд ли правого, они были расстреляны. На том очередная охота на «ведьм», затеянная партийными функционерами, не закончилась, она волной репрессий прокатилась по рядам сотрудников госбезопасности. Сама уже принадлежность к НКВД являлась позорным клеймом.

Новый вектор партийного ветра тут же уловила начальственная часть так называемой творческой общественности. Она подняла на щит недавнего антисоветчика, графомана А. Солженицына, а состоявшемуся «писателю-гэбэшнику», Дмитрию Николаевичу отказала в приеме в Союз писателей СССР. Его травлю продолжила «Литературная газета». Ее начальники, не нюхавшие пороха, позволили себе обвинить Героя Советского Союза в том, что он смел допустить «недооценку значения партии в формировании партизанского движения на временно оккупированных фашистами советских территориях». Вопиющая несправедливость тех, кто смотрел на события войны из московских кабинетов, доконала и без того тяжело болевшего Дмитрия Николаевича. 14 декабря 1954 года он скончался от обширного инфаркта и был похоронен на Новодевичьем кладбище.

Но существует Высший суд, а он неподвластен партийным вождям. За несколько минут до смерти Дмитрия Николаевича к нему в госпиталь приехала его испытанный боевой товарищ – Валентина Довгер. В эти последние мгновения земной жизни в беседе с ней он вернулся в свое героическое прошлое, согретое бескорыстной дружбой, теплом боевого товарищества и освященное святой любовью к Родине, которую они, не щадя себя, защищали.

Прошло несколько десятилетий, и в наши дни книги Дмитрия Николаевича обрели новую жизнь, а сам он по праву вошел в пантеон героев отечественных спецслужб. Ему посвящен документальный фильм «Рейд особого назначения» из знаменитого сериала «Легенды госбезопасности».

Глава 6

За вашу свободу

Успехи Красной армии на Украине и в Белоруссии, достигнутые в 1943 году, в результате которых были освобождены значительные территории этих советских республик, красноречиво свидетельствовали о том, что после горечи поражений первых двух лет войны, она в сражениях под Сталинградом и на Курской дуге обрела невиданную мощь, а в ее командирах и бойцах, как в кузнечном горне, выковался несокрушимый дух победителей. Они, и не только они, а и простые граждане, находившиеся за тысячи километров от линии фронта, задавались одними и теми же вопросами: «Что будет дальше?», «На каких рубежах остановится Красная армия?», «Когда закончится война?», «Что за жизнь будет после ее окончания?».

Этими же вопросами задавались как руководители, так и бойцы резидентур 4-го управления НКГБ СССР, сражавшиеся в глубоком тылу противника. С нетерпением ждали ответа на них заместитель начальника 4-го управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Леонид (Наум) Исаакович Эйтингон, начальник 6-го отдела 4-го управления НКГБ СССР полковник Михаил Федорович Орлов и начальник 2-го отдела 4-го управления НКГБ СССР подполковник Михаил (Исидор) Борисович Маклярский. Ответы на эти и ряд других вопросов они рассчитывали услышать от своего руководителя Павла Судоплатова, находившегося на совещании у наркома НКГБ Всеволода Меркулова. На нем обсуждались задачи, стоящие перед наркоматом и управлением, в частности на 1944 год. В том, что они будут носить качественно новый характер, у них не возникало сомнений, об этом говорила военно-стратегическая обстановка, сложившаяся к тому времени на фронте и в тылу противника.

Совещание продолжалось больше двух часов и закончилось несколько минут назад. Энергичная походка и азартный блеск в глазах Судоплатова, появившегося в приемной, подтверждали предположения Эйтингона, Орлова и Маклярского о том, что управление в следующем году ждут еще более важные и масштабные задачи, чем те, которые они решали вчера.

– Заходите, товарищи! – пригласил в кабинет Судоплатов.

Эйтингон, Орлов и Маклярский последовали за ним. Он кивнул им на стулья за столом заседаний, а сам не мог остановиться и стремительными шагами мерил кабинет. Его поведение и яркий румянец на щеках говорили о том, что на совещании рассматривались не повседневные, а задачи стратегического характера. Прежде чем донести их до подчиненных, Судоплатов переосмысливал услышанное и преломлял его на деятельность управления. Владевшее им возбуждение передалось Эйтингону, Орлову и Маклярскому, они с трудом сдерживали себя от вопросов. Поймав их нетерпеливые взгляды, Судоплатов прошел к столу, присел и, выдержав паузу, объявил:

– Друзья! На фронте наступил решительный перелом в нашу пользу! В этом нет никаких сомнений!

– Да!.. Теперь фрицу капут!.. Погоним да самого логова – до Берлина! – дружно прозвучало в ответ.

Судоплатов кивнул и продолжил:

– Товарищ Сталин и товарищ Меркулов поставили перед армией и органами государственной безопасности ответственнейшую задачу: добить врага и покончить с фашизмом навсегда!

– И добьем!.. Негодяи ответят за все свои преступления!.. Гитлера и остальных мерзавцев под суд народов! – наперебой заговорили Маклярский, Орлов и Эйтингон.

Подождав, когда схлынут эмоции, Судоплатов снова вернулся к содержанию совещания:

– Перед управлением и нами как руководителями нарком товарищ Меркулов ставит качественно новые задачи как стратегического, так и тактического характера.

– И в чем они будут состоять, Павел Анатольевич? – торопил события Маклярский.

– Одна из них заключается в том, что с этого дня центр тяжести нашей разведывательно-диверсионной деятельности, и не только ее, а и повстанческой предстоит перенести в страны Восточной Европы: Польшу, Словакию, Чехию и даже на территорию Германии.

– В принципе, ожидаемое решение, – заметил Эйтингон и задался вопросом: – Павел Анатольевич, с разведывательно-диверсионной деятельностью все понятно. А как нам быть с организацией повстанческого движения? С 30 мая сорок второго года ею занимается Центральный штаб партизанского движения.

– С этим у нас не будет проблем, Леонид Александрович. На высшем уровне принято решение: Центральный штаб партизанского движения будет продолжать эту работу на временно оккупированной нашей территории, а мы займемся его организацией в странах Восточной Европы.

– В сорок первом в Болгарии с «Братушками» у нас не очень-то с этим получилось. Эх, таких ребят потеряли, – печально обронил Маклярский.

– Михаил Борисович, горький опыт – это тоже опыт! – заявил Эйтингон.

– Давайте не будем об этом, товарищи! Сегодня не сорок первый год, – напомнил Судоплатов и обратил внимание: – Прошу вас заметить, что настроение в оккупированных немцами странах Европы резко меняется в нашу пользу.

– Как бы Геббельс ни трубил о скором переломе в войне, но шила в мешке не утаишь. Фриц уже далеко не тот, и народ в Европе это почувствовал, – заметил Орлов.

– Ты совершено прав, Михаил Федорович! – поддержал его Судоплатов и подчеркнул: – А для нас появляется хорошая основа, чтобы организовать повстанческое движение в оккупированных странах Восточной Европы и в первую очередь в Польше.

– Польша? – на лицо Маклярского легла тень, а в голосе прозвучала тревога: – Еще та страна. Там мы будем чувствовать себя как на минном поле! Придется воевать не только с немцами, а и с Армией крайовой.

– Если бы только с ней. За ней стоят наши горе-союзнички – англичане! – с сарказмом сказал Орлов.

– Все так, Михаил Федорович, – согласился Эйтингон и признал: – Они нам союзники пока живы Гитлер и его свора.

– Кто-то из этих сэров или пэров, за точность не ручаюсь, говорил: «Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет», – вспомнил Маклярский.

– Все так, Миша. А сказал это лорд Палмерстон, когда выступал в палате общин парламента Великобритании. И было это почти сто лет, – подтвердил Эйтингон.

– Палмерстон или кто другой, какая разница! Все они одним миром мазаны! – отмахнулся Орлов.

– Товарищи, с лордами и Англией есть кому и без нас разбираться. Давайте вернемся к Польше, – положил конец экскурсу в историю Судоплатов и повторил: – Мы обязаны, безусловно, выполнить задачу, поставленную наркомом! Польша не должна, как ты, Михаил Борисович, справедливо заметил, стать минным полем. Мы обязаны сделать все, чтобы не допустить удара со стороны Армии крайовой в спину Красной армии!

– На первом этапе вряд ли наших собственных сил на это хватит, – высказал сомнение Эйтингон.

– Поэтому нам ничего другого не остается, как только искать поддержку среди местного населения, – заключил Орлов.

– Поляки хоть и славяне, но далеко уже нам не братья. Они до сих пор не могут простить, что в Смутное время мы их выперли из Кремля, – обронил Маклярский.

– Просто или сложно, Михаил Борисович, но мы должны выполнить задачу товарища Сталина! Далеко не все поляки так думают, как в Армии крайовой. На них и будем опираться, – не терял уверенности Судоплатов.

– Понятно. Но эту работу нам придется начинать с чистого листа. К сожалению, на сегодня у нас имеются оперативные позиции только в приграничных с Польшей территориях, – констатировал Маклярский.

– Ну не совсем так, Михаил Борисович, – возразил Эйтингон. – Давайте не будем забывать про поляков из Коминтерна и Антифашистского комитета. У них в Польше остались родственники, возможно, сохранились связи в подполье. С них и надо начинать работу.

– Леонид Александрович совершенно прав. Антифашисты могут и должны стать опорой для наших будущих оперций и одновременно ядром в организации повстанческого движения, – поддержал это предложение Судоплатов и пошел дальше: – Одновременно с их заброской на территорию Польши нам надо будет выводить туда наши наиболее боеспособные резидентуры. Какие есть предложения?

– На первом этапе можно задействовать резидентуры Карасева, Морозова и Медведева как наиболее подготовленные, – предложил Орлов.

– А также Орловского и Ваупшасова, – дополнил Маклярский и заметил: – С учетом того что в их составе есть поляки, то им будет гораздо легче адаптироваться к местной обстановке.

– Итак, будем считать, что с работой на польском направлении определились, – подвел предварительный итог Судоплатов и подчеркнул: – Не сегодня, так завтра возникнет вопрос о переносе деятельности наших резидентур непосредственно на территории Германии и Австрии. Поэтому нам не надо ждать дополнительных указаний от наркома. Необходимо уже сегодня, сейчас приступать к этой работе!

В кабинете воцарилось молчание. За три года войны те разведывательные позиции, что советские органы госбезопасности имели в Германии, были полностью утрачены. Некогда мощная разведывательная сеть, получившая кодовое название «Красная капелла», в которую входили не только коммунисты, а и выходцы из аристократических семей, и представлявшая ценнейшую информацию о военных планах фашистов, была разоблачена Главным управлением имперской безопасности Германии. Ее руководители Харро Шульце-Бойзен (оперативный псевдоним Старшина. – Примеч. авт.), Арвид Харнак (оперативный псевдоним «Корсиканец». – Примеч. авт.), активные участники: графиня Эрика фон Брокдорф, Курт Шульце и другие подверглись жестоким пыткам и затем были казнены. С того дня непосредственно из Германии в советскую разведку практически не поступило значимой информации. Первым затянувшееся молчание нарушил Орлов и признал:

– После провала «Красной капеллы» я даже не знаю, как подступиться к решению этой проблемы.

– А если учесть, что отсутствуют прямые выходы на Германию с позиций Швейцарии и Швеции, то, можно сказать, мы имеем полный ноль, – констатировал суровую реальность Маклярский.

– Не все так мрачно, товарищи, – сохранял уверенность Эйтингон и напомнил: – Давайте не забывать про то, что у нас есть Волльвебер!

– А он один десятерых стоит! – оживился Судоплатов.

– Я его хорошо знаю. Кремень – а не человек! А о его профессионализме уже не говорю! У меня нет сомнений, что с помощью Волльвебера две-три резидентуры для Германии уже можно будет сформировать в ближайшее время! – заверил Эйтингон.

– Отлично! Леонид Александрович, вот ты и займись этим немедленно! В помощь возьми Фишера (будущий выдающийся советский разведчик Рудольф Абель. – Примеч. авт.)! – распорядился Судоплатов и, пробежавшись взглядом по коллегам, объявил: – Товарищи, это еще не все. Нарком поставил перед нами еще одну, качественно новую задачу. Сроки определены самые жесткие.

Эйтингон переглянулся с Орловым и поинтересовался:

– Павел Анатольевич, хотелось бы более подробно узнать, что за задача и конкретно, что нам предстоит сделать?

Судоплатов, выдержав паузу, подчеркнул:

– Задача поставлена самим товарищем Сталиным!

На лицах участников совещания застыло одно и то же выражение, в нем смешались любопытство и готовность к ее выполнению. Судоплатов не спешил вдаваться в подробности, поднялся, прошел к сейфу, достал из него пакет и встряхнул над столом. Из него, подобно опавшим осенним листьям, посыпались черно-белые фотографии.

Маклярский, Орлов и Эйтингон склонились над ними. Качество большинства снимков оказалось невысоким, но можно было рассмотреть то, что смог запечатлеть фотообъектив неведомого фотографа. На одной фотографии в переплетении металлических конструкций, увитых паутиной кабелей и труб, просматривалось циклопическое сооружение непонятного назначения. На следующей – на тележке со множеством колес и походившей на гусеницу, лежал напоминающий огромную сигару с хвостовым оперением то ли снаряд невероятных размеров, то ли необычный по своей конструкции самолет. Его размытый силуэт был отчетливо виден в небе на фоне аэростата. На других снимках были зафиксированы развалины домов и огромные воронки, они свидетельствовали о чудовищной мощи загадочного устройства.

Вопросительные взгляды обратились на Судоплатова. Он не стал испытывать терпения своих соратников и пояснил:

– Эти материалы добыла наша лондонская резидентура. На фотографиях запечатлен немецкий самолет-снаряд. Последствия его применения по Лондону и другим городам Англии вы видите сами.

– М-да, мощная дура! – признал Орлов.

– Видно, у фрицев дела совсем швах, если они не жалеют летчиков и пускают их в прямой расход! – заключил Маклярский.

– А вот и не пускают в расход, Михаил Борисович! – заявил Судоплатов.

– Как же так? – недоумевал Маклярский.

– А вот так. Как выразился Михаил Федорович, эта дура летает сама по себе.

– Сама по себе?! Да как такое возможно?! Фантастика! – звучали изумленные голоса.

– А вот это, товарищи, нам и предстоит выяснить! И не просто выяснить, а установить, где находятся заводы, на которых производятся самолеты-снаряды, внедрить туда агентуру и добыть их чертежи, – объявил Судоплатов и подчеркнул: – Нарком Меркулов видит данную задачу как приоритетную для нашего управления.

– М-да, чтобы ее решить, тут потребуются сотрудники с солидной технической подготовкой, – констатировал Эйтингон.

– Ты совершенно прав, Леонид Александрович! Перед Тимашковым такая задача будет поставлена. Возьми ее на контроль. Вместе с ним подберите лучших технарей, потом их включим в резидентуру.

– Хорошо, Павел Анатольевич! Займусь этим немедленно! – принял к исполнению Эйтингон.

– Павел Анатольевич, разрешите предложение? – обратился Маклярский.

– Да, пожалуйста, Михаил Борисович.

– Я вот что подумал, а если для решения задачи по этим немецким самолетам-снарядам нам расширить рамки операции «Березино» и активно использовать подполковника Шерхорна?

– Интересная мысль. Но надо подумать. А то, как бы не получилось, за двумя зайцами погонимся и последнего упустим. В общем, Михаил Борисович, давай свои предложения, а там будем решать! – не спешил Судоплатов и, завершая совещание, распорядился: – За работу, товарищи! Время не ждет!

С того дня первые руководители и начальники отделов управления приступили к выполнению новых задач, поставленных наркомом Меркуловым. Январь и первая половина февраля 1944 года ушли у них на подбор и комплектование надежными кадрами резидентур, которым предстояло развернуть разведывательно-диверсионную и повстанческую деятельность на территории стран Восточной Европы и в самой Германии. В дальнейшем в течение полутора-двух месяц на полигонах, расположенных вблизи железнодорожных станций Сходня, Быково и Можайское под руководством опытных инструкторов бойцы и командиры РДР проходили оперативно-тактическую и специальную подготовку. На выполнение задания их провожал лично Павел Анатольевич. Его напутственные слова: «Жизнь – Родине! Честь – никому!» – звучали для них как клятва.

В числе первых к выполнению задания предстояло приступить РДР «Олимп», «Верные», «Весенние», «Арнольд» и «Техники». Чтобы не нести неоправданные потери и не потерпеть провала, как это произошло с резидентурой «Братушки» в 1941 году, по замыслу Судоплатова, поддержанному наркомом Меркуловым, предусматривалось их выдвижение в заданные районы действий с уже подготовленных позиций. Таковыми являлись операционные базы РДР, которыми руководили Д. Медведев, С. Ваупшасов, М. Прудников, Н. Прокопюк и К. Орловский. Они дислоцировались на пока еще временно оккупированных западных территориях Украины и Белоруссии. В дальнейшем, освоившись с обстановкой, РДР «Олимп», «Верные», «Весенние», «Арнольд» и «Техники» должны были самостоятельно продолжить продвижение в глубокий тыл противника, с задачей, чтобы к середине 1944 года проникнуть в страны Восточной Европы, а потом в Германию, Австрию и там развернуть оперативно-боевую и повстанческую деятельность.

После заслушивания руководителей РДР о готовности к выполнению задания Судоплатов остановил свой выбор на резидентуре «Олимп». Ей первой предстояло отправиться на выполнение задания. Возглавлял ее майор государственной безопасности Виктор Карасев. Виктора Александровича отличали высочайшее личное мужество, поразительное хладнокровие, великолепная военная подготовка и блестящие организаторские способности.

Ровесник революции, будущий Герой Советского Союза, полковник, почетный гражданин городов Овруча (Житомирская область), Ельца и села Жуково, он родился 26 марта 1918 года в городе Ельце, ныне – Липецкая область. Детство и юность провел в Ямской слободе Ельца, в доме № 50. В Ельце в местном краеведческом музее есть целый раздел, посвященный Виктору Александровичу. Среди экспонатов находятся его личные вещи, в т. ч. и портфель, в котором хранились секретные документы 12-го армейского корпуса вермахта, захваченные его отрядом зимой 1941 года при проведении операции в населенном пункте Угодский Завод (Московская обл.).

В 1934 году, окончив школу фабрично-заводского ученичества, Виктор Александрович затем работал помощником машиниста паровоза. В 1935 году его призвали на службу в пограничные войска НКВД СССР, там он нашел свое призвание. После завершения учебы в школе погранвойск в 1938 году Карасева в числе других наиболее подготовленных курсантов направили в Орджоникидзевское пограничное училище. В 1939 году в звании «лейтенант» он вышел из его стен и получил назначение в погранвойска на юго-запад Украины. Спустя год последовало новое назначение, в Молдавию на должность командира кавалерийского взвода 24-го Бельцкого пограничного отряда.

Войну Виктор Александрович встретил 22 июня 1941 года на самом передовом рубеже, у единственной переправы на участке границы СССР по реке Прут. Незадолго до начала войны он, не дожидаясь приказов сверху, проявил смекалку, находчивость и стал готовиться к неизбежному. В ночное время его бойцы оборудовали ложные и скрытые от противника огневые позиции. За короткий срок на подходах к мосту они построили глубокоэшелонированную оборону, а в тылу, на подъездных путях к переправе оборудовали дзоты. Принятые им меры и вера бойцов в своего командира позволили взводу в течение 13 дней сдерживать натиск значительно превосходящих сил противника. Они оставили рубеж обороны только после получения приказа на отход и потом в течение нескольких недель пробивались через боевые порядки немецко-румынских войск на соединение с частями Красной армии.

В августе 1941 года Виктор Александрович принял под свое командование 48-й истребительный батальон НКВД, занимавшийся борьбой с немецкими десантами. В дальнейшем участвовал в обороне Москвы, получил тяжелое ранение в правую руку, но остался в строю. Успешно проведена им операция в районе населенного пункта Угодский Завод, в ходе которой отряд Карасева разгромил штаб немецкого армейского корпуса и захватил важные документы. Ее блестящие результаты не остались без внимания Павла Анатольевича, он ходатайствовал перед наркомом о переводе Виктора Александровича из Красной армии в состав Особой группы – 2-го отдела, и оно было удовлетворено.

Основным местом службы Виктора Александровича стала база ОМСБОНа. В течение семи месяцев он готовил командиров и бойцов для борьбы во вражеском тылу, обучал их рукопашному бою, работе с картой, минно-взрывному делу, маскировке на местности, тактике боя в одиночку и малыми группами, организации засад и особенностям борьбы с танками.

После настойчивых просьб Виктора Александровича направить его с РДР за линию фронта в декабре 1942 года Павел Анатольевич поручил ему комплектование резидентуры. Она получила кодовое название «Олимп». Согласно древнегреческим легендам, боги проживали на горе Олимп. Время показало, что с названием не произошло ошибки. Виктор Александрович и его боевые товарищи с течением времени действительно стали земными богами в искусстве разведки и диверсий.

20 января 1943 года 58 человек под его командованием перешли линию фронта под Великими Луками и приступили к выполнению задания. К моменту передислокации в Польшу за их спинами уже насчитывалось более десяти успешно проведенных боевых операций. Как минимум одна из них под городом Овруч заслуживает того, чтобы войти во все учебники по организации разведывательно-диверсионной деятельности.

23 июля 1943 года РДР «Олимп», не насчитывающая и батальона, демонстративным ударом по колонне фашистов напомнила им и местному населению, что советская власть жива и ее рано хоронить. Затем заняв круговую оборону, бойцы резидентуры в течение семи дней противостояли целой бригаде гитлеровцев, которой были приданы три самолета и тяжелая артиллерия, но и они не помогли им. Постоянно маневрируя, организуя засады, выводя на ложные объекты и непрерывно атакуя с тыла и флангов мобильными группами, Карасев дезорганизовал противника. Его бойцы были везде и в то же время нигде. В результате боев гитлеровцы потеряли убитыми и ранеными 289 человек, 3 орудия и штабную машину. Потери отряда оказались минимальны: 2 убитых и 3 раненых.

Эта, а также предыдущие операции, проведенные Карасевым, убедили Судоплатова в том, что РДР «Олимп» способна выполнить ту задачу, которая оказалась не по силам в далеком 1941 году резидентуре «Братушки», а именно: закрепиться на территории другого государства и затем развернуть разведывательно-диверсионную и повстанческую деятельность. После короткой подготовки, выполняя приказ руководства управления, в ночь на 6 апреля 1944 года РДР «Олимп» без боя форсировала реку Буг, перешла бывшую границу СССР и вступила на территорию Польши.

В тот самый день и в тот самый час ни Карасев, ни его подчиненные в полной мере не представляли, что свобода, предвестниками которой они являлись, кое-кому в самой Польше и особенно за ее пределами, в Великобритании, явно была не по нраву. Поэтому им приходилось сражаться не только с фашистами, но и быть предельно осторожными в контактах с многочисленными и разношерстными польскими повстанческими формированиями, чтобы избежать ударов в спину с их стороны. Особую опасность для РДР «Олимп» представляли хорошо вооруженные отряды Армии крайовой. Они действовали по директивам так называемого «Польского правительства в изгнании», которое в сентябре 1939 года бросило на растерзание вермахта свою армию и позорно бежало в Лондон.

Прошлые исторические обиды и претензии к России, искусно подогреваемые многочисленными эмиссарами «Польского правительства в изгнании» у бойцов Армии крайовой и у местного населения, превратили часть территорий воеводств в настоящее минное поле для РДР «Олимп». К счастью, кроме этой Польши существовала и другая Польша. Преданная своими неверными союзниками Великобританией и Францией в сентябре 1939 года, а затем истерзанная пятью годами жесточайшей фашистской оккупации, она помнила, что за год до агрессии Германии Советский Союз оказался той единственной страной, которая готова была решительно, путем применения военной силы, дать отпор набирающему силу фашизму. Но власти Польши и ее подлые союзники в лице Франции и Великобритании оставили народ один на один с вероломным агрессором.

Такова была Польша, и это ее непостоянство пришлось познать на себе Карасеву и его подчиненным. Но в тот день, 6 апреля 1944 года они жили только одним: своим приходом громко и твердо заявить фашистам, что их власти в Польше пришел конец, а ее народу возвестить, что будущая свобода не за горами. Проведенная передовой группой разведка местности позволила основным силам РДР без потерь уничтожить гарнизон из числа украинских националистов дивизии СС «Галичина» и завладеть населенным пунктом Каленчицы.

На следующий день еще больше не повезло роте немецких пограничников. На участке шоссе Хелм – Хрубешув они попали под кинжальный огонь авангарда разведгруппы. В течение получаса гитлеровцы:

«…Потеряли убитыми 25 человек, 14 сдались в плен, в том числе и 2 офицера, а остальные, бросив оружие и снаряжение, обратились в бегство», – доложил Карасев в своей радиограмме Центру о результатах первых суток пребывания в Польше.

К вечеру того же дня, совершив стремительный марш, РДР с ходу овладела населенным пунктом Ксаверув. Гитлеровцы всерьез всполошились, 8 апреля стянули к этому месту крупные подразделения дивизии СС «Галичина», полицейские и жандармские части Люблинского гарнизона, задействовали авиацию. Бой продолжался весь день. В ходе него Карасев применил свою излюбленную тактику. Несколько небольших отрядов действовали на дальних подступах, нанося удары по коммуникациям и тылам противника, «совершая демонстративные отвлекающие маневры», в то время как «мелкие группы автоматчиков заходили в тыл и фланги, сковывали и не давали свободного маневра». Одновременно подвижные минометные расчеты, перемещавшиеся на бричках, «били по скоплению живой силы и пунктам управления». Измотав противника, с наступлением ночи РДР «Олимп» произвела удачный маневр и вышла в Стрелецкие леса.

9 апреля Карасев в короткой радиограмме Судоплатову доложил:

«…В результате 11-часового боя противник понес убитыми и ранеными свыше 100 человек. Было взято в плен 10 немцев. Пулеметчики Крапивин и Дорофеев из ПТР сбили самолеты типа «Фокке-Вульф-127» и «Ю-87». Во время бомбежки погибло 4 человека, ранено 5. Героически погибли Румак Василий и Афанасьев Михаил».

В ответной радиограмме Павел Анатольевич сообщил:

«…Информация, полученная в ходе допросов немецких военнопленных, заслуживает серьезного оперативного внимания. … Румак Василий и Афанасьев Михаил будут представлены к высоким правительственным наградам».

В дальнейшем на пути к району основных оперативных действий – Яновским лесам и вплоть до перехода РДР в Чехословакию 29 июля 1944 года в ходе боевых действий согласно докладу Карасева:

«…было уничтожено более 1034 немецких солдат и офицеров, взято в плен 44 человека. Диверсионными группами пущено под откос 3 эшелона, в том числе бронепоезд. Установлено 130 мин на стратегически важных железных дорогах и шоссейных магистралях».

Одна из основных задач, которая ставилась перед командирами и бойцами «Олимпа» по дезорганизации тыла противника, была выполнена. Появление РДР в восточных районах Польши многие местные жители и гитлеровское командование восприняли как прорыв передового соединения Красной армии. Паника охватила фашистских пособников и «фольксдойч», началось их повальное бегство из Хрубешувского и Замосцьского районов в города Люблин и Краков. Ее масштабы оказались настолько велики, что вынудили генерал-губернатора Польши Франка отдать специальное распоряжение «О применении расстрела к распространителям панических слухов».

Наряду с этим эффективная боевая деятельность «Олимпа» способствовала значительному росту повстанческого движения. К моменту перехода РДР в Чехословакию вокруг нее консолидировалось 11 партизанских отрядов из числа польских патриотов.

Кроме того, ею эффективно решалась и другая, не менее важная задача, связанная с получением разведывательной информации. В этих целях Карасевым и руководителями мобильных разведгрупп В. Витковским, С. Вронским, Е. Ободовским и Т. Авдеевым активно использовались оперативные возможности боевых структур Армии людовой, ориентирующейся на Москву. Одновременно с этим разведчики «Олимпа» активно осуществляли целевые вербовки агентов среди военнослужащих армии сателлитов фашистской Германии: венгров, румын и словаков, а также членов прозападной Армии крайовой.

Решая задачи по получению информации о планах противника и обстановке в Польше, Карасев и его подчиненные показали себя не только признанными мастерами боевых операций и диверсий, но и высококлассными разведчиками-агентуристами. За короткий срок пребывания в Польше им удалось создать мощную разведывательную сеть и добыть ряд ценных материалов. Один из них вскоре поступил от агента-поляка и касался будущих планов военно-политического руководства Армии крайовой и «Народовни силы збройни» (НСЗ), подконтрольных так называемому Польскому правительству в изгнании». Это был приказ № 1844 главнокомандующего НСЗ. Он не оставлял сомнений в том, что это марионеточное правительство, находящееся на содержании Лондона, рассматривает Красную армию как противника. Приказ предписывал командованию АК и НСЗ:

«…С момента перехода советскими войсками польской границы, польское правительство в Лондоне и польское общество выражает свою несокрушимую волю восстановить независимость польской территории на востоке в границах до 1939 года…

Исходя из настоящей обстановки даю следующее общее приказание:

1. Советские войска на территории Польши считаются вражескими.

…

4. Стремление к нормализации отношений с правительством СССР и возможный договор с ним не могут задержать жесткой борьбы с коммунизмом и разлагающими акциями большевистской агентуры на польской земле…»

Из приказа № 1844 и других документов, которые позже добыли разведчики РДР «Охотники» и «Весенние», усматривалось, что «Польское правительство в изгнании» видело своего главного врага не в фашизме, превратившем в сентябре 1939 года красавицу Варшаву в груду развалин и уничтожившем в концлагерях и газовых камерах миллионы поляков, а в русском солдате. В угоду своим политическим амбициям и идеологическим догмам они готовы были цинично принести в жертву жизни тысячи граждан своей страны и страны-освободительницы, но только чтобы не допустить установления в Польше власти, ориентирующейся ни на Лондон, а на Москву.

Об этой будущей угрозе руководство 4-го управления на следующий день после поступления радиограммы от Карасева проинформировало наркома госбезопасности Меркулова. Он не замедлил с ответом, его указание, основанное на установках политического руководства СССР о послевоенном устройстве Польши, было доведено не только до Карасева, но и других резидентов – Н. Прокопюка (РДР «Охотники») и «Роберта» (РДР «Весенние»), к тому времени уже действовавших на территории Польши.

В частности, Судоплатов в очередной радиограмме № 2916 от 27 апреля 1944 года ориентировал их:

«…По вопросам отношения Советского Союза к Польше нарком указал руководствоваться следующим:

1. Наше правительство желает видеть сильную и независимую демократическую Польшу с парламентским строем.

2. СССР не будет создавать из Польши Советскую республику и вмешиваться в ее внутренние дела.

3. Экономические, политические и социальные вопросы будут решаться польским народом».

Исключительно важную роль положения Польши в разгроме гитлеровской Германии и послевоенном устройстве Европы хорошо понимали как Сталин, так и Черчилль, но каждый понимал с позиций своих политических убеждений и национальных интересов собственных стран.

Путь на Берлин для Советского Союза и его Красной армии лежал через Польшу, а будущее спокойствие на его западных границах зависело от того, какая в ней установится власть. Так исторически сложилось, что на протяжении последних столетий именно с ее территории на Россию и Советский Союз приходили завоеватели.

Об этом 27 декабря 1944 года Сталин еще раз напомнил в своем послании президенту США Ф. Рузвельту:

«…в укреплении просоюзнической и демократической Польши Советский Союз заинтересован больше, чем любая другая держава, не только потому, что Советский Союз несет главную тяжесть борьбы за освобождение Польши, но и потому, что Польша является пограничным с Советским Союзом государством, и проблемы Польши неотделимы от проблемы безопасности Советского Союза. К этому надо добавить, что успехи Красной армии в борьбе с немцами во многом зависят от наличия спокойствия и надежного тыла в Польше, причем Польский национальный комитет вполне учитывает это обстоятельство, тогда как эмигрантское правительство, находящееся в Лондоне, и его подпольные силы своими террористическими действиями создают угрозу гражданской войны в тылу Красной армии и препятствуют успехам последней» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 6. С. 505).

Через полтора месяца, 6 февраля 1945 года на одном из заседаний Ялтинской конференции Сталин в разговоре с президентом Рузвельтом и премьер-минстром Черчиллем вернулся к обсуждению вопроса о месте Польши в послевоенном устройстве Европы. В частности, как позже вспоминал Черчилль, в той беседе Сталин говорил:

«…для Англии Польша – вопрос чести. Однако для России – это вопрос, как чести, так и безопасности. Это вопрос чести потому, что у русских было много конфликтов с поляками, и Советское правительство хочет устранить причины подобных столкновений. Это вопрос безопасности не только потому, что Польша граничит с Россией, но и потому, что на протяжении всей истории Польша служила коридором, через который проходили враги России для нападения на нее. За последние тридцать лет немцы дважды прошли через Польшу. Они прошли потому, что Польша была слаба. Россия хочет видеть Польшу сильной и могущественной с тем, чтобы она сама, своими силами, могла запереть этот коридор» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 6. С. 525).

В свою очередь сам Черчилль с не меньшей настойчивостью, чем Сталин, как в ходе Ялтинской, где «польский вопрос» по его инициативе поднимался восемь раз, а затем на Потсдамской конференции требовал возвращения из Лондона в Варшаву «Польского правительства в изгнании». Ярый защитник интересов «великой британской империи» и ненавистник коммунизма Черчилль после крушения фашизма видел будущее Европы далеко не в тех розовых тонах, каким оно казалось большинству освобожденных от оккупации народов. Предвосхищая грядущую холодную войну, он рассматривал Польшу как один из основных форпостов на пути экспансии коммунизма. И каждый раз, когда на переговорах «Большой тройки» речь заходила о Польше и будущем устройстве Европы, Черчилль предпочитал забывать о своих не слишком лестных оценках ее правителей:

«Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнуснейших!»

Он настойчиво добивался возвращения в Варшаву «Польского правительства в изгнании», которое кормилось из рук Лондона и смотрело ему в рот. В ходе дискуссий со Сталиным он прямо признавал:

«…В течение пяти с половиной лет пребывания в Соединенном Королевстве оно («Польское правительство в изгнании». – Примеч. авт.) пользовалось поддержкой английского правительства. Мы выплатили полякам около 120 млн фунтов стерлингов для финансирования армии и дипломатической службы, чтобы дать им возможность позаботиться о поляках, нашедших в нашей стране убежище от гитлеровской чумы» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 6. С. 673).

Но здесь Черчилль лукавил, когда говорил о «возможности позаботиться о поляках». На самом деле львиная доля этих средств шла на содержание военных структур «Польского правительства в изгнании». А это были значительные силы, только на территории Германии на стороне западной коалиции воевало около 30 тысяч польских военнослужащих. Помимо них в Италии действовал целый армейский корпус, насчитывающий в своем составе три дивизии. В общей сложности «Польскому правительству в изгнании» подчинялась армия общей численностью, включая фронтовые и тыловые части, в 180 тысяч человек и это, не считая нелегальных боевых отрядов Армии крайовой.

Возвращение из Лондона в Варшаву «Польского правительства в изгнании», на чем так упорно настаивал Черчилль, неизбежно привело бы к появлению в Польше еще одной хорошо организованной и закаленной в боях военной силы. А дальше сбылись бы самые худшие опасения Сталина: она превратилась бы в арену кровопролитной гражданской войны, и, как результат, Красной армии пришлось бы пробиваться к Берлину через «польское минное поле». Поэтому он всячески противился этому, но Черчилль тоже не хотел отступать и боролся до конца.

Накануне Потсдамской конференции руководителей антигитлеровской коалиции, когда должен быть решен один из важнейших вопросов о границах и послевоенном устройстве Восточной Европы, на сообщение президента США Г. Трумэна от 1 июля 1945 года о том, что «Маршал Сталин согласился, на встречу «тройки» в Берлине примерно 15 июля» реакция Черчилля была молниеносной. Несмотря на то, что в Великобритании была в самом разгаре предвыборная борьба, в ходе которой решалась судьба кабинета и самого Черчилля, он немедленно ответил:

«Это будет слишком поздней датой для решения неотложных вопросов, требующих нашего внимания».

Что имел в виду один из самых опытных и дальновидных политиков того времени, стало ясно позже. Возвращаясь к событиям тех лет, Черчилль писал:

«…Главной причиной, почему я стремился приблизить дату конференции, был, конечно, предстоящий отвод американских армий от той линии, до которой она дошла в ходе военных операций, в зону, предписанную соглашением об оккупации… Я опасался, что в Вашингтоне в любой момент могут принять решение уступить этот гигантский район – 400 миль в длину и 120 миль в глубину в самом широком месте. В нем проживали многие миллионы немцев и чехов. Оставление этого района означало бы, что между нами и Польшей образуется еще более широкий пояс территории, и это практически лишало бы нас способности оказывать влияние на ее судьбу…»

Далее он раскрывает те планы, что зрели в его голове весной и летом 1945 года:

«…Уничтожение военной мощи Германии повлекло коренное изменение отношений между коммунистической Россией и западными демократиями. Они потеряли своего общего врага, война против которого была почти единственным звеном, связывающим их союз. Отныне русский империализм и коммунистическая доктрина не видели и не ставили предела своему продвижению и стремлению к окончательному господству.

Решающие практические вопросы стратегии и политики, о которых будет идти речь, сводились к тому, что: во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира; во-вторых, надо немедленно создавать новый фронт против ее стремительного продвижения; в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на Восток…» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 6. С. 646).

И этот фронт, по представлениям Черчилля, должен был проходить через Польшу и Словакию. Сталин также хорошо понимал истинную цену «польского вопроса» и потому с таким упорством отметал все попытки Черчилля, а под его нажимом и президента Трумэна, вернуть в Варшаву и Братиславу правительства Миколайчика и Бенеша. Будущее показало, что эти его опасения не были беспочвенными. В 80-х годах двадцатого века именно Польша стала тем самым запалом в руках американских, британских политиков и их спецслужб, который взорвал коммунистический блок и потом привел к крушению социализма в Восточной Европе, а затем и в самом СССР.

Но в том далеком 1944 году Карасев и его подчиненные могли лишь предполагать, что в Польше части Красной армии ждут нелегкие испытания. Поступающая в резидентуру оперативная информация от агентуры, внедренной в различные структурные звенья Армии крайовой и НСЗ, красноречиво свидетельствовала о том, что с их стороны подчиненным Карасева нечего ждать поддержки. Более того, с каждым новым днем эта информация приобретала все более тревожный характер.

Так, в июне 1944 года от одного из агентов, действующего в руководстве Армии крайовой, поступили данные о том, что оно ориентирует своих сторонников на то, чтобы с приходом частей Красной армии:

«…Организовать скрытое во всех областях: политической, экономической и военной жизни Польши сопротивление оккупационной власти. В этих целях во всех ее органах создавать глубоко законспирированный агентурный аппарат. В дальнейшем, опираясь на его возможности, дезорганизовывать работу аппарата оккупационной власти, компрометировать деятельность лиц и организаций, сотрудничающих с ней, и чья активность идет вразрез линии польского эмигрантского правительства в Лондоне».

Данную информацию подтверждал и другой агент резидентуры. Он, в частности, сообщил:

«…Руководством Армии крайовой предписывалось ее командирам и бойцам с приходом советских оккупационных войск легализоваться, чтобы, когда наступит время и час развернуть работу, направленную против Советского Союза и частей Красной армии».

Чем ближе к границам Польши приближались советские войска, тем все чаще в резидентуру «Олимп» поступали такого рода данные. В целом за время пребывания на территории Польши Карасев представил в Центр семь докладов по этим вопросам.

Наряду с политической информацией разведчики «Олимпа» в интересах командования Красной армии активно занимались получением информации военного характера. Через три недели после перехода границы с Польшей, 30 мая, они добыли сведения о наличии трех действующих и одного строящегося военных аэродромов в районе города Кракова, установили количество и типы самолетов. В тот же день радиограмма от Карасева легла на стол Судоплатова. На следующие сутки Павел Анатольевич направил ориентировку на имя командующего авиацией дальнего действия маршала авиации А. Голованова, в ней содержались данные, полученные разведчиками «Олимпа». На вторые сутки советские бомбардировщики оставили от фашистских самолетов груду искореженного металла, а взлетно-посадочную полосу превратили в полосу препятствий.

О высоком классе разведывательной работы и эффективной ее организации руководителей «Олимпа» свидетельствует следующий факт. Не прошло и двух месяцев после перебазирования РДР в Чехословакию, как ее разведчики добыли исключительно важную информацию о производстве гитлеровцами на ряде заводов в районе города Братиславы «сверхсекретного оружия самолета – снаряда Фау.

Это сообщение Карасева получило самую высокую оценку у руководства управления. К тому времени оно уже располагало некоторыми сведениями о данной сверхсекретной военной программе, в рамках которой лучшими конструкторами и инженерами Германии создавалось т. н. оружие возмездия.

28 августа 1944 года Судоплатов по существу радиограммы Карасева доложил наркому Меркулову. Тот отреагировал незамедлительно. На вторые сутки из управления в адрес Карасева поступило срочное указание:

«…Добыть данные о точном месторасположении завода».

Разведчики «Олимпа» не только выполнили приказ наркома, а пошли дальше и смогли проникнуть на заводы. За полтора месяца они, выявив места их расположения, установили круг лиц, занятых на производстве Фау, завербовали из их числа несколько агентов, они оказались словаками, и в дальнейшем через них получили ценные сведения. В очередной радиограмме на имя Судоплатова Карасев сообщил:

«…По имеющимся у нас данным, завод по изготовлению химикатов для Ф-1 и Ф-2 находится в городе Леопольде (Леопольдовская тюрьма). Завод по выработке Ф-1 находится в Тренч-Бискупице, предместье города Тренчина (см. схему). Продуктивность этого завода – 40 шт. Ф-1. Общее количество рабочих – около 1000 человек, их них до 400 немцев, остальные словаки. Инженерный состав исключительно из немцев.

В деревне Глубокое на реке Мияве Трнавской области немцами сооружена железобетонная площадка для испытания Ф-1 и Ф-2…»

Это был лишь один из эпизодов в многогранной работе РДР «Олимп». А всего ею за период действий на территории Польши, Чехословакии и Венгрии было добыто и передано в Центр 57 материалов разведывательного характера. Из них: 38 доложено наркому госбезопасности, 19 направлено командованию Красной армии.

Особое место в перечне докладов Карасева занял тот, который вскоре спас жизни не только бойцам «Олимпа», а и многим польским и словацким партизанам, действовавшим в юго-восточной части Польши.

23 мая агент-поляк «О» сообщил разведчикам РДР о том, что «22 мая специальным поездом из Берлина в Краков прибыл Г. Гиммлер». Но не это было самым главным в донесении агента. По своим каналам «О» стало известно, что на специальном совещании, которое проводилось в Краковском замке, Гиммлер распорядился:

«…провести крупную карательную экспедицию на территории генерал-губернаторства, в частности в Липско-Яновском лесном массиве».

6 июня 1944 года гитлеровское командование начало скрытное сосредоточение войск для нанесения удара по повстанцам, но их маневры не являлись тайной для руководства «Олимпа». Во взаимодействии с другой РДР «Охотники», руководимой Героем Советского Союза Н. Прокопюком, и одиннадцатью партизанскими отрядами, в состав которых входили русские, поляки и словаки, они в течение 19 дней противостояли двум пехотным дивизиям, а также элитной дивизии СС «Викинг» и «Калмыцкому корпусу». Несмотря на непрерывные атаки фашистов, бойцы «Олимпа», «Охотников» и партизаны не только устояли, а и нанесли им существенный урон.

В ночь на 25 июня «…на участке, занимаемом калмыцким кавалерийским корпусом, был нанесен маневренный удар и совершен прорыв протяжением 6 км по фронту», – Карасев коротко сообщил о завершении операции в очередной радиограмме в Центр.

Вместе с его бойцами из западни, которая замышлялась Гиммлером, вырвались на оперативный простор и отряды повстанцев. В ходе боев гитлеровцы потеряли свыше 500 человек убитыми, но так и не достигли поставленной цели. РДР «Олимп», выполнив поставленные перед ней задачи, 4 августа перешла границу Польши со Словакией у местечка Вишня Комарик.

На новом месте, в карпатских горах, вблизи города Кошице Карасев развернул основную базу и продолжил проведение разведывательно-диверсионных операций не только на территории Словакии, а Чехии и Венгрии. После проведения разведки местности и установления связи с местным населением уже на девятый день боевая группа РДР осуществила диверсию на транспортной коммуникации ФАУ – взорвала железнодорожный и автомобильный мосты.

25 августа бойцы «Олимпа», не встречая сопротивления со стороны словацких подразделений, захватили железнодорожную станцию Маргецаны и уничтожили находившиеся на ней воинские эшелоны. Такая же ситуация складывалась и при проведении других операций. Местное население активно шло на контакт с ними, оказывало помощь в обеспечении продовольствием и торопило приход Красной армии. Словакия все дальше дрейфовала от Германии. В Берлине не стали медлить и 1 сентября 1944 года ввели на ее территорию свои войска.

Словацкая армия, как сообщал Карасев в Москву:

«…особенно ее офицерский состав, деморализован, и не в состоянии вести какую-либо борьбу против немцев».

Выход из положения они находил в массовом дезертирстве из армии. Карасев не преминул воспользоваться ситуацией, принялся формировать из них партизанские отряды и вести совместные операции против немцев. С одним из них, которым командовал майор Васатка, бойцы «Олимпа» только в ходе одного боя уничтожив свыше ста немецких офицеров и солдат, подбили 14 машин и один автобус.

Практически ежедневно и до момента соединения с частями Красной армии 15 февраля 1945 года спецгруппы «Олимпа» осуществляли диверсии на коммуникациях противника, нападали на отдельные части и даже целые гарнизоны.

Так, во время боев в октябре 1944 года в районе города Банска-Штьявница, длившихся несколько дней, гитлеровцы вынуждены были снять с фронта ряд частей и бросить их на борьбу с РДР «Олимп». В общей сложности против нее действовало до 4000 пехоты, полк СС «Фюрер», 40 средних и тяжелых танков, с воздуха прикрывала авиация.

По завершении боев Карасев доложил в Центр:

«…В этих напряженных боях немцы потеряли ранеными и убитыми до 300 солдат и офицеров, подорваны 2 тяжелых и 1 средний танк. Потери оперативной группы: героически погибло 9 человек, ранено 8 человек».

В целом в ходе осуществления разведывательно-диверсионной и повстанческой деятельности РДР «Олимп» были достигнуты феноменальные результаты. Они нашли отражение в итоговом отчете Виктора Александровича и красноречиво говорят о его военном таланте, выдающихся организаторских способностях, высочайшем профессионализме подчиненных и не нуждаются в дополнительных комментариях:

«…с 20 января 1943 года по 15 февраля 1945 года: пущено под откос вражеских эшелонов с живой силой, техникой и вооружением – 56; уничтожено 7 самолетов; взорвано, уничтожено предприятий, учреждений и складов противника – 8; уничтожено автомашин, танков и другого мототранспорта – 355; проведено боевых столкновений с противником – 100; убито, ранено, взято в плен солдат и офицеров противника, полицейских и предателей – 6160; ликвидировано видных представителей немецких оккупационных властей и немецкого командования – 11; выявлено немецких агентов, предателей и активных пособников оккупантов – 500; перешло на сторону опергруппы в результате агентурной работы в войсках противника – 1960 человек; организовано партизанских отрядов – 24; рост в личном составе составил 2000; потери оперативной группы: офицеров – 11, рядового и сержантского состава – 150».

Цифры говорят сами за себя. Под стать Виктору Александровичу были и другие командиры РДР. Близкие показатели содержатся в отчетах об оперативной и разведывательно-диверсионной деятельности «Охотники», «Авангард», «Горные» и ряда других РДР, которые действовали на территории Польши, Словакии и Австрии.

Особое место в отчетах руководителей РДР занимала позиция: «выявлено немецких агентов, предателей и активных пособников оккупантов». Для резидентур они представляли не меньшую, если не большую угрозу, чем вражеские танки и самолеты. В руках гитлеровских спецслужб абвера, Главного управления имперской безопасности Германии и тайной полевой полиции (ГФП) агентура служила главным средством борьбы как против РДР, так и партизан. Ее вербовали из числа захваченных в плен бойцов и связников-подпольщиков, а также заключенных концентрационных лагерей. Наряду с традиционной засылкой или подставой своей агентуры гитлеровские спецслужбы прибегали и к более сложным комбинациям, создавали ложные «партизанские» отряды и «подпольные» группы. Они в основном комплектовались изменниками-власовцами или националистами, предпочтение отдавалось выходцам из Западной Украины.

И если в отношении стихийно возникших партизанских отрядов такая тактика гитлеровцев приносила успех, повстанцы несли тяжелые потери, то в борьбе с РДР 4-го управления она не давала результата. Со дня начала их активной зафронтовой деятельности, с середины 1942 года ни один вражеский агент так и ни смог подобраться к руководящему ядру резидентур и закрепиться на основной базе. Это было связано с тем, что после провалов резидентуры «Братушки» Судоплатов и Эйтингон, исходя из собственного прошлого опыта закордонной работы, самое серьезное внимание уделили организации контрразведывательной работы в РДР. При этом как они, так и руководители резидентур не отсиживались в обороне, а широко использовали наступательную тактику действий, осуществляли различные оперативные комбинации по проникновению в разведывательные и диверсионные школы, центры спецслужб противника.

Так, в январе 1945 года в резидентуру «Верные», которой руководил майор государственной безопасности Семен Георгиевич Морозов, от агента «И» из числа местных жителей поступила информация о том, что на территории Словакии, в городе Жилине разместилась гитлеровская спецгруппа «Кампфгруппе Эдельвейс», возглавляемая майором Фердинандом Гроф фон Тгуном. По данным «И», на базе группы «из числа русских и словацких офицеров и перевербованных повстанцев» осуществлялась подготовка агентов и диверсантов для засылки в партизанские отряды. Некоторым из них удалось внедриться к повстанцам, в частности партизанское соединение подполковника Егорова. С его помощью, как сообщал «И», Тгун «планировал вывод Егорова на засаду и последующий его захват».

С учетом серьезности полученных данных по указанию Судоплатова Морозов взял в активную оперативную разработку «Кампфгруппе Эдельвейс». В течение февраля разведчики резидентуры «Верные» установили места дислокации штаба и центра подготовки агентов и диверсантов, выявили ряд личных оперативных связей Тгуна, которые использовались им для получения информации о партизанском движении в Словакии. В дальнейшем с участием самого Морозова была осуществлена вербовка агента «Д» и ряда других источников из числа «Кампфгруппе Эдельвейс», через которых в последующем удалось получить подробные данные не только на штатный состав спецгруппы, но и на шпионов, засланных в партизанские отряды, а также предотвратить покушение на подполковника Егорова.

Наряду с агентурным проникновением в гитлеровские спецслужбы резидентурами осуществлялись дерзкие боевые акции по уничтожению самих центров подготовки шпионов и диверсантов. По своим масштабам они скорее напоминали настоящие войсковые операции. Только в ходе одной из них, спланированной и блестяще проведенной 23 декабря 1944 года руководителями РДР «Олимп» в районе словацкого города Кошице, была полностью ликвидирована гитлеровская специальная школа, в которой готовились диверсанты и террористы для заброски в тыл Красной армии.

Этой уникальной по разработке и исполнению операции в своей обзорной справке «О деятельности 4-го управления НКВД – НКГБ СССР за период Великой Отечественной войны», Павел Анатольевич уделил всего три строки:

«…Руководимая Героем Советского Союза майором В. Карасевым и его помощником поляком, нашим агентом «С», оперативная группа за 20 минут операции уничтожила 92 человека и увела 72».

Успеху операции предшествовала кропотливая и полная риска работа по агентурному проникновению разведчиков РДР в гитлеровскую спецшколу. При личном участии Карасева из числа местных жителей, входивших в состав обслуживающего персонала школы, был завербован агент. В дальнейшем он собрал и передал разведчикам резидентуры установочные и характеризующие данные на ряд курсантов, а также сведения о местах проживания их родных и близких. На основе анализа полученных от агента материалов Карасевым были определены вероятные кандидаты на вербовку. В качестве основы для привлечения к сотрудничеству одного из них послужило обращение его жены. Его передал Судоплатов в радиограмме, адресованной лично Карасеву. Оно сыграло решающую роль в вербовке курсанта. Через него Карасев получил исчерпывающие сведения о системе охраны и обороны школы, порядке допуска на ее территорию и ряд важных данных. Они легли в основу плана операция, и она прошла без потерь для резидентуры.

Кроме того, РДР «Олимп» и другим резидентурам управления приходилось выполнять ряд специфических оперативно-боевых задач. Одна из них была связана с выявлением и последующей ликвидацией националистических банд, действовавших как на освобожденных, так и временно оккупированных немцами территориях. Наиболее эффективно ее решали специальные легендированные боевые группы Карасева, Прокопюка, Мирковского и Ваупшасова. Они, как правило, комплектовались из числа местных жителей. Под легендой власовцев или националистов командиры групп устанавливали контакт с главарями банд, в некоторых случаях «объединялись» с ними якобы для совершения совместных действий против частей Красной армии, советских представительств. В результате такого «взаимодействия» и «объединения» только двум специальным легендированным группам РДР «Охотники» и «Олимп» за три месяца 1944 года удалось ликвидировать 212 и взять в плен 221 командира и боевика из числа националистов. В большинстве своем, как отмечал Павел Анатольевич в одном из своих докладов наркому Меркулову, подобные операции проводились «почти без потерь с нашей стороны».

Значительное место в оперативно-боевой деятельности РДР занимала работа по организации национального партизанского движения и разложению личного состава частей противника. Опираясь на национальные кадры, которые составляли большинство в РДР «Горные», «Авангард» и «Верные», их командование осуществляло активную агитационную и пропагандистскую работу как среди местного населения, так и в воинских частях, укомплектованных поляками, венграми, словаками и чехами. В этих целях на полиграфической базе РДР печатались не только листовки, а и газеты на национальных языках. Усилиями командования резидентуры «Верные» удалось оборудовать подпольную типографию. Она использовалась, как докладывал в Центр командир РДР «Верные» майор госбезопасности Морозов:

«…для разоблачения лживой пропаганды немцев, вовлечения населения в партизанскую борьбу, разложения гарнизонов противника и конспирирования группы» печаталась на словацком языке газета «Морго».

За время существования газеты было выпущено 48 номеров общим тиражом 16 187 экземпляров. Эффект печатного слова оказался не менее разрушительным для противника, чем боевые операции РДР. В своем очередном отчете в Центр Морозов сообщал:

«…Мужское население деревень в районе дислокации отряда стало уходить в горы, вступать в отряд или просто прятаться от немцев. Влияние это стало сказываться и среди воинских частей противника, которые стали разлагаться и переходить на сторону партизан. Из различных частей только в опергруппу перешло 64 человека. Всего было сформировано 6 отрядов».

Для разложения военнослужащих противника и склонения к переходу на сторону повстанцев разведчики резидентур также широко использовали такой старый и испытанный способ, как агентурное проникновение в воинские части и морально-психологическую обработку их командиров. Подобные операции несли немалый риск для их исполнителей, но высокий профессионализм разведчиков уберегал их от провалов и гарантировал успех. В результате умелой разъяснительной работы целые подразделения противника в полном составе, с вооружением и техникой переходили на сторону борцов с фашизмом.

Так, руководители РДР «Горные» через своего агента в гарнизоне Словенская Люнча под легендированным предлогом вышли на контакт с венгерскими офицерами одной из артиллерийских частей гарнизона. В процессе дальнейшей разъяснительной работы им удалось склонить к переходу на свою сторону не только командиров, а и весь личный состав части. По ее итогам капитан государственной безопасности Николай Волков кратко сообщил Судоплатову:

«В результате разложенческой работы среди мадьяр в нашу группу перешло в разное время свыше 400 человек мадьяр с оружием, боеприпасами и разным имуществом, в том числе автомашинами, военными радиостанциями и прочим».

28 декабря 1944 года о другой такой же операции, проведенной РДР «Горные», Павел Анатольевич доложил наркому Меркулову отдельной докладной:

«…В результате проведенной агентурной разработки 24 декабря сего года на сторону опергруппы перешла часть 9-й транспортной колоны 6-й пехотной дивизии 1-й мадьярской армии в количестве 93 человек во главе с командиром колонны поручиком Шереги Шандором».

Впоследствии Шереги возглавил партизанский отряд, укомплектованный венграми, и уже вместе с бойцами РДР «Верные» активно участвовал в боях против оккупантов.

Об эффективности работы на данном важном направлении красноречиво свидетельствует и ряд других эпизодов из деятельности РДР. В частности, только одной резидентуре «Олимп» удалось склонить через агентуру к переходу на свою сторону свыше 600 офицеров и солдат противника. Один из них, бывший командир 2-го артполка 2-й словацкой дивизии подполковник Иосиф Фогель, вскоре возглавил объединенный партизанский отряд, насчитывавший в своих рядах 330 словаков и чехов.

Безусловно, подобная работа была связана со значительным риском для самих разведчиков и особенно агентов, так как любой непродуманный и непросчитанный выход на противника грозил провалом и арестом. Вместе с тем в случае успешной реализации операции, достигался значительный эффект. В результате агентурно-оперативных мероприятий без единого выстрела и людских потерь выводились из строя целые подразделения противника. Более того, спустя некоторое время они включались в активную борьбу и наносили существенный урон гитлеровским войскам.

В целом за период действий на территории Польши, Чехословакии, Венгрии и Австрии РДР «Горные», «Верные», «Охотники» и «Олимп» было сформировано 37 партизанских отрядов из числа местного населения, офицеров и солдат, покинувших части противника.

По мере приближения краха фашистского режима и укрепления национально-освободительного движения в странах Восточной Европы, росту которого в значительной степени способствовали резидентуры управления, все более усиливались противоречия между союзниками по антигитлеровской коалиции: с одной стороны СССР и другой – США и Великобританией. Лидеры этих стран исподволь готовились к будущей холодной войне за новый передел мира. Руководители управления и резидентур на местах одними из первых почувствовали на себе ее леденящее дыхание.

Эта будущая суровая реальность вынуждала Павла Анатольевича и других руководителей управления вносить существенные коррективы в организацию работы резидентур. Ее центр все больше смещался в сторону контроля и усиления влияния на деятельность национально-освободительных движений в оккупированных гитлеровской Германией странах. В Центр от РДР все чаще поступала оперативная информация, указывающая на то, что спецслужбы Великобритании и США ведут активную обработку лидеров военно-политического руководства повстанческого движения, пытаются склонить их к недружественным действиям по отношению к освободительной миссии Советского Союза. В этой связи наркомом Меркуловым перед Судоплатовым и командирами РДР были поставлены задачи по своевременному получению разведывательной информации о состоянии и перспективах развития обстановки в Польше, Чехословакии и Югославии, планах и замыслах, ориентированных на Запад военно-политических группировок в странах Восточной Европы и выявлению агентурной сети западных спецслужб. Отдельные сведения, добытые резидентурами управления, докладывались самому Сталину.

Наиболее эффективно выполняли данную задачу РДР «Весенние», «Стар», «Горные» и разведывательные звенья «Олимпа», сформированные из числа антифашистов: поляков, словаков, австрийцев, югославов и других национальностей. В свое время они установили устойчивые связи среди элиты своих стран, в том числе проживающей в эмиграции в Швейцарии и Великобритании, и через них получали ценную информацию, раскрывающую будущие замыслы Лондона и Вашингтона на военно-политическое переустройство Европы.

Одной из первых, добывших такого рода информацию, стала резидентура «Весенние». Она была полностью сформирована из поляков-антифашистов и бывших коминтерновцев. Возглавлял ее убежденный коммунист, участник войны в Испании резидент «Роберт», 12 октября 1943 года РДР «Весенние», так же как «Олимп», «Стар» и «Горные», десантировали на основную базу РДР «Соколы» в Барановичскую область Белоруссии.

В дальнейшем разведчики после долгого и тяжелого перехода 6 июня 1944 года вышли в заданный район оперативных действий в центральной Польше и приступили к работе. Наряду с организацией диверсий на транспортных коммуникациях противника и организацией повстанческого движения РДР «Весенние» добывалась ценная информация о замыслах командования Армии крайовой и «Народовни силы збройни» и т. н. «Польского правительства в изгнании» на послевоенное переустройство Польши. Они несли угрозу безопасности СССР, и потому такого рода информация «Роберта» имела исключительно важное значение и докладывалась не только наркому Меркулову, а и Сталину. Это отмечал и куратор резидентуры в управлении подполковник В. Рогачев. В частности, в докладной записке на имя Судоплатова он писал:

«…Все члены группы «Весенние» за время пребывания в тылу противника, несмотря на исключительно сложные условия работы, добыли ряд важных данных об антисоветской деятельности польских националистических организаций, а также приобрели интересные связи в разных кругах польского подполья».

Особое значение имела информация, добываемая разведчиками резидентуры «М» и «Х». Они располагали сетью хорошо законспирированной агентуры в формированиях АК и НСЗ. В сентябре 1944 года через них им удалось получить материалы о том, что лидеры АК и НСЗ действуют:

«…По директивам польского эмигрантского правительства и не намерены сотрудничать с просоветски настроенными силами».

Позже резидент «Роберт» сообщил в Центр, что руководители НСЗ:

«…призывают польское население саботировать и не подчиняться их решениям (Просоветски настроенным силам. – Примеч. авт.) и заявляли, что скоро в Польшу прибудет настоящая власть из эмиграции и тогда наступит полный порядок в стране».

18 ноября 1944 года в очередной радиограмме в Центр он доложил о функционировании на территории Польши:

«…глубоко законспирированной разведывательной сети типа британской «Интеллидженс Сервис».

В дальнейшем «Роберту» удалось внедрить в эту британскую разведывательную сеть разведчиков резидентуры. Закрепившись в ней, они добыли ценнейшие документальные материалы, а именно пять инструкций, раскрывающих планы западных политиков по противодействию влиянию СССР в Польше. Они не оставляли сомнений в том, что после падения фашистского режима Лондон и Вашингтон видят своего будущего врага в нынешнем союзнике.

Так, в одной из инструкций содержались следующие требования к руководству АК и НСЗ:

«…Создавать во всех областях политической, экономической и военной жизни Польши мощный, строго законспирированный агентурный аппарат. С помощью этого аппарата оказывать воздействие, давление на партийные и общественные учреждения, а в необходимых случаях парализовывать деятельность лиц и организаций, чья активность идет вразрез лини польского эмиграционного правительства в Лондоне».

Ранее, 27 октября «М» была получена аналогичная информация от своей агентуры в руководстве АК. Она свидетельствовала о твердой решимости сил, ориентирующихся на западных союзников, не допустить ухода Польши в сферу влияния Советского Союза. Согласно данным «М», командование АК издало секретный приказ, в котором предписывалось:

«…Отрядам АК зарегистрироваться у командования Красной армии, а политическим деятелям законспирироваться, чтобы в нужный момент приступить к работе, враждебной Советскому Союзу, и работе против Красной армии».

В совокупности данные разведчиков красноречиво свидетельствовали о том, что Польша и ее народ становились новым полем битвы в будущей холодной войне между Востоком и Западом. В связи с чем руководством управления были даны указания РДР, действующим на территории этой страны:

«…об укреплении агентурных позиций в руководстве АК и НСЗ и усилении разведывательной работы в направлении получения упреждающей информации о их планах и замыслах.

В целом эту задачу РДР «Весенние», «Олимп» и «Охотники» успешно выполнили. В Москве не только хорошо владели оперативной обстановкой, которая складывалась в Польше, но достаточно точно прогнозировали ее вероятное развитие и заблаговременно готовились к нелегкой борьбе с националистическим подпольем. Важное место в ней отводилось агентуре резидентур. С ее помощью выявлялись глубоко законспирированные военные структуры АК и НСЗ, осуществлялся контроль за каналами связи с «Польским правительством в изгнании». С течением времени некоторые агенты заняли в них ключевые посты, что позволило разведчикам контролировать деятельность ряда боевых отрядов. Поэтому накануне вступления частей Красной армии в Польшу значительная часть тайной сети АК и НСЗ не составляла большого секрета для руководства управления. Только разведчикам «Олимпа» удалось собрать полные материалы на 85 функционеров этих организаций.

Не менее остро и динамично складывалась оперативная обстановка и в других странах Восточной Европы. Лидеры «Большой тройки» вслух еще продолжали твердить о нерушимом союзе против фашизма и дружбе народов своих стран, а в тиши кабинетов уже вызревали тайные замыслы по устройству нового миропорядка. Первыми, кому их пришлось реализовывать, оказались спецслужбы. К концу 1944 – началу 1945 года соперничество между ними стало приобретать все больший размах и ожесточение. Там, где молчали политики, активно действовали спецслужбы.

В июле – августе 1944 года наиболее драматично военно-политическая ситуация складывалась в Словакии. К тому времени части Красной армии вплотную приблизились к ее границам, но дальнейшему наступлению препятствовали сложный горный рельеф Карпат и мощные оборонительные сооружения, воздвигнутые гитлеровцами на направлениях предполагаемых ударов. В боях возникла пауза, советские войска накапливали силы для решающего удара. Население Словакии с нетерпением ожидало их прихода, а в словацкой армии нарастало брожение.

В Лондоне с тревогой наблюдали за развитием событий на данном участке советско-германского фронта и спешили опередить приход войск Красной армии в Словакию. С этой целью эмигрантское правительство при поддержке британской разведки предпринимало титанические усилия, чтобы перехватить инициативу в будущем восстании и поставить во главе его бывшего президента Чехословакии Э. Бенеша. На Западе, видимо, рассчитывали с его помощью не допустить установления контроля со стороны Советского Союза над Словакией, а в дальнейшем с ее территории намеревались расширить зону своего влияния на Чехию, Венгрию, Польшу и тем самым установить так называемый «санитарный кордон» на пути экспансии коммунизма в Восточную Европу».

Эти замыслы пока еще союзников не составляли тайны для советской разведки и высшего политического руководства СССР. Поэтому внимание Судоплатова и его подчиненных, в первую очередь из РДР «Олимп», «Стар» и «Верные», было сосредоточено на получении оперативной информации о содержании контактов эмиссаров Бенеша и офицеров британских спецслужб с рядом видных словацких деятелей и командованием национальной армии. Одному из первых значимые данные удалось добыть руководителю резидентуры «Верные» майору государственной безопасности Морозову. В частности, он сообщил в Центр:

«…о высадке в районе города Банска-Бистрица четырех десантных групп, в состав которых входили англичане, американцы, а также словаки и поляки, эмигрировавшие в Великобританию после оккупации гитлеровскими войсками Польши и Чехословакии».

Особое внимание в управлении привлекла его информация о появлении в Братиславе:

«…группы из 6–7 человек из «Интеллидженс Сервис», которая имела радиостанцию, виллис и автомобиль швейцарского или шведского консульств.

Группа этих английских разведчиков активно контактировала с функционерами так называемого «Демократического блока Словакии», игравшего заметную роль в подготовке будущего восстания».

Информация Морозова подтверждалась материалами, добытыми РДР «Олимп» и «Горные». Выявленный, а затем перевербованный разведчиками РДР «Горные» один из агентов английской резидентуры «И» пролил свет на ряд неясных вопросов. Так, согласно представленных им данных:

«…британская разведка, опираясь на некоторых членов словацкого правительства, проживавших в Лондоне, планировала после начала восстания перебросить его вместе с главой Э. Бенешем в Братиславу, а затем от его имени «объявить о разрыве отношений с гитлеровской Германией с целью создания «санитарного кордона» против Советов».

Вскоре информация «И» нашла свое подтверждение. В Словакию прибыли эмиссары Бенеша – министры его правительства Неметц, Франтишек и генерал Вест. Им, согласно плану, разработанному британским командованием и спецслужбами, предстояло возглавить восстание против немцев. В Лондоне, не считаясь с издержками, спешили создать в стране форпост на пути коммунистической экспансии в Центральную Европу и форсировали начало восстания.

Такой ход развития событий в Словакии не стал неожиданностью для Судоплатова и Меркулова. Проведенный аналитиками Наркомата госбезопасности анализ материалов, поступавших как из резидентур управления, так и от других оперативных источников, в частности из Лондона от знаменитой «Кембриджской пятерки» советских разведчиков, содержал неутешительный прогноз для Бенеша и стоящих за ним сил. В Москве в отличие от Лондона пришли к неутешительному выводу, что восстание в Словакии, в сложившихся условиях обстановки, обречено на провал. Эту свою оценку Судоплатов, опираясь на доклады, поступавшие из РДР «Олимп», «Горные» и «Верные», изложил в аналитической записке, направленной наркому Меркулову. В ней он писал:

«Народные массы и солдаты, видя безалаберщину, отсутствие единства и целеустремленности в НР (Народной раде. – Примеч. авт.) смотрели на нее с недоверием. Католические священники не поддержали восстания. Хуже того, член лондонской делегации, католический священник Фр. Гала, по прибытии в город Банска-Бистрица содействовал освобождению из тюрьмы арестованных-гардистов».

К сожалению, этот печальный прогноз Павла Анатольевича полностью подтвердился. В конце октября 1944 года гитлеровские войска и части так называемой Русской освободительной армии, которой командовал изменник Власов, жестоко подавили восстание словацкого народа. Те, кто уцелел, ушли в горы и примкнули к РДР управления или партизанам. Из их числа только за два месяца, октябрь – ноябрь, резидентурами «Олимп», «Горные» и «Верные» было сформировано 12 партизанских отрядов, которые продолжили повстанческую деятельность, но теперь уже в тесной координации с советским командованием. Коварным планам британских политиков выстроить «санитарный кордон на пути коммунистической экспансии в Восточную Европу» не суждено было сбыться. Народы этих стран ждали прихода «освободительной весны» с востока.

Тем временем война спецслужб на тайном фронте как в Словакии, так и в других странах Восточной Европы ни на один день не затихала, а нарастала и приобретала все более ожесточенный характер. В конце 1944 года в результате контрразведывательной работы разведчиками РДР «Горные» и «Верные» были выявлены два английских и один французский резиденты. Путем подставы резидентам кандидатов на вербовку из числа подготовленных бойцов были вскрыты их агентурные сети. Только в одной французской резидентуре состояло 12 агентов. Часть из них ориентировалась своими руководителями на работу против советских представительств и связанных с ними политических сил в странах Восточной Европы.

Исходя из новых реалий, в управлении принимались энергичные меры по созданию надежных оперативных позиций в стане «неверных союзников». В этих целях осуществлялись перевербовки агентов спецслужб Великобритании, США и Франции. С перспективой на будущее для решения задач политического и экономического характера привлекались к негласному сотрудничеству авторитетные политики, деятели церкви и промышленники из Австрии, Чехии, Словакии и Венгрии.

На завершающем этапе войны с позиций РДР были приобретены сотни агентов как среди политиков, военных, так и сотрудников спецслужб стран Центральной Европы, а также Великобритании и США. И это были не просто агенты-информаторы, а, как сейчас принято называть, агенты влияния. Несколько скупых строчек в итоговой справке Судоплатова о работе управления на данном направлении для профессионалов скажут многое. Как отмечал Павел Анатольевич:

«…В результате активной вербовочной работы было приобретено… (цифра вписана рукой. – Примеч. авт.) ценных агентов».

И таких агентов было не десять, не двадцать, а гораздо больше, но по соображениям конспирации даже сегодня нельзя назвать их точное число. С учетом вербовок, проведенных другими советскими спецслужбами, количество агентов, в том числе и на высшем политическом и военном уровнях среди местных политиков и военных, соответствовало тем страхам, которые бытовали в общественном мнении многих западных стран о «засилье советских шпионов». В последующем многие из этих агентов долго и успешно работали на отечественную разведку в спецслужбах и государственных органах стран НАТО, оказали существенное влияние на ход политических событий в своих странах.

Достижение столь весомых результатов в разведывательной, повстанческой и диверсионной деятельности в значительной степени было связано с тем, что 4-е управление, как никакую другую советскую спецслужбу, отличали высочайшая оперативность в принятии решений и широчайшая самостоятельность, которая предоставлялась командирам РДР на местах. Они, опираясь на свой практический опыт и профессионализм подчиненных, смело принимали самые неординарные решения. Такую уверенность им придавала твердая поддержка со стороны руководителей управления. За все время его существования ни один из сотрудников не подвергся необоснованным репрессиям. «Меч Лубянки» в руках Павла Анатольевича был беспощаден к врагам и превращался в надежный щит для подчиненных, когда гнев наркомов и вождей грозил несправедливой расправой.

Руководство управления не только защищало и поддерживало самих сотрудников, но и оказывало предметную помощь их семьям. Перед отправкой на очередное задание в Словению резидент «Михаил» из РДР «Стар» направил по команде рапорт, в нем он писал о бедственном положении находящихся на «его иждивении матери, жены и малолетней дочери». Все трое проживали в комнате общежития, а девочка болела хроническим воспалением легких. Рапорт «Михаила» не остался без внимания. По указанию Судоплатова на время его «командировки» семья обеспечивалась ежемесячным продовольственным пайком.

Внимание и забота о нуждах подчиненных со стороны руководителей управления не носили формального характера. Они старались вникать в мелочи, хорошо зная по собственному опыту, каково приходится семье разведчика, когда он находится в «длительной командировке». И потому, когда уже жена «Михаила» обратилась к Павлу Анатольевичу с письмом, в нем она сетовала на тяжелые жилищные условия, которые так и не были улучшены, он незамедлительно отреагировал. В своей шифротелеграмме на имя начальника УНКГБ по Молотовской (Пермской) области, где проживала семья «Михаила», Павел Анатольевич напомнил ему, что должностными лицами управления:

«…В течение месяца так и не рассмотрен вопрос об улучшении жилищных условий семьи сотрудника «Б», выполняющего ответственное задание», и настоятельно потребовал «обследовать материально-бытовые условия т. Б-й и оказать ей необходимую помощь».

При этом Судоплатов и другие руководители управления в решении такого рода вопросов были внимательны даже в мелочах. В своем обращении к начальнику НКГБ он поручил:

«…одновременно с этим просим вручить ей направляемую при этом посылку».

В посылке находились зимние вещи для дочери «Михаила»: валенки, шубка и перчатки.

Вместе с тем, когда «Михаил» совершил ряд грубых нарушений в работе резидентуры и в личном поведении, реакция руководства управления была предельно жесткой и решительной. Павел Анатольевич не оставил без внимания сообщение начальника советской военной миссии в Словении о том, что «Михаил»:

«…Парень, как говорят, «рубаха», но большой арап, начал вмешиваться в ОЗНА (отдел, ведущий разведку и контрразведку в партизанском соединении. – Примеч. авт.), что не могло быть не замеченным и членами англо-американской миссии. Кроме того, был случай, когда «Михаил» в пьяном виде ездил по населенному пункту на мотоцикле, упал в лужу, из которой его вытащили местные жители…»

В докладе приводился и ряд других фактов компрометирующего характера. Все они послужили основанием для служебного расследования. В ходе его выяснилось, что резидент «Михаил» действительно допускал серьезные нарушения в конспирации и расшифровал свою принадлежность к органам госбезопасности. Наряду с этим во время допросов пленных подвергал их избиению. После завершения расследования по распоряжению Судоплатова его откомандировали в Москву.

Несмотря на то что во время работы в Словении «Михаил» добывал ценную разведывательную информацию, а ранее за участие в боевых операциях в тылу противника был награжден орденом Отечественной войны II степени, его служба в управлении на том закончилась. После завершения служебного разбирательства материалы на «Михаила» были переданы в военный трибунал. Он, рассмотрев их, признал его вину доказанной и приговорил к лишению свободы на три года.

Отдельные факты недостойного поведения и мародерства со стороны командиров и бойцов резидентур не прощались даже самым заслуженным. 7 октября 1944 года на имя Судоплатова с пометкой «Только лично» поступил доклад от офицера, занимавшегося контрразведывательной работой в РДР «Олимп». Он сообщал:

«…Переданные из повстанческого фонда свыше одного миллиона крон расходуются неправильно. Значительная часть этих денег расходуется на покупку дорогостоящих продуктов, ценных вещей и спиртные напитки…Один из командиров отряда Карасева взял личную автомашину у местного председателя Народной рады Шробара, а водителя избил…»

Павел Анатольевич и в этом случае отреагировал незамедлительно. Через несколько дней на оперативную базу резидентуры «Олимп» вылетела специальная комиссия из числа оперативного и руководящего состава управления. Факты, изложенные в докладной записке офицера контрразведки, подверглись самой тщательной перепроверке и нашли свое подтверждение. По ее завершении виновные, допустившие вышеуказанные и другие нарушения, были наказаны, Карасеву со стороны Судоплатова последовало строгое предупреждение.

Данное служебное разбирательство стало поводом к тому, что 28 октября 1944 года из управления в адрес руководителей 8 резидентур, действовавших в странах Восточной Европы, Судоплатов направил распоряжение. В нем предписывалось:

«…1. Группам своей практической деятельностью и поведением показывать пример дисциплины, организованности и порядка всем партизанским отрядам.

…

5. Не допускать действий, могущих вызвать недовольство и нарекания у населения.

6. Получаемые деньги и ценности расходовать строго на оперативные нужды и содержание групп.

7. Заготовку продуктов производить только по договоренности с местными организаторами партизанского движения.

Получение директивы подтвердить и донести о принятых мерах».

Но такого рода распоряжения Павлу Анатольевичу и его заместителям приходилось подписывать не часто. Главным итогом деятельности управления стали не эти нарушения и преступления отдельных сотрудников, которые неизбежны на любой войне, а тот невосполнимый урон, который был нанесен противнику. Он был огромен и нашел отражение в обзорной справке «О деятельности 4-го управления НКВД – НКГБ СССР за период Великой Отечественной войны», которую Павел Анатольевич в 1946 году представил министру госбезопасности СССР Меркулову.

В ней содержится краткий анализ работы Особой группы – 4-го управления с объективной оценкой имевших место недостатков и достигнутых результатов. Она занимает всего четыре страницы, – но какие страницы – и заслуживает того, чтобы привести некоторые выдержки из нее.

«…4-е управление МГБ СССР было создано в ходе войны в 1941 году и работало до мая 1945 года.

Для активной диверсионной и агентурно-оперативной деятельности в тылу противника были организованы 244 опергруппы МГБ СССР численностью 16 650 человек.

За время войны опергруппы МГБ СССР провели следующую работу:

пущено под откос эшелонов – 1511;

уничтожено самолетов противника в воздухе и на земле – 81;

уничтожено танков – 2394;

убито, ранено и взято в плен немецких солдат и офицеров – 147 030.

В результате агентурно-оперативных мероприятий опергруппы ликвидировали 62 видных представителя немецких оккупационных властей.

Было выявлено и учтено на оккупированной противником территории 139 490 немецких агентов, предателей и пособников.

Оперативные группы управления, действовавшие в тылу противника, имели 1098 боевых столкновений с регулярными и карательными войсками противника.

За время боевой деятельности оперативные группы потеряли убитыми 395 человек…»

Эти впечатляющие успехи управления явились результатом выдающейся организаторской работы, прежде всего, самого Павла Анатольевича, высочайшего профессионализма сотрудников центрального аппарата: Н. Эйтингона, Н. Мельникова, П. Гудимовича, М. Маклярского, командиров легендарного ОМСБОНа М. Орлова и В. Гриднева, руководителей разведывательно-диверсионных резидентур К. Орловского, С. Ваупшасова, Д. Медведева, Н. Прокопюка, В. Карасева, А. Рабцевича, Л. Партынского, Ф. Кропфа и других, а также беспримерного мужества и смелости их подчиненных разведчиков-агентуристов, диверсантов и боевиков.

Ни в одном другом подразделении НКВД – НКГБ СССР и получившей в годы войны широкую известность военной контрразведке Смерш не было столько героев, отмеченных высокими правительственными наградами, как в 4-м управлении. Из 28 человек, проходивших службу в Наркоматах внутренних дел и государственной безопасности, удостоенных звания Героя Советского Союза, 23 являлись подчиненными Павла Анатольевича, 8 разведчикам это высокое звание было присвоено посмертно.

Подводя итоги работы управления, Павел Анатольевич в заключительной части своей обзорной справки прозорливо, словно предвидя трагедию своего Отечества, когда в августе 1991 года страна, которую он и его соратники, не щадя себя, защищали, рухнула в одночасье и на ее обломках заполыхали межнациональные войны, обращался к руководителям органов государственной безопасности с предложениями, сохранившими актуальность и в наши дни.

В частности, он писал:

«…Чтобы успешно решать задачи, необходимо иметь достаточно обученные и подготовленные кадры, могущие самостоятельно, в одиночку или очень небольшой группой проникать в нужные для нас места для организации нужных акций. Поэтому массовая школа не может удовлетворить и обеспечить такими кадрами. Подготовкой таких кадров нужно заниматься задолго до войны».

Такого рода задачи, прежде всего стратегического характера, Павлом Анатольевичем и его подчиненными решались в ходе ряда операций. Особое место среди них занимали радиоигры: «Монастырь», «Курьеры» и «Березино». За время войны ничего подобного по своим масштабам и результатам не удавалось добиться другим спецслужбам, за исключением ГУКР Смерш НКО СССР. Ее операция «Загадка», так же как радиоигры «Монастырь» и «Курьеры», сыграла существенную роль в дезинформировании гитлеровского военно-политического руководства относительно планов советского командования на период подготовки и проведения Курской и других крупнейших битв Великой Отечественной войны.

Глава 7

«Монастырь» для Канариса

В многоплановой борьбе с гитлеровскими спецслужбами 4-го управления особое место занимали радиоигры. Первая из них была начата еще в феврале 1942 года и получила кодовое название «Монастырь». Она и последовавшие вслед за ней радиоигры «Курьеры» и «Березино» носили стратегический характер, стали классикой в этой области и завершились с окончанием войны. В ходе них были достигнуты выдающиеся результаты, которые не удалось превзойти ни одному из других управлений Наркоматов НКВД – НКГБ СССР и даже легендарного Смерш.

По завершении операций, вне всякого сомнения, не имеющих аналогов в истории отечественных и зарубежных спецслужб, Павел Анатольевич в специальном отчете министру госбезопасности СССР доложил кратко и сухо:

«…Немцы совершили на нашу территорию 87 самолето-вылетов тяжелой транспортной и бомбардировочной авиации. Эти самолеты сбросили 40 агентов (все арестованы) и 650 мест груза. В их числе оказались 8 кадровых работников германской разведки».

Но, пожалуй, главным их итогом явилось то, что ни один гитлеровский патрон, ни один грамм взрывчатки не выстрелил и не сработал. Кроме того, в течение более чем трех лет, с февраля 1942 года до 5 мая 1945 года, разведчики управления «водили за нос» асов из спецслужб Германии. Те исправно «глотали» наживку – стратегическую дезинформацию политического и военного характера, которую готовили подчиненные Судоплатова вместе с офицерами Разведуправления Генерального штаба Красной армии.

Одним из первых, кому пришла в голову идея подобной дерзкой и неординарной операции, являлся полковник Михаил (Исидор) Борисович Маклярский. Природа одарила Михаила многими талантами, одним из них, несомненно, являлся талант контрразведчика. Его так же как то имело место с Судоплатовым, Эйтингоном и другими выдающимися представителями отечественных спецслужб, раскрыли революция и последовавшие за ней бурные события, коренным образом изменившие прежний уклад жизни и мировоззрение советских людей.

Родился Маклярский 16 ноября 1909 года в Одессе в бедной еврейской семье. Уже само место рождения и обстановка этого необыкновенного города предопределили неординарный путь в жизни и яркое будущее Михаила. Судьба жестоко испытывала его, но не сломила. В пятнадцать лет он остался круглым сиротой, в 1924 году от туберкулеза умерли мать с отцом, и ему пришлось самому строить свою жизнь.

Днем он работал, по вечерам учился в профсоюзной школе, а по выходным вместе со сверстниками-комсомольцами мотался по селам, просвещал крестьян и агитировал за советскую власть. Самым большим увлечением для Михаила стали книги, к ним он пристрастился, когда начал работать курьером в библиотеке рабочего клуба «Роза Люксембург». Они стали его неизменными спутниками на всю жизнь и в последующем предопределили неожиданный поворот в судьбе.

В июне 1927 года Маклярского призвали на службу в пограничные войска. До декабря 1931 года он проходил службу в Информационном отделе управления погранвойск в Таджикистане и одновременно учился на юридическом факультете Среднеазиатского университета. В нем жила неуемная жажда к знаниям, уже будучи в зрелом возрасте, Маклярский в 1940 году поступил на химико-технологический факультет московского университета.

Это было все впереди, а тогда на восьмом году службы образованного, энергичного и деятельного сотрудника заметили и в октябре 1935 года направили в Москву. Энциклопедические знания и творческий подход к делу, системность в работе и аналитические способности обеспечивали ему успех казалось бы, в самых безнадежных оперативных разработках. Вскоре его выдвинули на новый важный участок – помощника начальника Особого отделения аппарата по внутренней охране Кремля. В числе немногих он оказался рядом с «кремлевскими небожителями».

Казалось бы, впереди Маклярского ждала блестящая карьера. Открытый, доброжелательный в общении, не лезущий за острым словом в карман, он для тех, кто его близко не знал, представлялся эдаким баловнем судьбы. Но это только казалось. Яркие, неординарные, со своим мнением люди в то суровое время были обречены стать жертвами репрессий. Сию горькую чашу пришлось испить до дна и Маклярскому.

1 мая 1937 года, когда ликующие толпы москвичей и гостей столицы шли перед трибунами Мавзолея Ленина и восторженными возгласами приветствовали советских вождей, Маклярского арестовали по личному приказу наркома Ежова прямо на рабочем месте. Его обвинили «в связях с террористической организацией на канале Москва – Волга.

Ретивые борцы с «пробравшимися в органы госбезопасности врагами» раскопали «факты вредительства при строительстве канала Москва – Волга», которое якобы покрывало местное отделение НКВД, которым Маклярский руководил с июля 1936 по 1 мая 1937 года. Его заключили во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Три месяца он подвергался допросам, несмотря на все ухищрения следователей, им так и не удалось добиться от Маклярского признательных показаний. Дело, наспех шитое белыми нитками, развалилось, и 10 августа 1937 года он вышел на свободу, но еще долго тень врага народа преследовала его.

С приходом в НКВД на должность наркома Берии в судьбе Маклярского и сотен других сотрудников, кто не умер в тюрьмах, на пересылках и в лагерях, произошел резкий поворот. Их реабилитировали, тех, у кого сохранилось здоровье, вернули в боевой строй.

22 сентября 1939 года Маклярского восстановили на службе и назначили начальником 2-го отдела (контрразведка. – Примеч. авт.) управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР. В этой должности он не задержался.

18 декабря 1940 года его перевели на новый участок работы – направили в 4-е отделение 2-го отдела управления, занимавшегося борьбой со шпионажем.

Войну он встретил в составе Особой группы при наркоме НКВД начальником 2-го отделения 2-го отдела НКВД СССР.

Идею Маклярского подставить на вербовку гитлеровским спецслужбам своего агента и через него завязать оперативную игру, чтобы дезинформировать их относительно планов советского командования, всецело поддержал Судоплатов. Маклярский приступил к разработке замысла операции. Немцы жаждали найти «пятую колонну» в Москве, и Маклярский с участием опытного контрразведчика В. Ильина решили создать таковую.

На роль руководителя будущей антисоветской организации они выбрали убежденного монархиста Садовского. Он происходил из знатного дворянского рода и симпатизировал немцам. Не лишенный поэтического дара, Садовский написал стихотворение-призыв, в котором обращался к фашистам как к «братьм-освободителям» и призывал их «установить самодержавие русского царя». Он не остановился только на одном призыве, с приближением к Москве войск вермахта направил за линию фронта своего родственника с заданием выйти на контакт с немцами и предложить им сотрудничество с подпольной антисоветской организацией «Престол». Помимо самого Садовского в нее входили бывший предводитель дворянского собрания Нижнего Новгорода Глебов, его жена, в свое время состоявшая в свите последней российской императрицы Александры Федоровны, скульптор Сидоров, ранее учившийся в Германии и находившийся в поле зрения ее спецслужб, а также ряд других деятелей монархистского толка. Они стремясь к сотрудничеству с немцами, и не подозревали о той роли, что им отводили Судоплатов, Маклярский и Ильин, – быть ширмой в задуманной ими операции.

Глебову, Садовскому и Сидорову предстояло «втемную» сыграть свои роли, главная же и ключевая отводилась опытному и проверенному в деле агенту советской контрразведки «Гейне» – Александру Демьянову. Потомок первого атамана кубанского казачества Головатого, сын выпускницы Бестужевских курсов, княгини и признанной красавицы Санкт-Петербурга, он был известен гитлеровским спецслужбам не только своим аристократическим происхождением, но и связями среди высокопоставленной советской номенклатуры.

Виктор Ильин, ранее работавший с «Гейне», так отразил его профессиональные качества в служебной характеристике:

«…Инициативен, волевой, любит разведывательную работу, знает подрывное, электро- и радиодело. Лично изъявил желание выполнить любое боевое задание».

Задолго до начала войны «Гейне», используя дарованные природой таланты, по заданию органов государственной безопасности «стал своим» среди московского бомонда. В этой среде активно работала и разведка фашистской Германии, приобретая себе агентов. Вскоре в ее поле зрения попал и «Гейне». Весной 1941 года сотрудник абвера, работавший под прикрытием торгового представительства Германии в Москве, «вышел» на него и начал «прощупывать» на предмет вербовки, но война оборвала их контакт. Теперь, по мнению Судоплатова, Ильина и Маклярского, пришло время восстановить старую связь, но уже в рамках операции «Монастырь».

На первом ее этапе «Гейне» под благовидным предлогом вышел на Садовского и быстро завоевал его расположение. Проникшись к нему доверием, ниспровергатель советской власти рассказал о своем замысле по созданию в Москве антисоветской организации с целью последующего установления контакта с немцами. Подыгрывая Садовскому, «Гейне» так выстроил с ним отношения, что тот выбрал именно его в качестве курьера. Он принял предложение ниспровергателя советской власти отправиться к немцам, чтобы довести до них информацию о наличии в Москве «глубоко законспирированной антисоветской монархической организации «Престол» и готовности ее членов совместно бороться с большевизмом». На том этапе операции «Монастырь» контрразведчики преследовали вполне конкретную практическую цель – агентурное внедрение в гитлеровскую разведывательную сеть с последующим переключением ее интереса на полностью контролируемую организацию – «Престол».

Ранним февральским утром 1942 года, едва только над позициями забрезжил рассвет, как «Гейне» выбрался на бруствер окопа. За спиной остался Маклярский, теперь отважному разведчику приходилось рассчитывать только на самого себя и на удачу. Оттолкнувшись от земли, он сделал первый смертельно опасный шаг навстречу неизвестности и провалился по пояс в глубокий снег. Ему предстояло преодолеть около двухсот метров нейтральной полосы, на каждом из которых грозила смерть, затаившаяся в земле. В тот день удача была на стороне «Гейне». Избежав мин и шальных пуль, он выбрался в расположение немцев. Командир роты, а затем командир батальон недолго его допрашивали, он был не первым и не последним перебежчиком, и отправили в контрразведку.

В абвере проявили живой интерес к «Престолу» и ее деятелям, но не спешили верить на слово «Гейне» и подвергли жесточайшей проверке, имитировали расстрел. Но его железная выдержка, безукоризненно отработанная легенда прикрытия, а также старые наводки, которые посольская резидентура Германии в Москве получила перед войной на «Гейне», позволили ему выдержать все испытания и избежать провала.

В глазах абверовцев «Гейне» и «Престол» теперь представлялись настоящим подарком судьбы, потому что все ее предыдущие попытки создать в Москве агентурную сеть терпели провал. Поэтому они ухватились за предоставившуюся возможность, но для будущей столь масштабной операции требовалась санкция самого шефа абвера адмирала Канариса, и он ее дал. С того дня опытные инструкторы приступили к подготовке, как они считали теперь, уже своего перспективного агента «Макса» для выполнения важного разведывательного задания. В абвере даже не могли предположить, что так тщательно отрабатываемое ими задание повторяло то, что было прописано в сценарии, подготовленном подчиненными Павла Анатольевича.

В качестве первоочередных задач перед «Гейне»-«Максом» и представителями «Престола» немцами были поставлены следующие задачи:

«– проникновение в советские военные и государственные органы;

– получение сведений о поставках техники, вооружений и личного состава на фронт;

– совершение диверсий на транспортных коммуникациях;

– сбор информации о настроениях в среде военнослужащих и гражданского населения. Москвы».

После завершения интенсивного курса подготовки «Макса» в составе группы помимо него в нее вошли еще два агента, на специальном самолете, перебросили в глубокий тыл Красной армии. Высадка происходила в районе города Рыбинска, но неудачно. Февраль подходил к концу, никак не хотел передавать права весне и проявил свой строптивый норов. Поднялась сильная метель, видимость резко ухудшилась, и парашютисты потеряли друг друга из вида. До Москвы «Гейне» пришлось добираться самому. Надо отдать должное абверу, документы прикрытия они выполнили безукоризненно, на всем пути ни один комендантский патруль не обнаружил в них неточностей.

Назвать встречу «Гейне» с Маклярским и Ильиным радостной значит ничего не сказать. Они были счастливы, что Александр вернулся не только живым, а и с заданием абвера, которое позволяло вести с ним долговременную игру и не просто игру, а радиоигру, в ходе которой появлялась возможность доводить до немцев дезинформацию и одновременно продолжать «вытаскивать на себя» других агентов.

Появление «Гейне» на квартире Садовского вызвало у того бурю эмоций. Антисоветчик со стажем, он не поскупился и накрыть шикарный стол. После первой рюмки набросился на него с вопросами о том, как немцы оценили деятельность «Престола» и как видят перспективу дальнейшего сотрудничества. При этом Садовский не забыл и о себе любимом, его в первую очередь интересовало место, которое он займет в будущей власти после «разгрома большевиков». «Гейне» не стал его расстраивать, что оно уже было подготовлено контрразведчиками, но далеко не в Кремле и ждало своего времени.

С того дня операция «Монастырь» (такое кодовое название она получила в 4-м управлении) перешла в активную фазу. В целях дальнейшего закрепления положения Демьянова в гитлеровской спецслужбе до нее была доведена информация о его новом назначении на должность младшего офицера связи Генерального штаба Красной армии. О таком в абвере могли только мечтать – перспективный агент «Макс» начал оправдывать возложенные на него надежды.

Для укрепления его и позиций «Престола» в гитлеровской спецслужбе и создания у нее видимости об их широких возможностях подчиненные Судоплатова имитировали проведение группой «Макса» диверсии на Горьковской железной дороге. Чтобы показать абверу ее масштаб, в прессе прошел ряд публикаций «о вредительской, вражеской руки», пытающейся сорвать перевозки к фронту и тем самым ослабить Красную армию.

Все вместе взятое, а также возрастающий поток «ценной развединформации» от «Макса», поступающей в Берлин, поднимали его значимость в глазах руководителей немецких спецслужб. С течением времени резидентура «Макса» воспринималась ими как одна из самых значимых и результативных. Используя его и возможности «Престола», в абвере спешили укрепить свои агентурные позиции в Москве. С этой целью в августе 1942 года к «Гейне» были направлены два агента-курьера «Станков» и «Шалов». Они помимо разведывательного задания имели еще и диверсионное. Их не стали сразу арестовывать, на время оставили на свободе, чтобы не «засветить» «Гейне» и выявить их возможные, помимо «Макса», конспиративные контакты с другими немецкими агентами. После того как все опасения были сняты, «Станкова» и «Шалова» негласно задержали.

Такая смелость в решении могла дорого обойтись Павлу Анатольевичу. Позже он так вспоминал об этом:

«…По моему предложению первая группа немецких агентов должна была оставаться на свободе в течение десяти дней, чтобы мы могли проверить и узнать, не имеют ли они связей еще с кем – то, кроме Александра (Демьянова. – Примеч. авт.). Берия и Кобулов предупредили, что, если в Москве эта группа устроит диверсию или теракт, мне не сносить головы» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 246).

В абвере провал «Станкова» и «Шалова» никак не связывали с «Гейне». Вместе с тем Судоплатов, Маклярский и Ильин полагали, что противник не преминет воспользоваться возможностями «Престола», чтобы и дальше продолжать расширять агентурную сеть в Москве. Поэтому они вполне обоснованно считали, что именно «Гейне» будет играть все более значимую роль в операциях абвера, а его квартира станет перевалочной базой для будущих агентов. В сложившейся ситуации им пришлось сделать еще один неординарный ход: частично приоткрыть перед женой Татьяной и тестем участие Александра в операции, имеющей важное государственное значение. Так вольно или невольно они стали ее участниками, а те вопросы, которые у них возникали в связи со странностями в его поведении, наконец получили ответы.

Очередное нестандартное решение, принятое Судоплатовым с санкции Меркулова, как оказалось, было оправданным и своевременным. Вскоре после «Станкова» и «Шалова» в Москву прибыла очередная пара курьеров абвера – «Злобин» и «Алаев». С собой они принесли 20 тысяч рублей, радиостанцию для группы «Макса» и новые фиктивные документы, изготовленные на имя «Станкова» и «Шалова». Но на этот раз гитлеровским агентам не дали погулять, Маклярский и Ильин рассчитывали на их «моментальную перевербовку». И здесь свою и важную роль сыграла жена Александра. Гостеприимная хозяйка не скупилась на угощение незваных гостей и незаметно подмешала в пищу снотворное. «Станкова» и «Шалова» контрразведчики взяли, как говорится, «тепленькими». Они стали не последними, кто таким образом прошел через стол Татьяны. Оказавшись на Лубянке, курьеры абвера не долго упорствовали, первым «поплыл» «Злобин» и дал согласие на сотрудничество.

С того дня операция, получившая новое кодовое название «Курьеры», велась уже по двум направлениям: от имени организации «Престол» по радиостанции «Макса» и группы «Злобина» – «Алаева» по радиостанции «Злобина». Такая «успешная» легализация курьеров и последующая их «результативная работа» укрепили веру руководства абвера в надежности «Макса» и созданной им разведывательной сети. В течение 1942–1943 годов гитлеровская разведка с завидным постоянством продолжала посылать к нему и «Злобину» своих агентов, деньги и радиостанции. Конечным итогом радиоигр «Монастырь и «Курьеры» стал арест 23 гитлеровских агентов.

Все это время в абвере даже не догадывались, что уже давно и успешно работали на советскую разведку, и с гордостью докладывали высшим руководителям гитлеровских спецслужб об успешно действующей в столице большевиков разветвленной нелегальной сети во главе с агентом «Максом». Бывший начальник 6-го отдела РСХА (внешняя разведка Главного управления имперской безопасности Германии. – Примеч. авт.) В. Шелленберг в своих мемуарах также не обошел вниманием результативную работу резидентуры под руководством суперагента «Макса». Он отмечал, что она «добывала ценную информацию», которая

«…поступала от источника, близкого к Рокоссовскому» (на тот период командующий Белорусским фронтом. – Примеч. авт.).

В Главном управлении имперской безопасности не могли даже предположить, что эта «ценная информация», в том числе и о ряде крупных наступательных операций Красной армии, носила отвлекающий характер и преследовала цель скрыть истинное направление стратегических ударов советских войск.

Так, 4 ноября «Макс» сообщил в Берлин о том, что 15 ноября 1942 года планируется крупное наступление частей Красной армии, но не под Сталинградом, а под Ржевом. И действительно, в точно указанный им день оно началось. Гитлеровцы были к нему готовы и сумели отразить. Зато сокрушительный удар советских войск под Сталинградом для них грянул громом среди ясного неба.

При этом Павел Анатольевич отмечал, что уровень секретности операций «Монастырь» и «Березино» был таков, что о них не знал даже Жуков.

«…Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену – в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. …Но он так никогда и не узнал, что немцы были предупреждены о нашем наступлении на Ржевском направлении, поэтому бросили туда такие силы» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 248).

К началу 1943 года операции «Монастырь» и «Курьеры», задумывавшиеся Судоплатовым и его подчиненными как классические контрразведывательные операции по проникновению в гитлеровские спецслужбы и перехвату их устремлений на себя, переросли свои рамки и вышли, как отмечал Павел Анатольевич, на «стратегический уровень дезинформационной игры».

О том, какое значение им придавало советское военно-политическое руководство, говорил тот факт, что дезинформация готовилась при личном участии начальника Оперативного управления Генштаба Красной армии генерал-лейтенанта С. Штеменко. Ее качество было настолько высоким, что за все время операций «Монастырь» и «Курьеры» у руководства гитлеровских спецслужб и командования вермахта, тем более после отражения наступления Красной армии под Ржевом, не возникало ни малейших сомнений в надежности «Макса» и достоверности поступающих от него данных.

Не вызывала она сомнений и при подготовке вермахтом стратегической наступательной операции «Цитадель», знаменитой битвы на Курской дуге. По признанию того же Шелленберга, гитлеровское командование, опираясь на информацию «Макса», вынуждено было несколько раз переносить сроки своего наступления, что позволило Ставке ВГК укрепить оборону советских войск на данном участке фронта и накопить необходимые резервы для нанесения ответного контрудара.

«Выдающийся вклад в успехи вермахта на фронтах» своего особо ценного агента «Макса» руководство абвера не оставило без внимания. Он был награжден орденом с мечами за храбрость. Такой высокой награды не удостаивался больше ни один агент абвера и «Цеппелина». Но в данном случае судьба дважды сыграла с руководителями гитлеровской спецслужбы злую шутку. Радиограмма из Берлина о награждении поступила к «Максу» как раз в канун профессионального праздника чекистов – 20 декабря. Но и здесь гитлеровцы тоже оказались не первыми: несколькими днями раньше советским правительством Александр Петрович Демьянов был награжден орденом Красной Звезды.

Но на этом его служба в разведке не закончилась. Летом 1944 года управлению с участием «Гейне» удалось реализовать оперативный замысел еще одной важной операции, получившей кодовое название «Березино». Толчок ей дал, по признанию Павла Анатольевича, сам Сталин. Произошло это накануне стратегического наступления Красной армии с целью освобождения Белоруссии от немецкой оккупации. На совещание к нему были вызваны начальник военной разведки Кузнецов, Смерш – Абакумов, наркомы Берия и Меркулов, в их числе и Судоплатов.

По воспоминаниям Павла Анатольевича, сам он находился в приподнятом настроении и тому имелась веская причина. Месяц назад его и Эйтингона наградили за успешное руководство боевыми операциями, проводимыми РДР в тылу немецких войск. Они удостоились одной из высших государственных наград – ордена Суворова.

Однако, по словам Павла Анатольевича,

«…Сталин принял нас весьма холодно. Он упрекнул за непонимание реальностей войны и спросил, как, на наш взгляд, можно использовать «Монастырь» и другие радиоигры для оказания помощи нашей армии в наступательных операциях, и предложил расширить рамки радиоигр, отметив, что старые приемы не подходят к новой обстановке. Кузнецов предложил подбросить новую информацию через «Гейне»-«Макса» о якобы планирующемся наступлении на Украине…

Сталин вызвал генерала Штеменко, начальника оперативного управления Генштаба, и тот зачитал приказ, подготовленный еще до нашего разговора. В соответствии с приказом мы должны были ввести немецкое командование в заблуждение, создав впечатление активных действий в тылу Красной армии остатков немецких войск, оказавшихся в окружении в ходе нашего наступления» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 261–262).

По возвращении на Лубянку Павел Анатольевич пригласил к себе Эйтингона с Маклярским и поручил им, исходя из требований приказа Генштаба, разработать план новой радиоигры. Они выполнили его указание в кратчайшие сроки. Основную подготовительную работу, как и в случае с «Монастырем» и «Курьерами»,

«…Операцию «Березино» разработал начальник 3-го отдела 4-го управления полковник Маклярский, я поддержал идею операции» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 263).

Основным исполнителем ее замысла снова стал Александр Демьянов.

18 августа 1944 года он вышел в эфир и передал по радиостанции «Престола» в адрес абвера, что во время нахождения в командировке в городе Минске.

«…случайно вышел на контакт с представителями немецкой воинской части, попавшей в окружение в Белоруссии численностью около 2500 человек под командованием подполковника Шерхорна».

К тому времени управлением в лесах, в районе реки Березины, была сформирована из числа бойцов Отдельного отряда особого назначения НКГБ СССР (бывший ОМСБОН) и немецких антифашистов-коминтерновцев легендированная гитлеровская часть под командованием майора госбезопасности А. Борисова. Для большей убедительности легенды роль ее командира «поручили» исполнять перевербованному военнопленному, бывшему командиру полка подполковнику Герхарду Шерхорну, державшему оборону на этом участке фронта. Для того чтобы он «не сорвался и не вышел из-под контроля», при нем безотлучно находился кто-либо из сотрудников управления. Непосредственное руководство операцией осуществляли Эйтингон, Маклярский, Абель (Фишер) и Гудимович.

На сообщение «Макса» от 18 августа Берлин никак не среагировал. Шли дни, заканчивалась неделя, когда ожил эфир и в нем зазвучали позывные радиоцентра абвера. Павел Анатольевич и остальные участники операции, наконец, смогли перевести дыхание. Руководство германской спецслужбы и на этот раз поверило своему суперагенту «Макс». В ответной радиограмме оно уведомляло его:

«…Благодарим за сообщение. Просим помочь нам связаться с этой немецкой частью. Мы намерены для них сбросить различные грузы и прислать радиста…»

Так началась первая и последняя такого масштаба оперативно-войсковая операция в истории спецслужб того времени. В ходе ее проведения Павел Анатольевич и его сотрудники рассчитывали сковать значительные разведывательные и диверсионные силы спецслужб Германии. Санкцию на проведение операции нарком госбезопасности Меркулов запрашивал у самого Сталина.

В гитлеровских спецслужбах «клюнули» на такую «жирную наживку», и в ночь с 15 на 16 сентября 1944 года группа из трех парашютистов приземлилась в расположении «окруженцев». Ее руководитель, кадровый сотрудник абвера Курт Киберт, ничего не заподозрил во встретивших его «доблестных воинах фюрера». Он высказал им свое восхищение и сообщил, что об их героической борьбе доложено самому Гитлеру и Герингу. После чего Киберта и прибывших с ним парашютистов направили в основной лагерь. По ходу движения в отношении них было инспирировано нападение и затем произведен арест.

Теперь перед Борисовым встала задача, как сделать так, чтобы не провалить операцию на первом шаге. Как он, так и в далекой Москве отдавали себе отчет, что после приземления Киберт обязан в первой же радиограмме доложить об установлении контакта с Шерхорном. В абвере, вероятно, не исключали того, что часть Шерхорна – это ловкая мистификация советской спецслужбы и, чтобы избежать ловушки, каждому из участников группы Киберта была придана рация и дан индивидуальный сигнал опасности.

В распоряжении Борисова было всего несколько часов, за это время ему предстояло провести т. н. «вербовку на месте». И он сделал это. Под его гарантии сохранения жизни двое из троих дали согласие на сотрудничество. Третьего, оказавшегося нацистским фанатиком, пришлось «похоронить» при приземлении, о чем с прискорбием сообщили в Берлин его спутники.

С того дня между «героической» частью «преданного бойца фюрера» Шерхона, «абверкомандой-103» (командир Барфельд. – Примеч. авт.) и штабом группы «Центр» (командующий Рейнгард. – Примеч. авт.) был установлен воздушный мост. По нему осуществлялась переброска оружия, боеприпасов, продовольствия и личного состава.

Операция «Березино» набирала обороты. 30 октября 1944 года при очередном сеансе радиосвязи ее руководители получили радиограмму, которая заставила их серьезно поволноваться. Гитлеровское командование решило эвакуировать раненых из «части Шерхорна», чтобы не сковывать ее в маневрах, и предложило оборудовать посадочную полосу для приема четырех транспортных самолетов, выделенных, как сообщалось в радиограмме, «по личному распоряжению рейхсминистра Геринга».

Возникла угроза провала, и, чтобы ее предотвратить, по решению Судоплатова «часть Шерхорна бросили в затяжные бои». После такого поворота событий в Берлине решили не рисковать, отказались от отправки самолетов и продолжили снабжение «доблестных окруженцев» по воздуху.

Гораздо большую опасность для операции представляла периодически засылаемая в окружение «части Шерхорна» агентура из состава диверсионно-разведывательной дивизии «Бранденбург-800». Ее заброска осуществлялась в тайне от «Шерхорна» и имела целью проверку на месте реального положения дел. Всего за время операции гитлеровскими спецслужбами с такой задачей маршрутировалось 8 агентов. Все они, так и не успев передать в эфир радиограммы с сигналом об опасности, оказались в руках подчиненных Павла Анатольевича. Неразговорчивые «погибали в перестрелках», а те, кто шел на сотрудничество, продолжили работу, но теперь уже на советскую разведку.

Шли месяцы, у руководства гитлеровских спецслужб и командования вермахта не возникало сомнений в существовании «части Шерхорна» и о ее самоотверженной борьбе с превосходящим по силам противником. В радиограммах, поступавших в абвер, Маклярский и Борисов не стеснялись приводить трехзначные потери, «нанесенные Красной армии». В Берлине по достоинству оценили эту «героическую эпопею». «За выдающиеся заслуги перед рейхом» Гитлер произвел Шерхорна в полковники и наградил «Рыцарским крестом».

Вплоть до последних дней войны, когда на счету был каждый патрон и солдат, из Берлина продолжали поддерживать боеспособность «части полковника Шерхорна». Всего за время операции «Березино» руководство гитлеровских спецслужб перебросило в его распоряжение 19 лучших профессионалов в области диверсий и разведки, 8 радиостанций, десятки тонн оружия, боеприпасов и продовольствия. Все эти материальные средства были оприходованы в 4-м управлении и в дальнейшем использовалось против самих же немцев.

5 мая 1945 года в своей последней радиограмме радиоцентр РСХА сообщил:

«С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем больше также поддерживать радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, которым в такой тяжелый момент приходиться разочаровываться в своих надеждах».

Но это разочарование было бы еще большим, если бы те, кто направлял эту радиограмму, знали, что их около трех лет банально «водили за нос».

После завершения операции главный участник и герой Александр Демьянов не отправился на отдых. На смену «горячей» пришла холодная война, и он, выполняя новое задание, теперь уже вместе с женой отправился во Францию. В руководстве советской разведки рассчитывали, что ему удастся закрепиться среди верхушки русской эмиграции и в дальнейшем он привлечет к себе внимание спецслужбы США либо Великобритании. Но не сложилось, несмотря на то, что один из ведущих германских разведчиков генерал Гелен, перебежавший на сторону американцев вместе с архивом, рекомендовал своим новым хозяевам агента «Макса» как лучшего из лучших. Однако американская разведка, по данным Павла Анатольевича, «…отнеслась с недоверием к предложению Гелена» (Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. С. 264).

В этой связи Александра и Татьяну отозвали в Москву, в дальнейшем они не привлекались к разведывательной работе и вернулись к вполне мирному занятию. Оба трудились на студии звукозаписи «Союзмультфильма». 6 октября 1975 года выдающийся советский разведчик Александр Петрович Демьянов ушел из жизни. Ему было всего 64 года.

Его непосредственный руководитель по разведывательной работе и товарищ Михаил Маклярский 15 февраля 1947 года уволился из органов МГБ СССР по состоянию здоровья, но не потерялся в гражданской жизни. В нем открылся талант писателя, драматурга и сценариста. Видимо, книги, которые он читал запоем в детстве и в юности, дали о себе знать. Из-под его талантливого пера вышли сценарии к кинофильмам «Подвиг разведчика», «Секретная миссия», «Ночной патруль», «Выстрел в тумане», «Заговор послов», «Инспектор уголовного розыска» и «Агент секретной службы». Дважды он становился лауреатом Сталинской премии 1-й и 2-й степеней. Ушел из жизни Михаил Борисович Маклярский 2 июня 1978 года. Так же как и у Александра Петровича, у него не выдержало сердце.

Часть 2

СМЕРШ без легенд и мифов

Глава 1

Рожденная в огне

1943 год. В тот год в центральные регионы европейской части СССР весна пришла рано. В середине марта с юга повеяли теплые ветры и согнали с неба свинцово-сизые тучи. Яркое весеннее солнце в считанные дни растопило снега. Зима спряталась на дне оврагов, балок и напоминала о себе легкими заморозками по утрам. Макушки холмов покрыла изумрудная зелень молодой травы. Обочины дорог полыхали жаром одуванчиков. Берега рек, речушек и озер окутала золотисто-нежная вуаль распустившейся вербы. Весна решительно наступала на Среднерусскую равнину. В конце марта, напоминая раскаты артиллерии, вскрылись верховья рек.

Сами пушки в основном молчали и лишь изредка тревожили зыбкую тишину на южном фланге и в центральной части советско-германского фронта. Противники: Красная армия и вермахт, пока еще жалящими ударами прощупывали оборону друг друга. Пауза в боях продолжалась третий месяц и напоминала затишье перед бурей. Боевой опыт подсказывал опытным бойцам и командирам. что скоро ему придет конец и советские войска перейдут в решительное наступление. Однако их сердца не покидала тревога. Противник был невероятно силен, не смирился и надеялся отыграться за прошлые поражения.

К этому времени военная машина фашистской Германии пока работала без сбоев. Гитлер и его окружение, одержимые реваншем за поражение под Сталинградом и на Северном Кавказе, бросили на чашу войны все собственные, а также материальные и людские ресурсы покоренных стран Европы. В обстановке глубочайшей тайны на секретных заводах создавалось германское «чудо-оружие» – танки «тигр» и «пантера». Этот «бронированный зверинец», как полагали в Берлине, должен был порвать в клочья оборону советских войск и поставить Москву на колени. Узким кругом генералов вермахта в глубочайшей тайне разрабатывался план стратегической наступательной операции «Цитадель». По замыслу ее разработчиков, она должна была вернуть вермахту утраченную инициативу на Восточном фронте.

Несмотря на предпринятые гитлеровскими спецслужбами беспрецедентные меры безопасности, подготовка вермахта к наступлению не составляла большой тайны для Москвы.

Первые сведения об операции «Цитадель» поступили к советскому военно-политическому руководству из Лондона в мае 1943 года. Их добыли блестящие разведчики из ныне знаменитой «кембриджской пятерки» – Ким Филби и его четверо товарищей. На основе разведданных лондонской резидентуры 7 мая 1943 года в Государственный комитет обороны (ГКО) из Наркомата госбезопасности (НКГБ) за № 136/М поступило спецсообщение.

В нем нарком Всеволод Меркулов докладывал:

«…Резидентура НКГБ СССР в Лондоне сообщает полученный агентурным путем текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса в адрес оперативного отдела верховного командования армии…»

Далее раскрывалось ее содержание:

«Для противодействия осуществлению плана «Цитадель» противник располагает приблизительно 90 соединениями, находящимися к югу от линии Белгород – Курск – Малоархангельск.

Наступление частей группы армий «Юг» встретит упорное сопротивление в глубокоэшелонированной и хорошо подготовленной оборонительной зоне с многочисленными зарытыми в землю танками, с артиллерийскими и местными резервами. Основные усилия по обороне будут сосредоточены в главном секторе Белгород – Томаровка…»

Ценные разведывательные сведения о подготовке гитлеровцами наступления были получены Управлением особых отделов НКВД СССР (военная контрразведка) в ходе проведения радиоигры «Загадка», операции «ЗЮД» и от зафронтовых агентов, внедренных в абвер и ГФП – тайную полевую полицию Петра Прядко и Ибрагима Аганина.

Эта, а также другая информация, поступавшая в ГКО из разведывательных и дипломатических источников, не оставляла у советского военно-политического руководства сомнений в том, что летом 1943 года вермахт перейдет в решительное наступление. В полосе фронта протяженностью 65 и 75 километров планом «Цитадель» предусматривалось сосредоточить до 50 дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных, более 10 тысяч орудий и минометов, 2700 танков, свыше 2 тысяч самолетов и около 900 тысяч солдат и офицеров. Эта колоссальная мощь потрясала воображение даже бывалых фронтовиков.

Перед лицом смертельной угрозы гитлеровской армады руководители Советского государства вынуждены были принимать энергичные меры, затронувшие не только армию, но и отечественные спецслужбы. Накануне решающего сражения Великой Отечественной войны – Курской битвы Сталин сделал необходимые выводы из трагических уроков июня 1941 года и мая 1942 года, когда Харьковская наступательная операция обернулась еще одной чудовищной катастрофой и привела к тому, что Красная армия, понеся огромные потери, вынуждена была отступить к Сталинграду и горам Северного Кавказа. Одной из причин этих и ряда других поражений стало то, что информация военных контрразведчиков об истинном положении на фронте и реальном состоянии советских войск терялась и зачастую не получала адекватной оценки в огромном бюрократическом аппарате НКВД. Чтобы избежать повторения прошлых роковых ошибок, Иосиф Сталин решил взять на себя руководство военной контрразведкой.

31 марта 1943 года он, Верховный главнокомандующий и глава Совета народных комиссаров СССР (правительства), принял руководителей Наркомата внутренних дел (НКВД) Лаврентия Берию, госбезопасности (НКГБ) Всеволода Меркулова и начальника Управления особых отделов НКВД (военная контрразведка) Виктора Абакумова. По результатам обсуждения вопроса о будущей спецслужбе Меркулову было поручено разработать проект постановления. В нем предусматривалось отразить основные задачи будущей контрразведки, ее структуру и порядок подчиненности.

1 апреля Меркулов доложил свои предложения Берии. Тот их утвердил и за № 334/Б от 2 апреля отправил Сталину на рассмотрение. По замыслу Меркулова и Берии, новая спецслужба должна была формироваться на базе Управления особых отделов НКВД СССР и войти в состав Народного комиссариата государственной безопасности под названием «Смеринш» (Смерть иностранным шпионам).

Сталин проект не утвердил. Меркулов, с учетом высказанных им замечаний, 4 апреля за № 340/Б представил новый вариант будущей спецслужбы. Структурно он ничего не изменил, а только предложил усилить ее техническую оснащенность и создать подразделение для ведения зафронтовой разведывательной работы. Но и этот вариант не нашел поддержки у Сталина. Как дальновидный политик и стратег, он был выше ведомственных интересов НКВД и НКГБ. В условиях, когда под Курском и Орлом решалась не только судьба важнейшей военной операции, а и страны, концентрация в одних руках сил армии и спецслужбы выглядела вполне логичной.

Нельзя исключать и того, что Сталин, возможно, руководствовался и другим немаловажным соображением – сохранением собственной власти. Жуков, Василевский, Рокоссовский и другие будущие «маршалы победы» – свидетели его грубых просчетов, допущенных в 1941–1942 годах, приобрели непререкаемый авторитет в войсках и почувствовали свою силу. Силу, которая могла представлять угрозу авторитарной власти Сталина, и поэтому за «маршалами победы» требовался глаз да глаз. Таким глазом предстояло стать новой спецслужбе с ее широчайшими полномочиями, а главное, разветвленным негласным аппаратом, пронизавшим все армейские звенья – от стрелкового отделения до Генерального штаба.

Прежде чем принять окончательное решение, 13 апреля Сталин вызвал на совещание ряд руководителей особых отделов фронтов и центрального аппарата военной контрразведки. Документальных свидетельств о его ходе не сохранилось. Что касается названия будущей спецслужбы, то, как вспоминал ветеран-контрразведчик Сергей Остряков:

«…предложения были разные. Большинство склонялось к тому, чтобы наименование сделать максимально кратким и составить из начальных букв широко известного тогда лозунга «Смерть немецким шпионам!» Получалось что-то вроде «Смернеш».

В заключение обсуждения Сталин заметил:

– А почему, собственно говоря, речь должна идти только о немецких шпионах? Разве другие разведки не работают против нашей армии? Давайте назовем «Смерть шпионам», а сокращенно «Смерш».

Желающих возразить ему не нашлось. Название било не в бровь, а в глаз.

19 апреля 1943 года за № 415—138сс Сталин утвердил окончательный вариант постановления. В нем указывалось:

«Управление Особых отделов НКВД СССР изъять из ведения НКВД СССР и передать Народному комиссариату обороны СССР, реорганизовав его в Главное управление контрразведки НКО «Смерть шпионам».

Этим решением Управление особых отделов было выведено из состава НКВД и преобразовано в Главное управление контрразведки Народного комиссариата обороны (ГУКР НКО Смерш). Его руководителем был назначен 35-летний комиссар государственной безопасности 3-го ранга Виктор Абакумов в ранге заместителя наркома обороны – Сталина.

На Смерш возлагались следующие задачи:

«…а) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной армии;

б) борьба с антисоветскими элементами, проникшими в части и учреждения Красной армии;

в) принятие необходимых агентурно-оперативных и иных (через командование) мер к созданию на фронтах условий, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта с тем, чтобы сделать линию фронта непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов;

г) борьба с предательством и изменой родине в частях и учреждениях Красной армии (переход на сторону противника), укрывательство шпионов и содействие работе органов Смерш…».

Через двое суток, 21 апреля 1943 года постановлением ГКО СССР № 3222 сс/ов было введено в действие Положение о Главном управлении контрразведки НКО Смерш СССР. Новая спецслужба представляла собой строго централизованную организацию, ее подразделения на местах подчинялись только вышестоящим органам. Она наделялась самыми широкими полномочиями, которые диктовались чрезвычайной обстановкой военного времени. При этом строго соблюдались нормы действовавшего закона – аресты военнослужащих в обязательном порядке согласовывались с прокурором и командиром соответствующего уровня.

27 апреля Сталин утвердил организационно-штатную структуру Смерш. Центральный аппарат включал в себя 14 оперативных отделов, секретариат, подразделения, отвечающие за шифросвязь и использование оперативно-технических средств, а также кадровый орган. Общая его численность составляла 646 человек, в Управлении Смерш фронта она не превышала 130 человек, отдела армии – 57, а в управлении (отделе) военного округа (в зависимости от его категории) колебалась от 102 до 193 человек.

В интересах конспирации форма одежды, погоны и другие знаки отличия сотрудников Смерш соответствовали тем, что носили военнослужащие частей, где они вели контрразведывательную работу. Эта традиция в военной контрразведке сохранилась до наших дней.

Особый характер деятельности органов Смерш подчеркивался самим названием – отдел (управление) контрразведки. Оно обозначало главную функцию органа – контрразведывательную. До образования Смерш это слово не так часто использовалось в обиходе сотрудников особых отделов.

Новая спецслужба была обречена стать эффективной и результативной. Смерш – это прежде всего люди. В первые месяцы войны Управление особых отделов потеряло значительную часть личного состава; при этом ни один сотрудник не сдался в плен и не перешел на сторону врага. Понесенные потери восполнялись боевыми армейскими офицерами, в основном командирами ротного и батальонного звена. В подавляющем своем большинстве они были умелыми организаторами, выполняли задачи с минимальными потерями и потому обладали непререкаемым авторитетом у личного состава. Их возвращение в части в качестве сотрудников контрразведки не вызывало отторжения у бывших однополчан. Армейские офицеры и бойцы знали им истинную цену и принимали как своих.

До начала Курской битвы оставалось чуть больше двух месяцев. У Виктора Абакумова и его подчиненных не оставалось времени на раскачку. В условиях жесточайшего противоборства с врагом и лимита времени сотрудникам новой спецслужбы пришлось решать важнейшие задачи, связанные с защитой советских войск от гитлеровской разведки, предотвращением измены Родине и антисоветских проявлений, а также обеспечением сохранности в тайне плана советского контрнаступления под Курском и Орлом.

Новая спецслужба блестяще справилась с этими задачами. Агентам противника не удалось проникнуть даже в штаб дивизии, не говоря уже о вышестоящих звеньях Красной армии. В Берлине терялись в догадках о том, когда и на каком направлении и чем ответят русские, но так и не смогли разгадать замысел контрударов советского командования, получивших кодовое название «Кутузов» и «полководец Румянцев». Смерш смог в кратчайшие сроки создать надежную и эффективную систему защиты секретов на пути гитлеровских агентов.

Военные контрразведчики не только успешно оберегали Красную армию от проникновения в ее ряды шпионов, диверсантом и террористов, они также вели результативную разведывательную работу. Через зафронтовых агентов им удалось проникнуть под завесу тайны, окутывавшей операцию «Цитадель». В результате в Ставке Верховного главнокомандования заблаговременно узнали о замыслах противника, что во многом предопределило успех Красной армии в одной из решающих битв Великой Отечественной войны. Под ударами советских войск фашистская «Цитадель» не устояла и пала. На огненной Курской дуге окончательно сгорели планы гитлеровского командования вернуть себе стратегическую инициативу на Восточном фронте. В этом была немалая заслуга Смерш.

В последующей своей оперативно-боевой деятельности он доказал, что являлся самой эффективной спецслужбой мира. За три года военными контрразведчиками было выявлено и разоблачено более 30 000 шпионов, свыше 6000 террористов и около 3500 диверсантов; привлечено к уголовной ответственности более 80 000 военных преступников; проведена фильтрация 5 016 935 военнопленных и 5 290 183 советских граждан, оказавшихся в плену и угнанных на работу в Германию.

Смерш стал первой спецслужбой, развернувшей масштабную войну в эфире. В ходе осуществления 183 радиоигр на советскую территорию удалось вывести свыше 400 кадровых сотрудников и агентов гитлеровских спецслужб, захватить десятки тонн взрывчатки, боеприпасов и тысячи единиц оружия.

В час испытаний для Отечества время выдвинуло на передний край борьбы с жестоким и опытным врагом именно эту силу – Смерш. Он надежно защитил армию и флот от вражеских агентов, террористов и диверсантов. И не росчерк пера Сталина, а они – бывшие летчики, пограничники, артиллеристы, пехотинцы и моряки, военные и гражданские, мобилизованные войной в органы госбезопасности своим самоотверженным служением Отечеству создали легендарную контрразведку Смерш.

Спустя 60 лет, 19 апреля 2003 года усилиями руководителей ФСБ России, военной контрразведки ФСБ России и ветеранов Смерш он был возвращена на заслуженный пьедестал в истории отечественных спецслужб. В наши дни о его деятельности написано немало книг и снято фильмов.

Глава 2

Просто Иванов

26 июля 1937 года в богом забытом селе Инжавино Тамбовской области произошло неординарное событие, заставившее говорить о нем всех его жителей. Ленька – шестой ребенок в семье Георгия Федоровича и Александры Андреевны Ивановых – решился после окончания школы покорить Москву – и не просто покорить, а поступить в Военную академию связи имени Вадима Подбельского. Провожали его всей улицей. Гуляли от души и, как говорится, порвали два баяна и до хрипа сорвали голоса.

С тринадцатью рублями в кармане, по тем временам деньги немалые, заработанными собственным трудом, Леонид отправился в Москву. Как окончившего школу с отличием, его приняли на первый курс академии без вступительных экзаменов и мало того, что бесплатно предоставили место в общежитие, так еще дали стипендию аж в 150 рублей. Для деревенского паренька, вся семья которого ютилась в четырнадцатиметровой кухне бывшего барского особняка и перебивалась с картошки на квас, все произошедшее показалось Леониду сказкой.

Большевистские вожди, сами прошедшие через тяжелые испытания: аресты, тюрьмы и многие годы заключения, выстрадавшие свою идею о построении нового справедливого социального строя, прекрасно отдавали себе отчет, что выстоять и победить во враждебном капиталистическом окружении можно, только если воспитать молодое поколение в духе преданности коммунистическим идеалам и дать им всю сумму современных знаний. И они не на словах, а на делах воплощали эти высокие и благородные цели. Обращаясь к тому суровому, но фантастически интересному времени, Леонид Георгиевич вспоминал:

«…Я был поражен щедростью государства и дал себе слово оправдать доверие. С рвением и усердием я набросился на выданные учебники и, наверное, раздражал некоторых преподавателей своим стремлением «познать суть вещей»…

На всю жизнь запомнилась подготовка и участие в ноябрьском параде 1937 года на Красной площади, где мне выпал нелегкий жребий правофлангового. Нелегкий и ввиду особых требований к строевой подготовке, и ввиду вмененной необходимости смотреть прямо, когда очень хотелось скосить вправо, разглядеть стоящих на трибуне первых лиц государства.

Подготовка велась весело, с энтузиазмом, как вообще протекают общественные мероприятия, с участием лиц около двадцати лет от роду.

Помню, приехал к нам с инспекцией легендарный С.М. Буденный, одобрил подготовку, запросто разговаривал с участниками парада, шутил» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 61–62).

До выпуска из академии оставалось чуть меньше шести месяцев, и Леонид уже ощущал на своих петлицах тяжесть офицерских кубарей, когда переменчивая судьба военного человека совершила невероятный поворот.

«…В январе 1939 года я был приглашен на беседу к оперработнику НКВД, который предложил мне перейти на работу в органы НКВД. Я первоначально отказывался, ссылался на то, что вначале мне надо получить высшее образование. При этом мне казалось, что я привел неотразимый довод, сославшись на И. Сталина, который заявил, что кадры должны быть образованными. Но парень из НКВД был неуступчив и нажимал на то, что я комсомолец и должен понимать обстоятельства…» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 63).

Леонид Георгиевич «понял обстоятельства», принял предложение и перешел на службу в органы госбезопасности. Профессиональному мастерству контрразведчика он учился в специальной школе НКВД, располагавшейся в Сиротском переулке Москвы. Несмотря на название местопребывания, обеспечение и условия содержания слушателей оказались далеко не сиротскими. Жили они в обустроенном общежитии по три-четыре человека в комнате, питались в столовой, в ней пища напоминала домашнюю. Спецклассы были обеспечены современными наглядными пособиями, раскрывавшими особенности профессии контрразведчика. Помимо бесплатного обеспечения вещевым имуществом слушателям выплачивалась стипендия в размере 350 рублей.

Учился Леонид прилежно, окончил курсы с отличием и оказался единственным слушателем, которому за особые отличия приказом наркома НКВД Лаврентия Берии было присвоено звание на ступень выше. При распределении представители кадрового органа предложили ему продолжить службе в Москве, в центральном аппарате наркомата. Но Леонид, как и большинство выпускников, рвался на передовой, боевой участок, где лицом к лицу рассчитывал сойтись с врагом. Таким участком с сентября 1939 года, после воссоединения, стали Западная Украина и Западная Белоруссия. На их территории тайная война носила наиболее ожесточенный характер, туда и стремился получить назначение Леонид. Его рапорт был удовлетворен, и он с группой оперработников прибыл в Киев в распоряжение НКВД УССР, там не задержался, отбыл в Северную Буковину, в Черновцы и незамедлительно приступил к работе.

Начинать ее, по словам Леонида Георгиевича, пришлось,

«…буквально с нуля. Не было ни кадров, на агентов, ни помещения. … Работа была боевая и активная. Мы вскрывали сионистские организации, которые вели антисоветскую пропаганду, и главным образом боролись с организацией украинских националистов.

Организация украинских националистов, сокращенно ОУН, встретила нас во всеоружии: активное подполье, подготовленные в Германии агенты и местные жители, согласившиеся сотрудничать с абвером» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 69).

Быстро освоившись с обстановкой, Леонид сосредоточился на комплектовании агентурного аппарата, в короткие сроки провел ряд важных вербовок, в том числе и среди боевиков ОУН. Одного из них ему предстояло отправить с заданием на сопредельную сторону – в Румынию.

На календаре было 21 июня 1941 года. Доложив начальнику отдела о готовности к маршрутированию агента за кордон и получив санкцию на его проведение, Леонид выехал к границе. На пути к ней, в заранее обусловленном месте он подсадил к себе в машину агента, и уже вместе проследовали к пограничной заставе. За несколько километров до нее они, договорившись встретиться в установленный час на начальной «точке перехода» границы, расстались. Агент шмыгнул в кусты, и через мгновение о нем напоминало только покачивание веток. Иванов проехал на заставу, где его ждал ее начальник – младший лейтенант Кирилл Алексеев. Это была не первая их встреча и не первая совместная операция. Крепко пожав руку, Алексеев не стал задавать лишних вопросов, проводил к себе в кабинет и предложил чай.

– Спасибо, Кирилл, сначала дело, – отказался Иванов.

– Ну, как скажешь, – не стал настаивать Алексеев, открыл сейф, достал карту, она была испещрена знаками, понятными только военному человеку, и расстелил по столу.

– Погоди, погоди с ней, Кирилл, – остановил Иванов и поинтересовался: – Как обстановка на границе?

– Хреновая, Леня, – буркнул Алексеев.

– А ты не сгущаешь краски?

– Ничуть. Если не веришь, то можешь спросить у любого бойца. Они тебе такое расскажут…

– Верю, верю, Кирилл, – перебил Иванов, но не удержался и спросил: – А что, бойцы не верят заявлению нашего правительства?

– Какому?

– Ну тому, что всякие там разговоры о войне с Германией это…

– Да, какие на хрен разговоры! О чем ты, Леня?! – взорвался Алексеев. – Надо быть слепым, чтобы не видеть того, что происходит на той стороне! Война к нам в двери не то, что стучится, она ломится! Ну, что ты…

– Все! Все! Не горячись, Кирилл, – не стал затрагивать столь болезненную тему Иванов и перешел к операции: – Где и на каком участке будем выводить моего агента?

Алексеев, поиграв желваками на скулах, обратился к карте. Острие карандаша скользнуло по лесному массиву и остановилось на ущелье.

– Предлагаешь здесь? А почему? – уточнил Иванов.

– Глухое место, человека обнаружить будет сложно, – пояснил Алексеев.

– А что известно про их посты? Где они расположены?

– Здесь и здесь, – карандаш в руке Алексеева описал на карте два кружка.

– Информация свежая?

– Да, по состоянию на вчерашний день.

– И как часто они меняют расположение постов?

– В последнее время вообще перестали.

– Ну, раз так, то там и сделаем проводку, – принял окончательное решение Иванов и предложил: – А теперь можно побаловаться и чайком.

– Не вопрос, – живо откликнулся Алексеев и вызвал дежурного.

После ужина он отправился проверять несение службы нарядами, а Иванов коротал время за изучением оперативных сводок, и ждал, когда наступит час х. Ближе к полуночи к нему присоединился Алексеев, договорившись встретиться у участка вывода агента на сопредельную территорию, они разошлись. Иванов покинул заставу, избегая открытых мест, выбрался на обусловленное место и дал сигнал. В ответ трижды ухнул филин, и через мгновение на поляну вышел агент. Внешне он выглядел спокойным, о волнении говорило только частое покашливание. Осторожно ступая, они пробрались к глубокой ложбине, которая вела на нейтральную полосу. Прошла минута-другая, и как из-под земли возник Алексеев. Он, как всегда, был немногословен, коротко доложил, что проход на сопредельную сторону свободен. Обменявшись с Ивановым коротким рукопожатием, агент шагнул на козью тропу и исчез во мраке ночи. Прошла минута, другая, на сопредельной территории царила тишина. Подождав еще некоторое время, Иванов и Алексеев возвратились на заставу и легли спать. Стрелки часов показывали один час пятнадцать минут.

До войны оставалось всего два часа мирной жизни.

Лицом к лицу

Заканчивалась самая короткая летняя ночь. Время неумолимо отсчитывало последние минуты в жизни сотен тысяч советских и германских солдат и офицеров. Военная машина вермахта и его сателлитов пришла в движение. В 3.30 план «Нахштосс» – нападения немецко-румынских войск на Буковину вступил в действие. 11-я немецкая армия под командованием генерал-полковника Огена фон Шоберта, 3-я и 4-я румынские армии генерала Иона Антонеску вероломно нарушили советско-румынскую границу и атаковали заставы 97-го Черновицкого погранотряда.

Предрассветные сумерки разорвали яркие вспышки. Шквал артиллерийского огня обрушился на расположение 5-й погранзаставы младшего лейтенанта Кирилла Алексеева и расположенного по соседству с ней села Шепот. Первые снаряды легли на подступах к ним. Следующий артиллерийско-минометный залп грязно-желтыми тюльпанами усыпал плац и хозяйственный двор заставы. Пристрелявшись, вражеские батареи повели прицельный огонь по зданиям и сооружениям. Взрывом артиллерийского снаряда сорвало дверь конюшни, обезумевшие от страха лошади, вырвавшись из бушевавшего пламени, носились по двору. Наиболее интенсивному обстрелу подверглись казарма, штаб, вскоре на их месте осталась груда дымящихся развалин. Чудом устояла наблюдательная вышка, иссеченная осколками, она походила на решето.

Несмотря на массированный огонь, продолжавшийся около пятнадцати минут, застава не понесла людских потерь. Сказалась предусмотрительность Алексеева. Опытный, инициативный командир, начинавший службу на границе еще в 1934 году, он больше полагался на свой практический опыт и реалии складывающейся оперативной обстановки, чем на устаревший Полевой устав и указания, поступавшие от вышестоящего начальства. Обстановка на границе, накалявшаяся с каждым днем, говорила ему о неизбежности войны. Вместе с подчиненными Алексеев готовился встретить ее во всеоружии. В последние две недели пограничники с наступлением ночи, соблюдая маскировку, возводили ложные опорные пункты обороны, строили запасный командный пункт, землянки и в них же оставались ночевать. В час испытаний предусмотрительность Алексеева спасла жизнь ему и подчиненным.

На часах было 4.15. Обстрел расположения заставы также внезапно прекратился, как и начался. Наступила зыбкая тишина. Ее нарушали треск пламени и ржание метавшихся по двору лошадей. В нее вкрадывался и постепенно нарастал звук мощных моторов. Порыв ветра подул со стороны горы Буковинки и разорвал молочную пелену тумана. За ней проступила серая лента горного серпантина шоссе. По нему, лязгая и громыхая, извивалась металлическая гусеница из танков и бронетранспортеров. Прошла минута-другая, и из ближайшего к расположению заставы лесочка показалась мышиная стая – цепь противника. Немцы и румыны шли в полный рост, рассчитывая на легкую и бескровную победу. На заставе, перепаханной минами и снарядами, казалось, не могло уцелеть ничего живого. Но те, кого они посчитали мертвыми, восстали из руин. Мощный взрыв под головным бронетранспортёром вздыбил землю. В следующее мгновение из скрытых укреплений и замаскированных огневых точек на вражескую пехоту обрушился шквал огня. В этот удар пограничники вложили всю свою ненависть к вероломному врагу. Не выдержав натиска, он, огрызаясь короткими очередями, попятился назад и скрылся в лесу. Не давая передышки пограничникам, противник снова подверг заставу мощному артиллерийско-минометному огню, а затем, перегруппировав силы, повторил атаку, но и она провалилась.

С перерывами бой продолжался до захода солнца. С особой настойчивостью противник пытался пробиться на участке шоссейной дороги. Очередная, седьмая атака на этом направлении захлебнулась. Пограничникам удалось подбить еще один бронетранспортер в узкой горловине, и он закупорил проход остальной колонне. Попытки оттащить его в сторону каждый раз терпели неудачу. Меткий огонь пулеметного расчета, занимавшего господствующую высоту – гору Буковинку, не давал возможности буксировщикам подобраться к бронетранспортеру.

Захлебнулась атака и на северном фланге обороны заставы, где находился Леонид Иванов. Поредевшая под прицельным ружейно-пулеметным огнем цепь наступающих откатилась назад и потонула в тумане, поднимавшемся из низины. Молочно-белые языки наползали на поле боя и скрадывали язвы войны: воронки от разрывов мин и снарядов, тела убитых и раненых. Наступила хрупкая тишина. Об ожесточенном бое напоминали стоны раненых, отрывистые команды и прогорклый запах пороха, витавший в воздухе.

Иванов положил на бруствер карабин, сполз на дно окопа и закрыл глаза. У него уже не оставалось сил пошевелить ни ногой, ни рукой. Он жил только одной мыслью:

«Живой! Ты живой еще, Леня!»

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! – как сквозь вату донесся голос.

Иванов встрепенулся, поднял голову и открыл глаза. Перед ним стоял пограничник, на его почерневшем от копоти лице жили только одни глаза. Он доложил:

– Товарищ лейтенант, младший лейтенант Алексеев собирает офицеров на командном пункте.

– Иду, – коротко обронил Иванов, с трудом поднялся на ноги, забрал с бруствера карабин и направился на КП.

На его пути встречались бойцы, воспользовавшись затишьем, одни очищали оружие от грязи, другие восстанавливали траншею, разрушенную минами и снарядами, пулеметные расчеты меняли позиции, чтобы уйти от огня вражеских батарей. На их лицах Иванов не находил ни страха, ни растерянности, сказывалась боевая выучка и интенсивные тренировки. На входе к КП он столкнулся с политруком младшим лейтенантом Леонидом Базылевым – заместителем Алексеева, руководившим обороной на южном фланге обороны. На правом рукаве его гимнастерки расплывалось бурое пятно. Иванов с сочувствием посмотрел на него и спросил:

– Как, серьезно зацепило?

– А, пустяки, – отмахнулся Базылев, азартно блеснул глазами и заявил: – Всыпали гадам так, что только пятки сверкали.

– Мы тоже. Дальше ручья они не смогли пройти.

– Одно слово, мамалыжники! Из них бойцы, что из говна пуля, – с презрением бросил Базылев и распахнул дверь на КП.

Возвращаясь к тем первым часам войны, Леонид Георгиевич вспоминал:

«…Ранним утром несколько резких выстрелов прозвучали рядом. Заметив знакомого мне разведчика-пограничника, я поспешил к нему. Он шел к своим бойцам, оборонявшим северный участок заставы. Его участок представлял собой продуманную и оборудованную систему обороны, включающую несколько господствующих над местностью, связанных ходами дзотов и остроумно выполненных схронов…

Благодаря сложной для наступающих горной местности, и в немалой степени труду и смекалке пограничников, мы наносили противнику значительный ущерб, практически не неся потерь в живой силе…

В пограничных боях ценой жизни нескольких пограничников были уничтожены сотни вражеских солдат и офицеров» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 74–75).

Стряхнув с себя пыль, Иванов и Базылев вошли на КП.

Там помимо Алексеева находился старшина Михаил Мордвинов. В свете керосиновой лампы их исхудавшие лица походили на восковые маски. Алексеев провел ладонью по запавшим щекам и осипшим от команд голосом произнес:

– Как обстановка на ваших участках?

– Дали гадам прикурить, – одновременно сказали Иванов и Базылев.

– Какие потери?

– У меня трое раненых, но все в строю, – доложил Базылев.

– Есть те, кто нуждается в госпитализации? – уточнил Алексеев.

– Таковых нет.

– Береги людей, Леня! Под пули зря не бросай! – потребовал Алексеев и обратился к Иванову: – Что у тебя, Леонид?

– У одного контузия, у другого осколком зацепило ногу. Сражаться могут, – сообщил Иванов.

– А сам ты как, с нами остаешься или к себе в отдел в Черновцы?

– Пока с вами, до особого распоряжения.

– Понятно… – И после паузы Алексеев, тщательно подбирая слова, продолжил: – Тут, понимаешь, такое дело, приказать тебе, Леонид, я не могу. Поэтому попрошу на время заменить политрука комендатуры Мешкова, пока из отряда не пришлют ему замену.

– А с ним что?! – воскликнул Базылев.

– Убило! Прямым попаданием снаряда, – глухо произнес Алексеев.

– Как?.. Полчаса назад я видел его живым и невредимым! – не мог поверить Базылев.

– Это война, Леня, – с ожесточением произнес Алексеев, обратил взгляд на Иванов и спросил: – Ну так как, Леонид, возьмешь на себя командование?

– Да! Конечно! – подтвердил Иванов.

– Вот и договорились! – приободрился Алексеев и снова склонился над картой – схемой обороны заставы.

Карандаш в его руке остановился на стыке центра и левого фланга, линию обороны неподалеку от шоссе пронзали жирные красные стрелы. Ткнув в это место, он сообщил:

– За последние два часа враг трижды атаковал на данном направлении. Следующую атаку, я думаю, надо опять ждать здесь.

– Понятно! Гады, хотят прорваться по шоссе, чтобы отрезать нас от погранотряда! – заключил Базылев.

– Правильно мыслишь, Леня! Поэтому сделай все возможное и невозможное, но не дай пройти противнику! – потребовал Алексеев.

– Есть! – принял к исполнению Базылев и посетовал: – Мне бы гранат подбросить, а то как кот наплакал.

– Будут тебе гранаты, будет тебе и пулемет, – пообещал Алексеев и обратился к Мордвинову: – Миша, весь резерв гранат и пулеметный расчет Скляра передашь Лене!

– Есть передать! – принял к исполнению Мордвинов и, помявшись, спросил: – А я с чем останусь?! С чем, Кирилл Григорьевич?!

– Не переживай, Миша! Будет с чем, – заверил Алексеев и поинтересовался: – Ты лучше скажи, сколько у нас лошадей осталось?

– Десять или одиннадцать, точно не знаю. А что?

– Сажаешь на них отделение Беляева и скрытно проникаешь на сторону противника по нашему левому флангу.

– Понял. А дальше что? – уточнил Мордвинов.

– Как только они попрут на Базылева на стыке левого фланга и центра нашей обороны, ты ударишь им в тыл. Задача ясна?

– Так точно! – подтвердил Мордвинов, не удержался и проворчал: – С карабинами много не навоюешь.

– А кто сказал, что с карабинами. Я снимаю со своего участка расчет Дроздова и передаю тебе.

– Кирилл Григорьевич, может, не стоит так оголять центр. Давай я отдам мой пулеметный расчет, – предложил Иванов.

– Справлюсь, Леонид. У меня остается дот с Никитиным и Шередягой. А эти ребята свое дело знают. Тем более они к местности хорошо пристрелялись. Так что силенок на моем участке хватит, – отказался от помощи Алексеев.

– Кирилл Григорьевич, разрешите вопрос, – обратился Мордвинов.

– Слушаю тебя, Миша.

– А что слышно про то, когда Красная армия подойдет и ударит?

Алексеев прокашлялся и, потупив взгляд, сказал в сторону:

– Сейчас идет перегруппировка ее частей. Сегодня-завтра, а возможно, в ближайшие часы она нанесет сокрушительный… – последние слова Алексеева заглушил взрыв артиллерийского снаряда.

Он разорвался в нескольких десятках метров от КП. Под ногами пограничников и Иванова земля заходила ходуном, над головой жалобно затрещали бревна перекрытия.

– По местам, товарищи! Ни шагу назад! – приказал Алексеев, бросился к стереотрубе и приник к окулярам. Из леса показалась густая цепь вражеской пехоты. Над полем боя зазвучал злобный лай автоматов и пулеметов.

Рассредоточившись по позиции, пограничники продолжали стойко держать оборону. Безуспешные атаки румын, видимо, вывели из себя немцев, и они бросили им в подкрепление до батальона пехоты. На пятые сутки боев им удалось блокировать дзот, где держал оборону пулеметный расчет Николая Никитина и Алексея Шередяги. Они отстреливались до последнего патрона, но силы оказались не равны, истекающие кровью Алексей и Николай попали в плен и подверглись чудовищным пыткам.

Но удержать захваченную позицию немцы так и не смогли, пограничники нанесли ответный удар, прорвались на позицию дота и вступили в рукопашную схватку. В своей ненависти противники потеряли человеческий облик. Окровавленные, рычащие клубки тел катались по земле, кололи тесаками и штыками, рвали зубами и душили друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и рукам, но они не замечали ее и не чувствовали боли, они жили только одним – уничтожить, убить врага. Не выдержав натиска, те из немцев, кто уцелел в беспощадной схватке, бежали. Пограничники занялись поисками Никитина и Шередяги, и когда обнаружили их обезображенные пытками тела, то ужаснулись. У Николая были выколоты глаза, а лоб и спина сочились кровью пятиконечных звезд, Алексею нелюди отрезали нос и уши.

В тот день немцы и румыны больше не решились атаковать позиции пограничников. Ночь прошла без сюрпризов, а с наступлением рассвета бой возобновился с еще большим ожесточением. На шестые сутки противник предпринял очередную попытку захватить господствующую высоту – гору Буковинка, обрушил на нее плотный минометный огонь, накрыл расчет пулеметчиков и, не замедлив этим воспользоваться, ринулся на штурм позиций пограничников. Все решали секунды. Алексеев не стал медлить, оставив за себя Базылева, вместе с резервом бойцов бросился на помощь товарищам. То был его последний бой. Заменив пулеметный расчет, он сколько мог сдерживал противника, а когда тот прорвался на позицию, взорвал себя гранатой.

Потеряв командира, пограничники не дрогнули и продолжали сражаться до 3 июля. В эти решающие минуты командование над ними взял военный контрразведчик лейтенант Иванов. Они, отразив 58 атак противника, покинули рубеж обороны лишь после приказа командования 97-го Черновицкого погранотряда. Несколько суток группа Иванова, днем прячась в лесах, пробивалась на соединение с частями Красной армии. Выйдя в их расположение, он отыскал командира погранотряда подполковника Михаила Крыловского, доложил о ходе боев, передал документы погибших пограничников и уже собрался покинуть кабинет, чтобы отправиться в расположение особого отдела, когда тот остановил его и спросил:

– Как тебя звать, лейтенант?

– Леонид, – назвал себя Иванов.

– А фамилия?

На изможденном лице Иванова появилась и исчезла усталая улыбка, а с растрескавшихся губ сорвалось:

– Да на ней, товарищ подполковник, почитай вся Россия держится.

– И все-таки, лейтенант, хочу запомнить того, кто стоял насмерть с моими пограничниками.

– Да просто Иванов, товарищ подполковник.

– Говоришь, просто Иванов, – голос Крыловского дрогнул. Он шагнул к Леониду Георгиевичу, крепко обнял и сказал: – Не ты не просто Иванов. На таких, как ты, Леонид, действительно Россия держится. Мы победим, и в этом не может быть никаких сомнений!

В те роковые дни июля 1941 года ни Крыловскому, ни Иванову, ни их боевым товарищам даже в самом чудовищном сне не могло присниться, что фашисты будут стоять под Москвой, что прорвутся к берегам Волги, что стиснут в кольце блокады Ленинград, что война продлится бесконечных 1418 дней и ночей, что за будущую победу придется заплатить страшную огромную цену – отдать жизни 27 миллионов советских граждан.

Тем более такое не могли представить сугубо гражданские лица. У подавляющего большинства из них не возникало сомнений, что в течение нескольких недель «…несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед» Красная армия остановит, а затем наголову разобьет вероломного агрессора. Они все еще продолжали жить представлениями мирной жизни и строить планы на будущее.

В Крыму в самом разгаре находился курортный сезон. Ежедневно на симферопольский железнодорожный вокзал прибывали сотни поездов со счастливыми отпускниками. Жизнерадостная людская река выплескивалась на привокзальную площадь и растекалась по автобусам. Бесконечные вереницы ЗИС-11, ЗИС-16 и дедушек советского автопрома АМО-Ф15 тянулись к крымскому побережью, пенившемуся жемчужной нитью у подножия живописных гор. Ласковая черноморская волна, шурша галькой, о чем-то своем перешептывалась с берегом. Сотни катеров и весельных лодок морщили зеркальную морскую гладь. В пионерских лагерях, домах отдыха и санаториях негде было упасть яблоку. С наступлением вечера на танцплощадках по-прежнему гремела музыка, а празднично одетая публика самозабвенно отдавалась фокстроту и новому модному танцу – тустепу. В летних кинотеатрах, где шел знаменитый фильм «Трактористы», все еще звучали шутки и задорный смех зрителей.

Герои фильма, неунывающие, веселые парни – трактористы, пересев на танки, играючи громили японских самураев, а в перерывах между боями развлекали песнями местных девчат. Их мелодии и слова, полные жизни и оптимизма, не могли оставить равнодушными зрителей. Они дружно подпевали киношным героям:

…Мчались танки, ветер подымая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня…

В те дни, пожалуй, ни у кого не возникало сомнений в том, что в ближайшее время Красная армия под руководством великого и мудрого товарища Сталина так же легко, как и самураев, разобьет наголову орду фашистов. Эту иллюзию мирной жизни несколько портили серые туши аэростатов, нависавшие над военно-морскими базами в Севастополе и Балаклее.

Такими же ощущениями жила Антонина Хрипливая – пионервожатая 1-го отряда и ее ребята из летнего лагеря, располагавшегося в одном из самых живописных мест – в поселке Кокозы, вблизи Алушты. Несмотря на то что уже заканчивалась вторая неделя войны, в распорядке дня лагеря ничего не менялось. Разве что в последнее время для ребят самой увлекательной игрой стал поиск «немецких шпионов и террористов». Поэтому сообщение директора лагеря о высадке немецкого парашютного десанта в окрестном лесу не вызвало страха ни у вожатых, ни у ребят. Они рвались отправиться на поиски диверсантов, но приближалась ночь, и им пришлось ждать наступления рассвета. Многие не могли уснуть, буйная детская фантазия рисовала в воображении героические сцены предстоящего подвига, и никто не отдавал себе отчета в том, что детские игры закончились.

Об этом наивном представлении о войне позже так вспоминала Антонина Григорьевна:

«…Началась война. Радио у нас не было. Мама пошла на базар, и примчалась, ничего не купив, с сообщением, что началась война. Бомбили Севастополь, а это 140 км от Симферополя. Утром 23 июня я пришла в горком комсомола. В связи с воздушными тревогами начались ночные дежурства, а в начале июля меня посылают в городской пионерский лагерь в поселок Кокозы в районе Алушты, пионервожатой 1-го отряда, вместо парня, ушедшего на фронт. Ребята были взрослые, даже перешедшие в 10-й класс.

И вот однажды вечером директор лагеря собрал в столовой всех пионервожатых и 1-й отряд, весь работающий персонал и объявил, что поступило сообщение о том, что в лесу высадился немецкий десант и утром на рассвете нам надо прочесать лес. Просидели под столовой всю ночь, это было романтично, опасности мы не понимали, спать от волнения не могли.

На юге светает очень рано в 4 часа, разбившись на группы по 4–5 человек с одним взрослым, мы пошли искать немецких парашютистов… обошли все в округе, никого мы не нашли, вернулись в лагерь. А потом поступило сообщение, что десантников поймали, где-то ближе к Ялте.

Тогда я не придала особого значения этой операции и только когда вышел фильм «А зори здесь тихие», я поняла, что могло быть, если бы мы наткнулись на немцев. Конечно, ни лагерное начальство, ни городские власти, давая команду на проческу леса, не понимали еще, кто такие немцы-фашисты, пришедшие на нашу землю с войной» (Хрипливая А. Воспоминания. С. 8).

Не понимала того, что в те дни происходило на западных рубежах СССР, не только Антонина Григорьевна. Ни она, ни директор лагеря, ни 1-й секретарь обкома комсомола и партии еще не осознавали, что на их землю пришла страшная беда, что она несет им немыслимые страдания и чудовищные потери.

Шли дни, недели и от этой иллюзии вскоре не осталось и следа. С фронта приходили все более тревожные сводки. Почтальоны, ставшие предвестниками страшной беды, принесли в семьи первые похоронки. Траурная черная вуаль покрыла поседевшие головы матерей и жен. Суровое эхо войны докатилось и до Крыма. Опустели санатории, пансионаты и дома отдыха. 20 июля закрылся пионерский лагерь, где работала Антонина. В те июльские дни к военкоматам выстроились длинные очереди добровольцев, в их числе находилась и она.

Военный комиссар, выслушав Антонину, предложил обратиться в обком комсомола. Она последовала его совету.

«…Секретарь обкома комсомола Усманова объяснила, что на базе стрелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе, формируется 51 отдельная армия. При армии в военное время положена по штату полевая почта для обработки солдатских писем. Кроме полевой почты была создана военная цензура, в составе ОО НКВД 51 армии. Создана она была из комсомолок города, где нам и предстояло служить. Оформили нас не через военкомат, а через НКВД – нам и предстояло служить. Так я оказалась на службе в военной цензуре 51 армии. В наши обязанности входило прочитывать все письма, которые из действующей армии отправлялись в тыл…» (Хрипливая А. Воспоминания. С. 9).

Так вспоминала Антонина об этом поворотном в ее жизни моменте. В тот день ее гражданская жизнь закончилась и началась военная служба и не просто служба. Ей вместе с сослуживцами, 25 девушками предстояло не только упреждать разглашение военнослужащими секретных и не подлежащих оглашению сведений, а и отслеживать состояние духа войск. Они должны были анализировать письма на предмет оценки настроений военнослужащих, готовить аналитические справки и представлять их в отделы военной контрразведки.

Прежде чем допустить к работе на пункте ПК, Антонину вызвали в особый отдел по 51-й Отдельной армии, в те дни формировавшейся на территории Крыма. О том, насколько было важно то, чем ей предстояло заниматься, говорил тот факт, что собеседование-проверку вел сам начальник отдела полковник Пименов.

Под его строгим взглядом Антонина не знала, куда девать руки и нервно теребила носовой платок. Хрупкая, невысокого росточка, походившая на подростка, она напоминала Пименову дочь.

«Почти как моя Аннушка. Тебе бы, Тоня, еще в куклы играть, а ты собралась на фронт! Проклятая война! Чтоб ты сдох, сволочь Гитлер!» – с ожесточением подумал Пименов, порывистым движением смахнул пачку папирос «Казбек» в ящик стола и обратился к Хрипливой:

– Значит, Антонина, желаешь служить?

– Так точно, товарищ полковник! – звенящим от напряжения голосом ответила она и вытянулась в струнку.

– А если прямо сейчас придется отправиться на фронт?

– Я… я готова, товарищ полковник!

– А там не играют в войнушку, там по-настоящему убивают. Как, не побоишься?

– Нет, товарищ полковник.

– Ишь ты какая, – горькая улыбка искривила губы Пименова. Покачав головой, он поинтересовался: – Стрелять умеешь?

– Да! Да! У меня есть даже значок «Ворошиловский стрелок»! – выпалила Антонина.

– А стреляла-то где, в тире?

Яркий румянец окрасил щеки девушки, смущаясь, она призналась:

– Да, в тире. Но я, товарищ полковник, быстро…

– Погоди! Погоди! – остановил Пименов и, заглядывая Антонине в глаза, спросил: – Ты хоть понимаешь, что война – это не тир?

– Понимаю! Понимаю, товарищ полковник! Если потребуется я готова отдать жизнь за нашу советскую Родину, за дело товарища Сталина – Ленина! Честное комсомольское!

Пименов задержал взгляд на девушке. Ее лицо горело пунцовым румянцем, глаза лихорадочно блестели, пальцы сжимались в кулачки. Она была искренна в своем порыве, и у него не возникало сомнений в том, что в час испытаний Антонина не дрогнет и мужественно исполнит свой долг.

«Долг?! Наивная, ты хоть представляешь, что это такое для военного человека?.. Ты не принадлежишь самой себе. Твою жизнь и смерть определяют приказы. Яркая, красивая смерть существует только на экране. Война – это страдания и боль. Война – это потеря близких тебе людей. Война – это голод, холод и вши. Война – это постоянный страх смерти. Шальная пуля, случайный осколок могут оборвать твою жизнь. Но у тебя и меня нет другого выбора, как только сражаться с вероломным врагом, победить его или умереть! Иного нам не дано», – мысленно выстраивал свой монолог Пименов и снова обратился к Хрипливой:

– Тоня, тебе предстоит не просто служба, а особая служба, на особом участке.

– Я готова! А что за участок? – загорелась она.

– Пункт перлюстрации писем военнослужащих нашей армии.

– Чт-о?! Мне читать чужие письма?

– И не только их.

– Но это же… – у Антонины не нашлось больше слов.

– Это необходимо и очень важно! Представь на минуту, что какой-то красноармеец или даже офицер допустит разглашение секретных сведений о нашем наступлении. Письмо попадает к врагу и тогда…

– Оно… оно сорвется! – выпалила Антонина.

– И не только сорвется, а погибнут тысячи бойцов и командиров Красной армии. И все из-за потери бдительности какого-то одного человека. Теперь ты понимаешь, насколько важна работа пункта ПК?

– Так точно, товарищ полковник!

– Но это еще не все, Тоня. – Пименов выдержал многозначительную паузу и продолжил: – Вражеская разведка использует почтовый канал для руководства заброшенными в наш тыл шпионами, диверсантами и террористами. Твоя задача научиться читать между строк, чтобы обнаружить их преступную связь.

– Ясно, товарищ полковник! Когда приступать к исполнению обязанностей?

– После того как с тобой проведет инструктаж наш работник – это старший лейтенант Баранов.

– Все ясно! Разрешите идти, товарищ полковник?

– Иди! Желаю успеха! – закончил беседу Пименов.

Антонина, покидая его кабинет, не чувствовала под собой ног от радости. Ее приняли на службу и не просто приняли, а зачислили в особое подразделение, где предстояло заниматься поиском вражеских агентов. На выходе, в коридоре Антонину встретил дежурный и проводил на первый этаж. Там ее ждал сотрудник 1-го отделения особого отдела по 51-й Отдельной армии старший лейтенант Анатолий Баранов. Он предложил пройти к нему в кабинет и там вручил для изучения должностную инструкцию сотрудника пункта ПК. Она была написана ясным, понятным языком и не вызвала вопросов у Антонины. Завершился инструктаж тем, что Баранов дал ей несколько советов, касающихся как практических особенностей работы сотрудника пункта ПК, так и житейских, относящихся к поведению в коллективе и взаимоотношениям с другими военнослужащими. В заключение Антонина оформила подписку о неразглашении содержания предстоящей работы и в тот же день приступила к службе в качестве младшего контролера на пункте ПК 51-й Отдельной армии.

Для непосвященных пункты ПК легендировались под вывесками «почта» или «военная экспедиция». В их состав входило 25 контролеров, в основном молодых девушек в возрасте от 18 до 25 лет. В среднем за сутки на каждую приходилось до нескольких сотен писем. Работа требовала от Антонины и ее боевых подруг особого внимания и тщательности. Поэтому они внимательно вчитывались в каждое предложение и слово, чтобы не допустить со стороны военнослужащих, потерявших бдительность, разглашения сведений, составлявших военную тайну, и не пропустить шпионского отправления. К концу смены от напряжения у Антонины начинало рябить в глазах и едва хватало сил, чтобы составить итоговый отчет. Молодость, крепкое здоровье и спортивная подготовка позволили ей быстро втянуться в работу.

Смышлёная, хватающую все на лету, она обратила на себя внимание Баранова. По его предложению, с конца августа ей было поручено готовить обобщенный отчет за неделю по результатам перлюстрации переписки военнослужащих. Работа потребовала от нее не только точности и пунктуальности в изложении выявленных нарушений требований секретности, а и аналитических способностей. За отдельными словами и оговорками военнослужащих Антонине предстояло понять, в каком настроении они находятся, насколько силен их дух к сопротивлению и, самое главное, выявлять среди них тех, кто использовал почтовый канал для связи с резидентами немецкой и румынской разведок, заброска которых в Крым с августа приобрела масштабный характер.

В этом круговороте службы у нее не было времени, чтобы отлучиться домой. Заканчивался первый месяц службы, а Антонина все продолжала ходить в одном и том же ситцевом платье и туфлях. Тыловики продолжали кормить «завтраками» ее и других сотрудниц ПК, ссылаясь на то, что поступающая военная форма и оружие идут в первую очередь в боевые части. Антонина старалась не обращать внимания на подобные мелочи и за службой не заметила, как подошел сентябрь.

В Крыму наступила пора золотой осени. Она щеголяла в умопомрачительных нарядах и своими яркими красками, словно бросала вызов грядущим промозглым, серым днем, до поры до времени таившимся в туманах, на дне глубоких ущелий. Дубовые, буковые леса и каштановые рощи полыхали разноцветьем увядающей листвы. Посреди скошенных полей яркой бронзой отливали стога сена и кукурузы. Воздух был выткан будто серебром, а сосны, увитые тонкой вуалью паутинки, напоминали рождественские елки. Небо, омытое теплыми сентябрьскими дождями, очистилось от туч и манило в бесконечную бирюзовую даль. Солнце, уставшее за знойное лето, умерило свой пыл и ласкало степь, горы и море нежным теплом.

Умиротворение и покой воцарились в природе, но не в душах крымчан. О войне им напоминали безлюдные пляжи, пустующие санатории, дома отдыха, пионерские лагеря и все чаще появлявшиеся на морском горизонте хищные силуэты самолетов-разведчиков люфтваффе и быстроходных катеров румынского и немецкого флотов. Жалящими ударами они прощупывали береговую оборону Крыма. Тревога все чаще закрадывалась в душу Антонины. Она гнала ее прочь, надеясь, что мощные оборонительные укрепления на Перекопе и мощь Черноморского флота, возведенные в короткие сроки, не позволят вражеским войскам вторгнуться на полуостров. Ей и не только ей Крым представлялся эдаким непотопляемым авианосцем, но, как оказалось, то была иллюзия.

18 октября Антонина заступила в смену на пункте ПК и не успела раскрыть «треугольник»-письмо, как надрывный вой сирен воздушной тревоги холодком окатил спину. В последнее время они звучали все чаще, но сегодня как-то по-особенному пронзительно и тревожно. Антонина бросилась к окну, подняла голову, и ее бросило в жар. В небе кружил осиный рой из вражеских истребителей и бомбардировщиков. В следующее мгновение от него отделилась группа самолетов и с душераздирающим воем зашла на атаку. Расчеты зенитных батарей, прикрывавшие штаб 51-й Отдельной армии, пришли в движение, стволы орудий запрыскали по небу, выискивая цели. Выстрелы зениток потонули во взрывах авиабомб. Плотный огонь батарей не дал люфтваффе прорваться к расположению штаба, и авианалет не нанес существенного ущерба. Но немцы не отступили: повторили атаку, на этот раз она удалась. Земля вздыбилась зловещими оранжево-серыми тюльпанами. Среди личного состава появились первые убитые и раненые, те, кто не пострадал, бросились искать спасения в укрытиях.

Земля под ногами Антонины качнулась, за спиной прогремел взрыв. Спасаясь от осколков, она спрыгнула в окоп и распласталась по земле. Ужас близкой смерти сжал в своих невидимых когтистых лапах сердце и судорожной дрожью сотряс тело. Взрывы авиабомб следовали один за другим. Она мысленно считала их и с ужасом ждала, когда же грянет последний, «ее взрыв». Пока судьба была милостива к ней, Антонина не получила даже царапины.

В тот день, ранним утром 11-я армия Манштейна и румынский горный корпус перешли в наступление на оборону советских войск в Крыму. Главный удар был нанесен на Перекопском перешейке, вспомогательный – через Чонгарский мост силами румынских дивизий. Противостояли им 51-я Отдельная армия под командованием генерал-полковника Федора Кузнецова и ряд частей Отдельной Приморской армии, которые к тому времени успели эвакуироваться из осажденной немцами и румынами Одессы.

25 октября после упорных боев немцам и румынам удалось прорвать оборонительные порядки советских войск на Перекопском перешейке и вырваться на оперативный простор. Сминая на своем пути слабые заслоны и рассекая надвое группировку 51-й Отдельной армии, подразделений Отдельной Приморской армии, так и не успевших занять второй рубеж обороны, ударная немецко-румынская группировка все дальше продвигалась в глубь полуострова.

Советское командование предпринимало лихорадочные действия, чтобы исправить просчеты, допущенные в организации обороны. Главный из них состоял в том, что все имеющиеся на территории Крыма силы были рассредоточены по периметру полуострова. Усугубляло положение и то, что командование Черноморского флота действовало автономно от армейского, что становилось все более очевидным не только на крымском направлении, а и в Ставке Верховного главнокомандования (ВГК). Ей было принято решение: объединить все сухопутные и силы Черноморского флота в один кулак под командованием вице-адмирала Гордея Левченко. К сожалению, оно оказалось слишком запоздалым и не позволило стабилизировать обстановку на фронте.

Хорошо организованные, мобильные группировки немецко-румынских войск, нанося удары танковыми кулаками, непрерывно терзали зыбкую временную оборону советских войск и все дальше продвигались вглубь полуострова. Попытки Левченко и объединенного штаба встречными контрударами остановить наступление противника не были в достаточной степени обеспечены огневой поддержкой артиллерии, а с воздуха авиации, и потому быстро захлебнулись.

К 28 октября сплошная линия обороны советских войск в Крыму как таковая перестала существовать. В образовавшийся прорыв противник бросал все новые и новые подкрепления, чтобы развить достигнутый успех.

29 октября практически без боя пал Симферополь. 1 ноября передовые части 11-й армии Манштейна с ходу захватили крупный железнодорожный узел – станцию Альма и вышли на расстояние одного броска к своей главной цели – цитадели Черноморского флота – Севастополю. В тот день советская группировка в Крыму, как единое целое перестала существовать. Разрозненные, потерявшие общее боевое управление части и отдельные группы военнослужащих с тяжелыми боями отступали по двум направлениям – на Севастополь и на Керчь. В воздухе господствовала авиация люфтваффе, от нее не было защиты, и на дорогах воцарился хаос.

Через него продирались сотрудники аппарата особого отдела 51-й армии, контролеры пунктов ПК вместе с полковником Пименовым. Напоминая огромную гусеницу, колонна с черепашьей скоростью двигалась по извивающейся словно змея дороге. Ее конечной целью являлась Керчь, там формировался новый укрепрайон. Но не всем суждено было добраться до места, налеты вражеской авиации выкашивали их ряды.

Позади осталось огромное поле, впереди лысыми холмами вспучилась земля, за ними в дымке угадывались горы, там было спасение. Антонина, прижавшись к борту полуторки, нервно теребила поясок на кофте и с затаенной надеждой поглядывала на небо, но она не сбылась. Сыпь серых точек, усыпавшая северный небосклон, увеличивалась на глазах. Ее сердце екнуло и покатилось вниз, на крыльях угадывались зловещие кресты.

– Воздух! Воздух! – неслось по колонне.

Визг тормозов, отрывистые команды и истеричные крики слились в какофонии звуков. Все смешалось, машины, телеги, люди, скот. У кого еще оставались силы, бросились врассыпную, ища спасения в ериках, балках и редком кустарнике. Над головами на низких высотах с душераздирающим воем пронеслись немецкие самолеты. Антонина, ничего не замечая, неслась вперед, подальше от дороги, ставшей дорогой смерти, на ней бушевал огненный смерч, когда справа громыхнул взрыв. Она со всего маху рухнула на землю, сжалась в комок и не могла вздохнуть. Воздух стал упругим как резина, в ушах ломило, через мгновение на спину обрушились камни и земля. Ужас близкой смерти охватил Антонину. Перед глазами фонтанчиками пыли взметнулась пулеметная очередь, и безотчетный страх подбросил ее на ноги. Она уже не слышала свиста осколков, криков раненых, не замечала убитых, мчалась к балке и жила одной только мыслью: «Только бы не в меня!»

Новый взрыв прогремел за спиной. Земля качнулась под ногами. В отчаянном прыжке Антонина перемахнула через валун, кубарем скатилась на дно балки и свалилась на Татьяну – сотрудницу пункта ПК. Стиснув друг друга в объятиях, они при каждом взрыве вжимали головы в плечи и с замиранием сердца ловили близкое дыхание смерти. Она и на этот раз обошла их стороной. Налет также внезапно прекратился, как и начался. Рев авиационных моторов стих. Земля перестала ходить ходуном. С неба, как опавшие листья, на убитых и на раненых опускались листовки. В них содержались призывы немецкого командования сдаваться в плен, уничтожать комиссаров и сотрудников НКВД.

Наступившая вязкая, гнетущая тишина плющила и прижимала к земле. Лихорадочная дрожь сотрясала Антонину и Татьяну. У них не находилось сил, чтобы выбраться из балки и выйти на дорогу. Детский плач заставил их встрепенуться. Цепляясь за кусты, они поднялись наверх.

Отряхнув гимнастерку, Антонина распрямилась, бросила взгляд по сторонам, и в ее жилах застыла кровь. В нескольких метрах корчилась в предсмертных конвульсиях молодая женщина. Осколок вспорол ей живот, внутренности вывалились наружу. Сочащиеся сукровицей кишки, облепленные мухами, извивались, пульсировали и походили на клубок змей. Жизнь покидала несчастную женщину, но в ней продолжал жить инстинкт матери. Подчиняясь ему, она тянулась к крохотному комочку. Он жалобно пищал, ручонками размазывал кровь по личику и губами пытался найти грудь матери.

В Антонине все кричало от боли и ужаса. Потрясенная увиденным, она двигалась как автомат. В памяти осталось бескровное лицо матери и тошнотворный запах содержимого желудка. Это было еще одно страшное лицо войны, вызверившееся на 18-летнюю девушку. Антонина плохо помнила, как на ее руках оказался несчастный ребенок, как выбралась к дороге, как в тумане перед ней проступил Анатолий Баранов. Его лицо покрывала копоть, на правом плече сквозь гимнастерку проступило бурое пятно. Он что-то говорил, но Антонина ничего не слышала, слова глохли как в вате. Пришла она в себя, когда заняла место в полуторке. Колонна тронулась дальше и в сумерках добралась до хутора. С помощью Баранова, оперуполномоченных Николая Богданова и Григория Буяновского Антонина, Татьяна и другие контролеры пункта ПК, наскоро прошив шпагатом плащ-палатки, отгородили себе угол в бывшем коровнике и устроились на ночлег.

Поднял их на ноги шум за перегородкой. К ним прибыло пополнение, группа сотрудников особого отдела и красноармейцев из роты охраны Особой Приморской армии. Им с боями удалось вырваться из окружения. Их вид был ужасен. На осунувшихся, заросших густой щетиной лицах жили только одни глаза, от хронической бессонницы и едких пороховых газов они потеряли свой цвет и имели багровый оттенок. Клубки вшей перекатывались во всклокоченных волосах на головах. Под заскорузлым от пота, крови и грязи обмундированием в прорехи проглядывали давно не мытые, покрытые струпьями тела.

Внимание Антонины привлек высокий, худощавый лейтенант, головой чуть ли не упиравшийся в потолок. Он смущенно топтался перед Татьяной-«Кнопкой», не решался раздеться и забраться в металлическую бочку с горячей водой. Под некоторыми еще дымились угли, но это не останавливало других окруженцев, они спешили избавиться от грязи, вшей, с шутками и смехом плескались чуть ли не в кипятке. Над всем этим властвовал зычный голос начальника гаража Григория Тененбойма. Вместе с бойцами из роты охраны особого отдела он успевал подливать воду в бочки и одновременно прожаривать обмундирование окруженцев на больших металлических листах, чтобы избавить его от вшей.

Татьяна, устав уговаривать лейтенанта раздеться, в сердцах бросила:

– Товарищ лейтенант, вы что, думаете, здесь собрались немцы?!

– Какие еще немцы?! – опешил офицер.

– Фашисты!

– Да что вы такое говорите, девушка?! Как так…

– А так, с таким духаном, как у вас, товарищ лейтенант, не то, что мы, а и немцы близко не подойдут.

Краска залила лицо офицера, он не знал куда себя девать и потерянно говорил что-то про мужское достоинство и честь. Это не произвело впечатления на Татьяну, и она решительно потребовала:

– Товарищ лейтенант, немедленно раздевайтесь и в бочку!

– Давай в бочку, лейтенант! Нам что, одним тут вариться?! – присоединились к ней другие окруженцы.

Офицер мялся, не решался раздеться и перебирал пальцами пуговицы на гимнастерке.

– Чо межуешься, лейтенант?.. Скидывай портки!.. В бане все равны! – неслось со всех сторон.

– Ну… ну, я… – бормотал что-то неразборчиво лейтенант и порывался выбраться в двор.

Антонина встала на его пути. В лейтенанте, чему она пока не находила объяснений, было что-то такое особенное, что отличало его от остальных. От него исходила неброская надежность человека, знающего, что и как делать в безвыходной ситуации. Позже, побывав в боях, Антонина поняла, это появляется у человека, заглянувшего смерти в глаза. Согрев его теплым взглядом, она поинтересовалась:

– Вас как зовут, товарищ лейтенант?

– Леонид. Леонид Иванов. А что?

– А я Тоня. Тоня Хрипливая, – представилась она и предложила: – Если вы не возражаете, то я вам помогу, сейчас принесу плащ-палатку, а вы ею прикроетесь. Хорошо.

Леонид кивнул головой и прошел к свободной бочке. Антонина вернулась с плащ-палаткой и обернула ее вокруг него. Он, смущенно поглядывая по сторонам, стащил с себя обмундирование и шмыгнул в бочку. От горячей воды перехватило дыхание, но Леонид не обращал внимания. Он испытал блаженство, тело стало невесомым, ноющая боль в правом ушибленном плече ушла, и истома охватила его. Чьи-то ласковые руки коснулись головы и принялись перебирать свалявшиеся волосы. Леонид встрепенулся, открыл глаза, перед ним двоилось девичье лицо и произнес:

– Антонина, вы?

– А вы думали кто? – в ее голосе появились игривые интонации.

Леонид улыбнулся и в тон ей ответил:

– Я было подумал, что ко мне снизошел сам ангел.

– Ха-ха, – рассмеялась Антонина, смыла мыльную пену с его волос и предложила: – Приподнимитесь, я потру вам спину.

– Я сам. Сам, – пытался возразить Леонид.

– Да ее скребком не отскребешь, а вы сам, – ворчливо заметила Антонина и предложила: – Может, перейдем на ты.

– После такой бани вам уже надо переходить не на ты, а отправляться в ЗАГС, – пошутила «Кнопка».

– А что, может и пойдем, вот только война закончится, – с вызовом заявила Антонина.

– Ну, вы даете, девчата! Без меня и меня женили! – протест Леонида потонул в дружном хоре голосов.

– Горько! Горько!..

Громче всех кричала «Кнопка». Ее глаза азартно блестели, рой задорных веснушек плясал на щеках. Антонина зарделась, а Леонид с головой погрузился в воду. Война – это тоже жизнь, в ней от трагического до комического всего один шаг.

«…Фронтовой быт на позициях был очень тяжелый. Часто шли дожди. Никаких землянок не было. Все бойцы, включая командование батальона, находились в окопах по колено в грязи. Спать приходилось стоя, прислонившись к углу окопа. Месяцами были лишены возможности поменять белье или скупаться. Вшей было множество. Бывало, засунешь руку за воротник гимнастерки и на ощупь, не глядя, вытаскиваешь маленький катышек, состоящий из трех, четырех, пяти вшей… Потом бросаешь этот катышек из окопа в сторону немцев…» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 110–115).

Так, совсем не при героических обстоятельствах состоялась встреча Леонида Георгиевича Иванова и Антонины Григорьевны Хрипливой (Буяновской). Дальше они вместе прошли два с лишним года по фронтовым дорогам Великой Отечественной войны.

Ад в раю

Наступивший ноябрь 1941 года, с его проливными дождями и распутицей, нисколько не облегчил положения советских войск в Крыму. Ненастная погода не стала препятствием для боевой техники 11-й армии Манштейна и румынского горного корпуса. Их бронированные кулаки: танки, самоходные орудия и бронетранспортёры – орудийно-пулеметным огнем и гусеницами, сминая оборонительные заслоны 51-й Отдельной и Отдельной Приморской армий, упорно пробивались к побережью Черного моря.

3 ноября вражеские орудия уже прямой наводкой били по спешно возводившимся оборонительным укреплениям Севастополя. Авиация люфтваффе постоянно висела в воздухе и затрудняла снабжение севастопольского гарнизона морским путем. Гитлеровские генералы без бинокля могли видеть окраины города. Это придало Манштейну, его штабу уверенности в успехе операции по захвату Севастополя, и они предприняли попытку с ходу овладеть черноморской твердыней.

7 ноября группировка танков 11-й армии при поддержке пехоты прорвалась к поселку Дуванкой. Казалось, путь к Севастополю открыт, но на ее пути встали бойцы морской пехоты 18-го батальона. В течение нескольких часов они держали оборону, в живых осталось всего пятеро, отважные моряки не сдались и продолжали стоять насмерть. Закончились боеприпасы, и тогда политрук Николай Фильченко, обвязавшись гранатами, бросился под головной танк. Вслед за ним матросы Юрий Паршин и Даниил Одинцов повторили его подвиг. В том бою морские пехотинцы подбили десять танков противника, ни на шаг не отступили с рубежа и держали оборону до подхода основных сил. В тот и последующие десять дней немецко-румынские части с трех направлений пытались взломать советскую оборону, но сумели продвинуться всего на один-полтора километра, началась 8-месячная героическая эпопея защиты Севастополя.

Более драматично складывалась обстановка на керченском направлении. 51-я армия, в командование войсками которой с 30 октября вступил генерал-лейтенант Павел Батов, подвергаясь непрерывным атакам противника на земле и с воздуха, с тяжелыми боями отходила к Керчи и к Феодосии.

Ранее, 4 ноября приказом командующего войсками Крыма был создан Керченский оборонительный район. В его состав вошли уцелевшие части 51-й армии и Керченская военно-морская база. Это было запоздалое решение и не могло остановить надвигающейся катастрофы. Новому командованию не хватало оперативности в принятии решений, четкой координации между подчиненными частями при отражении ударов противника. При численном превосходстве в авиации и в артиллерии они крайне неэффективно использовались против мобильных бронетанковых групп противника.

16 ноября последние части 51-й армии в беспорядке, с огромными потерями оставили Керчь. Под непрерывным артиллерийским огнем, налетами авиации люфтваффе лишь немногим командирам и красноармейцам удалось живыми добраться до Таманского полуострова. В их числе были Антонина Георгиевна и ее коллеги Пименов, Богданов и Тененбойм. Позже к ним присоединились Иванов, второй заместитель Пименова полковник Звездин, начальник 1-го отделения подполковник Душник, начальник 3-го отделения подполковник Гинзбург и его подчиненные старшие лейтенанты Буяновский, Козаченко и Стороженко.

Обосновавшись в станице Крымской, они приступили к организации контрразведывательной работы и основное внимание сосредоточили на выявлении среди потока военнослужащих, вырвавшихся из Крыма, вражеских агентов, дезертиров и членовредителей. Только за первые несколько недель подчиненные Пименова задержали и арестовали свыше полутора десятка шпионов. Объем работы настолько возрос, что к ней привлекли Антонину и Татьяну-«Кнопку». Они занимались тем, что оформляли протоколы допросов, фильтрационные дела и, когда оставалось время, помогали подругам оборудовать пункт ПК, его разместили на месте почтового отделения совхоза.

Один день походил на другой, и так продолжалось до 6 декабря 1941 года. В тот день эфир взорвался сенсационным сообщением: войска Калининского и Западного фронтов перешли в наступление. Немцы отступали?! В это с трудом могли поверить Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их боевые товарищи! Они уже плохо слышали, как диктор Левитан перечислял освобожденные советские города и поселки, захваченные трофеи и число сдавшихся в плен офицеров и солдат вермахта. Фашисты впервые за время войны не просто отступали, они бежали под ударами Красной армии.

В тесном кабинете Пименова негде было упасть яблоку. Звенели алюминиевые кружки, из фляжек рекой лился спирт, тосты завершались громовым «Ура!». Впервые в своей жизни Антонина пила и не пьянела. Она пьянела от другого, ее голова кружилась от счастья, а ноги сами просились в пляс. Вслед за ней в круг вышли Иванов, Буяновский, Козаченко, Богданов, к ним присоединились остальные. За все время своего существования стены кабинета бывшего директора колхоза не видели столько разудалого веселья.

То был первый крупный успех Красной армии. Он порождал в душе Антонины, Леонида и их сослуживцев надежду на скорый перелом в войне. Победа под Москвой кружила головы не только им, а и полководцам. В Ставке ВГК полагали, что пока немцы с румынами не успели закрепиться в Крыму, а Севастополь оставался мощным центром сопротивления, то пришло время нанести по ним удар.

В пожарном порядке началась подготовка одной из самых крупных десантных операций в истории Великой Отечественной войны. В лихорадке приготовлений Антонина, Леонид и сотрудники особого отдела по 51-й армии не заметили, как пролетело время. Они жили жаждой мести за погибших товарищей, рвались в бой и верили, что победа будет за ними.

Наступило 26 декабря 1941 года. Под покровом ночи и тумана сотни десантных судов, рыбацких сейнеров и барж с десятками тысяч моряков и красноармейцев устремились к затаившемуся в темноте высокому крымскому берегу. Погода выдалась скверная. В Черном и Азовском морях разыгрался шторм, волны достигали высоты в 3–4 метра, они грозными валами обрушивались на скалы, гасили все звуки и притупили бдительность вражеских часовых. Пока природа играла на руку десантникам и обеспечила скрытность в проведении первого этапа операции.

Свой вклад в ее успех внесли и сотрудники особого отдела по 51-й армии. Они беспощадно пресекали все случаи нарушения правил маскировки, требовали строжайшего соблюдения правил конспирации при ведении радиопереговоров, из писем военнослужащих вымарывались даже намеки на предстоящее наступление.

Несмотря на сложные погодные условия, участникам десанта приходилось высаживаться в ледяную воду, операция началась удачно. К исходу дня удалось захватить два крупных плацдарма на побережье. 26 и 27 декабря на них были переправлены основные силы 51-й и 44-й армий.

Развивая успех, их передовые отряды 28 декабря освободили Керчь, а к 1 января вышли к Феодосии. Противник, не выдержав натиска, все дальше откатывался на запад, вглубь Крымского полуострова и на ряде участков отступил на 100–110 километров. Спасая положение, гитлеровцы сняли с Севастополя наиболее боеспособные части и ввели в бой против войск 51-й и 44-й армий. С крупными потерями для обеих сторон 2 января 1942 года линия фронта стабилизировалась на рубеже Киет – Новая Покровка – Коктебель.

Пауза длилась недолго. Перегруппировав силы и усилив их резервами, командование Крымского фронта в феврале предприняло попытку возобновить наступление, чтобы прорваться к Севастополю, но без поддержки авиации, мешали сильные туманы, оно потерпело неудачу, и на фронте наступило временное затишье.

В те мартовские дни 1942 года большая часть сотрудников особого отдела по 51-й армии временно разместилась неподалеку от Керчи, у железнодорожной станции Семь Колодезей. Там к ним на короткое время вернулась обыденная жизнь с ее маленькими радостями и огорчениями. Об этом Антонине, «Кнопке»-Татьяне и их новой подруге Зое ранним погожим утром напомнил стук в окно. Они поднялись на ноги.

Со двора на них смотрел гордость 3-го отделения особого отдела Александр Козаченко. Он первым из сотрудников получил орден Красной Звезды за то, что заменил в бою погибшего командира роты и отбил атаку противника. Высокий, стройный, настоящий красавец, по которому сохли все девчата штаба, он загадочно улыбался и что-то прятал за спиной. Рядом с ним смущенно переминался с ноги на ногу его сослуживец Гриша Буяновский. К ним присоединился сам начальник 3-го отделения Яков Кадашевич. Суровый внешне, на самом деле душа нараспашку, когда от распутицы у Антонины развалилась обувь, он подарил ей сапоги-«хромочи». И не важно, что они были 42-го размера, главное, она чувствовала себя офицером.

– Подъем, наши прекрасные дамы! Вас ждут великие дела! – призвал Козаченко и расплылся в широкой улыбке.

«Кнопка» капризно поджала губки и ворчливо заметила:

– То же мне «лыцари» нашлись. Откуда только вас в такую рань принесло?

Козаченко нисколько не смутился и заявил:

– Кто рано встает, тому сам Бог подает.

– Что? Что? И это говорит орденоносец! – не унималась «Кнопка».

– Передовик-комсомолец?! Возмутительно! – присоединилась к ней Зоя.

– А наша партийная организация поддерживает комсомольца Козаченко! – пришел к нему на выручку Кадашевич.

Зоя всплеснула руками и в ужасе воскликнула:

– Что я слышу?!

– И что же ты слышишь, Зоечка?

– А то, Яков Иосифович, что Козаченко вас до монастыря доведет!

В Антонине любопытство взяло верх над атеистическим воспитанием, и она поинтересовалась:

– Ребята, а что такого вам послал Господь?

Выдержав многозначительную паузу, офицеры переглянулись, а затем как по команде припали на правое колено. В следующее мгновение в их руках, как из воздуха, возникли скромные букеты из нежных подснежников и фиалок. Зоя, Таня и Антонина ахнули. Первой вспомнила о празднике Татьяна и воскликнула:

– Девчата, так сегодня же 8 Марта!

– Поздравляем! Поздравляем и удачи желаем! – дружно повторили офицеры и подали цветы.

Прошли многие годы, а этот трогательный эпизод из войны они сохранили на всю жизнь.

В тот тяжелейший год весна не спешила вступать в свои права. В начале марта она слегка побаловала слабым теплом и снова скрылась в туманах. И только к апрелю ветра, подувшие со стороны Средиземного моря, разогнали плотные облака и открыли солнце. Под его жаркими лучами природа яркими, сочными красками стремительно пробуждалась к новой жизни.

Степь северного Крыма, высушенная лютыми февральскими ветрами и казавшаяся безжизненной, в считанные дни преобразилась. Изумрудная зелень молодой травы покрыла вспучившуюся холмами-морем землю, и она заполыхала розовыми, красными, фиолетовыми кострами распустившихся тюльпанов и маков. Над ней величаво парили ястребы и высматривали в зарослях кустарника и травы добычу: куропаток, перепелов и сусликов. Порхающей, скачущей и ползучей живности было великое множество, она трещала и посвистывала на разные голоса.

Еще раньше весна пришла на юг Крыма. Пестрый ковер из белоснежных подснежников, примул и нежно-фиолетовой сон-травы устлал южные склоны гор. Ниже, на побережье весна расплескалась настоящим буйством красок. Нежная вуаль цветущего миндаля, алычи и японской айвы укутала сады. В воздухе витал сладковатый аромат ранних цветов. Кроны деревьев гудели от гомона птиц, они вили гнезда и готовились к рождению новой жизни. Вопреки войне черноморское побережье Крыма в это время года напоминало земной рай.

Бурная весна пробудила в душах командования Крымского фронта, надежду на то, что новая наступательная операция, наконец, увенчается успехом. Но ни они, ни тысячи обреченных на смерть не предполагали, что возвращение в земной рай – Крым обернется для них дорогой в ад. Ничто так остро и точно не может передать весь ужас трагедии, произошедшей на крымской земле в апреле – мае 1942 года, как несколько строк, что написал Леонид Георгиевич:

«…Мне довелось немало исходить дорог Великой Отечественной войны. … Но ни в обороняющейся Одессе, ни в истекающем кровью Сталинграде, ни под Берлином, доставшемся нам столь дорогой ценой, не было так отчаянно тяжело, так беспросветно, так обидно, как в 1942-м году под блокированной немцами Керчью…» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 101).

Усугубило трагедию советских войск на этом участке фронта назначение Ставкой ВГК очередного своего уполномоченного – начальника Главного политического управления Красной армии армейского комиссара 1-го ранга Льва Мехлиса. Политик, далекий от военной стратегии и тактики, неуравновешенный, нетерпимый к чужому мнению, он бездумной, жестокой рукой принялся тасовать командные кадры. По его требованию был снят с должности начальника штаба Крымского фронта генерал-майор Федор Толбухин, будущий Маршал Советского Союза, вслед за ним Мехлис фактически отстранил от принятия решений командующего генерал-лейтенанта Дмитрия Козлова. Все это привело к дезорганизации управления войсками. Новое наступление советских войск натолкнулось на хорошо организованную оборону противника, ценой огромных потерь лишь на отдельных участках им удалось углубиться всего на несколько километров. К началу мая советское наступление в восточной части Крыма окончательно захлебнулось и дальше разразилась чудовищная катастрофа. Немецкое командование, массированно применив авиацию, артиллерию и танки, перешло в контрнаступление.

Измотанные боями, потерявшие значительную часть личного состава, войска Крымского фронта не смогли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления. С потерей боевого управления их охватил хаос. Попытки отдельных командиров остановить его и навести порядок в своих рядах не только не получали поддержки со стороны вышестоящего командования, а, наоборот, они вместе с подчиненными становились жертвами бездумных, а и нередко преступных приказов и действий.

Леонид Георгиевич, находившийся в передовой цепи 3-го батальона 13-й стрелковой дивизии, одной из лучших, оказался под плотным огнем противника. Атакующие цепи залегли, а затем попятились назад. Он вместе с батальонным комиссаром с трудом смогли поднять бойцов в атаку, попали под ураганный огонь артиллерии… На этот раз стреляли свои?!

«…Как впоследствии выяснилось, начальник артиллерии бригады был пьян и не мог управлять огнем. На следующий день он был расстрелян перед строем начальником Особого отдела Нойкиным. Наш батальон понес большие потери – около 600 человек убитыми и ранеными» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 13).

К сожалению, то был далеко не единичный случай. Вырываясь из немецких котлов, окруженцы пробивались к Керчи в надежде найти там спасение. У многих, измотанных боями, голодом и жаждой, уже не оставалось сил бежать от бомбежек и артобстрелов.

Леонид Георгиевич давно уже потерял счет пройденным километрам и двигался как автомат. Кровь запеклась на растрескавшихся от жажды губах. При каждом вдохе горло драло словно наждаком, соленый пот ел глаза и их застилала туманная пелена. Он смахнул его рукавом гимнастерки, и пелена рассеялась. Впереди зыбким миражом возникла серая громада элеватора, справа от него блеснула морская гладь. Иванов тряхнул головой и протер глаза. Нет, это был не мираж и не обман зрения, перед ним находилась Керчь. Внизу у причалов роились баржи, сейнеры и катера, перед ними суетился людской муравейник.

Близость к своим придала ему и красноармейцам дополнительные силы. Через сотню метров строй распался. Измученные жаждой, они бросились к струям воды, хлеставшим из водопровода, поврежденного осколками бомбы. Иванов пил жадными глотками и не мог напиться. Ему казалось, что более вкусной воды, чем эта, нет. Смыв с лица заскорузлую из пота и грязи корку, он отвалился на спину, закрыл глаза и провалился в бездонную яму. Вырвал из сна-забытья истошный вопль:

– Воздух! Воздух!

Иванов встрепенулся. Сквозь стук тысяч невидимых молоточков, звучавших в ушах, он услышал этот выматывающий душу и вгоняющий в земле вой моторов фашистских самолетов. С запада, прячась в лучах солнца, заходила на бомбежку четверка вражеских бомбардировщиков. Их сопровождали два истребителя. Хищные тени скользнули по элеватору, и через мгновение вода у причалов вздыбилась гигантскими фонтанами.

В них смешались металл, дерево и человеческая плоть. Вслед за бомбардировщиками на бреющем полете пронеслись истребители и полили пулеметным огнем мечущихся по берегу бойцов. Одни, кто сохранил мужество, вскинув винтовки и автоматы, стреляли по самолетам, другие – находились в прострации. Разрывы бомб, беспорядочная пулеметно-автоматная стрельба, стоны раненых и рев животных слились в одну ужасающую какофонию звуков.

Узкая полоска земли, зажатая между морем и предгорьями, напоминала извергающийся вулкан, в безоблачное бирюзовое небо взметнулись зловещие оранжево-серые тюльпаны. Крыши домов, покрытые камышом, вспыхнули как спички. В клубах дыма и пыли яркое южное солнце поблекло. Порывы ветра раздували пожар. Языки пламени стелились по дворам и жадно облизывали распластанные на земле тела людей и туши животных.

Налет закончился так же внезапно, как и начался. Самолеты исчезли за элеватором. Наступила тишина, ее нарушали стоны раненых, треск пламени и рев умирающих животных. Перед глазами тех, кто выжил, предстала ставшая повседневной страшная картина войны. Множество тел убитых устилало прибрежную полосу. Кровавые ручьи струились по камням и стекали в море. В воде, в вертикальном положении покачивались сотни трупов, казалось, что они маршируют в своем последнем строю.

Первыми пришли в себя командиры, капитаны барж, катеров и принялись восстанавливать порядок. Санитарные и похоронные команды занялись поиском раненых, на мертвых у них уже не хватало ни времени, ни сил.

Передышка длилась недолго. С дороги прозвучали выстрелы, это немецкие самоходки с ходу открыли огонь. Прошла минута-другая, и вслед за самоходками со стороны садов показались немецкие танки. За ними стелилась пехота. Уверенные в своем превосходстве танкисты не тратили снаряды и чаще стреляли болванками. Их попадания в суда сопровождались ужасающим грохотом, что еще больше деморализовало красноармейцев-новобранцев. Паника нарастала. Одни, потеряв голову, метались по берегу и причалам, другие выбрасывали партийные, комсомольские билеты, срывали петлицы и прятались в прибрежных кустах и развалинах, третьи искали спасения в море.

Об этом, одном из самых трагических периодов в крымской эпопее и в личной жизни так вспоминал Леонид Георгиевич:

«…Началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась узкая полоска берега в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, появился здоровенный матрос в бушлате, брюках-клеш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:

– Братцы! Славяне! Отгоним гадов-немцев! Вперед! За мной! У-р-ра!

Наверно, никто бы не обратил на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда появился военный оркестр и заиграл «Интернационал». Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве ринулись на врага» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 118).

Величественная мелодия властвовала над землей, морем и самой смертью. Она подняла дух в отчаявшихся людях и остановила панику. Сначала робко, а затем все громче зазвучали голоса.

…Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Сотни голосов слились в один – могучий и неподвластный страху смерти зов. В те последние минуты перед решающим боем они, рядовые и командиры, готовились стоять до конца и забрать с собой как можно больше вражеских жизней. Время неумолимо отсчитывало последние минуты их, возможно, последнего боя. Пехота гитлеровцев наступала в полный рост. Иванов отчетливо различал лица гитлеровцев, а на башне головного танка скалящуюся волчью пасть. Его рука потянулась к гранате, когда за спиной, заглушая винтовочный и автоматный огонь, громыхнул один, за ним второй пушечный выстрел. Артиллеристы били прямой наводкой по танкам и первым же залпом накрыли головную машину. Снаряды попали в гусеницу и топливный бак. Языки пламени охватили башню, три живых факела выпрыгнули из люка и заметались по земле.

У второго танка снарядом заклинило башню, он завертелся волчком. Гранатометчики добили его гранатами. На левом фланге гитлеровцам также не удалось пройти дальше пригорода. В узких улочках танки попали в капкан и стали легкой добычей гранатометчиков. Атака гитлеровцев захлебнулась. Пехота вслед за танками попятилась назад.

Эта стихийная атака, в которую Иванова и бойцов поднял неизвестный матрос, к сожалению, была не единичной, подобное происходило сплошь и рядом. Таковыми тогда были командиры, таковой тогда была Красная армия. В бой с врагом зачастую вели не те, у кого в петлицах было больше кубарей и ромбов, а дерзкие, отчаянные, не ждущие приказов сверху, а действующие сообразно обстановке. Это неоднократно наблюдала и Антонина Григорьевна.

«…Первая переправа в 1941 году – это были «цветочки». Что творилось в 1942 году!!! Это был ужас, море горело. Пирсы были забиты ранеными. Все в окровавленных бинтах, лежат, сидят стоят в ожидании погрузки… Те, кто мог, бросались в воду, цеплялись за борта катеров и рыбачьих сейнеров. Их били прикладами по рукам, так как катер или сейнер до конца был заполнен и мог утонуть, не отходя от пирса…

И когда немцы начали обстрел с горы, какой-то отважный офицер крикнул: «Кто может держать оружие – за мной!» Многие, даже раненные, кто мог держать оружие, пошли на гору, чтобы оттеснить немцев и дать возможность эвакуировать раненых» (Буяновская А. Воспоминания. С. 12–13).

Антонине Григорьевне и группе сотрудников особого отдела во главе с полковником Александром Никифоровым, сменившим в этой должности Пименова, досталось место в трюме сейнера. В нем невыносимо воняло тухлой рыбой, но им и тем, кто находился рядом, было не до запахов, смерть смотрела им в глаза, и они, коммунисты и комсомольцы, верующие и не верующие, кто вслух, а кто про себя молили только об одном:

«Господи, помилуй и спаси!»

Одними из последних покинули Крым Леонид Георгиевич и группа бойцов 3-го батальона 13-й отдельной стрелковой бригады. Им повезло, когда они пробились на борт шхуны и отчалили от причала, капитан и он же моторист сказал им по секрету, что это был последний рейс в Крым. Те, кому не досталось мест на баржах, сейнерах, плотах и весельных лодках, а их осталось на крымском берегу десятки тысяч, безжалостно уничтожались артиллерией врага.

Вспоминая об этом одном из самых тяжелых периодов войны, Леонид Георгиевич писал:

«…На берегу скопились десятки тысяч военнослужащих. Никакого управления людьми, никакой дисциплины не было. Каждый отвечал сам за себя. Царила всеобщая паника… В морской воде находилось множество трупов, почему-то они были в вертикальном положении. Кто был в шинели, а кто в ватнике. Это были убитые или утонувшие наши люди. День и ночь ужасающие вопли и крики стояли над проливом. Картина была жуткая» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 118–119).

Ни шагу назад

Зарываясь носом в морскую волну и надрывно гудя дизелем, шхуна продралась сквозь обломки судов, досок, бревен, груды тел и, черпая бортами воду, вышла в открытое море. Чернильное покрывало ночи рвали на куски багровые всполохи. Шум волн тонул в злобном клекоте пулеметов. Немецкие штурмовики на бреющем полете проносились над морем, раскручивая свою смертельную карусель. Вода вскипала от пулеметных очередей и вздымалась огромными фонтанами от разрывов авиационных бомб. Море напоминало собой один огромный, бурлящий котел, в котором варились кровь, мазут, обломки металла, дерева и истерзанные человеческие тела.

Этот, казалось, бесконечный кошмар закончился только тогда, когда свинцовые тучи заволокли небо. Его сменил другой. И без того перегруженная шхуна, на которой находилась часть сотрудников особого отдела 51-й армии с недавно назначенным заместителем майором Петром Ивашутиным, каким-то чудом сохранявшая плавучесть, попала в шторм.

Как то часто случается в этих местах он налетел неожиданно. Из крымских степей подул своенравный «степняк», капризное Азовское море вспучилось и закипело седыми бурунами. Волны росли на глазах и, наливаясь свинцом, жадными языками облизывали шхуну. Под их ударами ее корпус жалобно трещал, палуба отзывалась судорожной дрожью, а мачта раскачивалась из стороны в сторону и грозила упасть.

Шторм стремительно набирал силу. Порывистый ветер то по-разбойничьи посвистывал в снастях, то, жалобно всхлипнув, затихал. Те, кто находился на палубе, бросали испуганные взгляды на море и экипаж. Матросы были бессильны перед надвигающейся стихией и с тоской поглядывали на небо.

Оно слилось с морем. Кромешная темнота окутала шхуну, а через мгновение ослепительная вспышка молнии полыхнула на западе. Вслед за ней громовой раскат, заглушая шум волн, свист ветра и надрывно гудевшего дизеля, прозвучал над морем. За ним последовал второй, третий, временами казалось, что небеса вот-вот рухнут вниз и погребут под собой шхуну. Ее нос все глубже зарывался в волну, злобно шипящие языки, извиваясь по палубе, забирались под шлюпки и норовили утащить с собой все, что плохо держалось.

На этот раз Провидение смилостивилось на несчастными. Шторм так же внезапно, как и начался, прекратился, волна пошла на убыль и вскоре море умиротворенно плескало о борта шхуны. Небо очистилось от туч, и на нем проступила россыпь звезд. Прошел час, другой они поблекли, горизонт на востоке посветлел и окрасился робкой розовой полоской зари. Ночь, ставшая настоящим кошмаром для экипажа шхуны и тех, кто находился на борту, подошла к концу. Рассвет полновластным хозяином вступил в свои права. В лучах яркого весеннего солнца сиреневая туманная дымка быстро рассеялась, впереди, по курсу возник унылый, пологий кубанский берег – песчаная коса Чушка.

Группа Ивашутина сошла на берег и дальше пешком направились к станице Ахтанизовской – месту промежуточного сбора для тех, кто живым вырвался из «крымского ада». Первые километры дорога петляла среди плавней. В камышах гнездилось несметное количество диких уток и гусей, все это крякало, гоготало и сливалось в какофонию звуков. При появлении людей стаи поднимались в небо, и за этой живой тучей исчезало солнце. Охотиться на живность, чтобы утолить давший о себе знать голод, не было времени, в любой момент могли появиться немецкие самолеты. Но не столько они, сколько мошкара, серыми столбами стоявшая в недвижимом воздухе, выедавшая глаза и забивавшая рот, гнала вперед Ивашутина и его боевых товарищей. Этой пытке, казалось, не будет конца, когда, наконец, подул порывистый ветер, мошка рассеялась, стало легче дышать, раздались бодрые голоса, кто-то вспомнил анекдоты и зазвучал смех. Сделав небольшой привал, они продолжили марш.

Позади осталось полтора десятка километров, и местность изменилась, она вспучилась пологими холмами, появилась чахлая растительность, в воздухе повеяло бодрящей свежестью и темп марша возрос. После десяти километров его не выдержали раненые, женщины, они стали отставать. Ивашутин, выбрав укромное место среди перелеска, распорядился стать на привал. Перекусив сухим пайком, группа продолжила движение к Ахтанизовской, от нее на барже предстояло добраться к месту общего сбора – Краснодару.

Приближался вечер, когда впереди блеснула гладь большой реки, это была Кубань. За ней в дымке проступила зубчатая стена Кавказских гор. В воздухе повеяло жильем, и измученные долгим переходом бойцы и командиры невольно ускорили шаг. Дорога пошла под уклон и змейкой скользила среди садов. За ними проглядывали приземистые, беленные известью хаты-мазанки с цветными ставенками, они походили на пасхальные куличи. Впервые на своем пути группа Ивашутина наблюдала хоть какой-то порядок, на глаза попадались указатели: «Комендант», «Полевая комендатура», «Пункт фильтрации». Перед речным причалом выстроилась вереница барж, на них шла организованная погрузка боевой техники и личного состава. На левом, высоком берегу Кубани угадывалось расположение зенитных батарей, охранявших переправу.

На входе в станицу группу остановил подвижный патруль полевой комендатуры и направил ее на фильтрационный пункт. Там сотрудники гарнизонного особого отдела занимались поиском вражеских шпионов и террористов и диверсантов, внедренных в ряды красноармейцев. После короткого разговора Ивашутина с начальником фильтрационного пункта группа, не проходя проверки, сразу же направились к причалу и поднялась на борт баржи. На палубе не осталось свободного места, люди, как сельди в консервной банке, стояли вплотную друг к другу. Выход из положения нашли неугомонные начальник гаража Гриша Тененбойм и водитель полковника Никифорова Костя Нестеренко, они отдраили люк в трюм, все женщины спустились вниз и там смогли прилечь.

Разбудил их грохот якорной цепи и отрывистые команды. Баржа причаливала к пирсу речного вокзала столицы Кубани – Краснодару. Позавтракав на пункте временного питания, группа Ивашутина пешим маршем прошла на железнодорожный вокзал, получив предписание у коменданта, заняла место в вагоне-теплушке и, избежав бомбежек вражеской авиации, благополучно доехала до нового места назначения в Ростовской области – станицы Мечетинской.

В ее окрестностях полным ходом шло обустройство тех частей 51-й армии, которые смогли вырваться из «крымской мясорубки». Временно исполняющий обязанности командующего армией полковник Федор Кузнецов, сам командующий генерал-майор Владимир Львов погиб в Керчи 9 мая, занимался тем, что доукомплектовывал части техникой, личным составом и одновременно оборудовал второй рубеж обороны, проходивший по южному берегу реки Дон.

Неподалеку от штаба армии временно обосновалась группа Ивашутина. Не прошло и суток, как к ней присоединился полковник Никифоров с 12 сотрудниками. Одним из последних в Мечетинскую добрался Леонид Иванов и приступил к исполнению служебных обязанностей уже в новом качестве – в должности старшего оперуполномоченного 4-го отделения. И здесь о себе дали знать перенесенные нечеловеческие нагрузки, ему стали отказывать ноги, стопы сводило судорогой. С трудом доковыляв до лавки у завалинки хаты, он присел и попытался снять правый сапог, усилия оказались тщетны. Передохнув, Леонид взялся за левый сапог, результат оказался тем же и сопровождался громким хлопком. Он заелозил задом по завалинке и сконфузился.

Антонина и «Кнопка»-Татьяна, стиравшие белье поблизости и наблюдавшие за ним, захихикали.

– И чего тут смешного? – буркнул Леонид.

«Кнопка» переглянулась с Антониной и с самым серьезным видом сказала:

– Леничка, а может, ты так и родился.

– В смысле?

– В сапогах родился. Ха-ха… – зашлась в хохоте «Кнопка».

– Ха-ха, – смеялась Антонина.

– Не смешно. Мне, правда, не до шуток. Ноги так болят, что ступить не могу, – признался Леонид.

Оставив белье, девушки пришли к нему на помощь.

– А действительно, надо проверить, есть ли у меня ноги, а то вдруг копыта выросли, – с улыбкой сказал Иванов.

– Чур, чур, нас! – в один голос воскликнули девушки, ухватились за правый сапог и потащили на себя.

Леонид с трудом усидел на лавке, а сапог по-прежнему оставался на ноге.

– Прямо-таки чертовщина какая-то! – воскликнула Татьяна и, подмигнув Антонине, провела рукой по копне волос на голове Леонида.

– Таня, я не женат и нечего там рога искать, – проворчал он.

– Ну если так, то повторим попытку! – заявила Татьяна.

Но и она не удалась. Антонина только развела руками. Татьяна покачала головой и решительно заявила:

– Ну что, Леничка, готовься, будем ампутировать!

– Да, другого ничего не остается, – согласилась с ней Антонина.

– Жалко, – печально произнес Леонид.

– А чего тут жалеть? Чик, и все! – не испытывала ни малейшей жалости Татьяна.

– Сапоги жалко. Классный хром был, сейчас такого не найдешь, – сокрушался Леонид.

– Ну, что режем или как? – не отступала Татьяна.

– Режь! – сдался Леонид.

– Один момент! Тоня, держи его, чтобы не сбежал! – на ходу бросила Татьяна и шмыгнула в барак.

Антонина провела рукой по сапогу, он был изготовлен из отменного хрома и признала:

– Хороший хром, жалко будет резать.

– Я в них не меньше тысячи километров протопал. От самой границы шел, – с грустью произнес Леонид.

– Так ты что, с первого дня на войне?! – удивилась Антонина.

– Да. И, представляешь, ни одной царапины.

– Ну, ты, Леня, точно заговоренный.

– Надеюсь, и дальше повезет.

– Повезет! Повезет, Леничка! У меня рука легкая. Чик, и от твоей ножки только ноготки останутся, – стращала Татьяна и, грозно пощелкивая ножницами, нависла над его правой ногой.

Одним ловким движением она вспорола голенище сапога и ахнула. Ахнула и Антонина. На пол повалились клубки вшей, обрывки истлевшей портянки, под ними обнажилась покрытая синюшными пятнам икра.…

«…Глянув на мои ноги, присутствующие ахнули. Те места ног, что закрывали голенища, были полны вшей. Меня спросили, когда я в последний раз мылся. Ну купался-то я часто – и во многих встречных речках, и даже в Керченском проливе. А вот мыться-то мне довелось давно, с полгода назад, в устроенной из подручных средств полевой «бане»…

В качестве мочалки использовали пучок соломы. С шутками и прибаутками, чтобы я не очень смущался, их ловкие натруженные руки быстро сделали свое дело, и я – забытое ощущение – вновь почувствовал себя человеком.…

Удивительно, но об необычном и в какой-то степени пикантном случае я напрочь забыл, и напомнила мне о моем вынужденном купании, в тот весенний день на нашей недавней встрече Тоня Хрипливая (по мужу Буяновская) – в те далекие годы секретарь отдела…»

Их встреча произошла в 2003 году. Годы не изменили Леонида Георгиевича, в душе он по-прежнему оставался настоящим рыцарем. Среди московской суеты выделялся высокий, по-военному подтянутый мужчина, со строгим выражением лица.

«…На троллейбусной остановке сидел дедушка в соломенной шляпе с огромным букетом желтых хризантем в руках. Я подошла к нему, встала и стою. Он смотрел, смотрел на меня и его первые слова:

«А ты знаешь, я бы тебя узнал в толпе».

Присутствующие на остановке не могли понять, что два пожилых человека стоят, обнявшись, и смеются, и плачут. Так обнявшись, мы пошли к нему» – так запомнилась та встреча в Москве Антонине Григорьевне (Хрипливая А. Воспоминания. С. 82). Потом в гостях у Леонида Георгиевича:

«…Сидя за столом, она со смехом очень картинно и с хорошим юмором вспоминала обстоятельства забытой мною помывки. Напомнила она и о том, что девчонки порой отпускали в мой адрес:

– Ну, Леня, теперь ты наш! Пойдем с нами купаться…» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 130–131).

А тогда в майские дни 1942 года Леонид Георгиевич, Антонина Григорьевна и их коллеги по службе в особом отделе жили уже позабытыми радостями почти мирной жизни: мылись в бане, меняли белье, кушали три раза в день, смотрели художественные фильмы. Они верили, что колоссальные потери, понесенные в Крыму, были не напрасны, и думали, что керченско-феодосийский десант служил отвлекающим маневром в стратегическом замысле Ставки ВГК на 1942 год. Они надеялись, что в далекой Москве в глубокой тайне лучшими военными умами уже разработан план генерального наступления советских войск, который должен был обеспечить коренной перелом в войне. Подтверждение тому Леонид, Антонина и Татьяна находили в повседневной деятельности войск Юго-Западного и Южного фронтов. В их расположение из глубокого тыла по ночам эшелон за эшелоном поставлялась новая боевая техника и прибывало свежее пополнение. Они скрытно занимали исходные позиции и готовились к предстоящему наступлению. Их мощь и успехи Красной армии, одержанные под Москвой в декабре 1941 года, не оставляли у Леонида, Татьяны, Антонины и их сослуживцев сомнений в успехе предстоящей операции. Но этой надежде не суждено было сбыться.

12 мая 1942 года после мощной артиллерийской и авиационной подготовки части Юго-Западного и Южного фронтов пошли в наступление. Они нанесли два сходящихся удара по немецким войскам на севере с рубежа Белгород – Волчанск, а на юге – с северной части выступа линии фронта, проходившего в районе Лозовенька – Балаклея. Не выдержав натиска, 6-я армия группы армий «Юг» начала отступать. К 17 мая частям Юго-Западного фронта удалось вплотную подойти к Харькову, ожесточенные бои завязались вблизи Чугуева и Мерефы.

Командующий юго-западным направлением маршал Семен Тимошенко и член Военного совета Никита Хрущев, казалось бы, оказались на коне. Они рассчитывали повторить зимний успех Жукова под Москвой, но теперь уже на южном фланге советско-германского фронта. За пять дней боев в плен попали сотни немецких солдат и офицеров, досталось и немало трофеев. В войсках царила атмосфера подъема. Вдвойне его испытывали сотрудники особого отдела по 51-й армии. Они, пережившие «крымскую трагедию», верили, что понесенные жертвы были не напрасными, и надеялись, что в войне, наконец, наступит столь желанный перелом.

Все рухнуло в один день. На календаре было 18 мая 1942 года. Он стал еще одним черным днем в жизни Леонида Георгиевича, Антонины Григорьевны, сотрудников особого отдела, сотен, тысяч бойцов и командиров Красной армии. Командование группы армий «Юг» вермахта привело в действие план «Блау». Ударная группировка Клейста, насчитывавшая в своем составе одну моторизованную, две танковых и восемь пехотных дивизий, нанесла удар встык между частями Юго-Западного и Южного фронтов.

20 мая танковая армада Клейста вырвалась на оперативный простор, и на смену стратегическому плану «Фредерикус-2» – разгрому частей Южного и Юго-Западного фронтов пришел план «Блау» – уничтожение советских войск на воронежском направлении. В Ставке ВГК на этот новый вызов противника практически нечем было ответить, все имевшиеся резервы были полностью израсходованы. Ситуацию усугубила организационная неразбериха. Ставка ВГК, пытаясь восстановить управляемость войсками, упразднила Управление главнокомандования юго-западного направления и подчинила их себе. Из далекой Москвы разобраться в том хаосе, что творился на южном фланге советско-германского фронта, и оперативно принять необходимые меры стало невозможным. Ситуация полностью вышла из-под контроля, чем тут же воспользовалось командование вермахта, оно, используя превосходство в воздухе и в бронетехнике, не давало советским частям закрепляться на новых рубежах обороны.

24 июля передовые части 1-й танковой армии группы армий «Юг» вышли к большой излучине Дона и создали угрозу захвата Ростова – воротам, ведущим на Кубань, Северный Кавказ и к важнейшему транспортному узлу, промышленному центру – Сталинграду. В этих условиях командованию 51-й армии приходилось в срочном порядке заниматься укрепление линии обороны на участке: Батайск – Азов – Ейск – Приморско-Ахтарская с задачей не допустить высадки морских десантов на азовском побережье. Несмотря на численное превосходство противника, благодаря глубокоэшелонированной обороне войска армии не позволили противнику прорваться на Кубань. Но здесь свое слово сказал злой рок, преследовавший 51-ю армию еще с Крыма.

30 июля части 40-го танкового и 52-го армейского корпусов группы армий «Юг» прорвали оборону 37-й армии Южного фронта, вышли к озеру Манычу, и над 51-й армией нависла угроза окружения. Чтобы избежать повторения крымской трагедии, 30 июля 1942 года Ставка ВГК приняла решение отвести ее на новый рубеж и передать в состав формирующегося Сталинградского фронта.

Те, кто готовил приказ на 51-ю армию, видимо, забыли про «овраги». Они продолжали двигать по карте несуществующие дивизии, армейские корпуса и не представляли масштаба катастрофы, постигшей Красную армию на южном фланге советско-германского фронта. Попытки отдельных командиров, сохранивших дух и не утративших профессиональных навыков, собрать в один кулак бродивших по донским и сальским степям остатки воинских частей и подразделений, чтобы организовать отпор немцам, уже ничего не решали. В воздухе безраздельно господствовала авиация люфтваффе, а на земле танковая армада Клейста. Отчаявшихся, потерявших всякую надежду на спасение людей безжалостно давили гусеницами танков и косили огнем пулеметов.

Не меньшим испытанием для них стали жара, жажда и голод. Сквозь клубы пыли, стоявшие над полевыми дорогами, едва проглядывало солнце, от его жгучих лучей не было спасения. Они, казалось, высушивали не только кожу, а и душу. Раскаленный, как в печи воздух, забивал дыхание, вызывал сильнейший кашель, рвавший в клочья легкие. Песок был повсюду: в сапогах, под гимнастеркой, он скрипел на зубах и коркой покрывал растрескавшиеся губы. Соленый пот выедал глаза и струпьями застывал на щеках. Те, кто отступал последними, находил на дне колодцев грязную жижу, а в загонах для скота обглоданные скелеты лошадей и овец. По безжизненной Калмыцкой степи брели не люди, а их тени. У многих уже не оставалось ни сил, ни воли, чтобы искать спасения от смерти, проливавшейся свинцовым дождем с небес.

Обращаясь к тем трагическим дням лета 1942 года, Леонид Георгиевич и Антонина Григорьевна с болью вспоминали:

«…В середине июля 1942 года немецкие войска заняли Ростов и Новочеркасск. Это стало большим потрясением для армии и страны в целом. Противник сравнительно легко овладел указанным крупнейшим стратегическим районом…

После сдачи Ростова и Новочеркасска отступление по бескрайним донецким степям проходило беспорядочно. В крови и поту, в жаре и бесконечной пыли по степям бродили какие-то части и даже группы вооруженных людей. Многие не имели никаких указаний: ни куда идти, ни кого искать, ни где закрепляться. Порой встречались какие-то дикие группы солдат. Как цель следования называли почему-то Элисту – столицу Калмыкии. Командование не имело с этими группами никакой связи, порой не знало о их существовании»…

Однажды мы задержали какого-то одинокого высокого человека, пожилого интеллигентного вида, одетого в деревенские штаны, рубаху и лапти. В руках он нес весящий на веревочке горшок с водой. Спрашиваем его: кто он такой?

Отвечает:

– Я – такой-то, командир дивизии. Дивизия была разбита в степях под Ростовом, из личного состава многие погибли. Другие разбрелись кто куда.

Спрашиваем:

– Как вы докажите, что являетесь командиром дивизии?

Старик тяжело вздохнул, сел прямо на землю и снял лапоть. Из-под стельки он достал удостоверение личности, партбилет и звезду Героя Советского Союза». (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 132–134).

Война – это не только бои, победы, поражения и смерть, это тоже жизнь, но жизнь беспощадно суровая и в ней не существовало полутонов. Сотни, тысячи женщин-сержантов и офицеров, в их числе Антонина Григорьевна и ее боевые подруги не только вынесли все лишения и тяготы, выпавшие на их долю, но и сумели в тех нечеловеческих условиях сохранить человеческое достоинство, веру в победу. Об этом она писала просто и бесхитростно:

«…После Павлавской началось наше отступление с боями через Ростовскую область, Маныч (канал), Сальские степи, Калмыкию и мы вышли к Сталинграду, с юга в районе озера Цаца. Там зарылись в землянки и стали готовиться к наступлению.

Мне никогда, ни до войны, ни после не приходилось видеть такие миражи, как в Калмыцких степях. Зной. Солнце печет, пить хочется, а воды нет. И вдруг, впереди всем видится какой-то оазис – дома, деревья, зелень, вот – вот подъедем и напьемся, но мираж уходит все дальше и дальше. Доехали до какого-то пруда, но он уже пуст, так как гнали стада животных с Украины и других областей, и вся вода была выпита.

Увидели колодец, из которого качают воду с помощью барабана наверху. Вылезли из машины, запряглись в дышло, стали тащить большую тяжелую деревянную бадью, вытащили, а там вместо воды ил с лягушками…

В калмыцких степях мы изрядно обовшивели. Воду привозили в бочках, ни помыться, ни напиться. И однажды мужики раздобыли бочку из-под бензина. Выкопали ямку, развели костер, сложили в бочку все вместе….и белье, и обмундирование, и портянки, залили водой и стали кипятить, а сами надели шинели на голое тело. Потом расстелили на жухлой траве сушить, это надо было видеть, как выглядело белье после такой стирки. Мы, девушки, с этим злом, вшами, как-то легче справлялись, чем мужчины…» (Буяновская А. Воспоминания. С. 15).

В те суровые июльские дни 1942 года вопросами: «что делать?», «где и какими силами на самом деле атакует противник?», «как выжить?». «как остановить врага?» – задавались не только Леонид Георгиевич и Антонина Григорьевна, их боевые товарищи, бойцы и командиры Красной армии, а и руководители Советского государства. Поступавшие в Ставку ВГК доклады из политорганов и военной контрразведки о положении под Сталинградом не оставляли сомнений в том, что он может пасть в течение ближайших дней. Его потеря несла угрозу самому существованию Советского государства и нации. И чтобы не допустить этого, были приняты беспрецедентные меры, они нашли отражение в знаменитом приказе № 227, подписанном Сталиным 28 июля 1942 года более известном как «Ни шагу назад».

То был не приказ, то был крик души:

«…Враг бросает все новые и новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Новочеркасск, Ростов-на-Дону.

Мы потеряли более 70 млн человек населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет теперь уже преобладания над немцами в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, что страна наша велика и богата, населения много, хлеба будет всегда в избытке.

Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад! Таким должен быть наш главный призыв!

Чего у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину. Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование: «Ни шагу назад!» без приказа вышестоящего командования. Единственной причиной ухода с позиции может быть только смерть!..»

В каждой строчке, в каждом слове угадывается железная рука Сталина и его несокрушимая воля. И она передалась бойцам и командирам Красной армии. Двести дней и ночей они непоколебимо стояли на волжских берегах.

Очередной хмурый рассвет занялся над истерзанным жесточайшими боями Сталинградом, напоминавшим одну огромную, гноящуюся смрадными пожарищами рану. Блеклое солнце с трудом пробивалось сквозь дымы зловещими черными тюльпанами, распускавшимися над развалинами. В его лучах то, что осталось от города, походило на апокалипсические картины с картин немецкого художника Альбрехта Дюрера. Небо, терзаемое разрывами зенитных батарей, полыхало багровыми всполохами. Подобно всесокрушающей деснице Божьей, на землю рушились объятые пламенем самолеты. Она, как живая, корчилась и стонала под этими ударами.

Остатки 6-й армии вермахта под командованием генерал-фельдмаршала Паулюса, окруженные войсками Сталинградского и Донского фронтов, продолжали отчаянное сопротивление. С каждым днем силы гитлеровцев таяли, кольцо окружения советских войск неумолимо сжималось. Отчаявшись вырваться из ада Сталинградского котла, немцы сдавались в плен целыми полками и дивизиями. Тысячи обмороженных, изможденных пленных, пропахшие запахами костра и пороха, грязными ручьями струились среди развалин, сливались в одно громадное озеро на площади у завода «Баррикады» и дальше зловонной рекой стекали к переправе на Волге.

План стратегической наступательной операции советских войск, получившей кодовое название «Уран», был успешно завершен. В результате войскам Сталинградского и Донского фронтов удалось не только полностью окружить почти 300-тысячную вражескую группировку, а и отбить деблокирующий удар «Винтергевиттер», предпринятый генерал-фельдмаршалом Манштейном. Полностью лишенная снабжения оружием и боеприпасами 6-я армия была обречена на полное уничтожение. Поняв всю бессмысленность дальнейшего сопротивления, Паулюс с подчиненными ему войсками капитулировали 31 января 1943 года. Вместе с ним сдались в плен еще 24 генерала. Сталинградская битва, продолжавшаяся свыше семи месяцев, стала переломной в ходе Великой Отечественной войны.

Победа в ней далась советскому народу огромной ценой. Только безвозвратные потери Красной армии убитыми, умершими от ран в госпиталях и пропавшими без вести составили 478 741 человек, из них: 323 856 пали в оборонительных боях и 154 885 – в наступлении. Ощутимый урон потерпел и вермахт: 147 тысяч гитлеровцев нашли свою могилу на волжских берегах, 91 тысяча сдалась в плен. Для сателлитов Германии общие потери составили около 200 тысяч человек.

Важный вклад в победу под Сталинградом внесли военнослужащие 51-й армии, в их числе Александр Никифоров, Петр Ивашутин, Леонид Иванов, Антонина Хрипливая, Леонид Буяновский и их сослуживцы из особого отдела. Военные контрразведчики, воюя плечом к плечу с бойцами и командирами Красной армии, не допустили утечки к врагу замысла плана «Уран», установили надежный контрразведывательный заслон на пути вражеских агентов, пытавшихся получить доступ к секретным планам советского командования. Только одним особым отделом по Сталинградскому фронту было выявлено и захвачено 107 агентов абвера.

Леонид Георгиевич, непосредственный участник тех исторических событий, вспоминал:

«…Войска Сталинградского фронта и 51-й армии, где мне посчастливилось воевать, ценой огромных усилий и жертв решили вторую, с моей точки зрения, сложнейшую задачу Сталинградской армии – разбить войска Манштейна, пытавшегося деблокировать окруженную немецкую группировку Паулюса…

Мне довелось провести в окопах и траншеях, блиндажах и хатах под Сталинградом всю его героическую эпопею. Я еще раз опровергаю ложь, которую придумали «писатели-демократы» и «телевизионщики» новой волны, взращенные на хлебах Советского Союза, но движимые отнюдь не любовью и даже не заботой о Родине. Ложь эта в том, что работники особых отделов, а потом «Смерш» якобы сидели по теплым тылам с толстыми бабами, хлестали там водку и изредка или часто (в зависимости от фантазии авторов) «приводили в исполнение». Все это не так.

На моих глазах снаряд попал в ДЗОТ и погибло целое отделение, падал сраженный осколком товарищ, с которым я так и не закончил разговор, не раз проходил мимо еще горящих танков и разбитых дымящихся пушек, по оттенкам свиста бомбы научился распознавать ее калибр и опасность, видел падающих под пулями людей, сам слышал пули и осколки, поющие на разные голоса… Говорю это не из-за чувства гордости, хотя гордость за пройденное, содеянное присутствует во мне, старом человеке. Говорю это для того, чтобы вы знали и помнили, что довелось пережить вашим отцам и дедам. Говорю для того, чтобы никакие резуны и поповы, манштейны и трумэны не смогли опорочить в ваших глазах подвиг советского солдата, чтобы вы вспоминали о нас с гордостью, частично той, нашей…

Возвращаясь к итогам Сталинградской битвы, он подчеркивал:

…Битва показала высокий уровень советского военного искусства и по существу стала достойным, поучительным уроком истории. В то же время битва под Сталинградом явилась и неопровержимым свидетельством огромной мощи, роста военного мастерства Советских Вооруженных сил в целом. Она послужила отличным примером и толчком для проведения в 1943 году целой серии новых наступательных операций, важнейшим этапом на пути к нашей полной победе в Великой Отечественной войне. … Именно после Сталинграда в корне изменилось настроение советских солдат и офицеров, именно там дано было нам окончательно поверить в победу» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 159–161).

После победы под Сталинградом Красная армия перешла в решительное наступление на всех фронтах. В марте 1944 года Леонид Георгиевич и Антонина Григорьевна вернулись к тем местам, где им пришлось испить самую горькую чашу войны.

Этот день мы приближали как могли…

Весной 1944 года началась стратегическая наступательная операция Красной армии по освобождению Крыма. 8 апреля 1944 года войска 2-й гвардейской танковой и 51-й армий 4-го Украинского фронта после мощной артиллерийской и авиационной подготовки перешли в наступление, и уже к утру 11 апреля они захватили один из ключевых пунктов обороны противника – город Джанкой. На другом направлении также успешно действовали части Отдельной Приморской армии. В ночь на 11 апреля ее ударные сводные группы атаковали передовые порядки 17-й армии вермахта, 9-й и 10-й румынских дивизий. Их натиск был настолько неожиданным и стремительным, что к полудню Керчь была полностью освобождена.

Гитлеровское командование предпринимало отчаянные усилия, чтобы спасти положение, и ввело в бой последние резервы, но они уже ничего не решали. 13 апреля советские войска выбили противника из Симферополя и Евпатории, 14-го пали Бахчисарай и Судак, 15-го передовые части 19-го танкового корпуса с севера подошли к первому оборонительному рубежу Севастополя. С юго-запада к нему приближалась ударная сводная группа Отдельной Приморской армии.

12 мая 1944 года Крым был полностью освобожден от захватчиков, и над Севастополем снова реял государственный флаг СССР. Наступательная операция советских войск, Черноморского флота и Азовской флотилии длилась 35 дней и ночей, в то время как немецко-румынским войскам понадобилось 250 суток, чтобы захватить полуостров и овладеть военно-морской твердыней.

В ходе боев за Крым и Севастополь была практически полностью разгромлена 17-я армии вермахта, ее безвозвратные потери только в боях составили около 100 тысяч человек, из них 61 580 сдались в плен. Значительный ущерб они понесли и при эвакуации оставшихся войск, Черноморский флот потопил почти 70 % румынских судов, а общие безвозвратные потери немецко-румынских войск превысили 140 тысяч солдат и офицеров. Советские войска и флот в ходе Крымской освободительной операции потеряли 17 754 человека убитыми и 67 065 человек ранеными.

Столь сокрушительное поражение противника стало закономерным итогом трех лет войны. В мае 1944 года немцы и румыны имели перед собой другую Советскую армию, совершенно не ту, что противостояла им в 1941–1942 годах. В ожесточенных боях не на жизнь, а на смерть под Сталинградом, на Северном Кавказе и на «огненной Курской дуге» закалилось и воспиталось новое поколение полководцев, командиров и бойцов, оно было проникнуто духом победителей и справедливого возмездия за те чудовищные преступления, что нацисты совершили на оккупированных территориях. В этой освободительной войне ее успех определял не только высочайший морально-психологический дух советских воинов, а и качественно новый уровень планирования, организации и тактики ведения боевых действий войсками. Их победа была бы невозможна без самоотверженного труда женщин, подростков и всех тех, кто в тылу недоедал и недосыпал, кто в ледяную стужу и в изнуряющий зной, зачастую в чистом поле, без крыши над головой, самоотверженно трудился у станка и в поле, отдавал все для фронта, все для победы. Они совершили настоящий трудовой подвиг, в невероятно короткие сроки на Урале и в Сибири создали новые промышленные мощности, позволившие обеспечить армию и флот самой совершенной военной техникой. Все вместе взятое и предопределило тот закономерный успех, что был достигнут на фронтах Великой Отечественной войны к середине 1944 года.

В тот день 12 мая 1944 года, когда за морским горизонтом скрылся последний корабль с захватчиками, крымчане, Антонина Григорьевна и ее боевые товарищи из Смерш по 51-й армии, были счастливы, что наголову разгромили жестокого и сильного врага, что остались живы, что опять стали полновластными хозяевами священной земли Севастополя, омытой кровью многих поколений русских воинов и овеянной бессмертной ратной славой.

Воздух победы, запахи цветущих ранних весенних цветов и сирени, радость жизни кружили и пьянили голову Антонины Григорьевны. Она уже не замечала страшных язв войны: разрушенных бомбежками и артиллерийским огнем развалин, дымящихся пожарищ, груд искореженной военной техники, и отдалась во власть эмоций.

В лучах яркого южного солнца бесконечная морская даль переливалась жарким серебром, над ней парили только чайки. В небесной вышине наперекор войне, к насиженным местам тянулись вереницы перелетных птиц. Антонина сопровождала их затуманенным взором, и ей уже казалось, что вот-вот за спиной вырастут крылья, и она воспарит к облакам, напоминающим величественные храмы.

Счастье и радость переполняли сердца и души десятков тысяч горожан, бойцов и командиров Красной армии, моряков Черноморского флота, заполнивших приморскую набережную, Константиновский равелин и 35-ю береговую батарею. Долгих 664 дня и ночи севастопольцы, а вместе с ними жители Крыма ждали, верили и надеялись, что наступит этот час, этот незабываемый миг, когда они снова смогут с гордостью произнести столь бесконечно дорогие и близкие для их сердец слова: «Мы победили!» Они звучали повсюду: над морем, над Графской пристанью и над Малаховым курганом.

Среди счастливых победителей не было Леонида Георгиевича Иванова. К тому времени его перевели в отдел Смерш по 5-й ударной армии и назначили на вышестоящую должность – начальника отделения. Месяцем раньше, 10 апреля он испытал те же чувства, что Антонина Григорьевна и его недавние боевые товарищи по отделу Смерш 51-й армии. Так распорядилась судьба, что ему пришлось участвовать в освобождении Одессы, а она занимала особое место в жизни Леонида Георгиевича. В 1941 году с августа и по 15 октября он участвовал в ее обороне, и одним из последних защитников с тяжелым сердцем в составе группы военных контрразведчиков на пароходе «Волга» покидал город.

Спустя три года Леонид Георгиевич, пройдя через немыслимо тяжелые испытания первых лет войны, возвратился в Одессу. На этот раз ему и оперативно-боевому отряду, сформированному из числа наиболее опытных сотрудников Смерш, командование поручило на плечах наступающих советских войск проникнуть в город, захватить местное отделение абвера и архив, где хранились агентурная картотека и списки коллаборационистов, сотрудничавших с оккупантами. Поставленную задачу он и его боевые товарищи успешно выполнили и при этом не потеряли ни одного человека. По итогам операции руководство отдела Смерш по 5-й ударной армии представило его к награждению орденом Отечественной войны II степени. О ее результатах он скромно писал:

«…нам удалось выявить и арестовать крупных предателей и активных немецких пособников. Некоторые из них впоследствии были приговорены к смертной казни через повешение» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 100).

Преследуя отступающего противника, части 5-й ударной армии вышли к Днепру, в нижней части его течения. Водная преграда и мощные оборонительные укрепления вынудили советское командование к перегруппировке сил и к переходу к позиционным боям. Они продолжались с середины апреля, вплоть до начала августа 1944 года и сопровождались интенсивной тайной войной. Абвер и «Цеппелин», не считаясь с потерями, перешли к массовой заброске агентуры в расположение частей 3-го Украинского фронта и 5-й ударной армии.

Как отмечал Леонид Георгиевич:

«…Противник, понимая, что советское командование готовит на этом направлении крупное наступление, вел активную разведку, Он часто засылал свою агентуру через линию фронта, но чаще на парашютах забрасывал в тыл своих агентов. Выброска агентов, как правило, совершалась в ночное время или под раннее утро, когда парашютистов труднее обнаружить.

Контрразведка «Смерш» проводила активную многостороннюю работу по поиску и задержанию таких агентов. … Соответствующая, постоянная работа велась с местным населением. Целенаправленно использовался полк регулировщиков, водители автотранспорта, связисты, бойцы заградительных отрядов, сотрудники комендатур, роты охраны отделов «Смерш» и многие другие подразделения» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 168).

В качестве руководителя оперативно-боевого подразделения Смерш Леониду Георгиевичу приходилось организовывать и затем на местах проводить операции по выявлению и задержанию агентов противника. Одна из них, значительная по масштабу и весомая по результатам состоялась в июле 1944 года, незадолго до начала стратегической наступательной операции советских войск, известной в истории Великой Отечественной войны как Ясско-Кишиневская.

В частности, ему предстояло проверить сигнал, поступивший от местного жителя из села Глинное, который наблюдал за высадкой немецкого десанта. Леонид Георгиевич с группой подчиненных немедленно выехал на место, нашел очевидца и провел с ним обстоятельную беседу, в ходе которой установил, что в ночное время в этом районе пролетал самолет и с него десантировалось не менее пяти человек. Поиск по горячим следам привел контрразведчиков к месту приземления вражеских агентов, о чем им сказали пять бугорков свежевскопанной земли на склоне одного из холмов, под ними находились пять парашютов. Дальше их следы терялись, но Леонид Георгиевич был уверен, что вскоре обнаружит их. Его уверенность строилась не на песке, а на эффективной системе контрразведывательных мер, наработанной особыми отделами – Смерш за три года войны и на активной поддержке населения освобожденных от оккупантов территорий.

Чтобы повысить оперативность поиска и расширить его географию, он разбил группу на четыре подгруппы, во главе каждой поставил опытных сотрудников Смерш. В отсутствии фамилий, имен и внешнего описания агентов упор был сделан на тотальный опрос населения, комендантских патрулей и водителей автотранспорта. Дополнительно Леонид Георгиевич распорядился выдать старшим патрулей так называемые опросники, специальные оперативные наработки Смерш, содержащие перечень признаков, указывающих на принадлежность лица к агентуре немецких спецслужб.

Уже на вторые сутки принятые им меры дали результат – от местного жителя-косаря поступила обнадеживающая информация. Он обратил внимание на подозрительное поведение двух красноармейцев. В разговоре с ним они запутались в элементарной местной географии, сообщили, что идут из села Глинное, и при этом указали совершенно другое направление. Еще одним и важным признаком, разоблачавшим так называемых красноармейцев как агентов абвера, стало то, что они курили сигареты, а такое могли позволить себе далеко не все советские офицеры. Но главной, ключевой зацепкой в их поиске стала цифра 23, написанная чернильным карандашом на вещмешке одного из «красноармейцев», которую запомнил косарь. Но даже с учетом ее Леониду Георгиевичу и сотрудникам групп пришлось бы подвергнуть проверке несколько сот тысяч красноармейцев 3-го Украинского фронта. Задача, казалось бы, непосильная, а ее требовалось решить до начала наступления Красной армии. Выход из положения ему подсказали предыдущий опыт поисковой работы и хорошее знание тактики действий абвера. В ней преобладали шаблоны, им в качестве основного канала внедрения своей агентуры в части Красной армии использовались запасные полки. Они формировались при армиях и комплектовались военнослужащими, выписавшимися из госпиталей, вышедшими из окружения, или гражданами, мобилизованными военкоматами на территориях, освобожденных от оккупантов. Будущие бойцы, прибывавшие в запасные полки, в течение двух недель проходили слаживание в составе своего подразделения и затем направлялись на фронт.

Такой запасной полк под номером 194 существовал и при 5-й ударной армии. На нем и сосредоточила свое внимание оперативно-поисковая группа Леонида Георгиевича. Чтобы не насторожить немецких агентов, контрразведчики, соблюдая конспирацию, через надежных командиров и старшин проверили вещмешки всех красноармейцев, и результат не заставил себя ждать. Среди нескольких тысяч обнаружился тот единственный под номером 23, который запомнился косарю. Он принадлежал красноармейцу, прибывшему по мобилизации из центральной части России. Помимо номера его принадлежность к агентуре абвера выдавала внешность, она подпадала под описание, что дал косарь. Наряду с этими признаками обнаружилась и еще одна, но очень важная деталь – пресловутая скрепка в книжке красноармейца! От внимания Леонида Георгиевича не укрылось то, что она была изготовлена из нержавеющей стали (в настоящей страницы скреплялись железой скрепкой и она быстро ржавела. – Примеч. авт.) и выдала агента абвера с головой.

Его задержали. Он оказался крепким орешком, отрицал все обвинения и твердил, что в 194-й полк получил назначение после завершения лечения в госпитале Тамбова. В подтверждение своих слов лжекрасноармеец показал следы, оставшиеся после раны на голени, дал подробное описание госпиталя и даже назвал номер палаты, где якобы лежал. Даже после того, когда из отдела Смерш по Тамбовскому гарнизону пришел ответ на запрос Леонида Георгиевича, а в нем черным по белому было написано, что красноармеец с указанными установочными данными не проходил лечения, агент продолжал отрицать свою принадлежность к абверу. И только после очной ставки с косарем он заговорил: назвал имена и фамилии, дал описание внешности остальных четырех шпионов. В течение последующих нескольких дней все они были установлены и затем арестованы. Вот как Леонид Георгиевич описывает завершающую операцию по их задержанию:

«…Один из них, «капитан», успел получить назначение в отделе кадров армии в оперативный отдел штаба 32-го стрелкового корпуса (!). По пути в штаб он был снят с кузова грузовой машины. Двое оказались диверсантами и имели задание взорвать железнодорожный мост в районе Балты. Они попали в засаду, устроенную у моста. У агентов были изъяты магнитные мины, оружие, радиопередатчик, большое количество советских денег. Таким образом, за одну неделю была изъята опасная подготовленная группа агентов и диверсантов» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 172).

Терпя одно за другим поражения, абвер и «Цеппелин» не намеривались сдаваться, продолжали заброску агентуры в расположение частей Красной армии и придумывали самые экзотические легенды прикрытия для нее. Они оказывались настолько неожиданными, что в первое время даже такие опытные профессионалы, как Леонид Георгиевич, не могли быстро разоблачить затаившегося вражеского агента.

Подобный неординарный случай произошел с ним на территории Молдавии. К тому времени передовые части 5-й ударной армии, в частности 49-й гвардейский стрелковый корпус, после ожесточенных боев выбили противника с занимаемых позиций, переправились на левый берег Днестра и закрепились на плацдарме, который имел исключительно важное значение в замыслах советского командования, с него планировалось начать наступление на Кишинев. Чтобы выяснить, на каких направлениях и какими силами будут атаковать советские войска подразделение абвера, действовавшее при 8-й армии вермахта, внедрило в 49-й корпус опытного агента. Об этой операции немецкой спецслужбы Управление Смерш 3-го Украинского фронта своевременно получило информацию через своего зафронтового разведчика, действовавшего в составе абвера. Но ему удалось узнать немногое: имя агента и то, что до войны он проживал в Москве и работал в престижном месте – ресторане «Метрополь».

Начальник Управления Смерш 3-го Украинского фронта генерал-майор Петр Ивашутин не стал медлить и бросил на его поиски все имевшиеся в его распоряжении силы. К ним подключились и контрразведчики отдела Смерш 49-го корпуса. Они перевернули все вверх дном, за исключением одного места, но так и не нашли агента абвера ни среди живых, ни среди мертвых. Им и в голову не могло прийти, что он находился у них под самым носом. В помощь им по указанию Ивашутина был направлен Леонид Георгиевич.

Под минометным обстрелом противника он перебрался через Днестр и добрался до расположения отдела Смерш корпуса. Им руководил опытный контрразведчик подполковник Васильев. Прежде чем обсудить ситуацию с поиском агента абвера, он проводил Леонида Георгиевича в блиндаж и напоил чаем. В тот и на следующий день они, а также оперсостав корпуса занимались его поиском, но и на этот раз не обнаружили никаких следов. Леонид Георгиевич вынужден был согласиться с тем, что предыдущий доклад Васильева об отсутствии агента абвера в составе корпуса носил объективный характер.

Перед тем как возвратиться на Большую землю, они сели завтракать. И здесь Леонида Георгиевича поразили вкус и качество приготовления блюд, они ничуть не уступали меню хорошего ресторана. В следующее мгновение его пронзила догадка – агент абвера находился рядом! Она заставила окаменеть Васильева, просмотреть под своим носом немецкого шпиона, такого он не мог себе представить даже в самом кошмарном сне.

Теперь Леонида Георгиевича волновал только один вопрос, как сделать так, чтобы не насторожить агента абвера и не позволить ему сбежать при переправе через Днестр. Выход из положения нашелся быстро, он похвалил шпиона-повара и предложил ему продолжить службу при штабе армии. Тот, не раздумывая, согласился. Чтобы окончательно усыпить бдительность, ему, как и положено, были оформлены вещевой, продовольственный аттестат для постановки на довольствие в штабе 5-й ударной армии. О том, что он разоблачен, шпион-повар понял, когда оказался в комнате для временно задержанных при отделе Смерш 5-й армии.

По мнению Леонида Георгиевича:

«…Взяли его своевременно. Он уже собирался переходить к немцам с данными о нашем крупном наступлении на Кишинев и, что особенно опасно, намеривался перед своим уходом похитить некоторые оперативные документы в отделе контрразведки» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 174).

Случай неслыханный в истории Смерш и грозил обернуться грандиозным ЧП. Генерал Ивашутин не стал раздувать его и ограничился тем, что снял с должности подполковника Васильева и направил с понижением на другой участок службы. Сам Леонид Георгиевич и его подчиненные занялись розыском очередного немецкого агента.

После освобождения города Тирасполя советскими войсками в отдел Смерш по 238-й стрелковой дивизии добровольно явился с повинной немецкий агент. На допросе он признался в том, что, будучи раненным, попал в плен и, чтобы выжить, дал согласие на сотрудничество с абвером, после прохождения специальной подготовки в разведывательно-диверсионной школе был десантирован в расположение частей Красной армии со шпионским заданием.

Получив эту информацию, Леонид Георгиевич немедленно выехал в дивизию и в ходе допроса «лейтенанта» получил данные еще на двоих немецких агентов, летевших вместе с ним на борту самолета. Оба были переодеты в форму советских офицеров, один – находился в звании «капитан». С «капитаном» «лейтенант» проходил подготовку в одной разведывательно-диверсионной школе и дал подробное описание его внешности. Второй агент ему был незнаком, во время полета он не вступал в разговоры и старательно кутал лицо в плащ-палатку. Оба агента также десантировались в районе Тирасполя.

Леонид Георгиевич не стал медлить, тут же на месте сформировал из числа сотрудников отдела Смерш 238-й стрелковой дивизии оперативно-поисковую группу, включил в ее состав «лейтенанта» в качестве агента-опознавателя и отправился на поиск «капитана» и второго агента абвера. До наступления сумерек они объехали ближайшие населенные пункты и воинские части, но так и не нашли шпионов. На следующий день, с наступлением рассвета поиски продолжились, и вскоре настойчивость Леонида Георгиевича была вознаграждена. На небольшой железнодорожной станции «лейтенант» опознал в одном из офицеров агента-«капитана» и дал условный сигнал. Группа захвата попыталась незаметно взять его в кольцо, но он каким-то шестым чувством почувствовал опасность, видимо сработал «звериный инстинкт», и бросился бежать к лесу. «Капитан» оказался хорошо тренирован и все дальше уходил в отрыв, Леонид Георгиевич вынужден был открыть огонь и ранил «капитана». Тот залег, отстреливался до последнего патрона и потом покончил с собой.

Вскоре Леониду Георгиевичу пришлось столкнуться с еще одним и не менее опасным врагом, чем немецкие агенты, – с украинскими националистами из ОУН – УПА. Хорошо вооруженные, натасканные инструкторами из абвера и «Цеппелина», отлично знающие местность, они представляли серьезную опасность. Используя тактику внезапных атак из засад, оуновцы причиняли значительный ущерб небольшим подразделениям советских войск, беспощадно и жестоко расправлялись с местными жителями, оказывавшими поддержку новой власти.

Их звериную хватку испытал на себе и Леонид Георгиевич. Произошло это в октябре 1944 года в окрестностях города Ковеля, он вместе с начальником отдела Смерш по 5-й ударной армии полковником Николаем Карпенко направлялись в штаб армии. Дорога шла лесом. Несмотря на средину осени, день выдался жарким, и здесь жажда дала о себе знать. Заметив на опушке одиноко стоящий, добротный дом, Карпенко приказал водителю свернуть в кусты и остановиться. Вокруг было ни души, но предосторожность взяла верх, он распорядился, чтобы водитель не покидал машины, держал автомат наготове, и если он с Ивановым через несколько минут не вернутся, то идти им на выручку.

Предосторожность Карпенко оказалась далеко не лишней и спасла ему и Леониду Георгиевичу жизнь. В доме их встретил мрачного вида верзила и на ломаном русском языке пояснил, что воды в ведре не осталось, что ему надо сходить к колодцу, и вышел во двор. Возвратился он не один, ворвался в дом с двумя вооруженными боевиками. Их внешний, неухоженный вид говорил сам за себя – это были оуновцы. Они потребовали, чтобы Карпенко и Иванов проследовали за ними в лес. Леонид Иванович не растерялся и заговорил с ними на украинском языке, два довоенных года службы на Западной Украине сыграли свою роль. Он рассчитывал выиграть время и дать возможность водителю освободить их из плена. Его расчет оправдался, тот незаметно проник в дом и первым успел открыть огонь. В завязавшейся перестрелке все три бандита были убиты. При осмотре дома Карпенко и Иванов обнаружили небольшой склад оружия и несколько красноармейских книжек, видимо, убитых оуновцами советских бойцов.

В очередной раз судьба была благосклонна к Леониду Георгиевичу и сохранила ему жизнь, а вскоре преподнесла самый дорогой в его жизни подарок. При следовании в Польшу эшелон с сотрудниками отдела Смерш 5-й ударной армии остановился на одном из полустанков. Он вышел прогуляться и обратил внимание на стройную красивую девушку в военной форме. На следующей остановке Леонид Георгиевич набрался решимости и познакомился с ней. Девушку звали Полина. Родом она оказалась с Урала из семьи известного рудознатца и золотоискателя Ивана Конюхова. В детстве ее игрушками были золотые самородки и драгоценные камни, найденные отцом во время экспедиций. Позже она призналась, что самым ценным ее приобретением стал Леонид Георгиевич. На войну Полина пошла добровольцем, сначала служила в Красной армии, а потом продолжила в Смерше. К моменту встречи с Леонидом Георгиевичем она уже была в звании младшего лейтенанта и имела боевые награды. Вскоре их знакомство переросло в глубокое чувство, которое они сохранили на более чем 60 лет.

Все это было еще впереди, а пока Леонид Георгиевич, Полина Ивановна и миллионы советских солдат, офицеров и генералов жили только одним – живыми дойти до Берлина и покончить с фашизмом. В январе 1945 года войска 1-го Белорусского фронта, в состав которого вошла 5-я ударная армия, под командованием генерал-полковника Николая Берзарина освободили Варшаву и вскоре в районе Черникау вступили на территорию Германии. Что тогда испытывали Леонид Георгиевич и его боевые товарищи: радость, торжество или восторг? Эти, ни с чем не сравнимые чувства, он пронес через многие годы и так вспоминал о них:

«…Запомнилось радостное неописуемое настроение, как мне казалось тогда, всех советских воинов. Перенести тяготы войны, потери родных и близких, пройти через запредельные человеческие ощущения и физические страдания, когда не раз удивлялся тому, что все еще жив, и с победой вступить на немецкую землю! Сбылось то, о чем мы мечтали последние годы, но, увы, не всем довелось увидеть осуществление этой мечты» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 205).

Километр за километром войска 1-го Белорусского фронта, продираясь через глубокоэшелонированную оборону немцев, неумолимо приближались к главной цели – Берлину. В конце апреля 1945 года передовые части 5-й ударной армии вышли на подступы к столице Германии и стали готовиться к решительному штурму. И здесь Леонида Георгиевича ждало ответственное и рискованное задание. Начальник – полковник Карпенко поручил ему возглавить оперативно-боевую группу из числа сотрудников и бойцов роты охраны отдела Смерш по 5-й ударной армии с задачей: на плечах передовых частей прорваться район Рейхсканцелярии и, действуя по обстановке, осуществить захват в плен тех, кто в ней находился, а также завладеть архивом.

После интенсивной подготовки группа Леонида Георгиевича в числе других оперативно-боевых групп Смерш, изготовилась к решительному броску и ждала начала штурма Берлина. Он начался с артиллерийского цунами, обрушившегося на позиции немцев, и, когда стихли последние раскаты, в наступление перешли части 5-й ударной армии и 11-го танкового корпуса 1-го Белорусского фронта. Они атаковали столицу Германии с восточного направления. На их плечах десятки оперативно-боевых групп Смерш устремились к своим целям, в их числе и группа Иванова. Продираясь сквозь завалы, вступая в перестрелки с разрозненными, дезорганизованными отрядами противника, она пробилась к Рейхсканцелярии и первого мая вышла к своей цели.

Перед глазами Леонида Георгиевича предстало логово заклятого врага. Те, немногие ее обитатели, что не успели унести ноги, имели жалкий и потерянный вид. Они, еще недавно выглядевшие величественными, повелевавшие сотнями тысяч, стали суетливыми и угодливыми. В помещениях и в бункере Рейхсканцелярии повсюду царил хаос. Леонид Георгиевич так описывает те свои впечатления:

«…в моих руках были несколько кителей Гитлера с золотыми фашистскими значками и вензелями на подкладке – А.Г., выполненными шелковыми нитками. Были специальные башмаки колченого Геббельса, у которого, как известно, одна нога была короче другой, подарки, драгоценные ручки, документы и многое другое из личных вещей фашистских руководителей» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 213).

2 мая 1945 года берлинский гарнизон капитулировал. Возвращаясь к тому знаменательному, памятному событию, Леонид Георгиевич вспоминал:

«…мне в числе других посчастливилось принимать участие в приеме капитуляции немецких войск Берлинского гарнизона 2 мая 1945 года. Это было незабываемое зрелище.

В тот же день я расписался на стене Рейхстага. Написал просто: «Л. Иванов из Тамбова». Настроение в тот день было особенно радостное, в Берлине установилась весенняя солнечная погода. Помню, что во многих окнах уцелевших домов немцы вывесили простыни, наволочки, полотенца – в знак капитуляции, такое получилось «праздничное оформление» (Иванов Л. Правда о «Смерш». С. 215).

Глава 3

Несостоявшееся «сватовство» обер-лейтенанта Биттига

25 сентября 1943 года части 10-й армии в результате стремительного наступления освободили от гитлеровцев город Рославль – крупный транспортный узел. На западной окраине и у железнодорожных мастерских еще продолжали звучать автоматные очереди и греметь разрывы гранат – это красноармейцы добивали остатки 52-го армейского корпуса 4-й немецкой армии, а в центре уже налаживалась мирная жизнь.

В столпотворении, что творилось в приемной военного коменданта города, мало кто обращал внимание на молодую, лет двадцати, девушку, робко державшуюся в дальнем углу. Она терпеливо ждала своей очереди. Пожилой майор-комендант, с посеревшим от недосыпания лицом, устало отбивался от наседавших горластых пехотинцев и нагловатых интендантов. Постепенно толпа рассосалась, и девушка, собравшись с духом, нырнула в клубы сизого дыма, плававшего в кабинете.

Комендант оторвал взгляд от документов, которыми был завален стол, и с недоумением посмотрел на посетительницу. Она переминалась с ноги на ногу и, видимо, не знала, с чего начать разговор. Вымученная улыбка на лице майора придала ей уверенности. Краснея и пряча глаза, девушка упомянула про какого-то «очень хорошего немца» и осеклась. Брови у коменданта поползли на лоб, а в глазах полыхнул гневный огонек. За два года войны ему попадались только такие немцы, кто стрелял, вешал и сжигал.

Анна Астафьева, так звали посетительницу, набравшись смелости, продолжила рассказ. Из него следовало, что на ее квартире находится немецкий солдат, который решил порвать с фашизмом и дезертировал из части во время отступления из Рославля. Но, опасаясь попасть под руку какого-нибудь «заведенного» боем красноармейца, он решил отсидеться, а пока попросил Анну сообщить о нем советскому командованию.

Здесь взгляд майора смягчился, жесткие складки, залегшие у рта, разгладились. Анна приободрилась и принялась его уверять, что Клаусу можно верить и что он хороший человек. Опытный комендант, битый жизнью и начальством, не стал морочить себе голову «хорошим немцем» и направил девушку к военным контрразведчикам.

Отдел Смерш 10-й армии располагался поблизости и занимал чудом уцелевшие первый и второй этажи бывшей школы. Часовой на входе остановил Анну и поинтересовался, к кому направляется. Наученная общением с комендантом, она не стала распространяться о «хорошем Клаусе» и заявила, что у нее есть важное сообщение для контрразведчиков. Ее проводили в кабинет старшего оперуполномоченного старшего лейтенанта Старинова.

Царившая в коридоре и кабинете тишина, ровный и спокойный тон контрразведчика расположили Анну к разговору. Она без утайки рассказала необычную для военного времени романтическую историю своих отношений с ефрейтором Клаусом Биттигом.

Познакомились они, по словам Анны, в начале октября 1943 года при обстоятельствах, от воспоминания о которых ее пробила дрожь. В тот вечер она задержалась у больной подруги. Приближался комендантский час, и ей пришлось срезать путь. Остались позади развалины хлебозавода, впереди показался родной дом, как вдруг из проулка вывалила едва державшаяся на ногах группа пьяных немецких солдат. Секундная растерянность, и Анну окружила гогочущая толпа. Грубые похотливые руки коснулись ее тела. Вырваться из плотного кольца ей не удалось, а просить о помощи было не у кого. Улица будто вымерла. И тут произошло чудо.

Из вечернего полумрака, словно ангел-хранитель, возник храбрый ефрейтор. Он решительно стал на защиту Анны. После короткой перепалки с ним насильники оставили девушку в покое. Ефрейтор представился: Клаус Биттиг, и проводил Анну до двери дома. От ее предложения зайти и выпить чаю вежливо отказался.

С того дня минула неделя, и Анна стала забывать о жуткой истории, когда в дверь квартиры кто-то тихо постучал. На пороге стоял Клаус. Смущаясь, он протянул ей небольшой сверток. В нем оказались хлеб, сахар, масло и палочка копченой колбасы. На этот раз Клаус не отказался от приглашения выпить чаю. В тот вечер они долго «говорили о жизни». Ломаный русский Клауса не стал им помехой: молодые люди понимали друг друга с полуслова.

Прошло некоторое время. Он снова появился у Анны и принес с собой коробку дорогих конфет и бутылку французского вина. В тот день они говорили не только о «жизни», а и совершили небольшую прогулку по городу. За этим визитом последовал другой, и вскоре между ними сложились добрые отношения, которые, как показалось девушке, со стороны Клауса переросли в глубокое чувство. В разговорах с ней он с большой симпатией отзывался о России и русских людях, осуждал Гитлера и развязанную им войну.

Положение гитлеровских войск на Восточном фронте становилось все хуже; Клаус уже не верил заявлениям фашистских бонз о скором завершении войны и все больше тяготился ею. Не один раз в разговорах с Анной он высказывал мысль о том, что готов порвать с нацистами, которые вели немецкий народ к гибели. И когда советские войска перешли в наступление, Клаус отбросил последние сомнения и принял решение. Он воспользовался неразберихой, царившей в рядах гитлеровцев, покинул часть и спрятался на квартире Анны.

Она закончила свой рассказ и с нетерпением ждала ответа Старинова. Тот не спешил с ним; история необычных для сурового военного времени отношений Анны и Биттига заинтересовала его в первую очередь с профессиональной точки зрения. В ней он увидел уникальную возможность для ведения через влюбленного немца зафронтовой разведывательной работы и отправил на ее квартиру командира комендантского взвода. Не прошло и часа, как тот доставил Биттига в отдел и провел в кабинет Старинова. Ефрейтор держался скованно, но страха в его глазах контрразведчик не заметил.

Вместе с ним и переводчиком они поднялись в кабинет начальника отдела капитана Москалева. В ходе допроса Биттиг подтвердил рассказ Астафьевой. Дополнительно рассказал, что воспитывался в семье, в которой читали и восхищались произведениями Достоевского и Толстого. На вопросы контрразведчиков о характере службы и составе части он дал развернутые ответы. Ряд из них нашел подтверждение в захваченных документах 52-го армейского корпуса и показаниях других военнопленных. Последним местом службы Биттига был отдел штаба этого самого корпуса. По его словам, он отвечал за хранение всей секретной документации.

Москалев моментально оценил перспективного перебежчика. Его доступ к секретам в случае вербовки и переброски за линию фронта открывал прямой путь ко многим тайнам гитлеровского армейского командования. Медлить с решением было нельзя. Фашистская контрразведка тоже не дремала и тщательно проверяла всех, кто прорывался из окружения. И чем дольше окруженец блуждал в советских тылах, тем больше к нему возникало вопросов.

Задумавшись о вербовке Биттига, Москалев, несомненно, рисковал, так как слишком мало знал о нем, а то, что тот сообщил о себе, не поддавалось глубокой перепроверке. В армейском приемно-пересыльном пункте военнопленных Старинову не удалось найти его сослуживцев. В самом городе, как выяснилось, кроме Астафьевой, Биттиг никому не был знаком. Ее соседи также ничего существенного контрразведчикам не добавили. Влюбленный перебежчик, казалось, возник ниоткуда, и это настораживало опытного контрразведчика Москалев. Он не исключал того, что за всем этим могла крыться тонкая игра гитлеровской разведки – она подставляла Биттига, чтобы внедрить его в Смерш. Взвесив все «за» и все «против», Москалев решился на вербовку, соблазн иметь своего агента в штабе 52-го армейского корпуса оказался слишком велик.

Бойкий ефрейтор охотно дал согласие на сотрудничество, написал подписку и для конспирации в работе избрал себе псевдоним «Штабист». Однако предложение Москалева сфотографироваться вместе воспринял без особого энтузиазма и довольно кисло поглядывал на Старинова, который выставил перед ним на стол литровую бутылку водки с хилой закуской. Окончательно у Биттига испортилось настроение, когда капитан предложил на обратной стороне фотографии еще раз подтвердить контрразведчикам свою преданность и готовность к выполнению заданий Смерш, личной подписью.

Теперь, когда у Биттига все пути к своим были отрезаны, Москалев направил докладную записку начальнику Управления контрразведки Смерш фронта генералу А. Вадису. В ней он изложил существо полученных на перебежчика материалов, сообщил о его вербовке и представил оперативный замысел по использованию в разведывательных целях. В управлении, поддержав предложение Москалева, потребовали оперативно провести дополнительную проверку «Штабиста» и не затягивать с отправкой на задание.

Москалев и Старинов немедленно приступили к интенсивной подготовке Биттига для проведения разведывательной работе в гитлеровском штабе. Времени на это катастрофически не хватало: советские войска добивали разрозненные остатки фашистской группировки, и лишь отдельным группам удавалось вырываться из кольца окружения, в их числе «Штабисту» предстояло возвратиться к немцам. Москалев и Старинов спешили и потому работали с Биттигом день и ночь. Они на ходу обучали его азам разведки, шлифовали детали легенды возвращения в штаб, отрабатывали способы связи и передачи секретной информации.

Ефрейтор оказался на удивление смышленым учеником и все схватывал на лету. На второй день они уже говорили на одном языке – языке разведки. Подготовка шла настолько успешно, что Москалев уже подумывал о ее сокращении. К тому времени он и Старинов разработали в деталях и окончательно согласовали с руководством Управления контрразведки Смерш фронта два варианта задания для «Штабиста».

Первый предусматривал, что после перехода линии фронта вся тяжесть выполнения задания целиком и полностью должна была лечь на его плечи. В частности, по возвращении в часть и получении доступа к секретным документам корпуса он должен был скопировать их и затем, при благоприятно складывающейся ситуации, доставить в отдел Смерш. В этом случае исключался всякий риск для курьера контрразведчиков, но зато возникала масса проблем для самого «Штабиста». Надолго отлучиться из штаба он не мог. Кроме того, без знания русского языка даже самому опытному агенту скрытно пройти 50 километров по незнакомой местности было делом почти невозможным.

Во втором варианте от «Штабиста» требовалось только одно – после возвращения в часть восстановиться на прежнем месте службы и ждать связника. При его появлении он должен был передать ему информацию, собранную в штабе 52-го корпуса. В этом случае основные риски брал на себя связник. Свой выбор они остановили на опытном подпольщике из числа местных жителей, в совершенстве владевшем немецким языком и только что вернувшемся из-за линии фронта. В Управлении Смерш фронта рассмотрели оба предложения Москалева и окончательный выбор оставили за ним.

Операция по выводу «Штабиста» за линию фронта перешла в завершающую стадию. Но, прежде чем довести до Биттига оба варианта задания и познакомить со связником, Москалев решил выслушать мнение смышленого агента. Тот в очередной раз удивил своей сообразительностью. Почти слово в слово «Штабист» назвал то, что намечали для него контрразведчики, и стал настаивать на варианте со связником.

И здесь у Москалева вновь проснулись прежние подозрения: «Штабист» специально подставлен на вербовку гитлеровской разведкой, чтобы внедриться в Смерш! К сожалению, фактов, их подтверждающих, ни ему, ни его подчиненным за то время, что они работали со «Штабистом», добыть так и не удалось. Бравый ефрейтор держался уверенно, разве что в деталях переигрывал. Но то были его, Москалева, предположения, которые к делу не подошьешь и начальству не представишь. Повторная проверка, которую провел Старинов, ничего не дала. Вокруг «Штабиста» была абсолютная пустота. Единственная его связь – Астафьева к тому, что она сообщила в первый раз, ничего нового не добавила.

После беседы-инструктажа с Биттигом Москалев возвратился к себе в кабинет и снова принялся за изучение материалов дела, пытаясь найти зацепку, которая бы привела к раскрытию хитроумного плана, возможно, задуманного гитлеровцами. Логика ему подсказывала, что сам по себе Биттиг не мог действовать один, а значит, в городе должен находиться второй агент, и им должен быть радист либо связник. Москалев снова и снова обращался к материалам на «Штабиста» в надежде найти крючок. Одним из них могли стать квартиры, которые он посещал. Их было три, хозяева первой находились вне подозрений, в двух других жильцы отсутствовали.

Появление Старинова прервало размышления Москалева. Ни слова не говоря, он принялся выкладывать из сумки на стол различные бытовые вещи, среди них оказался и фотоаппарат. Москалев вопросительно посмотрел на него. На лице старшего лейтенанта расплылась довольная улыбка. Не вдаваясь в подробности, Старинов рассказал, что обнаружил фотоаппарат на квартире Астафьевой среди вещей Биттига. Эта была первая, пусть и косвенная, но улика против него.

То была не последняя удача контрразведчиков. На следующее утро в одном из двух пустовавших домов, куда заходил Биттиг, появились жильцы. Первая же их проверка дала важный результат: хозяин дома незадолго до войны попадал в поле зрения органов госбезопасности, но она помешала довести их оперативную разработку до логического конца. Подозрения Москалева о связи Биттига с гитлеровской разведкой получили еще одно подтверждение. Но он не спешил «дожимать» бойкого ефрейтора и приступил к очередному занятию с ним.

До переброски «Штабиста» через линию фронта оставалось меньше суток, и это будоражило ему кровь. Несколько раз он путался в легенде прикрытия и не сразу смог вспомнить место и имя хозяина запасной явки. Москалев посчитал, что наступил подходящий момент, и нанес свой первый удар – положил на стол фотоаппарат.

С затаенным страхом Биттиг поглядывал то на объектив, предательски поблескивавший на солнце, то на капитана-контрразведчика. Москалев воспользовался его растерянностью и попытался «расколоть» на фотоаппарате, но споткнулся. Биттиг быстро оправился и начисто отверг обвинения в шпионской связи с гитлеровской разведкой. Москалев не стал использовать свой последний «козырь» – объявившегося накануне в адресе хозяина, как он предполагал, содержателя явочной квартиры, отправил Биттига не в общежитие, а под присмотр караула.

Тем временем Старинов продолжал работать по засветившемуся адресу и выяснил немало интересного. Хозяин дома чех Рудольф Гочекаль, попавший в плен еще в Первую мировую войну и затем осевший в России, как выяснилось, для контрразведки был не чужим человеком. У нее, а точнее – у архивов, оказалась крепкая память, которую не смогла стереть даже война. Незадолго до ее начала он проверялся местным отделом НКВД. Но тогда возникшие было у сотрудников подозрения о его связях с германской разведкой не нашли документального подтверждения. На этот раз Гочекалю не повезло: спустя два года цепочка доказательств замкнулась. Последним звеном в ней оказался Биттиг, подсветивший явочную квартиру, а вместе с ней и ее хозяина.

Появление на пороге своего дома Старинова с вооруженными бойцами из отделения охраны отдела Смерш нагнало страх на Гочекаля. В кабинет к Москалеву он вошел сам не свой и «поплыл» уже на первых вопросах. Одно только упоминание контрразведчиками о его прошлых подозрительных контактах с сотрудниками германской фирмы, работавшими в середине 30-х годов в России, «развязало» ему язык. Гочекаль, видимо, посчитал, что его раскрыли, и, спасая свою жизнь, заговорил.

Он признался, что с 1936 года тесно сотрудничал с германской разведкой и до войны выполнил ряд ее заданий. Во время гитлеровской оккупации Рославля о нем, по его словам, на время забыли. Но когда обстановка на фронте накалилась, о нем вспомнили снова. В кабинете начальника отдела разведки 52-го армейского корпуса капитана Виккопфа его познакомили с Клаусом Биттигом. Не вдаваясь в детали задания Биттига, Виккопф поручил Гочекалю обеспечить канал связи. Теперь на руках у Москалева имелись не только весомые вещественные доказательства, но и живой свидетель, чтобы припереть гитлеровского «жениха» к стенке.

Ночь подходила к концу, а контрразведчики так и не сомкнули глаз. Они выверяли имевшиеся на руках доказательства перед решающим допросом гитлеровского агента и готовили для него сюрприз. По замыслу Москалева, он должен был сработать и не оставить Биттигу ни единого шанса выйти сухим из воды. А тот, словно чувствовал, что над ним сгущаются тучи, и тоже не мог уснуть, как маятник ходил из угла в угол и пытался предугадать очередной ход советских контрразведчиков.

За окном забрезжил рассвет. В коридоре жалобно скрипнули доски под тяжестью часового. Биттиг напрягся и стал прислушиваться к тому, что происходило за стенами. Шаги затихли. Наступившую тишину нарушил скрежет ключа в ржавом замке. Этот звук болезненной гримасой отразился на лице Биттига. Его глаза, как к магниту, тянулись к двери. С пронзительным визгом она распахнулась, и в проеме возник неправдоподобно громадный серый силуэт часового. Он грозно щелкнул затвором и повел стволом автомата в сторону выхода.

На ватных ногах Биттиг переступил порог. Впервые за четыре дня его взяли на мушку. Сутулясь, он брел по пустынному коридору, по щербатой от следов пуль лестнице поднялся на второй этаж, вошел в кабинет Москалева, беглым взглядом пробежал по его лицу и лицу Старинова, пытаясь прочитать на них ответ. Но они были непроницаемы, как маски. В кабинете находился еще третий. Он стоял в углу. Широкие поля надвинутой на самые глаза шляпы скрывали лицо. Биттиг интуитивно ощутил опасность, исходившую от неизвестного, опустился на табурет и косил глаза в его сторону.

Москалев выдержал долгую паузу, затем молча вытащил из ящика стола фотографию, встал, подошел к Биттигу и показал ее. Тот изменился в лице, нервным спазм перехватил дыхание, а на лбу выступила обильная испарина. В тусклом свете нещадно чадившей керосиновой лампы он с первого взгляда узнал на фотографии своего связника – Гочекаля.

Как? Каким образом она оказалась у контрразведчиков? Искать ответ Биттигу не пришлось. За спиной раздались шаги, и на свет вышел сам Гочекаль!

Задуманная крупная игра гитлеровской разведки была проиграна. Биттиг заговорил на отменном русском языке. Его хитроумно запутанная шпионская история во многом отличалась от тех, что десятками распутывали контрразведчики Смерш. На этот раз в абвере проявили фантазию и поступили нестандартно.

В сентябре 1943 года он, обер-лейтенант Биттиг из отдела 1-Ц разведки армейского корпуса, сменил серебряное шитье офицерских погон на неброский мундир ефрейтора. С того дня начался его полный риска путь в советскую контрразведку.

Первый этап замысла многоходовой операции, одобренной в абвере на самом верху, не вызвал больших затруднений. Появление ефрейтора Биттига в штабе 52-го армейского корпуса прошло гладко. Работа заведующего хранилищем топокарт и секретных документов оказалась непыльной. Она требовала аккуратности и внимательности. С чем у Биттига было все в порядке. С начальством и сослуживцами у него сложились деловые отношения, никто из них даже не догадывался об истинном его предназначении.

Гораздо труднее было найти подход к местной подпольщице Анне Астафьевой. Она, того не подозревая, должна была сыграть ключевую роль в легализации Биттига после отступления германских войск из Рославля и затем сформировать у контрразведчиков положительный образ противника фашизма. Несколько заранее подготовленных капитаном Виккопфом «заготовок» не сработало, Анна никак не среагировала на них.

Подходил к концу сентябрь, а Биттиг все еще был далек от цели. Времени для выполнения задания оставалось в обрез. Русские могли ударить в любой момент, и тут сработала резервная заготовка Виккопфа. Астафьева легко попалась в расставленную им любовную ловушку.

Все остальное уже было известно Москалеву и Старинову. Теперь их интересовало больше другое: кто, кроме самого Биттига, еще остался в тылу советских войск для проведения шпионской и диверсионной деятельности? Оказавшись перед выбором: жизнь или смерть, он выбрал первое. На дальнейших допросах Биттиг выдал известных ему агентов, подробно рассказал о структуре разведотдела 52-го армейского корпуса и дал развернутые характеристики своим сослуживцам. Так благодаря профессионализму и настойчивости контрразведчиков «сватовство жениха» из абвера к Смершу не состоялось.

Глава 4

Капкан для «арийцев»

Поражение гитлеровских войск под Курском окончательно похоронило надежду руководства рейха на скорый успех в войне с Советским Союзом. Она приобретала все более затяжной характер и безжалостно пожирала материальные и людские ресурсы фашистской Германии. Ее военная промышленность работала на пределе своих возможностей, а каторжный труд миллионов восточных рабов был уже не в состоянии компенсировать огромные потери, что нес вермахт на Восточном фронте.

Гитлеровская верхушка лихорадочно искала выход из сложившегося положения. Лучшие научные и инженерные умы фашистской Германии бились над созданием нового сверхмощного оружия – «оружия возмездия». Оно, по замыслу Гитлера, должно было остановить советский «военный каток», который безжалостно плющил одну за другой дивизии вермахта и, набирая скорость, все ближе подкатывался к границам Третьего рейха.

Перед лицом этой угрозы не знали покоя и гитлеровские спецслужбы. Абвер и «Цеппелин» лезли из кожи вон, чтобы оправдаться за предыдущие провалы в работе. Прежняя ставка на массовую заброску разведывательно-диверсионных групп во фронтовую полосу и ближайший тыл Красной армии на третий год войны полностью показала свою несостоятельность. Головорезы из дивизии специального назначения «Бранденбург-800» (до ноября 1942 года полк), батальона «Бергман» («Горец») и диверсионных команд «Абверкоманда-2А», «2B» и «2C», чувствовавшие себя в первые месяцы войны как рыба в воде, все чаще терпели поражение в схватках с советской контрразведкой.

В 1943 году подрывная деятельность тысяч агентов, заброшенных в тыл частей Красной армии, не оказывала сколько-нибудь существенного влияния на положение на фронтах. Что становилось все более очевидно для руководства абвера и «Цеппелина». Набравшая к тому времени силу советская военная контрразведка Смерш начисто переигрывала по всем статьям гитлеровские спецслужбы. Позже подтверждением тому стали показания заместителя шефа абвера генерал-лейтенанта Франца фон Бентевиньи, данные им на допросе у следователя Смерш в мае 1945 года.

В частности, он признал:

«По нашей оценке, исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным врагом. По данным, которыми располагал абвер, почти ни один заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избегал контроля со стороны советских органов, и в основной массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась обратно, то зачастую была снабжена дезинформационным материалом».

Но в конце 1943 и начале 1944 года Бентевиньи и другие руководители гитлеровских спецслужб все еще надеялись на выигрыш в тайной войне и настойчиво искали пути к победе. И здесь, как они полагали, вполне могло сгодиться антисоветское политическое и националистическое отребье. С его помощью в абвере и Главном управлении имперской безопасности (РСХА) рассчитывали нанести удар в спину Красной армии путем инспирирования восстаний в республиках Северного Кавказа и в Закавказье.

Одна из таких масштабных операций была своевременно выявлена и пресечена сотрудниками Смерш. Подготовку к ней в гитлеровских спецслужбах начали в начале 1944 года. В качестве плацдарма и запального фитиля для организации восстания они намеривались использовать территорию и население Калмыкии. За дело взялись профессионалы – кадровые сотрудники штаба «Валли-1» (специальный орган управления «Абвер-заграница», созданный в июне 1941 года для ведения разведывательно-диверсионной работы против Советского Союза. – Примеч. авт.).

Ведущая роль в операции принадлежала специалисту по Кавказу зондерфюреру Отто Вербу, более известному в своих кругах как «доктор Долль». Специализация у этого «доктора» была весьма специфической: теракты, диверсии и шпионаж. С июня 1941-го по конец 1942 года он руководил специальным диверсионным отрядом, а затем так называемым «Калмыцким кавалерийским корпусом», входившим в состав «Абвергруппы-103». Под его началом националистическое отребье из числа предателей и деклассированных элементов занималось проведением карательных акций против мирного населения, партизан и советских разведывательных групп, действовавших в тылу фашистских войск.

Весной 1944 года с участием Верба из числа изменников, в основном калмыцкой национальности, был сформирован так называемый «Калмыцкий корпус доктора Долля». Он представлял собой довольно внушительную силу: в его состав входило 36 эскадронов. По замыслу организаторов операции, после переброски по воздуху в труднодоступные места Калмыкии корпусу предстояло стать ядром массового повстанческого движения в этой и соседних республиках Северного Кавказа. В последующем на базе объединенных повстанческих сил планировалось продвижение спецгрупп в Западный Казахстан с целью проведения крупных диверсий на транспортных коммуникациях и в местах добычи нефти.

О том, какое значение придавалось данной операции в гитлеровских спецслужбах, может свидетельствовать следующий факт. Для ее обеспечения по указанию высшего военного руководства решено было задействовать уникальную авиационную технику особо секретного соединения люфтваффе – 200-ю бомбардировочную эскадру КГ-200.

В состав соединения входили сверхтяжелые четырехмоторные самолеты ФВ-200 («Кондор») и Ю-86 с двумя высотными моторами, которые могли подниматься на высоту, недоступную для зениток, – до 12 тысяч метров.

К 1944 году на вооружение КГ-200 поступили машины новых типов, в частности тяжелый бомбардировщик Ю-290. Он брал на борт до 15 тонн груза и был способен осуществлять дальние переброски боевых групп с полным снаряжением численностью не менее 100 человек. При его создании использовались новейшие разработки в области авиастроения, представлявшие несомненный интерес для советских конструкторов.

После того, как руководство абвера согласовало с командованием люфтваффе последние технические детали, операция перешла в практическую фазу.

В ночь на 23 мая 1944 года первый отряд диверсантов численностью 24 человека под командованием аса тайных операций кадрового сотрудника абвера капитана Эбергарда фон Шеллера (оперативный псевдоним «Кваст») занял места в самолете. Взревели двигатели, и в их грозном реве потонул надрывный вой сирен воздушной тревоги. С севера на Берлин заходила на бомбардировку авиация западных союзников. Огромная туша Ю-290, тяжело оторвавшись от земли, разорвала ночное небо и взяла курс на восток.

«Кваст» покинул кабину пилотов, молча опустился в кресло, и ушел в свои мысли. Обер-лейтенант Ганс Ганзен, лейтенант Вагнер, обер-фельдфебель Миллер не решались его потревожить – перед полетом все уже было сказано. В те минуты они, видимо, думали об одном и том же: что их ждет в бескрайних степях Калмыкии? Отрывочная информация, поступавшая в абвер от заброшенных туда агентов, носила разрозненный характер и не позволяла составить целостную картину. Но «Кваст» верил в себя, в своих подчиненных, за спинами которых была не одна заброска в советский тыл, а также в удачу. За годы войны она пока не изменяла ему.

Под монотонный гул моторов «Кваст» не заметил, как задремал. Пробуждение было внезапным. Самолет тряхнуло на воздушной яме. Он бросил взгляд на часы и приник к иллюминатору. Они пролетали над линией фронта. О ней напоминали холодно мерцающие пунктиры артиллерийской перестрелки. Русские зенитки молчали, а в чернильном ночном небе не было видно хищных силуэтов истребителей. Посты воздушного наблюдения советских войск, похоже, не заметили нарушителя, и нервное напряжение, царившее на борту, спало. Диверсанты оживились, загремели кружки, и ароматный запах настоящего кофе прогнал остатки сна.

Прошло еще около часа. Из кабины пилотов показался штурман и предупредил о скорой посадке. Лица «Кваста» и диверсантов затвердели, руки привычно проверили оружие. Разговоры стихли. Они напрягали слух, пытаясь уловить за шумом моторов Ю-290 чужой, грозящий опасностью звук русских истребителей, и вглядывались во враждебную им землю. Она, словно, затаилась. «Кваст» силился определить местонахождение, но все было тщетно: ни один огонек, ни одно движение не нарушали безмолвия бескрайней калмыцкой степи.

Внезапно слабая вспышка озарила бледным светом серые лица – маски диверсантов и тут же погасла. Прошло мгновение, и на востоке ночную темноту рассекла алая, напоминающая открытую рану, полоска зари. Над горизонтом показалась багровая кромка солнца. Степь проснулась. Внизу живым, слепящим глаза серебром, вспыхнул Большой Лиман – Маныч. Огромным ятаганом он вытянулся с запада на восток. Слева, в котловине, крохотными кубиками и прямоугольниками угадывался небольшой поселок. «Кваст» догадался – Элиста!

Рев двигателей сорвался на визг. Самолет резко пошел на снижение. В ушах заломило. Бешеная тряска продолжалась несколько минут, потом последовал тупой удар. Ровная, как стол калмыцкая степь оказалась идеальным аэродромом. Опасения «Кваста», что тяжелая машина может повредить шасси, не подтвердились. Пока все шло гладко. Асы из люфтваффе не подкачали.

Ю-290 быстро погасил скорость и остановился как вкопанный в десятке метров от неглубокой балки. Лопасти винтов бессильно обвисли, и наступившую тишину нарушил сухой скрип шарниров аппарели грузового люка. В его проеме проглянул клочок серой, покрытой скудной растительностью степи. «Кваст» первым поднялся и направился к выходу, вслед за ним на землю посыпались, как горох, диверсанты.

Группа разведки выдвинулась вперед и, не обнаружив ни одной живой души, вскоре возвратилась. Находившаяся поблизости кошара оказалась пустой; хозяева, судя по всему, давно покинули ее. «Кваст» довольно поглаживал осанистую бороду, в полную грудь дышал и не мог надышаться бодрящим утренним воздухом. Запах полыни и первый успех пьянили и кружили голову. Обер-лейтенант Ганс Ганзен, не дожидаясь команды, принялся готовить для работы мощный 40-ваттный передатчик (SE90/40), смонтированный вместе с антенной и приемником в огромном чемодане, в простонародье – «мечта оккупанта».

В первой радиограмме, ушедшей в штаб «Валли-1», «Кваст» был скуп. Он сообщил о благополучной посадке, отсутствии противника и начале выдвижения отряда в район оперативного базирования для выполнения задач, поставленных руководством абвера.

Позже на допросе у следователя «Кваст» показал:

«…Возглавляемая мною операция преследовала две цели, а именно:

1. Установление передаточного центра (реле), который должен был принимать сообщения агентов-радистов, подлежащих заброске в восточные области СССР, не могущих своими маломощными передатчиками связаться непосредственно с германскими разведорганами;

2. Постепенная переброска 36 эскадронов калмыков корпуса д-ра Долль для организации и развития национального повстанческого движения, которое, по мнению абвера, имеет место в Калмыкии. Для этой задачи надлежало создать авиасвязь и возможности для приземления самолетов.

После того, как главная станция была бы надежно устроена, «Валли-1» должен был забрасывать агентов в различные районы восточной России. Эти агенты должны были бы передавать донесения по радио на нашу главную станцию. Агентура работала бы в полной уверенности, что она передает сведения непосредственно в Германию».

После того как из «Валли-1» пришло подтверждение о получении радиограммы, «Кваст» дал команду диверсантам на совершение марша. Они построились в походную колонну. Экипаж Ю-290 поднялся на борт, двигатели простуженно чихнули, лопасти винтов лениво рубанули воздух, и тут на востоке, в зыбком утреннем мареве, возникли три черные точки. Они стремительно приближались и на глазах приобретали зримые очертания.

Появление в небе вражеского самолета зафиксировали посты службы ВНОС, расположенные в районе калмыцкого поселка Утта, и доложили на командный пункт ПВО 4-го Украинского фронта. В воздух была немедленно поднята авиация. Обнаружить громаду Ю-290 на гладкой, как стол, калмыцкой степи не составило труда.

Лихорадочная суета экипажа Ю-290 и диверсантов уже не могли исправить положения. Искать спасения в небе было поздно. С него на них обрушился шквал огня. Штурмовики методично, словно на тренировке, один за другим заходили в атаку. Пулеметные очереди рвали в клочья огромную, беспомощную тушу Ю-290 и не давали диверсантам оторвать головы от земли. Их автоматный и пулеметный огонь не мог причинить вреда советским летчикам. «Квасту» казалось, что этому кошмару не будет конца, когда наконец налет закончился и он подсчитал потери – они оказались незначительными. Спешно похоронив убитых, диверсанты построились в походную колонну, но не прошли и километра, как напоролись на засаду.

Внезапно, будто из-под земли показались группы захвата советской контрразведки. Завязался ожесточенный бой. В нем диверсанты потеряли семерых (из них три члена экипажа самолета. – Примеч. авт.), четырнадцати удалось вырваться из кольца окружения, а оставшиеся в живых двенадцать человек (из них шесть членов экипажа самолета. – Примеч. авт.) во главе с «Квастом» предпочли сдаться в плен. Разъяренные ожесточенным сопротивлением и собственными потерями контрразведчики готовы были разорвать его и диверсантов на части. «Кваст» отдавал себе отчет, что Россия – это не Швеция, где ему приходилось работать в «белых перчатках». Здесь вместе с бородой легко было потерять и голову, и потому он решил, что лучше сохранить и то, и другое.

Прошло несколько часов с момента высадки десанта, и кадровые сотрудники абвера один за другим начали менять профессиональную ориентацию. Первым пошел на сотрудничество с советскими контрразведчиками «Кваст». Его примеру последовал радист обер-лейтенант Ганзен. Их вербовка была закреплена подписками о сотрудничестве. Для конспирации в работе контрразведчики присвоили «Квасту» – Шеллеру псевдоним «Борода», а Ганзену – «Колонизатор». В то же день спецсообщение о проведенных вербовках, захвате шифров и радиоаппаратуры ушло в Москву.

На Лубянке сложившуюся ситуацию оценили как весьма перспективную. Отправка «Квастом» радиограммы в адрес штаба «Валли-1» о благополучной высадке десанта и начале работы создавали благоприятные условия для завязывания масштабной радиоигры с гитлеровской разведкой. Загвоздкой оставался самолет: такое огромное «шило» требовалось как-то утаить. Но то уже была чисто техническая сторона дела. Потому нарком внутренних дел СССР Берия в своей служебной записке от 26 мая 1944 года, направленной на имя начальника ГУКР Смерш НКО СССР Абакумова, указал:

«…Пойманные работниками НКВД – НКГБ парашютисты представляют большой интерес. По-видимому, немцы не знают, что калмыки высланы, но, несмотря на это, есть остатки бандитов из калмыков, с которыми немцы будут связываться. Поэтому тов. Леонтьеву всю работу сосредоточить в руках товарищей Свирина, Лукьянова и Михайлова. Тов. Мешику принять активное участие. То же надо сделать и по Гурьевской области. Представьте план мероприятий и регулярно докладывайте».

С того дня операция, получившая в советской контрразведке кодовое название «Арийцы», бумерангом возвращалась к абверу. Начиная ее, руководители Смерш рассчитывали выманить на территорию Калмыкии как можно больше диверсантов и кадровых сотрудников гитлеровских спецслужб, чтобы отвлечь их внимание, силы и средства на так называемый негодный объект, дезинформировать об обстановке в этом регионе и захватить уникальный самолет. Основные нити операции держали в своих руках профессионалы «войны в эфире»: начальник 3-го отдела ГУКР Смерш НКО СССР генерал-майор В. Барышников и его подчиненные: Г. Григоренко, Д. Тарасов и В. Фролов. За их спинами уже имелся опыт такой сложнейшей операции, как радиоигра «Загадка». Поэтому приступая к операции «Арийцы», первое, что они сделали, так это постарались снять все подозрения у руководства абвера в провале задуманной им операции по созданию опорной базы для переброски «Калмыцкого корпуса доктора Долля».

В радиограмме от 30 мая «Кваст»-«Борода» сообщил в Берлин:

«…Посадка в 04.55 московского времени. В 12.40 атака русских истребителей. «Ю» – уничтожен. Необходимое снаряжение спасли, без воды и продуктов. Гремер, Ханлапов, Беспалов, Мухин, два калмыка убиты. Лейтенант Вагнер, обер-фельдфебель Миллер, Осетров ранены. Положение благоприятное, связались с партизанами, охрана обеспечена. Разведка калмыков узнала, что посадку «Ю» заметили русские. Из Сталинграда и Астрахани прислали истребители. Ошибка «Ю» – садиться днем, долго сидел, надо ночью. Площадку готовим. До полного выяснения мною обстановки мер не принимайте. Радистом использую обер-лейтенанта Ганзен. Слушаю Вас по плану. Прошу указаний. Кваст».

Ее содержание не вызвало подозрений у руководства абвера. В радиограмме отсутствовал условный сигнал о том, что Ганзен работает под контролем советской контрразведки. Тем более легендарная личность самого Шеллера, до мозга костей наци, снимала все сомнения. В Берлине смирились с потерей самолета, экипажа и спешили расширить плацдарм, к этому подталкивала обстановка на фронте. Она становилась все более неблагоприятной для абвера, и потому Берлин поторопил Шеллера с установлением контактов с местными повстанцами и созданием условий для переброски «Калмыцкого корпуса доктора Долля».

В руководстве Смерш не исключали, что в абвере могли пойти на хитрость и предпринимали все меры, чтобы сорвать неподконтрольную ему высадку очередного десанта в Калмыкию.

29 мая, за сутки до того, как «Кваст» отправил радиограмму своим бывшим начальникам, Абакумов распорядился, чтобы отдел контрразведки Смерш ПВО фронта «…обеспечил наблюдение за воздухом в районах, через которые возможен пролет вражеских самолетов из Румынии в б[ывшую] Калмыкию и Западный Казахстан».

Он также потребовал немедленно докладывать «…о трассе пролета каждого вражеского самолета, идущего в тыловые районы Советского Союза».

Предусмотрительность контрразведчиков оказалась не лишней. После установления двухсторонней радиосвязи в тот же день гитлеровская разведка без уведомления «Кваста»-«Бороды» направила в Калмыкию самолет Ю-252. Появившись в районе высадки отряда «Кваста», он стал подавать условные световые сигналы. Руководители операции «Арийцы» посчитали целесообразным самолет не сбивать и на сигналы не отвечать. Они обоснованно полагали, что его направили с целью проведения доразведки и перепроверки доклада «Кваста». Благополучное возвращение Ю-252 на базу окончательно убедило штаб «Валли-1» в том, что отряд диверсантов действительно перебазировался в другое место и не работает под контролем советской контрразведки.

После чего в адрес «Кваста» ушло две радиограммы. В них руководство абвера рассыпалось перед ним в благодарностях.

В первой говорилось:

«Орган поздравляет. Принимаем меры для развития операции. Исполним указания, которые ожидаем от Вас. Операция в духе Римского два готовится. Когда должна начаться. Начальник органа».

Во второй, носившей ободряющий характер, сообщалось:

«Ю-252 был ночью 30 мая у Вас для помощи. Вас не нашел. Собственные имена и названия местности шифровать два раза. С этого момента только нормальные часы связи. Вскоре подбросим радистов. Всем привет. Ни пуха ни пера. Капитан».

В руководстве операции «Арийцы» решили не давать абверу передышки и времени на обдумывание ситуации. 5 июня «Кваст»-«Борода» отправил очередную радиограмму:

«Осетров умер, лейтенант Вагнер здоров, обер-фельдфебель заметно поправляется, обер-лейтенант Ганзен запрашивает, последовало ли производство в капитаны. Ожидаю доставки всего необходимого».

Ответ не заставил себя ждать:

«Подвоз вероятен 16 июня в 23 часа, так как отбираем. Обер-лейтенант Ганзен еще не капитан, но представлен. Майор».

Шло время, а обещанного абвером подвоза все не было. В оперативном штабе операции «Арийцы» занервничали. Капкан, в который, как они рассчитывали, должны были угодить не только очередные диверсанты, но и уникальный самолет, представлявший исключительный интерес для советских авиаконструкторов, занимавшихся разработкой тяжелых бомбардировщиков, пока оставался открытым. Заверения «Кваста»-«Бороды» о готовности принять самолет и очередной отряд диверсантов в абвере приняли, но почему-то медлили с отправкой. И тогда генерал Барышников, получив «добро» у руководителя Смерш Абакумова, решил рискнуть и подстегнуть перестраховщиков из абвера.

В очередной радиограмме «Кваст»-«Борода» «не удержался» от упрека:

«Начальнику органа. Наступила решающая фаза войны, а мы бездействуем. Прошу ускорить доставку оружия и людей. Мы отвлечем на себя часть сил врага. Экипаж «Ю» просит вывезти, они хотят драться. Кваст».

В ходе следующего радиосеанса он пытался убедить штаб «Валли-1» в том, что вместе с подчиненными не сидит сложа руки, а активно действует. С этой целью советские контрразведчики подготовили убедительную дезинформацию, которую гитлеровская разведка не имела возможностей перепроверить, и вынуждена была принять на веру сообщение «Кваста»-«Бороды»:

«Как в резерве радистов нуждаюсь в Захарове, Блок, Косареве, Майлер. Из-за сложных условий связи используйте только лучших радистов. Разведка встретила пять мелких партизанских отрядов без боеприпасов. Огдонов имеет 85 всадников, вооружены плохо. Не мог собрать вокруг себя мелкие группы. Необходимо авторитетное руководство. Первым самолетом продукты, деньги, два комплекта посадочных фонарей, боеприпасы, оружие, радистов. Когда ждать самолет».

Этот доклад в «Валли-1» встретили с энтузиазмом, 85 «повстанцев» во главе с Огдоновым, конечно, не «легион восставших калмыков», на который так рассчитывали разработчики операции по переброске «Калмыцкого корпуса доктора Долля». Вместе с тем, как полагали в абвере, «Квасту» при такой поддержке было по силам подготовить плацдарм для «корпуса» и затем начать восстание в тылу Красной армии.

9 июня 1944 года в руководстве операции «Арийцы» наконец смогли перевести дыхание. «Колонизатор» получил радиограмму из абвера, которую с таким нетерпением ждали в Москве. В ней сообщалось:

«Подвоз вероятно ночью 11.6. Последует все необходимое. Посадка и взятие экипажа при соответствующем обозначении площадки. Опознавательный знак и окончательное решение последует. Капитан».

Но в указанное время самолет в районе посадки не появился. У генерала Барышникова и его подчиненных снова закрались сомнения, что абвер разгадал их игру и решил выйти из нее. Прошло несколько часов, и все стало на свои места. «Капитан» – штаб «Валли-1» известил «Кваста» о переносе высадки десанта на сутки по техническим причинам. Запас времени позволил контрразведчикам, имевшим лишь общие сведения о технических параметрах Ю-290 – настоящей «летающей крепости», более тщательно подготовить свой капкан. С помощью авиаторов-специалистов они еще раз перепроверили свои расчеты, но для подстраховки оборудовали дополнительные ямы-ловушки на посадочной полосе, в них должен был угодить самолет с диверсантами и при этом уцелеть.

К утру работы на посадочной полосе и по маскировке укрытий для групп захвата были завершены. Наступил рассвет и уже ничто не напоминало о присутствии здесь человека. Теперь контрразведчикам оставалось запастись терпением и ждать. День, которому, казалось, не будет конца, завершился. Уставшее солнце торопливо скатилось к унылым, пологим холмам и багровым закатом разлилось по горизонту. Прошла минута-другая, небо слилось с землей, чернильная темнота окутала все вокруг. Бойцы из групп захвата, выбравшись из пышущих жаром укрытий, торопливо стаскивали с себя гимнастерки и с наслаждением подставляли разгоряченные тела «дагестанцу», приносившему с собой блаженную прохладу гор.

Со стороны балки, где находилась полевая кухня, потянуло ароматным запахом гречневой каши. Многие бойцов отказались от позднего ужина, азарт охотника и предстоящего боя заглушил в них аппетит. Они напрягали слух и ловили каждый звук. Наконец с запада донесся еле слышный, напоминающий писк комара звук авиационного мотора. Он нарастал, и вскоре на небе, густо усыпанном яркими звездами, возник гигантский, напоминающий тушу акулы, силуэт Ю-290.

С этой минуты на земле все пришло в движение. Сигнальные огни ярким пунктиром прочертили по степи посадочную полосу. Экипаж самолета их заметил, дал подтверждение, и через минуту в небе блеклыми тюльпанами распустились купола четырех парашютов, пятый еле заметной точкой стремительно несся к земле. Диверсант Бадмаев разбился насмерть. Трое других – Цокаев, Бацбурин и Росимов – после приземления, ничего не поняв, оказались в руках контрразведчиков. Пятый, отклонившийся от места высадки, далеко от погони не ушел.

Самая крупная «дичь», за которой велась охота, все еще находилась в небе. Ю-290, описав широкий полукруг над посадочной полосой, скрылся за горизонтом. Томительно тянулось время. Внезапно мощный рев пригнул к земле бойцов из групп захвата. Огромный самолет хищной птицей вынырнул из-за холмов и, распластавшись над степью, взял курс на сигнальные огни.

Степь тревожно всколыхнулась, седая волна из ковыля и полыни покатилась к горизонту. Густое облако пыли окутало Ю-290. Из него неслись вой и визг. Внезапно они оборвались, и когда облако рассеялось, то на фоне розовеющего неба возникла гигантская птица с изломанным крылом. Ее искореженные «лапы» надежно захватил «капкан».

В следующее мгновение отрывистая команда прозвучала над притихшей степью. Бойцы группы захвата, подхватившись с земли, стремительно смыкали кольцо окружения вокруг самолета. Несмотря на безвыходное положение, экипаж не собирался сдаваться. Чрево Ю-290 отозвалось утробным звуком на выстрел бортовой пушки, вслед за ней в остервенелом лае зашлись пулеметы. Перестрелка длилась несколько часов и закончилась после того, как пожар охватил самолет. В руки контрразведчиков попали те, кто сумел вырваться из огня, а также два уцелевших двигателя и около трех тонн груза.

Казалось бы, на операции «Арийцы» можно было ставить крест. У абвера появились веские основания считать, что «Кваст» оказался игрушкой в руках советской контрразведки. С 00 часов 30 минут и до шести часов утра радиоцентр бомбил его вопросом: где самолет? А «Квасту», точнее – контрразведчикам Смерш, ничего другого не оставалось, как сообщать о трудностях в радиообмене из-за сильных помех и водить за нос бывших своих начальников запросами: «Машина не прибыла. Почему? Кваст».

Сам же Шеллер, находившийся под надежной охраной контрразведчиков, будучи профессионалом, быстро смекнул: в абвере после такого оглушительного провала на нем поставят крест, а значит, наступит конец радиоигре и ему придется отвечать за преступления, совершенные на советской земле. А их за три года войны набралось не на один смертный приговор. Цепляясь за жизнь, матерый диверсант обратился к руководству Смерш с новым предложением.

17 июня 1944 года в своем обращении он писал:

«…Господин генерал! Я добровольно предложил свои услуги русской контрразведке и работал честно и упорно над выполнением весьма секретного задания. В итоге нашей совместной работы достигнут известный успех: был сбит гигантский немецкий транспортный самолет Ю-290, а пассажиры, и среди них 4 немецких агента, попали в руки русской контрразведки. Я желал бы и в дальнейшем также честно и добросовестно работать над выполнением заданий русской контрразведки. Я прошу поэтому Вашего согласия на включение меня в агентурную сеть советской контрразведывательной службы. Я обязуюсь безупречно хранить тайны органа, на который, возможно, буду работать также и в том случае, если мне придется действовать против немецкой разведки. В случае Вашего согласия прошу присвоить мне псевдоним «Лор». Место дислокации. 17.06.44. Э. фон Шеллер».

Тем временем в абвере терялись в догадках, так как экипаж Ю-290 то же не выходил на связь, и потому предпочли взять паузу для изучения ситуации. В 10.00 «Кваст»-«Борода» получил ответ:

«Машина не вернулась, Следовательно, считать несчастный случай или вынужденную посадку. Дальнейшее после новых переговоров. Капитан».

Такой ответ обнадежил руководителей операции «Арийцы». Из первых допросов выживших членов экипажа они поняли: далеко не все потеряно в игре с гитлеровской спецслужбой. Удача и на этот раз была на их стороне. Летчики показали, что перед вылетом получили указание: после пролета над Крымским полуостровом перейти в режим полного радиомолчания. Потом, оказавшись в ловушке, они уже не смогли воспользоваться рацией; в первые минуты боя она вышла из строя.

И тогда рация «Кваста»-«Бороды» снова заработала в эфире.

На его донесение о пропаже самолета, трудностях в организации повстанческого движения и просьбу об оказании помощи руководство абвера откликнулось без прежнего энтузиазма. В Калмыкии, как в черной дыре, один за другим исчезали самолеты, экипажи и диверсанты, что вольно и невольно приводило к мысли: за всем этим стоит советская контрразведка.

Поэтому следующий шаг абвера генералу Барышникову и его подчиненным не трудно было предугадать. Очередная радиограмма «Квасту»-«Бороде» носила проверочный характер. В штабе «Валли-1» пытались поймать контрразведчиков на деталях:

«Немедленно новый шифровальный лозунг из 31 буквы, состоящий из фамилии секретаря Норд-Поль, фамилии ее помощницы, фамилии унтер-офицера из учебного лагеря, имени Вашей жены. Вы помните фамилию подозрительной жены «Мусина». Если да, прошу сообщить. Мюллер».

Ответ «Кваста»-«Бороды», видимо, не снял оставшиеся сомнения. Он не смог вспомнить фамилии секретаря Норд-Поль и ее помощницы.

Во второй радиограмме абвер потребовал от него составить новый лозунг, но уже с новыми фамилиями:

«Квасту» составить новый лозунг, но уже с новыми фамилиями: «Немедленно шифровальный лозунг из 31 буквы. Имя Вашей дочери, имя сына первая буква К, место нахождения Вашего отца, написанное «ТЦ», фамилия унтер-офицера в школе, еще раз имя Вашей дочери. Капитан».

Этот «экзамен» советские контрразведчики сдали успешно. В ответе 23 июня «Кваст»-«Борода» не ошибся и дополнительно доложил:

«Ю» потерпел аварию в районе Оргаиновский Шаргадык, что в 26 км юго-восточнее Элисты. Лично осмотреть место не мог, беседовал с очевидцами. Судьба экипажа и радистов неизвестна. Очевидцы говорят, что было несколько трупов. Кваст».

В абвере, похоже, вновь прониклись доверием к «Квасту»-«Бороде». В очередной радиограмме ему сообщили:

«Авария второй машины с подвозом и, таким образом, пленение части экипажа не исключена. На допросе могут быть выданы Ваша дислокация и цель прилета. Предлагаю вскоре передислоцироваться с привлечением Огдонова, который одновременно успокаивающе подействует на Ваших людей. После сообщения о новой дислокации получите дальнейшие указания. Майор для Кваста».

30 июня «Кваст»-«Борода» сообщил о передислокации группы в район действий отряда Огдонова, напомнил о трудностях, связанных с нехваткой продовольствия и боеприпасов, недовольством среди калмыков, которое было связано с плохим материальным обеспечением отряда.

В абвере старались, как могли, ободрить и обнадежить «героически бьющихся в степях Калмыкии борцов с большевизмом». В радиограмме от 11 июля «Кваста»-«Бороду» ориентировали: «Попытаемся прилететь с новым подвозом. Где он должен быть сброшен? Майор».

Контрразведчики не замедлили с ответом и принялись готовить новый «капкан» для диверсантов. Однако прошло больше месяца, а обещанного абвером самолета, боеприпасов и продовольствия они так и не получили. Поступавшие из штаба «Валли-1» радиограммы носили общий характер. Видимо, в гитлеровских спецслужбах поняли несостоятельность плана восстания в национальных республиках. Он дал осечку не только в Калмыкии, но и в республиках Северного Кавказа.

Руководители Смерш, в частности генерал Барышников, пришел к выводу о бесперспективности дальнейшего продолжения радиоигры «Арийцы». К этому его подталкивало и поведение «Кваста»-«Бороды». Тот попытался начать двойную игру с контрразведчиками. В разговорах с Ганзеном-«Колонизатором» он начал склонять его к передаче в абвер условного сигнала о своей работе под контролем Смерш, но не нашел поддержки. Более того, Ганзен осудил Шеллера. При этом он, видимо, руководствовался не только страхом за свою жизнь, им двигали и чисто человеческие мотивы. За время общения с советскими контрразведчиками в его взглядах произошла значительная трансформация. Это нашло отражение в его автобиографии от 14 июля 1944 года.

В ней Ганзен написал: «…Я хочу заявить, что я как офицер не встретил обесчещивающего или унижающего меня отношения, если не считать поведения милиции во время пленения. Наоборот, я познакомился с прямыми и справедливыми людьми, которых раньше нам описывали совершенно в ином роде. Я не могу еще вынести суждения о Советском Союзе, так как слишком мало знаю страну и ее учреждения. Если страна произведет на меня такое же приятное впечатление, какое произвели на меня офицеры и солдаты, то, можно сказать, что любая нация почтет себя счастливой, имея дружбу с Советским Союзом».

С учетом всех этих обстоятельств Абакумов и Барышников решили сделать свой заключительный ход, который бы отбил у гитлеровских спецслужб всякое желание затевать восстания в тылу советских войск.

13 августа в абвера от «Кваста»-«Бороды» ушла следующая радиограмма:

«Начальнику органа. Положение здесь совершенно невыносимое. Отряд Огдонова разбит, нам калмыки отказывают в помощи. Вынужден, согласно договоренности, пробираться к повстанцам на Западный Кавказ, откуда, возможно, в Румынию. Нескольких людей из экипажа по болезни и невозможности их транспортировки вынужден буду оставить у калмыков, которым объясню, что направляюсь в Германию, чтобы лично добиться помощи и усиления. Прошу санкции или контрприказа в течение 3-х дней, так как дальше не могу ждать. Кваст».

Реакция на нее была более чем вялая и сводилась к тому, что «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Абвер самоустранился от всякой помощи «борцам с большевизмом» и рекомендовал самостоятельно пробиваться через линию фронта.

После такого ответа в руководстве операции «Арийцы» посчитали, что пришло время вместе с ней «похоронить» и другие планы гитлеровских спецслужб, связанные с инспирированием всякого рода восстаний на Северном Кавказе.

Последние радиограммы, отправленные «Квастом»-«Бородой» 18 и 20 августа в адрес руководителей операции, содержали проклятия и напоминали крик отчаяния:

«Сегодня, юго-западнее Бергин, стычка с отрядом НКВД. Будучи без боеприпасов спаслись только на конях. Продолжаем марш юго-западным направлением. Успеха не предвижу. Мучают жажда и голод. Случае гибели позаботьтесь о наших семьях. Калмыки изменили, мы остались одни, без боеприпасов, продуктов и воды. Гибель неизбежна. Предотвратить ничем не можем. Мы свой долг выполнили до конца. Во всем считаем виновным Вас и Марвиц. Абсурдность операции была очевидна еще до ее начала. Почему нам не помогли. Кваст».

20 августа радиограмма оборвалась на полуслове:

«Нас преследуют. Кругом пески и соль. Вынуждены изменить маршрут. Мучает жажда…»

После провала операции в гитлеровских спецслужбах постарались поскорее забыть о ней и сделали ставку на агентурную группу «Иосиф». Ей предстояло добыть информацию о стратегических планах советского командования и ликвидировать одного из соратников Сталина – наркома путей сообщения Лазаря Кагановича.

Глава 5

Две истории дневника полковника Бойе

Ранним морозным утром 29 января 1943 года в развалинах школы на окраинах Сталинграда полковая разведывательно-поисковая группа натолкнулась на человекоподобное существо. Оно с трудом выкарабкалось на край воронки. Его ноги, замотанные в детское одеяло, скользили по обледеневшим обломкам кирпича и бетона. Полы длинного, с чужого плеча тулупа цеплялись за искореженную металлическую арматуру. Сквозь дыры засаленного женского платка на красноармейцев с затаенным страхом смотрели серые водянистые глаза. Только по нашивкам на порванном и прожженном мундире они догадались, что перед ними находится немецкий полковник. Не став с ним разбираться, они отправили его в отдел военной контрразведки. Пробираясь через развалины, полковник не расставался с кожаным французским чемоданом – «мечта оккупанта».

За те несколько часов, что пленного вели в штаб, он успел оправиться и прийти в себя. В кабинет старшего оперуполномоченного капитана Густава Федорова вошел, казалось бы, обыкновенный «окопный» полковник. Таких, как он, в конце января перед военными контрразведчиками проходили по десятку в день. Здесь, в развалинах Сталинграда перед лицом советских офицеров и солдат, они, некогда лощеные генералы и полковники вермахта, становились маленькими, суетливыми и угодливыми. И этот ничем не отличался от них. Он охотно и четко отвечал на вопросы, которые задавал моложавый капитан с ранней сединой на висках. Перед Федоровым на столе лежала карта 134-го пехотного полка. В верхней ее части стояла его – полковника Бойе размашистая подпись. Капитан водил карандашом по карте и уточнял места расположения уже не существующих батальонов и рот полка.

Бойе нечего было скрывать. Зимнюю кампанию под Сталинградом вермахт проиграл вчистую. Ударная 6-я армия любимца фюрера генерал-фельдмаршала Паулюса была перемолота в «русских жерновах». Ее остатки искали спасения в плену от ураганного огня артиллерии и лютых морозов. Почти никто не уцелел и из полка Бойе, большинство его офицеров и солдат полегло в руинах, ставших для них жутким кладбищем. Секретные документы и вся штабная канцелярия сгорели или остались лежать под развалинами школы.

Допрос подходил к концу. Бойе успокоился и мысленно уже готовился «тянуть лямку» в русском плену. Для него это было не в новинку. Двадцать лет назад, в сентябре 1918-го, на той первой своей войне, он лейтенантом попал в плен британцам и на свободу вышел в октябре 1919-го, прибавив в весе и научившись сносно говорить по-английски. Здесь, в России, после того, что Бойе и его подчиненные натворили в Сталинграде, рассчитывать на подобное отношение со стороны русских не приходилось.

«Главное – остался жив!» – тешил себя Бойе. Выдержка и хладнокровие изменили ему, когда на столе появился дневник под названием «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов», а затем потертый пакет с фотографиями.

В этот миг он проклял тот день и час, когда тщеславная мысль подтолкнула его взяться за перо, чтобы увековечить победоносный поход полка в «варварскую Россию».

Бойе напряженно следил за каждым жестом капитана. Похоже, тот знал немецкий и, пододвинув керосиновую лампу, стал внимательно вчитываться в аккуратный и убористый почерк, которым были исписаны страницы дневника. В тишине блиндажа отчетливо зазвучал голос капитана:

«…Когда я 15 марта 1941 года во Франции стоящего на параде знаменитого полка «Дойчмейстер» во время незабываемого праздника 245-й его годовщины давал клятву, что полк, несомненно, проявит себя в боях с врагом, я тогда не думал, в каких обстоятельствах исполнится моя надежда…

…25 марта начинается погрузка. Последнее прощанье и поезд медленно отходит. Продолжительная дорога по всей Франции. Плодородная почва и безлюдные пространства. Вскоре поезд въехал в пределы Эльзаса. Какой здесь порядок и чистота! Германия! Везде видим работу и веселые лица людей. Какая разница! Это высшая точка! Слышны удары пульса новой эры.

…Проезжаем старую немецкую границу. Мы в Польше. Везде видим евреев. Уже давно пора, чтобы эта страна перешла в порядочные руки империи.

…Начинается весна. После нескольких недель отдыха и обучения в окрестностях Паверке полк продолжает свой путь на восток.

…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!

…За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия. Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался – другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

На этом абзаце текста капитан прервал чтение, поднял голову и тяжелым взглядом окатил пленного. Бойе поежился и заелозил на табурете. Но Федоров не замечал его суетливых движений и бегающих глаз. В эти мгновения он находился за тысячи километров от Сталинграда в далеком по времени и месту – Бресте, трагическом июне сорок первого…

Через распахнутое окно кабинета легкий утренний ветерок доносил опьяняющий запах увядающей сирени и сладковатый дымок, потягивающий со стороны Брестской крепости. Дежурные смены поваров поднялись на ноги еще до рассвета и растапливали походные кухни, чтобы приготовить ранний завтрак для последних рот, отправлявшихся в летние лагеря. Перед ним, тогда еще оперуполномоченным особого отдела лейтенантом Густавом Федоровым, сидели трое. За их плечами грозной тенью нависал часовой.

Шел второй час допроса, но пока ясности в отношении подозрительной троицы, задержанной патрулем неподалеку от северных ворот крепости, у него не было. Командир группы, нагловатый старлей вел себя вызывающе и продолжал утверждать, что они из штаба дивизии. Наличие рации в вещмешке сержанта он объяснял спецзаданием, которое получил на учения, и наотрез отказался назвать причину появления группы у стен крепости. Это не убедило Федорова, и тогда рассвирепевший старлей начал грозить самыми суровыми карами за срыв плана учений. Проверить и подтвердить его информацию в штабе или особом отделе дивизии у Густова не было возможности. Старый армейский телефон безжизненно молчал, опять где-то на линии произошел обрыв.

Федоров ломал голову, как поступить с задержанными. Отпустить их, не убедившись, что они свои, а не гитлеровские лазутчики, которые в последние две недели не давали покоя, было бы непростительной ошибкой; тут попахивало трибуналом. Продолжать и дальше удерживать разведгруппу штаба дивизии – значит поставить под угрозу срыва план предстоящего учения. В поисках выхода он послал в крепость посыльного в надежде, что хоть там работает связь и, наконец, появится ясность с «разведгруппой».

Но не успели еще стихнуть шаги сержанта-пограничника, как он снова появился на пороге. На нем не было лица, в глазах плескался ужас, а слово застыло на губах. Леденящий холодок окатил спину Федорова, и недобрые предчувствия скорой войны, слухи о которой в последние дни упорно бродили среди солдат и офицеров, ожили в нем с прежней силой. Он подался к окну.

Во дворе суматошно метались размытые тени и раздавались тревожные крики. Со стороны Брестской крепости доносился выворачивающий душу надрывный вой сирен. Федоров выглянул из окна, задрал голову, и в нем все помертвело. Небо сплошь усеяли хищные силуэты наплывавшей с запада армады самолетов.

Первый робкий луч солнца скользнул над горизонтом, и через мгновение небо полыхнуло сотнями зловещих багрово-красных огней. Грозный, нарастающий гул авиационных моторов плющил и гнул к земле. У Федорова отпали последние сомнения – это была война!

В следующее мгновение яркая вспышка разорвала предрассветный полумрак. Пол ушел из-под ног Федорова. Чернильница жалобно задребезжала и лягушкой поскакала по столу. Потолок и стены угрожающе затрещали. Взрывная волна вышибла стекла и опрокинула его на пол.

Сотни снарядов и авиабомб обрушились на Брестскую крепость и погранзаставу. Рушились и горели дома командного состава и казармы. Под обломками гибли жены и дети офицеров. Огненный смерч, сметая все на своем пути, уходил все дальше на восток. В зареве пожаров поблекло утреннее солнце.

Капитан Федоров тряхнул головой, чтобы освободиться от жутких воспоминаний о первых днях войны, и снова склонился над дневником. Его автор со скрупулезностью аптекаря день за днем описывал путь 134-го пехотного полка «Дойчмейстер» по советской земле. С течением времени тон записей становился все более нервным и раздражительным.

В ноябре 1941 года автор писал:

«Продвижение все ухудшается. Противник укрепляется. Часто в селах квартиру приходится завоевывать с оружием. Начались дожди. Мы застреваем по колено в грязи. Машины и повозки безнадежно вязнут или скатываются на обочину. Днем и ночью слышны крики и ругань…»

Далее он продолжал:

«Все мы удивлены, как выглядит Россия. У многих пропала надежда на хлебный рай на Украине. Мы возмущены тем, что увидели в этом «раю» Советов. Полное бездорожье. Крытые соломой глиняные домишки с маленькими окошками. Кроме полуразрушенной халупы, пары курей и одной свиньи крестьянин ничего не имеет. И это называется рай Советов?!»

Тем большее недоумение вызывало у автора растущее сопротивление войск Красной армии и отчаянные ночные атаки окруженцев. Они – русские не желали сдаваться и не хотели подчиняться «новому» фашистскому порядку, так милому его сердцу. Порядку, в котором его идол и властелин Гитлер отводил этим недочеловекам – славянам и евреям лишь одно место – за колючей проволокой лагерей смерти.

В декабре сорок первого автору было уже не до дневника. Полк втянулся в затяжные, кровопролитные бои, и записи стали носить отрывочный характер. Они были проникнуты ненавистью к противнику, которой никак не хотел сдаваться на милость победителя. Следующий 1942 год принес Бойе одни только разочарования. Половина полка полегла на подступах к Сталинграду в прокаленных жгучим солнцем донских степях. Неторопливые воды великой русской реки Волги стали непреодолимой преградой на пути 134-го пехотного полка. В Сталинградском котле бесславно закончились вековой путь и история «Дойчмейстера», а с ними и жизнь большинства его командиров и солдат. Вместе с ней оказалась похороненной и тщеславная мечта Бойе – в семье мелкого лавочника из Берлина так и не дождались появления нового Бисмарка.

Капитан закончил читать дневник и затем тряхнул бумажный пакет. На стол посыпались фотографии. Горящие дома, взорванные церкви, истерзанные тела красноармейцев, мирных граждан и тон допроса сразу же изменился. В голосе Федорова зазвучали железные нотки, а в глазах вспыхнул недобрый огонек. Бойе съежился, стал как будто меньше и упрямо отметал эту единственную улику против него в руках военного контрразведчика. Выкручиваясь под градом обрушившихся на него вопросов, он все валил на обер-лейтенанта Эверста из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии, погибшего неделю назад под обломками дома в Сталинграде. Но это не помогло Бойе. Профессиональный опыт и интуиция подсказывали Федорову, что за этими строчками из дневника могла таиться страшная для Бойе правда, и он упорно продолжал допрос. Полковник оказался крепким орешком, ловко уходил от вопросов-ловушек и категорически отрицал свою причастность к тем преступлениям, что бесстрастно запечатлел объектив фотоаппарата.

На следующий день все повторилось – Бойе стоял на своем. Федорову, у которого в условиях постоянно меняющейся обстановки на фронте не было достаточно оперативных и иных возможностей организовать глубокую разработку, ничего другого не оставалось, как отправить подозрительного полковника в армейский сборно-пересылочный пункт проверки.

Там Бойе то же долго не задержался. Косвенные улики – фотографии в руках армейских особистов и на это раз не сработали. Он крепко держал язык за зубами и мало распространялся о своей службе и боях, в которых участвовал 134-й пехотный полк. За те несколько недель, что Бойе находился на фильтрационном пункте, оперативники и следователь так и не смогли вывести его на «чистую воду». Свидетелей военных преступлений, в совершении которых он подозревался, за все это время в числе пленных не оказалось, поэтому для более глубокой оперативной разработки его с очередным этапом отправили в стационарный лагерь для немецких военнопленных.

Конечным пунктом назначения для Бойе стал небольшой поселок Красногорский, затерявшийся в густых марийских лесах. На его окраине располагался спецлагерь № 137, в нем содержались пленные офицеры и генералы вермахта. Чистый барак, с отдельной комнатой, где жил Бойе с тремя старшими офицерами, сносная пища и работа по желанию в столярных мастерских или на заготовке леса ничего общего не имели с теми страшными рассказами об ужасах советских лагерей, о которых трубила геббельсовская пропаганда.

Для Бойе и сотен других военнопленных потянулись дни, похожие один на другой. Монотонное течение лагерной жизни время от времени нарушали скупые новости о положении на фронтах, приходившие в лагерь с очередной партией пленных, или суде над разоблаченным военным преступником. Они проходили все чаще и были результатом активной деятельности местной контрразведки. Она не дремала и упорно копала под тех, кто «засветился» на связях с гитлеровскими спецслужбами, на участии в карательных операциях против партизан и в зверствах над местным населением и советскими военнопленными.

По мере того как части Красной армии все дальше продвигались на запад, Бойе испытывал все большее беспокойство, о чем докладывала агентура, приобретенная контрразведчиками среди военнопленных. Честь немецкого офицера и преданность фюреру на поверку оказывались пустым звуком, когда «истинному» или не совсем «истинному» арийцу светил длительный срок или смертная казнь. Спасая свою шкуру, они напрочь забывали о чести, войсковом товариществе и наперебой строчили друг на друга доносы. На Бойе их практически не поступало, он умел держать язык за зубами.

Месяц шел за месяцем, а его дневник продолжал оставаться для контрразведчиков неразгаданной загадкой. Сам он не горел желанием раскрывать ее перед ними и продолжал валить все на обер-лейтенанта Эверста из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии, под диктовку которого, по словам Бойе, он писал эту «пропагандистскую агитку». Ничего не дали и настойчивые поиски его сослуживцев по другим лагерям военнопленных. А те немногие, что нашлись, предпочитали не распространяться о своей службе в 134-м пехотном полку. Но контрразведчики не теряли надежды и продолжали оперативную разработку Бойе. В конце концов их терпение было вознаграждено.

26 сентября к ним поступили агентурные данные, косвенно указывавшие на то, что именно Бойе мог быть причастен к тем преступлениям, которые запечатлел объектив фотоаппарата. Накануне во время беседы в узком кругу он проговорился, что с 1936 по 1938 год служил командиром батальона СС в Гамбурге. Позже, когда в лагерь просочились слухи о временных победах фашистов в Крыму, Бойе с нескрываемой радостью заявил своим собеседникам:

«С этим сбродом вскоре будет покончено! Нельзя терять веру в себя и Германию!»

Спустя несколько дней контрразведчики получили еще одну важную оперативную информацию. Она придала новый импульс разработке Бойе. Агент сообщил то, что старший оперуполномоченный капитан Сергей Савельев и начальник отдела подполковник Федор Пузырев рассчитывали давно услышать: «Полковник Бойе очень опасается истории со своей «книжкой». Что лишний раз убедило их в том, что они ведут работу в правильном направлении.

Теперь основные свои усилия оперативники и следователь сосредоточили на поиске свидетелей преступлений, совершенных Бойе. Прошло еще время, и их настойчивость была вознаграждена. В лагерях для военнопленных № 27 и № 171, наконец, нашлись бывшие его сослуживцы: командир первого батальона майор Поль Эбергард и унтер-офицер из второго артдивизиона Сухич Пауль. Их подвергли перекрестному допросу. Спасая себя, они не стали покрывать преступления бывшего командира – Бойе.

Первым заговорил Сухич. Вместе с ним Савельеву и Пузыреву пришлось заново перечитывать дневник Бойе. Их, успевших немало повидать всякого за три года войны, хлебнуть своего и чужого горя, «литературные изыскания» фашиста потрясли жестокостью совершенных злодеяний. Пальцы с трудом переворачивали эти, казалось налившиеся и сочащиеся кровью безвинных жертв, страницы дневника.

Из дневника полковника Бойе:

«Рай Советов».

«Что мы видим в раю Советов? Народ не имеет религии и души. Церкви разрушены или служат амбарами. Культуры не видно и следа. Тупо сидит население у своих разрушенных домов. У каждого из нас лишь одно чувство – это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему.

Победа, сохрани нашего фюрера!»

Из протокола допроса унтер-офицера Сухича Пауля:

«В 15–20 км от города Дергачи, в населенном пункте, название которого не помню, по приказу полковника Бойе все население было согнано в синагогу, последняя была заминирована и взорвана вместе с находящимися там людьми. Это было в ноябре 1941 года.

…В населенном пункте Несолонь, восточнее 30 км от Новгород Волынский, полковник Бойе приказал взорвать церковь. Церковь была взорвана 12 или 13 июля 1941 года.

…Приблизительно в первой половине августа месяца 1941 года по дороге Круполи – Березань, в 10 км от станции Березань, был сожжен совхоз и расстреляно более 300 военнопленных Красной армии, среди которых большинство были женщины. Полковник Бойе еще кричал: «что означает женщина с оружием – это наш враг!»

Из дневника полковника Бойе:

«Выходные дни».

«…Не часто выпадали выходные дни в войне против Советов. Но после горячих боев около Юровки, Почтовой и на юго-западной окраине Киева принимаем выходные, как лучшие дни. Как быстро в шутках забываются упорные бои. Теплое августовское солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим лучшим занятием, заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, курицы и гуси, ничто не может скрыться. Их ловят, гоняют и стреляют».

Из протокола допроса унтер-офицера Сухича Пауля:

«В первой половине августа около города Киева полковник Бойе разъезжал по полю на своей машине и стрелял по военнопленным из винтовки, т. е. охотился на них. Убил лично сам десять человек. Данный факт также видел я».

Из дневника полковника Бойе:

«Наступление на Дубно».

«Невыносимо жжет солнце. Золотистый урожай на полях. Как хорошо в пшеничном поле! В бесконечных рядах через пески Волыни продвигаются серые колонны. Песок как мука попадает в сапоги и делает невыносимым каждый шаг. Пот ручьями течет по лицу и телу. Пересохло во рту. Воды! Воды! Но ничто не может задержать нас! Ни жара, ни песок, ни пыль и ни пот. Мы все дальше и дальше продвигаемся на восток».

Из протокола допроса майора Поля Эбергарда:

«В городе Дубно 134-й полк захватил в плен много русских танков и четыре танковых экипажа. По приказу полковника Бойе они был расстреляны. Солдаты в городе занимались грабежом мирного населения. По его приказанию все памятники, статуи, бюсты советских руководителей уничтожались личным составом».

Из дневника полковника Бойе:

«Шоссейная дорога на север».

«Коммунизм за все годы существования ничего не делал кроме как уничтожения Европы, и в первую очередь Германии. Большевики только и делали, что повсюду укреплялись. Везде мы видим огромные укрепления, казармы и казармы. Длинные колонны военнопленных встречают нас. Азиатские лица смотрят на нас. История потеряла свой ум! Чтобы эти орды победили нас?»

Из протокола допроса унтер-офицера Сухича Пауля:

«Около села Круполи, у озера, в камышах, по приказанию полковника Бойе было расстреляно пять комиссаров. Это лично видел я, находясь с одним сержантом из нашей роты на охоте в этих камышах. Там же, название населенного пункта я не помню, лично полковник Бойе расстрелял офицера, который прятался в стоге сена. Для демонстрации этот труп лежал непогребенным. Среди солдат ходили разговоры, что труп принадлежал работнику ГПУ. Раньше в укрепленном пункте Янов за рекой Буг, за укреплением из бетона была построена группа из командиров и красноармейцев Красной армии, приблизительно 20 человек. Полковник Бойе приказал их расстрелять».

Теперь в распоряжении Савельева и Пузырева помимо дневника и фотографий, которые давали основания подозревать Бойе в совершении тяжких преступлений, имелись свидетельские показания бывших сослуживцев: майора Поля, капитана Краузе, унтер-офицера Сухича и лейтенанта Гростмана.

Но Бойе не был бы Бойе, он продолжал полностью отрицать предъявленные обвинения и отказывался признать свою вину. Но так продолжаться бесконечно не могло, кольцо доказательств все плотнее смыкалось вокруг него. Прошлый полицейский опыт подсказывал ему, что надо сдавать других, чтобы выторговать себе жизнь. Серебро полковничьих погон и офицерская честь превратились в ничто, когда дело коснулось собственной шкуры. Спасая ее, Бойе инициативно предложил свои услуги в «освещении» обстановки среди пленных генералов и офицеров». Пузырев с Савельевым приняли его игру – Бойе стал секретным осведомителем под громким псевдонимом «Цезарь». Но на знаменитого римского императора он явно не тянул и разве что годился на роль мелкого доносчика. Играя ее, Бойе принялся рьяно строчить доносы. Первой его мишенью стал ни много ни мало, а генерал-фельдмаршал Паулюс.

Бойе доносил:

«Я познакомился с генерал-фельдмаршалом Паулюсом еще до войны на маневрах. Тогда он был генералом и начальником штаба танкового корпуса. Здесь, в лагере его все уважают и почитают. На политические темы он вообще не разговаривает, так как считает, что его подслушивают. Фельдмаршал никогда и ничего не предпримет против Германии и ее правительства. К «Союзу немецких офицеров» его никогда нельзя будет привлечь. Это он расценивает как предательство…»

Реакция контрразведчиков на это сообщение Бойе была более чем прохладной. Они не купились на протухшую информацию и, продолжая с ним игру, скрупулезно собирали доказательства, уличавшие его в совершенных военных преступлениях. «Цезарь», почувствовав нависшую над ним опасность, принялся сдавать всех подряд.

Следующим после Паулюса по доносу проходил генерал-полковник Штреккер. Под его командованием Бойе воевал еще в Первую мировую войну и спустя дадцать пять лет ответил ему черной неблагодарностью. Старый армейский служака после возвращения Бойе из британского плена не забыл его и как мог помогал, устроил в полицию. В лагере он по-прежнему остался верен армейскому товариществу. На допросе у контрразведчиков Штреккер настаивал на том, что «обвинение Бойе в неправильном обращении с русским населением является ошибкой». С армейской прямотой он заявлял:

«Я за это полностью отвечаю!»

Чего никак нельзя было сказать о Бойе, не замедлившем отплатить генералу черной неблагодарностью.

В очередном своем доносе он сообщал:

«…Генерал Штреккер раньше многих других офицеров стал придерживаться национал-социалистических взглядов. Он против «Союза немецких офицеров» и никогда и ничего не предпримет против Германии. К деятельности в плену его привлечь нельзя».

Не забыл Бойе и своего непосредственного командира – генерал-лейтенанта Дебуа. О нем он писал:

«…Генерал Дебуа убежденный национал-социалист и противник «Союза немецких офицеров». Но он не верит в военную победу Германии и его можно привлечь к сотрудничеству».

Кроме них Бойе настрочил доносы еще на десяток генералов и офицеров германской армии. Но они не отвлекли внимания Пузырева и Савельева от главного – поиска неопровержимых фактов, свидетельствовавших о совершенных им преступлениях. Они становились все более весомыми, и тогда Бойе прибегнул к очередной уловке, попытался убедить контрразведчиков в том, что может быть им полезен в самой Германии. Ссылаясь на свои высокопоставленные связи в Берлине, предлагал установить с ними контакты, чтобы «изменить ситуацию и действующий в стране режим». В своих прожектах он убеждал Савельева и Пузырева в том, что сможет привлечь эти свои связи для работы в интересах советских спецслужб, наладив их сотрудничество с «Союзом немецких офицеров», чтобы затем организовать «борьбу с Гитлером и подготовить необходимый демократический строй в Германии».

Очередная уловка, к которой прибегнул Бойе, не ввела в заблуждение Савельева и Пузырева, они настойчиво шли к своей цели – его изобличению как военного преступника.

18 октября 1943 года на имя заместителя начальника УНКВД СССР по делам военнопленных комиссара госбезопасности 3-го ранга Мельникова был направлен рапорт, в котором указывалось:

«За период пребывания в лагере Бойе выполнил ряд заданий и представил небольшие материалы описательного характера. Высказал заинтересованность в своем производстве в генерал-майоры, чтобы потом активно работать в генеральском лагере. Вместе с тем на него добыты оперативные и документальные данные, указывающие на участие в злодеяниях против командиров, комиссаров и солдат Красной армии».

Реакция Мельникова на доклад была острой и незамедлительной. Он потребовал от Пузырева и Савельева «взять Бойе в активную разработку». Они с удвоенной энергией продолжили кропотливую работу по сбору доказательств.

В 1944 году перед ними открылись более широкие возможности подкрепить вещественными доказательствами письменные показания Сухича, Поля, Краузе и Гростмана.

К тому времени под ударами Красной армии гитлеровские войска все дальше откатывались на запад. На освобожденных территориях постепенно возвращались к жизни живые, и восставала из пепла безымянных могил память о трагических жертвах «нового» фашистского порядка. Оперативно-следственные группы органов государственной безопасности приступили к документированию совершенных гитлеровцами преступлений.

В ходе расследования, проводившегося по местам пребывания 134-го пехотного полка, перед оперативниками и следователями все отчетливее проступал кровавый след, оставленный Бойе и его подчиненными на советской земле. Заговорили немые и живые свидетели совершенных ими злодеяний.

Нельзя без содрогания читать скупые строки из акта № 24 от 5 мая 1945 года Государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских войск, совершенных в Ровенской, Житомирской и Киевской областях. Вместе с членами комиссии контрразведчики еще раз прошли по жуткому следу преступника Бойе.

Акт государственной комиссии бесстрастно свидетельствовал о творимых им зверствах:

«Южнее села Быдумка Ровенского района в 500 метрах в лощине песчаного карьера обнаружено два кострища, возле которых находится три больших пятимиллиметровых листа железа и девять рельсов. Указанное железо и рельсы обгорели во время сжигания людей. Помимо костров на расстоянии тридцати метров имеется яма размером в квадрат 6 метров и три метра глубиной, которая наполовину наполнена человеческим пеплом и не догоревшими костями».

Допрошенная в качестве свидетельницы жительница села Несолонь Михайловская показала:

«В июле 1941 года командир полка полковник Бойе лично расстрелял моего мужа за связь с партизанами. Кроме того, по его приказанию были сожжены дома многих жителей».

Житель того же села Оскиренко подтвердил:

«В июле 1941 года по приказу полковник Бойе также были сожжены церковь и 12 жилых домов, а жители села убегали в лес, преследуемые немцами».

И таких свидетельств в деле разработки на бывшего гитлеровского полковника Бойе, секретного осведомителя «Цезаря» и военного преступника, было более чем достаточно.

В мае 1946 года в отношении него было возбуждено уголовное дело. Последнюю точку в кровавой истории дневника Бойе поставил суд.

29 декабря 1947 года после завершения следствия Военный трибунал войск МВД Татарской АССР на основании части первой Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года приговорил Бойе к лишению свободы сроком на 25 лет. К тому времени смертная казнь в Советском Союзе была отменена.

Глава 6

По следу оборотня

17 сентября 1944 года передовой батальон советских войск, подавив последнюю огневую точку противника и не встречая на своем пути сопротивления, все дальше продвигался в глубь территории Финляндии. Но звенящая тишина, затаившаяся в густом ельнике, невольно заставляла командиров и бойцов крепче сжимать в руках оружие. Головной дозор боевого охранения осторожно продвигался вперед по хорошо укатанной проселочной дороге. Позади остался еще один километр, когда справа над лесом показались караульные вышки.

По колонне пронеслась команда: «Рассредоточиться!»

Бойцы рассыпались в цепь и заняли оборону. Группа разведчиков, взяв с собой пулемет, скрылась в лесу, а командиры рот собрались на совещание у штабной машины. Не успев начаться, оно закончилось. На поляне появились разведчики. Вслед за ним тащились два изможденных, едва державшихся на ногах человека. Как оказалось, в глубине леса располагался концентрационный лагерь № 2 для советских военнопленных.

Батальон снова построился в колонну и, ощетинившись стволами автоматов, двинулся дальше по дороге. Она круто пошла вверх, а затем, несколько раз вильнув, скатилась вниз. Лес расступился, и на красноармейцев гнилым оскалом четырехметрового, почерневшего от времени и непогоды забора, вызверился лагерь. Что за ним находится? Горы человеческих тел, истерзанных пулеметными очередями? Кучка охранников, которым нечего терять и готовых отстреливаться до последнего патрона. Что?!

Тишина безмолвствовала. Не было слышно остервенелого лая сторожевых псов, звона топоров и визга пил.

Группа разведчиков первой шагнула в распахнутую настежь пасть ворот. Настороженно поглядывая по сторонам, они медленно продвигались к центру лагеря. Повсюду виднелись следы панического бегства. У штабного барака простуженно почихивал двигатель «опеля». Со стороны офицерской столовой потягивало аппетитным запахом приготовленного обеда. На огромном пустынном плацу ветер водил затейливый хоровод из грозных приказов коменданта лагеря, уже никому и ничем не грозивших.

Позади разведчиков осталась ухоженная административная зона, и через десяток метров перед ними снова вырос забор из колючей проволоки. За ним виднелось два десятка приземистых, словно вросших в землю бараков. Мрачными глазницами затянутых решетками крохотных оконцев они печально смотрели на красноармейцев. Наглухо заколоченные досками двери и запах бензина говорили о том, что задержись батальон на час-другой и на месте бараков остались бы пепелища. Разведчики невольно замедлили шаг, а через мгновение ринулись вперед и принялись рубить саперными лопатками колючую проволоку. В ответ из бараков донесся глухой гул. Он набирал силу и скоро слился в один рвущий душу и сердце не то стон, не то плач:

«Наши! Наши пришли!»

Под ударами прикладов и топоров разлетелись в щепки запоры на дверях бараков. Сотни узников, среди которых находился и бывший рядовой 95-го стрелкового полка Илья Стариков, бросились навстречу своим освободителям. И когда схлынула первая волна радости и была съедена первая тарелка настоящего супа, в лагерь въехали две машины. В них находились работники Смерш. Большинству бывших военнопленных, оказавшихся в лагере в далеких 41–42 годах, это название ничего не говорило, но уже в самом слове крылось что-то тревожное и пугающее. Оно невольно заставляло сжиматься сердца и леденящим холодком обдавало спины.

Выбравшись из машин, работники военной контрразведки поднялись в штабной барак и разошлись по кабинетам. Тревожный шепоток: «Особисты!.. Фильтрация?! Теперь Колыма?!» – прошелестел среди бывших военнопленных. Радость близкой свободы сменилась на их лицах печалью и горечью. Над лагерем и длинной очередью, выстроившейся к штабному бараку вновь воцарилась гнетущая тишина. Очередь медленно растекалась по кабинетам, за дверями которых звучал монотонный гул голосов.

Бывших пленных, в большинстве своем без вины виноватых, «фильтр» военной контрразведки «процеживал», чтобы выявить тех, кто пытался скрыть под лагерной робой свое волчье обличье: участие в карательных акциях, службу у оккупантов, сотрудничество с германскими и финскими спецслужбами. На плечи бывших взводных и ротных, еще недавно водивших в атаку своих бойцов, которых суровое военное время отобрало для службы в Смерш, легло тяжелое и неблагодарное бремя. Им приходилось допрашивать таких же, как и они, в прошлом рядовых и офицеров Красной армии, а потом взвешивать на невидимых весах меру их вины. В эти минуты контрразведчики по-настоящему завидовали тем своим однополчанам, кто сейчас находился в боевых частях. Там все было предельно просто и ясно, там они хорошо знали, кто твой друг, а кто твой враг.

Здесь за десятки километров от фронта, где не гремели взрывы и не звучали выстрелы, все было иначе. За изможденным от голода лицом и честными глазами военнопленного, твоего согражданина, мог таиться предатель, каратель или вражеский агент. То была самая тяжелая и неблагодарная работа, которую приходилось выполнять сотрудникам Смерш, за нее, как правило, наград не давали и по службе не повышали.

Каждый раз, когда дверь кабинета распахивалась и на табурет садился очередной военнопленный, контрразведчику приходилось решать задачу со многими неизвестными. Требовалось, не оскорбляя недоверием безвинного и не попавшись на уловки врага, не дать ему уйти от справедливого возмездия. Облегчало эту работу, когда в руки смершевцев попадали секретные учеты лагерной агентуры и личные дела на военнопленных. В них с канцелярской педантичностью заносилось все: проданные человеческие души, холуйство перед администрацией, побеги и саботаж тех, кого не сломил плен. В лагере № 2 сохранились лишь личные дела, а главного – агентурную картотеку – оперативная группа Смерш не обнаружила, она сгорела в огне и от нее осталась кучка еще не остывшего серого пепла. Поэтому контрразведчикам ничего другого не оставалось, как рассчитывать только на самих себя и помощь военнопленных.

Конвейер фильтрации бывших советских военнопленных с небольшими перерывами работал до позднего вечера. За окном сгустились сумерки и зубастые тени поползли по стенам кабинета. Оперуполномоченный Смерш лейтенант Сергей Кудрин поджег фитилек керосиновой лампы и подкрутил его. Трепетный огонек пламени рассеял полумрак и тусклыми бликами отразился в глазах очередного бывшего советского военнопленного рядового Старикова. Он стрельнул взглядом по контрразведчику, лежащей перед ним стопе папок, в ней находилось и его лагерное дело. За содержание документов, подшитых в него, Старикову не приходилось беспокоиться, они были «чистыми». Капитан финской разведки Паациала поработал над ним так, что комар носа не подточит.

«Зеленый лейтенант», как казалось Старикову, поднял голову, усталым взглядом пробежался по нему, потом открыл тощее дело, сверил фотографию с оригиналом и привычно посыпал дежурными вопросами. Для Старикова они ничего неожиданного не таили. В ответах он был быстр и лаконичен. Его история на первый взгляд ничем не отличалась от сотен других, которые в тот день пришлось выслушивать Кудрину и остальным контрразведчикам.

14 октября 1941 года рядовой Стариков по приказу командира роты старшего лейтенанта Воробьева в составе разведывательной группы под командованием помощника командира взвода сержанта Володина отправился в тыл противника, чтобы добыть «языка». Избежав засад и благополучно перебравшись через минное поле, разведчики вышли в тыл финских войск, а дальше одна за другой их преследовали неудачи.

В районе реки Западная Лица они напоролась на патруль. Завязалась перестрелка, но силы оказались неравны. Четыре красноармейца не могли противостоять целому взводу, взявшему их в кольцо. Во время боя, по словам Старикова, он был ранен, попал в плен и был заключен в лагерь. Тяжелая и изнурительная работа на лесоповале, полуголодная и унизительная жизнь не сломили его. Он не запятнал себя предательством и работой на администрацию. Действительно, его фамилия не значилась в списках тех, кто за подачки прислуживал ей старостами или начальниками рабочих бригад, что подтвердили другие военнопленные. Более того, Стариков держался достойно и готовил побег из лагеря.

Первый «фильтр» военных контрразведчиков он благополучно миновал, его Кудрин не отправил в штрафной барак лагеря под охрану комендантского отделения Смерш, где содержались те, на кого пало подозрение в сотрудничестве с финнами. Несколько человек под конвоем сразу же отвезли в Петрозаводск, на них поступили данные о совершении массовых злодеяний во время службы в карательных отрядах. Лагерная роба, под которой они рассчитывали укрыться, им не помогла.

Стариков оказался в числе тех, кого эшелоном отправили в Ивановскую область на один из центральных сборно-пересыльных фильтрационных пунктов. Там бывшие военнопленные проходили более углубленную проверку на предмет выявления их причастности к агентуре спецслужб противника и участия в карательных акциях. Те из них, кто не запятнал себя предательством, после фильтрации вливались в сводные отряды и затем направлялись на фронт.

На новом месте Стариков, деятельный и хваткий, пришелся ко двору. Он понравился начальнику строевой части и вскоре оказался на «теплом месте» в штабе. Однако он не держался за него, более того, обратился с рапортом направить его на фронт. В нем Стариков писал, что «готовить искупить свою вину кровью и поквитаться с врагом за перенесенные лишения и страдания в лагере для военнопленных»

Но начальство не дало ход рапорту и продолжало держать Старикова на «пересылке». И не потому, что он был незаменимым работником в строевой части, на том настаивали контрразведчики. На то у них были основания. Ряд косвенных признаков в поведении Старикова, а также мелкие нестыковки, относившиеся к периоду его пребывания в плену, могли свидетельствовать о том, что у него была вторая жизнь, разительно отличавшаяся от первой. Поэтому старший оперуполномоченный 2-го отдела Управления контрразведки Смерш Московского военного округа капитан Владимир Махотин, настойчиво искал факты, которые бы подтверждали эту догадку. Несмотря на то что прошло почти три года с того дня, как Стариков попал в плен, Махотин не терял надежды на то, что кто-то из разведгруппы Володина сумел выжить. Одновременно через бывших советских военнопленных он более внимательно вникал в обстоятельства, при которых Стариков оказался в лагере № 2. А они заслуживали внимания – в нем он появился незадолго до прихода частей Красной армии и в основном вертелся среди обслуги.

Стариков каким-то звериным чутьем почувствовал сгущающиеся над собой тучи и с еще большей настойчивостью стал добиваться отправки на фронт. В штабе дали положительный ответ на его рапорт, и дело, как ему показалось, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Осталось выполнить последние формальности: оформить командировочные документы, затем пройти заключительную беседу в отделе Смерш, и потому приглашение в кабинет Махотина он воспринял без большого волнения.

Разговор начался с дежурных вопросов: «Как идет служба?», «Что пишут из дома?» Предложение Махотина «закурить» окончательно успокоило Старикова. Он подался к столу, и тут вместо папиросы из пачки «Беломорканал» в руках контрразведчика появилось постановление об аресте. Буквы заплясали перед глазами Старикова и как сквозь вату донеслось: «Вы обвиняетесь в измене Родине». 30 ноября 1944 года он был заключен под стражу.

За те полтора месяца, когда Стариков пытался легализоваться в новом качестве, контрразведчики сделали немало. Они тщательно проверили каждое его слово из объяснения, написанного 17 сентября 1944 года в лагере военнопленных № 2. И их настойчивый поиск был вознагражден. Командир разведгруппы Володин, которого Стариков считал погибшим, несмотря на тяжелое ранение, полученное при перестрелке с финским военным патрулем 14 октября 1941 года, каким-то чудом выжил. В своих показаниях он развеял героический ореол над отважным красноармейцем Стариковым и рассказал, что тот без сопротивления сдался в плен, а на допросе выдал информацию о роте и батальоне.

Воскрешение из мертвых Володина стало шоком для предателя. В первое мгновение он не знал что и сказать, а когда пришел в себя, пытался оправдаться тем, что «был ранен, патроны кончились и их было много». После допроса Стариков в штаб больше не вернулся, а занял место в камере.

Показания Володина и последовавшее вслед за этим собственное признание предателя, казалось бы, являлись достаточными, чтобы передать дело в военный трибунал, но капитан Махотин не спешил. Профессиональный опыт подсказывал ему, что за столь быстрым признанием Старикова, вероятно, таилось нечто большее, и продолжил проверку.

Вскоре уверенность Махотина и следователя нашла подтверждение. Бывшие заключенные, находившиеся со Стариковым в лагере № 2, обратили внимание контрразведчиков на то, что староста барака «старался к Старикову не цепляться», а по вечерам его не один раз видели у штабного барака.

За этими и другими мелочами Махотин усматривал знакомый почерк финской разведки, направляемой опытной рукой абвера. Они, вероятно, готовили Старикова для внедрения в ряды Красной армии под легендой военнопленного. Доказательства, подтверждающие эту версию, Махотин искал в уцелевших от пожара лагерных архивах и добытых поисковыми группами контрразведки материалах разведывательно-диверсионных школ из Петрозаводска и Рованиеми.

Он перелопатил все списки преподавателей и курсантов, просмотрел донесения так называемой «внутренней агентуры» финской разведки, присматривавшей за будущими диверсантами, но фамилии Старикова в них так и не обнаружил. Казалось бы, в деле предателя можно было ставить последнюю точку, но что-то останавливало Махотина от того, чтобы отправить шпионское досье в архив, а самого предателя передать в военный трибунал. Но что именно?! На этот вопрос он пока не находил ответа и, подчиняясь внутреннему голосу, снова принялся перечитывать доносы финских агентов и рапорты их хозяев.

Время перевалило далеко за полночь. Глаза Махотина слипались от усталости и хронической бессонницы. Буквы сливались друг с другом и превращались в большущие кляксы. В какой-то момент его будто что-то кольнуло. Он встрепенулся, смахнул рукой с лица невидимую пелену и склонился над доносом финского агента «Сергей». Эти характерно выписанные буквы «н» и «к» Махотин готов был поклясться, что уже где-то видел.

Все еще не веря в свою догадку, он бросился к сейфу, достал дело № 19950 на Старикова и принялся лихорадочно листать. Пальцы остановились на страницах с анкетой и автобиографией. И здесь Махотин с облегчением вздохнул. Они были написаны одним и тем же почерком, что и доносы финского агента «Сергея». Даже без графологической экспертизы становилось очевидным, что агент «Сергей» и изменник Стариков являлся одним и тем же лицом. Теперь в руках Махотина находилась еще одна важная ниточка, которая позволяла раскручивать новый, теперь уже шпионский клубок, сплетенный предателем.

Опытный оперативник, он не рассчитывал на быстрый успех, а тем более на откровенные признания Старикова. Весь предыдущий опыт общения с ним, когда каждое слово приходилось доставать из него буквально клещами, говорил за это. Предатель оказался тертым калачом, за его плечами были не только месяцы учебы в финской разведывательной школе, а и не менее суровые «университеты». Незадолго до войны Стариков провел два с лишним года в тюрьме города Йошкар-Олы, за совершенное хулиганство. Поэтому «расколоть» такой крепкий «орешек», как он, Махотин рассчитывал неожиданным и неординарным ходом.

Очередной допрос Старикова он начал с рутинных вопросов. Допрос вяло шел к завершению, осталось только подписать протокол допроса. Стариков подсел к столу, взял ручку, и здесь Махотин сделал тот самый ход – вместо протокола положил донос агента «Сергея». Выдержка изменила предателю, кровь прихлынула к лицу и выдала его с головой. Он с ужасом смотрел то на серый клочок бумаги, навсегда похоронивший надежду выбраться из той мерзости, в которой существовал последние два года, то на Махотина. Воспользовавшись растерянностью Старикова, контрразведчик спешил закрепить успех, достал чистый протокол допроса и потребовал не вилять, а говорить правду.

И Стариков заговорил. Каясь и обвиняя во всем капитана Паациала, он признал факт своего сотрудничества с финской разведкой и стал давать правдивые показания:

«…В августе месяце 1942 года из-за угрозы жизни я был вынужден дать письменное обязательство капитану Паациала сотрудничать с финской разведкой и получил от него псевдоним «Сергей»… Потом он дал мне задание…»

Оно мало отличалось от тех, которые финская разведка давала начинающим агентам, и заключалось в том, чтобы писать доносы на бойцов и командиров, сохранивших в плену верность воинской присяге и отказавшихся идти на сотрудничество с лагерной администрацией. Но и на этот раз Стариков сказал только часть правды, рассчитывая скрыться под личиной мелкого доносчика.

Предпринятая им очередная уловка не ввела в заблуждение Махотина. К тому времени Управлению контрразведки Смерш Карельского фронта удалось захватить значительную часть архива Петрозаводской разведшколы. В них нашлось немало интересных материалов, раскрывавших деятельность агента «Сергея». Теперь Махотину окончательно стало понятно, почему финская разведка прятала его под «крышу» лагерника. Он, как оказалось, был далеко не рядовым в ее шпионской иерархии. Капитан Паациала и не без оснований полагал, что такой перспективный негодяй, каким был Стариков, будет весьма полезен и в будущем. Ему отработали задание по внедрению в ряды Красной армии с целью сбора и передачи информации связнику от капитана Паациала. Но этого последнего задания агенту «Сергею» уже не суждено было выполнить. Под давлением неопровержимых доказательств он шаг за шагом признавался в совершенных преступлениях. На глазах контрразведчиков виртуальный образ оборотня приобретал все более реальные очертания.

Нет, не угроза собственной жизни, как утверждал Стариков в своих предварительных показаниях, вынудила его дать Паациала подписку о сотрудничестве с финской разведкой, а банальное желание сытой жизни толкнуло на путь предательства. За месяц до встречи с Паациала, в июле 1942 года Стариков обратился к командованию лагеря с заявлением о своем желании «добровольно служить в немецкой армии». Оно было положительно рассмотрено, и уже в августе Стариков щеголял в новеньком мундире, хлебал не лагерную баланду, а ел от пуза в столовой с такими же, как сам, отщепенцами. Там его нашел и затем завербовал Паациала.

С учетом вновь открывшихся обстоятельств Махотин и старший следователь отдела контрразведки Смерш по Ивановскому гарнизону капитан Андрей Залунин принялись и дальше распутывать запутанный шпионский «клубок» Старикова. Вскоре они выяснили, что агент «Сергей» являлся не просто рядовым доносчиком, а выполнял более важную задачу – вербовал из числа бывших красноармейцев кандидатов в шпионы и диверсанты. Вместе с Паациала он разъезжал по концентрационным лагерям военнопленных, втирался к ним в доверие, выискивал павших духом или таких, как и сам, перебежчиков, а затем, где щедрым посулом, где угрозой, склонял к сотрудничеству с финской разведкой. Только в одном Паркинском лагере военнопленных в ноябре 1942 года Стариков лично завербовал 22 человека, которых потом направили на учебу в Петрозаводскую разведывательно-диверсионную школу.

Захваченные архивы финской разведки и показания ее других, разоблаченных советской контрразведкой агентов не оставляли шансов Старикову вырваться из петли предательства, которая все туже затягивалась на его шее. На допросах он еще продолжал изворачиваться и лгать, но Махонин с Залуниным продолжали терпеливо, по крохам собирать доказательства совершенных им преступлений. А их на счету предателя оказалось предостаточно. Стариков не только склонил несколько десятков слабых духом военнопленных к сотрудничеству с финской разведкой, а и принимал непосредственное участие в проведении разведывательной и диверсионной деятельности в тылу советских войск.

Следствие установило, что после окончания разведывательно-диверсионной школы в Петрозаводске 6 сентября 1942 года Стариков в составе группы лейтенанта Линдимана, насчитывавшей в своем составе пятнадцать человек, совершил рейд в район Мурманска. В течение 7 дней они вели разведку позиций частей Красной армии и осуществили ряд диверсий на железной дороге. При возвращении, во время перехода линии фронта диверсанты попытались захватить «языка», но безуспешно: завязалась перестрелка, и Линдиман получил ранение в ногу. Старикову вместе с другими агентами пришлось выносить его на руках.

Первый «экзамен» на предателя Стариков сдал успешно. Паациала по достоинству оценил его действия и в феврале 1943 года направил повышать свой уровень в школу разведчиков-диверсантов, располагавшуюся в окрестностях города Рованиеми. Там под руководством опытного мастера шпионажа и диверсии обер-лейтенанта Койла, прошедшего одну из лучших спецшкол абвера в лагере «А» в Латвии, Стариков усиленно занимался лыжной подготовкой, учился стрелять из всех видов стрелкового оружия и осваивал минно-взрывное дело.

В апреле 1943 года после сдачи экзаменов Стариков уже не рядовым агентом, а инструктором в составе разведывательно-диверсионной группы перешел линию фронта. В течение нескольких недель она совершала поджоги, подрывы и убийства в тылу частей Карельского фронта. После успешного выполнения задания он получил очередное повышение – был назначен инструктором в Петрозаводскую разведывательную школу. С учетом богатого практического опыта ему поручили проведение начальной подготовки с начинающими шпионами и диверсантами.

Так продолжалось до лета сорок четвертого года. К тому времени обстановка на Восточном фронте радикально изменилась и не в пользу Германии и ее союзника Финляндии. Для спецслужб этих стран наступил новый период в разведывательно-подрывной деятельности. Они стали готовиться к затяжной тайной войне и сделали ставку на наиболее подготовленных, надежных и хорошо проявивших себя в деле предателей. Среди них оказался и «Сергей», его в числе других агентов стали готовить на «глубокое оседание». Ему пришлось сменить добротный мундир на лагерную робу, чтобы с приходом советских войск легализоваться в новом качестве и продолжить заниматься шпионажем и вербовать себе подобных из числа красноармейцев.

Все дальнейшее уже было известно Махотину и Залунину. У них на руках находилось заявление Володина, разоблачавшее Старикова как изменника, показания пойманных агентов Петрозаводской разведывательной школы, подтверждавших его службу в ней в качестве инструктора, и часть финского шпионского архива. Несмотря на неопровержимые улики, Стариков продолжал упорно отрицать свою причастность к диверсиям и террористическим вылазкам, совершенным под Мурманском. Но и здесь его постигла неудача.

29 января 1945 года Махотин получил долгожданный ответ на свой запрос в Управление НКГБ СССР по Мурманской области. В нем сообщалось о «фактах совершения диверсий на железной дороге и крушения одного эшелона в районе станции Пояконда». Произошло это в то самое время, когда там орудовала группа лейтенанта Линдимана.

Круг предательства Старикова замкнулся. Теперь ему оставалось ждать решения военного трибунала. Его заседание состоялось 30 марта 1945 года. Рассмотрев материалы, представленные следствием по уголовному делу № 19950, он признал бывшего военнослужащего Красной армии Старикова виновным в совершении преступления по статье 158 части 1б УК РСФСР и приговорил к 20 годам лишения свободы. К этому времени смертная казнь в СССР была отменена.

Глава 7

И шпионов ловили, и здорово помогали

По книгам и кинофильмам широкому читателю и зрителю военная контрразведка Смерш известна как спецслужба, успешно боровшаяся со шпионами, диверсантами и террористами. Наряду с этим ее сотрудниками решалась и еще одна важная задача, связанная с оказанием помощи советскому командованию в поддержании высокой боевой готовности частей и подразделений. До недавнего времени она не находила должного освещения в открытой специальной литературе, тем более в художественной, и оставалась в тени.

В опусах некоторых авторов, не нюхавших пороха, она представлена в искаженном свете. В их болезненном воображении сотрудники военной контрразведки выглядели не иначе, как омерзительно-гадкими и патологически подозрительными типами. К сожалению, среди них попадались и такие, как говорится, в семье не без урода. К счастью, не они определяли лицо Смерш, а бывшие боевые командиры рот, расчетов и экипажей, призванные в органы безопасности самой войной. Они были плотью от плоти, кровью от крови от армии и не понаслышке знали цену жизни и цену смерти. Перейдя на службу в Смерш, бывшие армейские офицеры продолжали самоотверженно служить Отечеству, но уже на новом, тайном фронте.

Воспоминания участников Великой Отечественной войны – командиров и красноармейцев, бок о бок воевавших с военными контрразведчиками против одного общего врага – фашизма, а также документальные материалы из архива ФСБ России ярко и убедительно рассказывают об этой важной составляющей работы военных контрразведчиков.

Из воспоминаний ветерана Великой Отечественной войны полковника Евгения Ивановича Орлова:

«…За время войны мне пришлось служить с семью сотрудниками особых отделов, с 1943 года – Смерш. По привычке мы их долго называли «особистами». Службы наши как бы разные, а, по сути, мы делали одно общее дело – защищали Родину. И еще нас роднило то, что все мы были как бы из одного окопа. Трое «особистов» перешли на службу в контрразведку из пехоты, один являлся артиллеристом, другой, кажется, был танкистом и только двое начали войну как кадровые.

Все они были людьми разными. Кто-то жестче, кто-то мягче, но захребетников и тех, кого, как сейчас некоторые, не нюхавшие пороха, берутся утверждать, что они только тем и занимались, что в тылу на продскладах отъедались, а по ночам нашего брата мордовали, мне среди них не попадалось. Обстановку в подразделениях контрразведчики знали не хуже, а то и лучше меня. Порой это задевало, когда подчиненные докладывали не мне, а им: кто из бойцов фашистскую листовку читает, кто на ту сторону косится, а кто советскую власть ругает. Потом, когда опыта набрался, перестал обижаться. Каждый должен заниматься своим делом: командир – командовать, а контрразведчик шпионов ловить. И ловили! На моей памяти нескольких мерзавцев поймали. Как на них вышли и разоблачили, мне не докладывали, у каждого свои секреты, но о другой стороне работы контрразведчиков могу судить компетентно – их помощь мне и другим командирам в вопросах поддержания боевой готовности была неоценимой.

Случилось это, когда мы вели бои под Витебском. Командование полка поставило перед батальоном задачу: скрытно форсировать реку и завладеть плацдармом. Я вызвал ротных и довел ее, а через час о ней знал последний «Ванька-взводный». Дошло и до Александра Ивановича – нашего «особиста»; у нас состоялся нелицеприятный разговор – мне нечем было крыть. Окажись среди моих бойцов мерзавец и перебеги он к фашистам, то сколько жизней из-за одного болтуна загубили. Кончился наш разговор с Александром Ивановичем тем, что я промыл мозги ротному».

Подобных эпизодов в службе армейских командиров были десятки. Жесткая позиция сотрудников Смерш диктовалась суровой боевой обстановкой. Фраза: «Болтун у телефона – находка для шпиона», ставшая крылатой, как нельзя точно отражает цену неосторожно оброненного слова. Ставшее достоянием противника, оно приводило к срыву операций и оборачивалось сотнями, а порой тысячами загубленных человеческих жизней.

В огромном, находящемся в постоянном противоборстве с жестоким и коварным врагом организме, который представляла собой Красная армия, где хватало разгильдяйства и беспечности со стороны отдельных должностных лиц, органы Смерш выступали суровым стражем тайн.

В тех случаях, когда в системе обеспечения сохранности секретов возникали сбои, сотрудники контрразведки действовали решительно и, не оглядываясь на воинские звания виновников разглашения секретных сведений, утрат документов, принимали к ним суровые меры.

Накануне подготовки к Курскому сражению военно-политическое руководство СССР, понимая всю его важность для хода войны, потребовало от командования Красной армии принятия беспрецедентных мер по сохранению в тайне от противника замысла операции и обеспечению скрытности подготовки войск к отражению гитлеровского наступления. Контроль за выполнением этих мер был возложен на органы Смерш.

С помощью агентов-специалистов оперативные сотрудники тщательно изучали достаточность и надежность мер командования по защите секретов в местах, где осуществлялась разработка планов боевых действий, выявляли возможные каналы их утечки к противнику.

Без оперативного внимания Смерш не оставались даже высшие органы боевого управления Красной армии, в которых по определению не должно быть шпионов, болтунов и людей безответственных. На основе информации, поступающей от осведомителей и агентов из числа должностных лиц штабов, постоянно отслеживался не только круг лиц, допущенных к особо охраняемым сведениям, но и то, к каким именно документам они получали доступ и в каком объем знакомились.

В частности, агент «Кудрявцев», офицер штаба Центрального фронта, по результатам выполнения задания сотрудника контрразведки сообщал:

«К разработке наступательных операций из работников оперативного отдела, кроме Антропова, никто не допускается. Планы и директивы в армии не высылаются (последняя директива Сталина категорически запрещает это делать).

Таким образом, планы наступательной операции известны строго ограниченному кругу лиц (командующий, начштаба, начальник оперотдела и военные советы армий).

О предстоящих действиях работники оперотдела могут догадываться о сосредоточении войск (возвышение 63-й армии, усиление ее мощными средствами артиллерийского и танкового подавления). Частично привлекаются для разработок заместители начальника оперотдела в лице Макарова, Маслюкова и Войтко.

По срокам никто из людей отдела не знают.

Частные операции (разведок) известны Макарову как первому заместителю. Оборонительные операции, поступающие из армий, известны начальникам направлений Кузмичеву, Зубареву… мне и всем заместителям.

Фронтовая оборонительная операция разрабатывалась Антроповым и его заместителями, и хранится в сейфе заместителей.

«Кудрявцев».

10.06.1943 г.».

Такого рода информация обобщалась в органах Смерш и представлялась армейскому командованию, военным советам для принятия необходимых мер по устранению недостатков. В тех случаях, когда реакция соответствующих командиров была недостаточной или нарушения в сохранности тайны могли нанести серьезный ущерб боеспособности не только конкретного соединения, но и взаимодействующими с ним воинским формированиям, спецсообщения направлялись вышестоящему командованию, вплоть до Ставки.

Так, в период подготовки к Курскому сражению органами Смерш Брянского фронта были выявлены серьезные, к сожалению, не единичные, случаи расконспирации плана советского контрнаступления. Более того, в ряде объединений они приобрели систематический характер, и Абакумов вынужден был доложить об этом председателю ГКО И. Сталину и председателю Ставки А. Василевскому:

«Совершено секретно.

Председателю ГКО И. Сталину

Председателю Ставки А. Василевскому

О причинах расконспирации предстоящих наступательных

действий на участке Брянского фронта.

По сообщению управления «Смерш» Брянского, проводившаяся в мае и в июне с. г. подготовка к наступательным действиям на участках 61-й и 63-й армий была проведена без достаточного соблюдения военной тайны и маскировки при сосредоточении войск, что дало возможность противнику догадаться о проводимых нами мероприятиях на этом участке фронта.

Так, например, начальник артиллерии 61-й армии генерал-майор Егоров, будучи осведомлен о подготовке к операции по прорыву обороны противника на участке и предупрежден командованием фронта о соблюдении строжайшей тайны, сообщил об этом некоторым командирам, в том числе подполковнику Лазареву и майору Сергиевскому.

4 мая с. г. на участке прорыва Егоров организовал военную игру «Наступление» с начальниками артиллерии дивизий и командирами артполков. Для разработки плана прорыва обороны противника Егоров привлек весь оперативный отдел штаба армии, в том числе машинистку Домнину и чертежника Афонина.

27 мая с. г. Егоров раздал план наступления командирам корпусов, бригад и артиллерийских полков.

Несмотря на указания командования фронта не выводить на огневые позиции прибывающие вновь артиллерийские части, не усиливать артиллерийского огня на участке армии, Егоров приказал командирам артиллерийских частей занять огневые позиции, произвести пристрелку одним орудием от батареи.

В результате пристрелки орудий на участке армии образовался массированный артиллерийский огонь.

Это дало возможность противнику догадаться о мероприятиях наших частей».

Вывод руководителя Смерш основывался не только на информации армейской агентуры из числа штабных работниках, таких как «Кудрявцев», а и на других источниках информации. Виктор Семенович достаточно долго прослужил в органах государственной безопасности и потому хорошо знал цену слова, тем более того, что докладывалось Сталину. При подготовке спецсообщений и докладных как для высшего военно-политического руководства СССР, так и для командующих фронтами и армиями, он требовал от подчиненных включать в доклады только те материалы, которые перепроверены через зафронтовую агентуру, нашли подтверждение при допросах шпионов, военнопленных, а также через другие источники информации.

В вышеприведенной докладной, адресованной Сталину и Василевскому, Абакумов, подкрепляя свой вывод о расконспирации предстоящих наступательных действий на участке Брянского фронта, ссылался именно на эти источники:

«…Так, радиоперехватом зафиксировано, что в период с 29 мая по 6 июня с. г. авиаразведкой противника на участке Гудовищи – Поляны – Тшылыково (севернее Мценска) обнаружено 62 артиллерийских и 30 минометных позиций. В районе Задушное – Новосель авиаразведка противника обнаружили 17 артиллерийских батарей.

В мае с. г. на участке Новосель – Орловка – Гвоздяное противник обнаружил 5 наведенных мостов…

Кроме того, арестованные при переходе на нашу сторону агенты германской разведки, а также захваченные в плен нашими войсками немцы показали, что противнику стало известно о подготовке наступления наших войск на участке 61-й и 63-й армий.

Так, арестованный 29 мая с. г. при переходе линии фронта на нашу сторону агент немецкой разведки Стрелков показал, что среди немецкого командования и солдат идут разговоры, что русские готовят наступление, о чем рассказывают сами русские, захваченные немцами в плен.

Фельдфебель 110-го пехотного полка 112-й пехотной дивизии германской армии Кроноуэр, взятый в плен нашими войсками в июне с. г., показал: «В отношении наступления Красной армии на данном участке я услышал от ротного командира Рейнгольца…»

Абакумов».

Подобная жесткая, но вместе с тем объективная оценка недоработок и грубых просчетов, не говоря уже о фактах халатности и безответственности со стороны отдельных должностных лиц Красной армии в организации боевого управления войсками, являлась характерным стилем в работе органов Смерш. Даже в тех случаях, когда упущения или проступки виновных лиц, пусть даже и не умышленно, не приводили к тяжким последствиям, сотрудники контрразведки не шли на компромиссы. Попытки некоторых командиров договориться, чтобы не выносить сор из избы или замять дело, как правило, не приносили результата. Ротозейства, расхлябанности и минутных слабостей, которые допускали они или их подчиненные, в Смерше не прощали. Контрразведчики хорошо усвоили горькие уроки лета и осени сорок первого года, когда нераспорядительность, растерянность одного должностного лица оборачивалась смертями тысяч, и потому оперативно и жестко реагировали на малейшие нарушения в вопросах сохранности тайны.

В частности, в период наиболее напряженных боев Курского сражения начальник штаба 31-го танкового корпуса подполковник Гандыбин, чтобы избежать захвата гитлеровцами штабной документации, дал указание заведующему делопроизводством секретной части лейтенанту Мельникову вывезти ее в расположение второго эшелона обороны.

8 июля 1943 года по пути следования Мельников попал под бомбежку, спасаясь бегством, бросил планшет с документами, в том числе приказ Ставки Верховного главнокомандования, но об этом не доложил. Гандыбин в свою очередь исполнение приказа не проконтролировал.

К счастью, документы, утраченные Мельниковым, к гитлеровцам не попали. 12 июля их обнаружил оперативный источник и передал в отдел контрразведки Смерш 1-й танковой армии. В течение суток было проведено расследование, в ходе которого стали известны все обстоятельства происшествия. Несмотря на то что ущерба от действий Мельникова не наступило, а командование приняло к нему меры административного воздействия – отстранило от должности, начальник Управления Смерш Воронежского фронта генерал Н. Осетров проявил принципиальность.

14 июля по результатам расследования он доложил Абакумову:

«Совершенно секретно

Начальнику ГУКР НКО Смерш СССР

комиссару госбезопасности 3-го ранга

В. Абакумову

О результатах проведенного расследования по факту

утери секретных документов 31-го танкового корпуса

12 июля 1943 г. в отдел контрразведки Смерш 1-й танковой армии были доставлены совершенно секретные документы штаба 31-го тк, найденные в районе боевых действий дер. Зоринские Дворы.

Среди документов были:

1. Приказ Ставки Верховного главнокомандования № 0296…

Произведенным расследованием установлено, что виновным в утере совершенно секретных документов оказался завделопроизводством секретной части штаба 31-го тк лейтенант интендантской службы Мельников…

14 июля 1943 г. Мельников был арестован. При личном обыске у него обнаружено и изъято 10 неотправленных пакетов, находившихся у него с 8 июля 1943 г., среди них весьма срочные в адрес начальника штаба 1-й танковой армии.

Начальник Управления контрразведки

НКО Смерш Воронежского фронта

Осетров

21 июля 1943 г.»

Из воспоминаний ветерана Великой Отечественной войны гвардии старшего сержанта Александра Александровича Дроздова:

«…На фронте хуже фрицев была только страшная антисанитария. Порой так заедала, что уже думал не о жизни или смерти, а о том, чтобы хоть на минутку забраться в нашу русскую баньку и хлестаться, хлестаться березовым веничком, потом холодного, ядреного кваса, а после этого хоть на заведенного фрица, хоть на черта, хоть на тот свет.

И еще доставали юбилейные даты. В календаре они красным цветом окрашены, а на передовой нашей кровью. Пока отступали, не до дат было. После Сталинграда, когда немца обратно погнали, наверху вспомнили и к очередной годовщине или юбилею вождей требовали подарка – взять высоту, форсировать речку, освободить хутор. Дорогие те подарки получались – цена им была наша жизнь. Хорошо, если командир нормальный попадался, а если горлохват и дуболом, то молись Богу, чтобы тебя пронесло.

На дворе стоял ноябрь. В Москве собирались отмечать 26-ю годовщину Октября, а нам на передовой предстояло готовить подарок. Накануне 7 ноября перед батальоном поставили задачу: выбить фрицев с хутора. Два раза пытались его взять – потери понесли большие и вынуждены были отступить. Не успели прийти в себя, а тут снова приказ: «Ознаменовать 26 годовщину Великого Октября освобождением советской территории от немецко-фашистских захватчиков – выбить из хутора».

Командир батальона матерится. А что ему еще оставалось? За невыполнение приказа – трибунал. Про нас – рядовых и говорить нечего. Кому охота идти на убой, большинству не исполнилось и 26. Слава богу, отменили приказ – особист помог! То ли от пленного фрица, то ли от кого другого узнал: немцы подтянули к хутору артиллерийскую батарею. Так что 7 ноября в батальоне действительно выдался праздник – Иван Ильич отвоевал нам еще один день жизни. Из наших был, из пехоты».

Подобных примеров на памяти Орлова, Дроздова и других ветеранов тех суровых военных лет, когда информация органов Смерш, прямое участие в подготовке тех или иных операций способствовали их успеху, а в конечном счете сохраняли жизни тысяч бойцов и командиров, имеются десятки. Возможно, в деталях и по времени ветеранов подводит память, слишком много лет минуло с той поры, но, к счастью, есть архивы отечественной спецслужбы. Они – бесстрастные свидетели нашего героического и трагического прошлого – сохранили на своих страницах суровую правду войны. Докладные и спецсообщения органов Смерш говорят о том, что более важной задачи, чем защита Красной армии от гитлеровских спецслужб и всемерное содействие командованию в поддержании ее боеготовности, для них не существовало.

В конце апреля – начале мая 1943 года, за два месяца до Курского сражения, Управление Смерш Брянского фронта через зафронтовую агентуру получило исключительно важную разведывательную информацию о подготовке гитлеровцами операции «Цитадель».

Об этом 11 мая генерал А. Вадис немедленно информировал Абакумова и Военный совет Брянского фронта.

В частности, он сообщал:

«…Наш зафронтовой агент, перевербованный германской разведкой, дислоцирующейся в районе Орла при штабе 2-й танковой армии и переброшенный на нашу сторону, сообщил, что он получил задание после перехода линии фронта осесть в одном из районов Елец – Ефремово или Малиново, где заняться сбором данных о передвижении войск Красной армии.

Этот же агент сообщил, что в Орел недавно прибыли бронетанковая дивизия «Мертвая голова» и подразделения СС. Причем танки и машины тщательно маскировались. 4 мая того же года через Орел прошли большие механизированные колонны. В тот же день жителям города было запрещено появляться на улице. Кроме того, в г. Орел в последнее время почти ежедневно прибывают железнодорожные эшелоны, груженные боеприпасами, особенно снарядами крупного калибра».

7 июля 1943 года в ходе допроса штурмана люфтваффе фельдфебеля П. Иоахима контрразведчики получили важные данные о запуске в серийное производство модернизированного самолета Ю-88 «Юнкерс-118», обладавшего более высокой скоростью и значительным потолком подъема.

23 июля в результате радиоперехвата и последующей дешифровки содержания переговоров разведотдела армейской группы «Ланц» со своим агентом Олафом, действовавшим в тылу Воронежского фронта, удалось установить осведомленность гитлеровцев о составе советской группировки и направлениях ее движения, а также определить ответные меры вермахта.

Спустя неделю в распоряжение Управления Смерш Центрального фронта попал важный штабной документ – «Отчет о состоянии на Восточном фронте с 16 июня по 30 июля 1943 года». В нем содержались оценки вермахта обстановки, складывающейся на советско-германском фронте, и давался прогноз ее развития. Эти данные, а также другая добытая контрразведчиками информация о противнике и его планах оперативно передавалась командованию Красной армии и, как правило, получала положительную оценку.

О той важной роли органов Смерш и советской разведки, которую они сыграли в раскрытии секрета плана «Цитадель», убедительно свидетельствовал маршал А. Василевский. Он, начальник Генерального штаба Красной армии, как никто другой знал все тайные и явные пружины, приводившие в движение одно из величайших сражений.

В книге «Дело всей жизни» он писал:

«В этот ответственный момент, в преддверии Курско-Белгородского сражения, советское командование предъявляло особые требования к органам разведки, и нужно сказать, она была на высоте и неплохо помогала нам. Как ни старался враг держать в тайне планы своего наступления, как ни отвлекал внимания советской разведки от районов сосредоточения основных своих ударных группировок, нашей разведке удалось не только определить общий замысел врага на летний период 1943 г., направления ударов, состав ударных группировок и резервов, но и установить время начала фашистского наступления».

Вместе с тем, когда развединформация, и, в частности Смерш, не получала должной оценки со стороны военно-политического руководства страны и высшего комсостава Красной армии, это приводило к тяжким, порой трагическим последствиям.

Весной 1942 года пренебрежение со стороны командования юго-западного направления маршала С. Тимошенко и представителя ЦК ВКП(б), члена Военного совета Н. Хрущева к разведданным, добытым отделом военной контрразведки Юго-Западного фронта, привело к чудовищной трагедии, которая поставила страну на грань бытия.

Из воспоминаний Е. Орлова:

«…Командиру на фронте, кроме личного мужества, надо еще иметь трезвую голову на плечах. Бежать впереди цепи бойцов большого ума не надо, хотя бывают такие моменты, когда: кто, если не ты. У всех нас только одна жизнь и другой не будет. На передовой у командира власть не меньшая, чем у Бога, и потому ею необходимо распоряжаться с умом, чтобы потом не было стыдно смотреть в глаза бойцам. Если подчиненные знают: для командира они не разменная монета, то с ними не страшен и сам черт.

Но на войне, будь ты хоть семи пядей во лбу, всего не предусмотришь. Идеальных командиров не бывает, да и откуда им столько взяться. После боев в ротном, батальонном звене потери командного состава порой достигали 40 %. Текучесть колоссальная, приходилось назначать на должности тех, кто под рукой находился. Ошибки дорого обходились. Чванливый бездарь с амбициями, приспособленец, оказавшийся на командной должности – хуже фашиста. Страшнее нет, когда по глупости или по тупости старшего начальника наступаешь против своих, когда наша авиация или артиллерия превращает твои позиции в братскую могилу. Охотников признаться в ошибках, а точнее – преступлениях, я что-то не наблюдал. Если бы не сотрудники контрразведки, которые выводили на чистую воду подобных горе-вояк, то они бы не мало дров наломали».

Горькая и жестокая правда войны, прозвучавшая из уст Орлова, Дроздова и других ветеранов Великой Отечественной войны, содержится в докладных органов Смерш, которые направлялись командованию Красной армии. Невзирая на лица и их попытки замять, скрыть допущенные просчеты в боевом управлении войсками, тыловом и медицинском обеспечении личного состава, сотрудники контрразведки, опираясь на информацию осведомителей, агентов и резидентов, оперативно проводили проверки по происшествиям, разбирались с упущениями в организации службы войск и добивались от командования принятия мер к виновным. В тех случаях, когда действия должностных лиц несли существенный ущерб или являлись следствием их трусости и разгильдяйства, органы Смерш проводили расследование и затем передавали материалы дел в военные трибуналы. Никакие высокие воинские звания или прошлые заслуги виновных лиц сотрудников контрразведки не останавливали.

Орлов отмечал:

«Смерш, чего греха таить, побаивались. Шашкой направо и налево там не махали, но если виновен, то не отвертишься. В принципиальных вопросах договориться с ними и спустить дело на тормозах было невозможно».

Свидетельством тому являются докладные и спецсообщения органов Смерш.

В период Курского сражения, когда инициатива в нем полностью перешла в руки командования Красной армии, казалось бы, отдельные просчеты на фоне звука победных фанфар не должны были омрачить общей благостной картины. Но не в случае со Смершем. Поступавшая к контрразведчикам оперативная информация с передовой свидетельствовала: не все так благополучно в боевых порядках, как то звучало в официальных докладах армейских начальников. Вследствие несогласованности и головотяпства ряда командиров советские войска несли неоправданные потери. Случалось так, что артиллерия и авиация подвергали обстрелам и бомбардировкам позиции своих частей.

Такие инциденты имели место во время наступления частей Брянского фронта. После тщательной перепроверки поступавшей оперативной информации начальник Управления Смерш фронта генерал Н. Железников информировал командующего М. Попова и члена Военного совета Л. Мехлиса:

«Совершенно секретно

О недочетах во взаимодействии войск в ходе боевых действий

В ходе боевых действий частей и соединений Брянского фронта отмечен ряд случаев, когда в результате отсутствия должной увязки во взаимодействии стрелковых частей с танковыми, артиллерийскими и авиационными соединениями производился обстрел и бомбежка передовых позиций и тылов наступающих наших войск.

Вследствие этого в отдельных частях и соединениях нарушалась система управления войск[амии], несли большие потери в живой силе и технике.

23 июля с. г. около 21.00 противник силою 38 танков и бронемашин предпринял контратаку на позиции 2-го стрелкового батальона 53-го гсп 18-й гксд, оборонявшего дер. Узкое.

Контратака противника была отбита, и батальон, перейдя в наступление, начал успешно продвигаться вперед на дер. Богдановка, которая уже частично была занята 1-м батальоном 58-го гсп. В это время командир 51-го гсп 18-й гксд, не зная положения наших войск на передовой линии фронта, дал заявку установкам РС 53-го миндивизиона открыть огонь по дер. Богдановка. Огонь был открыт без корректировки, и двумя залпами накрыл стрелковые батальоны, находившиеся в дер. Богдановка. В результате было убито и ранено 148 человек…

На протяжении всего периода боевых действий имели место неоднократные случаи обстрела и бомбардировки своей авиацией боевых порядков, штабов и тылов наступающих войск.

12 июля с.г. в 6.30 из группы самолетов Пе-2, идущей по боевому курсу, отделился один самолет (правый за ведущим) и сбросил 2 бомбы на части 10-й гв. отд[ельной] танковой бригады, расположенные на исходных позициях западной окраины дер. Кутиково, после чего догнал остальные 23 самолета и вошел в боевые порядки группы. В результате из числа танковых экипажей и личного состава мсб убито 4 человека и ранено 25 человек.

В 17.00 22 июля с. г. 6 штурмовиков Ил-2 обстреляли опушку леса, что восточнее 1 км дер. Крутина. Огнем выведено из строя 12 автомашин и 10 человек убито.

31 июля с. г. в 19.50 6 штурмовиков Ил-2 и 4 истребителя в районе дер. Кузьминка атаковали огневые позиции артиллерийского полка 3-й ад. Огнем повреждено орудие и выведено из строя 3 орудийных расчета…

6 августа с. г. в 16.00 группа наших самолетов Ил-2 обстреляла из пушек и бомбила расположение первого эшелона дивизии и тылы, находящиеся в дер. Львово.

В 19.00 такая же группа штурмовиков обстреляла пушечным огнем командный пункт 18-й гсд и огневые позиции штабной батареи восточнее дер. Львово. Имеются жертвы.

Сообщаю для сведения.

Начальник Управления контрразведки

НКО Смерш Брянского фронта.

генерал-майор Железников

6 августа 1943 г.».

Позже, 31 августа 1943 года, Железников вновь обратил внимание командование фронта на продолжающие иметь место недочеты в ходе выполнения боевых задач частями и соединениями 2-го гвардейского кавкорпуса, а именно: «…Отсутствие достаточной четкости и оперативности в управлении войсками в ходе боя, недостаточную непосредственную связь с подчиненными частями и подразделениями, в частности в звене полк – дивизия».

Свои выводы он подкрепил конкретными фактами:

«19.08.43 г. 189-й тп 20-й гкд, будучи придан 4-й гкд, получил боевую задачу и в составе 20 танков Т-34 и роты танков Т-70 пошел в атаку. Ввиду того, что предварительной рекогносцировки местности и разведки не было, танки наскочили на минное поле. 20 танков Т-34 подорвались на минах, а танки Т-70 завязли в болоте и были расстреляны прямой наводкой артиллерии противника…

В самих наступательных операциях частей и соединений кавкорпуса нет должной напористости, стремительности вперед. Незнание обстановки, безынициативность, нерешительность и медлительность в боевых действиях частей прикрывается их командирами необоснованными ссылками на якобы упорное сопротивление противника и дезинформацией вышестоящих штабов об истинном положении и обстановке на занимаемом участке фронта, а именно:

Командир 10-го гкп 3-й гкд гв. подполковник Филиппов, находясь с частями полка на подступах к дер. Яровщина, доносил штабу дивизии о том, что деревню обороняет батальон пехоты противника и три артиллерийские батареи. Как впоследствии оказалось, Яровщину обороняла всего одна рота без каких-либо средств усиления

18.08.43 г. гв. майор Холюшкин информировал части дивизии о занятии 9-м гкп дер. Гряды, тогда как последняя занята не была. В этот же день Холюшкин донес штабу корпуса о занятии дер. Чернец, что также не соответствовало действительности».

Наряду с выявлением недочетов в управлении войсками, вскрытием фактов очковтирательства со стороны отдельных должностных лиц органы Смерш самое серьезное внимание уделяли вопросам изучения морально-психологического состояния войск. В этих целях ими активно использовались отделения военной цензуры. В процессе перлюстрации корреспонденции сотрудники контрразведки осуществляли постоянный мониторинг настроений бойцов и командиров. На его основе отделами и управлениями Смерш составлялись и направлялись командующим, Военным советам фронтов спецсообщения и обзоры. Они содержали наиболее характерные и яркие выписки из писем военнослужащих.

Только за период подготовки и в ходе Курского сражения органы Смерш Брянского, Центрального и Воронежского фронтов направили командованию различного уровня свыше 20 подобных обобщенных документа.

Другим важным и объективным источником информации, позволявшим органам Смерш судить о настроениях и боевом духе войск, являлись осведомители, агенты и резиденты, находившиеся во всех армейских звеньях, начиная от стрелкового отделения и заканчивая штабом фронта. Это был самый мощный и постоянно действующий канал общения между оперативным работником и его негласным аппаратом. С его помощью осуществлялся постоянный контроль за наиболее чувствительными вопросами. Одним из них являлся так называемый национальный вопрос.

Освобождение советскими войсками территорий союзных республик, а затем стран Восточной Европы от гитлеровских оккупантов сопровождалось созданием национальных воинских формирований, которые вливались в ряды Красной армии. Этот процесс имел не столько военное значение, сколько политическое, так как укреплял мировое общественное мнение в том, что именно Советский Союз является главным борцом с фашизмом и освободителем порабощенных народов. Взаимодействие национальных формирований с советским командованием находилось под пристальным оперативным вниманием органов Смерш. Не вмешиваясь в права командира определять порядок ведения совместных боевых действий, сотрудники контрразведки не проходили мимо упущений, которые могли вызвать осложнения и породить у национальных кадров негативное отношение к командованию Красной армии и в целом к советской власти.

Одним из таких примеров острого реагирования органов Смерш на недоработки советского командования во взаимодействии с частями, укомплектованными национальными кадрами, является сообщение отдела контрразведки Смерш 48-й армии, направленное Военному совету.

«Совершенно секретно

Подлежит возврату

Здесь

В последнее время в частях 16-й литовской стрелковой дивизии среди личного состава, в том числе и отдельных командиров и политработников, имеет место много фактов высказываний о том, что литовская дивизия понесла большие потери и ее необходимо отвести в тыл, что дивизия имеет мало активных штыков, а ей даются боевые задания, как полнокровной.

Привожу ряд фактов:

31 июля с. г. на совещании командиров батальонов 249-го сп, где ставилась задача о наступлении, командир 2-го батальона Лисаускас заявил: «Лучше бы меня скорее убило. Я не могу с 30 человеками в батальоне наступать. От батальона остался только взвод, а задача дается как батальону. Дальше будут такие задачи, видимо, пока останешься один. С этой силой наступать и взять Никольское нельзя. Командование армии, видимо, хочет, чтобы от нашей дивизии только имя осталось».

Инженер 156-го сп Карло 31 июля с. г. в беседе с военнослужащими сказал: «Сейчас от нашей дивизии останется лишь ее имя и буква «Л», и то ее надо зачеркнуть, ибо литовцев почти никого не осталось, всех перебили».

Зам. командира по политчасти 1-го батальона 167-го сп лейтенант Ионушас в беседе с командирами заявил: «В Литву я больше не поеду. После войны я поеду куда-нибудь в Сибирь, ибо в Литве не с кем будет работать, так как все литовские кадры уже погибли».

Парторг 1-го батальона 167-го сп ст. лейтенант Стелонайтис заявил: «В зимнее время нашу дивизию ни за что положили. Теперь также обидно, что последний оплот Советской Литвы погибает. Надо дивизию скорее снять с фронта на новое переформирование».

О вышеизложенном нами проинформированы командир 16-й лсд и командир 42-го ск.

Настоящее сообщаю на Ваше распоряжение.

Начальник Отдела контрразведки «Смерш» 48-й армии

Гвардии полковник К. Пименов

7 августа 1943 г.».

Из воспоминаний А. Дроздова:

«Война для того, кто в окопе, это не только бои. В бою в каком-то отношении проще – выскочил на бруствер, сделал шаг, другой, страх ушел куда-то в пятки, и у тебя только одна мысль: добежать до вражеской траншеи, а там будь, что будет. Война – это прежде всего изнурительный, изматывающий душу и тело труд. Идешь маршем, за плечами пулемет, на ногах пудовые комья глины, живот от голодухи к спине прилип, перед глазами цветные круги плывут, и в голове одна мысль – приткнуться в сухое место и хоть на пару минут уснуть. Добрались до места, а тут команда: «Окапываться!» Лопатка из рук выскальзывает, на боль в мозолях внимания не обращаешь и вгрызаешься в землю – нашу самую верную защитницу. И когда дело сделано, то высшей наградой является кружка горячего чая и краюха хлеба».

С этим утверждением Александра Александровича нельзя не согласиться. Тот, кто прошел дорогами войны, кто прослужил в армии, хорошо знает ценность обыденных, простых вещей, которым в мирной жизни не придаешь большого значения. Во многом состояние духа войск определяли не только идеологические установки и пропагандистская работа, а и чуткое, заботливое отношение командира к нуждам своих подчиненных. Вовремя посланные на поле боя санитарные команды, чтобы унести истекающих кровью раненых, и подвезенная горячая пища, регулярная доставка почты для тех, кто сражался с врагом, являлись самым убедительным аргументом, что их жизни не являлись разменной монетой в карьере того или иного командира или ценой за взятую высоту и отбитый у противника рубеж.

В Смерше хорошо понимали значение этой важной компоненты успеха боя, и потому вопросы повседневного фронтового быта офицеров и особенно солдат постоянно находились в поле зрения контрразведчиков. Они вникали в мелочи, которые на первый взгляд казались далекими от контрразведки и поднимали проблемы, имеющиеся в этом вопросе, на самый высокий уровень.

4 ноября 1942 года в период ожесточенных боев за Сталинград, когда решалась судьба битвы на Волге, Абакумов направил высшим руководителям Наркомата обороны Красной армии докладную записку «О недочетах в снабжении личного состава передовых частей фронта».

Он информировал:

«Особый отдел НКВД Сталинградского фронта сообщил, что в частях фронта из-за недочетов в системе снабжения имеют место систематические срывы питания личного состава передовых частей и в первую очередь красноармейского состава.

Существующая ныне система снабжения требует прикрепления частей к определенным продовольственным складам и своевременного оформления продаттестатов.

В результате такие части, как отдельные бригады, артиллерийские и минометные полки, которые в ходе боевых действий перебрасываются с одного участка фронта на другой, часто не могут своевременно оформить открепление и прикрепление на снабжении. Это приводит к тому, что части, выполняющие крупные, а иногда решающие боевые задачи, по несколько дней не снабжаются продовольствием…

Указанные выше недочеты отражаются на своевременном снабжении частей продовольствием, вызывают отрицательные настроения среди бойцов.

Красноармеец 15-й гвардейской стрелковой дивизии Кириллов, говоря о том, что часть, в которой он находится, в течение нескольких дней не получает питания, заявляет: «Нас здесь не кормят, погибнешь не от пули, а от голода».

Красноармеец пулеметной роты 10-го батальона 1050-го стрелкового полка 62-й армии Агапов в письме своему отцу 26 сентября с. г. писал: «Нахожусь в очень плохом положении. Вот уже три дня, как я не кушал… Я лежу в окопе голодный, на спине пулемет, стрелять нет сил, хочется кушать и кушать…»

В группе бойцов 612-го гвардейского противотанкового артполка (62-я армия) красноармеец Белоусов, выражая недовольство питанием говорил: «С питанием у нас дело неважное… Хозяйственники не заботятся о бойце. Продукты на каждом пункте выдачи «усыхают…».

Аналогичные высказывания имеют место и в других частях.

Абакумов»

Нет святее уз, чем узы боевого братства. Эту крылатую фразу с полным основанием можно отнести к отношениям многих контрразведчиков с армейскими офицерами и солдатами. Рожденное в боях, проверенное в испытаниях и согретое особенным духовным родством и взаимного доверия боевое братство связывало их до конца жизни.

Из воспоминаний Е. Орлова:

«…Для командира, будь то война, будь то мирное время, важно знать реальное положение дел в подчиненной тебе части: уровень боевой готовности, состояние техники, средств связи, а главное – настрой личного состава, с которым предстоит идти в бой или выполнять учебно-боевые задачи. Всего, что происходит в твоих подразделениях, даже самому опытному командиру невозможно знать, поэтому прежде, чем принять решение, выслушаешь мнение начальника штаба, других заместителей.

Особое место в этом ряду занимал сотрудник Смерш – военной контрразведки. Только недалекий, а если говорить прямо – дурак, видит в нем пугало или того, кто приставлен за тобой присматривать. Командиру, который знает свое дело и не прячется за спины подчиненных, нечего и некого бояться, он всегда сумеет выстроить деловые отношения с сотрудником контрразведки и использовать его уникальные оперативные возможности на пользу делу. А они у них есть, и еще какие. С их помощью он как бы изнутри, без всяких прикрас видит истинное положение в части, и когда тебе сообщает, что среди подчиненных завелся мерзавец – шпион, или слабонервный боец задумал перебежать на сторону противника, а негодяй тыловик ворует – это настроения не добавляет. Но лучше упредить, чем потом расхлебывать последствия! В конце концов по большому счету командиров и контрразведчиков связывает одно великое дело: хранить обороноспособность нашей армии как зеницу ока. Аксиома: нет сильной армии, нет независимой Родины!

С этим согласится подавляющее число командиров. С контрразведчиками, а за время службы их было немало, меня связывало не только общее дело, а и настоящая мужская дружба. Человек, искренне болеющий за дело, которое тебе дорого, принципиально отстаивающий свою позицию, но вместе с тем идущий тебе навстречу, когда нарушения и недостатки не влияют на боевую готовность, как минимум вызывает симпатию.

Бывало, ситуация складывалась так, что хоть на стенку лезь. Этим с подчиненными не поделишься, начальнику не пожалуешься – командиру негоже показывать свою слабость. В таких случаях человеческое понимание и практическую поддержку нередко находил у контрразведчиков. Не припомню случая, чтобы кто-нибудь из них отмахнулся. Твои проблемы они воспринимали как свои и общими усилиями их решали. Кто-то со зла, а, может, по незнанию скажет: «А, спелись». А я отвечу: «А чего в том плохого, если мы пели на одном языке – языке государственных интересов».

Из воспоминаний А. Дроздова:

«…Бывало, сидишь в секрете или боевом охранении. Тишина, каждый звук ловишь, чтобы фриц не подкрался. Треснула ветка, земля на дно окопа просыпалась, ты в стойку, а то, оказывается, особист к тебе пробрался. И на душе становится спокойнее – о тебе не забыли, ты не один. Обстановка позволяет, он тебя махорочкой угостит, а то и сигаретой или письмо с собой принесет, что из дома пришло. Слово за слово и разговор завяжет: про дом, про семью спросит, затем обстановкой на рубеже поинтересуется, делами во взводе. Кто-то скажет: подходец искал, чтобы компромат собрать. И не ошибется. Мы же все люди, а не деревяшки какие-то бессловесные. А раз особист к тебе по-человечески, то и ты ему тем же отвечаешь. А насчет компромата я так скажу: если ты сам порядочный, то честных людей грязью поливать не станешь. Что касается сволочей и предателей, то с ними нельзя чикаться. Промолчишь или махнешь рукой, потом себе дороже выйдет. Один такой перебежит к фрицам и жди в ответ – артиллерия позиции накроет.

На передовой от командира и контрразведчика многое зависит. Если один бездумно погонит бойцов в атаку, а другой просмотрит шпиона или перебежчика, за это приходилось расплачиваться нам своими жизнями. Конечно, особист тебе не нянька в детском садике. Чего греха таить, их побаивались, а без этого никак нельзя на войне. Но опасались не потому, что они какие-то изверги, а из-за того, что по пустякам в контрразведку не вызывали и по головке не гладили. Если виноват, то получал сполна. А с другой стороны, где было искать защиту от дуболома-командира, ворюги-тыловика или арапистого политрука, как не у контрразведчиков, и находили. Каждый должен делать свое дело на совесть и от этого всем будет лучше».

С такой же теплотой, как Орлов и Дроздов, вспоминали и писали о суровой военной године, напряженных мирных буднях, крепкой армейской дружбе, которой они остались верны до конца, и военные контрразведчики. На страницах книг генерал-лейтенанта И. Устинова «Крепче стали. Записки ветерана военной контрразведки» и его боевого соратника генерал-майора Л. Иванова «Правда о «Смерш».

Глава 8

«Большое сито» СМЕРШ

15 сентября 1938 года под Мюнхеном, в резиденции рейхсканцлера Берхтерсгадене в ходе переговоров, а точнее, сговора Гитлера с премьер-министром Великобритании Чемберленом, Чехословакия была отдана на растерзание Германии. Спустя год, бросив эту «кость» алчному хищнику, Лондон и присоединившийся к нему Париж палец о палец не ударили и не остановили Берлин, когда он нацелился на еще больший кусок – на Польшу.

1 сентября 1939 года Германия вероломно напала на Польшу. 17 сентября, в соответствии с секретными советско-германскими договоренностями, по решению правительства СССР части Красной армии перешли польскую границу и заняли территорию Западной Украины и Западной Белоруссии.

Основные силы польской армии в бой с советскими войсками не вступали и целыми соединениями добровольно складывали оружие. Ко 2 октября было интернировано 452 536 человек, из них 18 789 офицеров. СССР и Польша не находились в состоянии войны, но советское руководство не обратило внимания на эту «мелочь», и значительная часть польских военнослужащих оказались в лагерях для военнопленных.

Органы безопасности заблаговременно готовились к работе с ними. Взамен устаревшему «Положению о военнопленных», утвержденному ЦИК и СНК СССР еще 19 марта 1931 года, НКВД подготовил проект нового. 20 сентября 1939 года он был одобрен Экономическим советом при СНК, но Совнарком затянул его принятие.

Энергичный и деятельный нарком НКВД СССР Берия не стал ждать и 19 сентября 1939 года приказом № 0308 «Об организации лагерей военнопленных» предписал: создать Управление по военнопленным и определил его штат из 58 человек.

К 10 июня 1941 года в составе управления числилось восемь лагерей, в них содержалось 27 435 польских и 179 французских военнопленных. Советско-финская война 1939–1940 годов практически не отразилась на их числе. В лагере находилось всего 1100 финнов, и те после заключения мира возвратились на родину.

С началом Великой Отечественной войны деятельность управления не претерпела существенных изменений – лагеря пустовали. После победы Красной армии под Сталинградом фильтрационная работа среди иностранных военнопленных приобрела невиданный по своим масштабам размах. Ведущая роль в ее организации принадлежала Управлению особых отделов НКВД СССР – ГУКР НКО Смерш СССР.

Через «Большое сито» проверок особистов-смершевцев прошло 5 016 935 военнопленных. В процессе фильтрации контрразведчикам удалось выявить настоящую тайную армию сотрудников спецслужб противника и их агентов, ушедших в глубокое подполье. Десятки тысяч военных преступников были изобличены и понесли справедливое наказание. Значительный вклад органы Смерш внесли в успех ряда сражений советских войск, своевременно добывая через военнопленных ценную разведывательную информацию.

Все это было еще впереди. А тогда, в первые дни войны, органы НКВД предприняли попытку развернуть 30 приемных пунктов для военнопленных, но возможностей хватило только на 19, да и те пустовали. Воевать пришлось не там, где намечал главный военный стратег – Сталин, а на своей территории.

1 июля 1941 года СНК СССР, наконец, утвердил «Положение о военнопленных». Основные его пункты соответствовали Женевской конвенции 1929 года и гарантировали жизнь военнопленным, необходимое медицинское обслуживание и даже отдых. Однако требования Положения и приказов наркома НКВД № 0308 и № 00248 1940 года, определявшие порядок работы военнопленных на предприятиях Союза ССР, выполнять фактически было некем и нечем. Железные клинья танковых армад Гудериана и Готта разрывали на части оборону Красной армии и стремительно продвигались вглубь страны. К концу августа, ставшего поистине роковым в истории России, свыше полутора миллионов советских военнослужащих оказались во вражеском плену.

Наконец наступила холодная осень, вместе с ней закончилась это бесконечно долгое и страшное лето сорок первого. Гитлеровские войска потеряли былой темп наступления. Блицкриг провалился. Красная армия, которая, как казалось в Берлине, перестала существовать, восстала из пепла и оказывала упорное сопротивление. На отдельных участках ее соединения переходили в контрнаступление. В плен все чаще попадали не только рядовые, но и офицеры гитлеровских войск. К 1 января 1942 года их численность составляла 9 тысяч, а после поражения вермахта под Сталинградом возросла до 151 246, в их числе 2500 офицеров и 24 генерала во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.

Всего с 22 июня 1941 по 8 мая 1945 года советские войска пленили 4 млн 377,3 тысячи военнослужащих противника.

После разгрома Квантунской армии их число увеличилось на 639 635 человек, но не все взятые в плен направлялись в лагеря. На завершающем этапе войны после первичной проверки значительная часть пленных репатриировалась на родину. В общей сложности из прифронтовой полосы возвратилось домой 680 000 человек из числа бывших военнослужащих гитлеровской армии и 64 888 – армии Японии. Более 183 000 человек было отправлено на родину даже без оформления на них документов на репатриацию.

Наряду с военнопленными на территории стран Восточной Европы, освобожденных от фашизма, в целях пресечения террористических актов и диверсий в тылу наступавших советских войск были интернированы и помещены в лагеря 208 239 человек, «способных носить оружие», и 61 573 функционера низовых фашистских партийных и административных органов.

Для содержания военнопленных на территории СССР и других государств, освобожденных от оккупации, помимо 24 фронтовых приемно-пересыльных лагерей были сформированы и действовали 72 дивизионных и армейских пересыльных пункта, более 500 стационарных лагерей, 214 спецгоспиталей, 421 рабочий батальон, 322 лагеря органов репатриации военнопленных, интернированных и иностранных граждан.

Первичную проверку и фильтрацию большая часть военнопленных проходила на дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах, которые располагались в полосе действий каждой армии на глубине 30–40 километров. В последующем основная работа с ними проводилась во фронтовых лагерях, находившихся на расстоянии 150–200 километров от передовой. В зависимости от обстановки их количество и вместимость менялись. Так, в период наступательных операций в январе – марте 1945 года на 2-м Украинском фронте было развернуто пять приемно-пересыльных лагерей, а на 3-м и 4-м фронтах – по три.

Во фронтовых лагерях органами Смерш осуществлялась глубокая и всесторонняя проверка военнопленных. В полном объеме использовались имеющиеся оперативно-технические возможности, проводились необходимые агентурные и следственные мероприятия, направленные на выявление сотрудников спецслужб противника, изобличение военных преступников, подготовку условий для внедрения завербованной агентуры в подразделения абвера и «Цеппелина», а также добывалась разведывательная информация.

Основная тяжесть фильтрационной работы легла на плечи сотрудников 2-го отдела ГУКР НКО Смерш СССР, выступавших координаторами деятельности управлений фронтов в работе среди военнопленных, а также осуществлявших их информационное обеспечение и принимавших активное участие в проверке перспективных дел.

В июне 1943 года отдел возглавил и до конца войны руководил его работой полковник, позже генерал-майор С. Карташов. Феноменальная память Сергея Николаевича и невероятная работоспособность поражали даже немало повидавших на своем веку контрразведчиков. Он наизусть знал материалы многих дел, помнил сотни имен, фамилий и кличек разоблаченных сотрудников и агентов противника.

Ежедневно им готовились и направлялись руководству Смерш, Генерального штаба и в другие высшие инстанции десятки докладных и оперативных сводок, а в управления фронтов уходили распоряжения и ориентировки. В период наступления советских войск он неделями не покидал своего кабинета – анализировал поступающую информацию, вырабатывал рекомендации и совместно с контрразведчиками на местах обеспечивал их реализацию.

В работе среди военнопленных главное внимание Карташова, его подчиненных, оперативников и следователей было сосредоточено на решении контрразведывательных задач. В этой, уже не воюющей, многомиллионной армии бывших военнослужащих гитлеровской Германии и милитаристской Японии таились тысячи сотрудников спецслужб, которые все еще оставались опасными. Завербованная и подготовленная ими агентура продолжала стрелять в спину бойцам и командирам Красной армии, мешала восстановлению мирной жизни на освобожденных территориях.

То была тяжелая и изнурительная борьба с сильным и коварным противником, для которого не существовало секретов в разведке и контрразведке. Бывшие сотрудники абвера и «Цеппелина», полиции безопасности, СД и ГФП – тайная полевая полиция (нем. Geheime Feldpolizei; GFP), имевшие за плечами многолетний опыт нелегальной работы и десятки успешно проведенных операций, боролись до конца. Им было что терять, в случае разоблачения их неминуемо ждал суд военного трибунала, а тот не скупился на смертные приговоры.

Основным оружием военных контрразведчиков в борьбе с ними стали профессионализм и агентура. С течением времени Карташову и его подчиненным в короткие сроки удалось создать эффективную систему поиска среди военнопленных сотрудников вражеских спецслужб и их агентуры. В ее основе лежала хорошо поставленная работа с негласным аппаратом. С его помощью осуществлялась проверка подозреваемых, проводились наиболее острые и сложные оперативные мероприятия. Полученные через агентуру материалы в последующем использовались для легализации и документального закрепления фактов шпионской, диверсионной и террористической деятельности разрабатываемых лиц. В спецсообщениях и докладных управлений Смерш фронтов работа с агентурой и результаты ее использования среди военнопленных стояли на одной из первых позиций.

Так, по результатам проведенной фильтрационной работы в июле 1944 года начальник Управления Смерш фронта генерал А. Вадис докладывал в главк:

«Совершенно секретно

Начальнику Главного управления контрразведки Смерш

комиссару госбезопасности 2 ранга

товарищу Абакумову

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Об итогах агентурно-оперативной работы

на сборно-пересыльных пунктах и среди военнопленных

армий противника

В результате работы с агентурой и следственной проработки спецконтингента на сборно-пересыльных пунктах и среди военнопленных в июле с. г. арестовано 12 агентов разведывательных и контрразведывательных органов противника.

Изъятая агентура по принадлежности к органам распределяется:

Германской разведки – 1

Румынской разведки – 5

Румынской контрразведки – 5

Венгерской разведки – 1

При их агентурной разработке и последующей следственной проработке установлено…»

По мере роста потока военнопленных, поступающих на сборно-пересыльные пункты и лагеря органов Смерш, все более возрастающую роль в деятельности 2-го отдела и его подразделений на местах приобретала информационно-аналитическая работа. Разработанные Карташовым и его подчиненными системы учета и накопления добытых на военнопленных данных позволяли оперативно осуществлять обмен сведениями между центральным аппаратом и третьими отделениями вторых отделов управлений Смерш фронтов. При тех гигантских изменениях, что происходили на фронтах, и массовых перемещениях военнопленных по лагерям запросы и ответы на них занимали всего нескольких суток, а в экстренных случаях – часов. В результате существенно возросло качество и оперативность проверок подозреваемых лиц.

В поисковой работе в потоке военнопленных результативным оказалось использование агентов-опознавателей. Захваченные во время проведения чекистско-войсковых операций и радиоигр вражеские агенты и диверсанты хорошо знали в лицо своих хозяев из абвера и «Цеппелина», а также сослуживцев по разведшколам и курсам. После перевербовки они широко применялись в их розыске. В последние месяцы войны эффективность этой работы настолько возросла, что при каждом лагере были созданы специальные группы агентов-опознавателей, численность которых достигала 10 человек. В конце 1944 и начале 1945 года только Управлению Смерш Ленинградского фронта с их помощью удалось выявить 54 вражеских агента.

Все эти меры не замедлили сказаться на результатах поисковой работы. Список разоблаченных сотрудников спецслужб неуклонно рос. Тайная паутина разведывательных и диверсионных школ противника постепенно проступила перед контрразведчиками.

С конца 1943 года в сети Смерш все чаще стали попадать кадровые сотрудники гитлеровских спецслужб. Так, в сентябре 1943 года в поле зрения контрразведчиков 2-го отдела Управления Смерш Южного фронта оказался военнопленный – бывший лейтенант гитлеровской армии Ритц. Первичная информация на него поступила от агента, опознавшего в нем офицера «Цеппелина», с которым встречался в штаб-квартире при Южной группировке фашистских войск. Ритц пытался убедить агента в том, что тот обознался, но ему это не удалось.

Первичная наводка агента для сотрудников Смерш явилась основанием для взятия Ритца в активную оперативную разработку. В ходе ее проведения им удалось получить дополнительные документальные материалы, подтверждающие его причастность к германским спецслужбам. На последующих допросах он признался в своей принадлежности к «Цеппелину» и подробно рассказал о его структуре, указал места дислокации основных центров и назвал фамилии их руководителей. В результате военные контрразведчики получили сведения на 17 кадровых сотрудников и на 25 агентов и диверсантов, заброшенных или готовившихся к высадке в тыл советских войск.

7 августа 1944 года после короткого боя на правом берегу реки Прут в плен попала группа румынских военнослужащих. В их числе находился раненый майор без каких-либо документов. Их отсутствие указывало на то, что ему было что скрывать от контрразведчиков Управления Смерш 3-го Украинского фронта.

Пока майор приходил в себя, они допросили остальных военнопленных. Те долго не запирались и указали на двоих – Маринеску и Нацеску – как сотрудников румынской разведки. При обыске у них обнаружили шифроблокноты и коды. С такими уликами им ничего другого не оставалось, как сознаться и назвать имя своего начальника – руководителя разведцентра «Н» 2-й секции Генштаба румынской армии Ботезату. Им оказался раненый майор. Он выжил, и в дальнейшем дал ценные показания, касавшиеся не только структуры разведцентра, но и всех контрразведывательных и разведывательных органов Румынии, раскрыл три резидентуры, оставленные на освобожденных территориях Молдавии и Одесской области, назвал ценную агентуру, находившуюся у него на личной связи.

Этим же управлением в сентябре 1944 года во фронтовом лагере № 22 агентурным путем было установлено, что унтер-офицер Остермайер до его перевода в состав 219-го полевого резервного батальона проходил службу в «Абвергруппе-253» и принимал участие в осуществлении диверсий не только на территории Советского Союза, но и в Италии.

На допросе в управлении Остермайер дал развернутые показания о составе «Абвергруппы-253» и «Абверкоманды-212». Значительный интерес для контрразведчиков представляли сообщенные им сведения об объектах на территории Советского Союза и Италии, где планировалось осуществление диверсий, а также об операции гитлеровских спецслужб по закладке на территории Северной Италии 150 тайных складов со взрывчаткой. Назвал Остермайер и фамилии-клички ряда агентов, которые должны были осуществить эти диверсии.

Вместе с тем в дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах, а нередко и во фронтовых лагерях, ввиду большой текучести оперативного состава, отсутствия квалифицированной агентуры из числа военнопленных, а также недостаточного практического опыта у ряда сотрудников в осуществлении оперативных разработок, не всегда удавалось выявлять профессионалов из абвера и «Цеппелина». В связи с чем отдельные управления фронтов, стремясь сгладить эти недостатки в работе, представляли в ГУКР НКО Смерш СССР пространные докладные и спецсообщения «О настроениях среди военнопленных немецко-фашистских войск», «О высказываниях военнопленных о действиях англо-американской авиации и положении в германском тылу», «О реагировании германских офицеров и солдат на угрозу вторжения англо-американских войск в Европу и оценке ими дальнейших перспектив для Германии» и т. п. В других случаях в отсутствии собственной разведывательной информации, полученной от военнопленных, некоторые руководители использовали то, что получало командование, и пытались выдать их данные за свои.

В частности, при допросе военнопленного Рудольфа Майера контрразведчики Управления Смерш Центрального фронта получили сведения о новом самоходном штурмовом орудии «фердинанд», местонахождении завода-изготовителя, а также системе его охраны. Добытые материалы генерал Вадис тут же доложил в Москву:

«Совершенно секретно

Начальнику Главного управления контрразведки НКО Смерш

комиссару государственной безопасности 2 ранга

тов. Абакумову

г. Москва

Направляется протокол допроса военнопленного германской армии, водителя самоходного штурмового орудия 654-го противотанкового истребительного дивизиона тяжелых штурмовых орудий Адольфа Майера.

Адольф Майер, среди прочих показаний, дал подробные сведения о самоходных штурмовых орудиях типа «ФЕРДИНАНД», недавно поступивших на вооружение германской армии, указал точную дислокацию завода, производящего данные орудия, дал описание этого завода, его охрану и противовоздушную оборону.

Кроме того, рассказал о настроениях солдат его подразделения и оценке ими нашей пропаганды.

ПРИЛОЖЕНИЕ: по тексту (не публикуется. – Ред.).

Начальник Управления контрразведки НКО Смерш

Центрального фронта

Генерал-майор

Вадис

14 июля 1943 года

№ 2/10487

Исп. 3-е отделение».

В сообщении сведений, изложенных в этой докладной записке, а также информации, добытой в ходе допроса военнопленного Франкенфельда (докладная записка от 17 июля 1943 г. № 2/11251), контрразведчики оказались не первыми. Такие же сведения Майер и Франкенфельд сообщили советскому армейскому командованию. И здесь злую шутку с Вадисом и его подчиненными сыграл пресловутый принцип: «Кто первым доложил – тому и награда». На этот раз он не сработал. Военные доложили первыми, и вместо благодарности генерал Вадис получил серьезный разнос.

Реакция Абакумова была предельно жесткой. В данном и других подобных случаях он требовал от подчиненных не подменять армейские разведывательные и политические органы, а сосредотачивать основное внимание на решении главной контрразведывательной задачи – выявлении среди военнопленных сотрудников специальных служб и их агентуры. Что касается доклада Вадиса, то по нему 2-м отделом ГУКР НКО Смерш было подготовлено письменное указание и разослано во все фронтовые управления.

«Совершенно секретно

Экз. № 1

Начальнику Управления контрразведки Смерш

Центрального фронта генерал-майору тов. Вадис

Обращаю Ваше внимание на ряд недостатков, допущенных Управлением Смерш Центрального фронта в работе с военнопленными противника.

1. Из материалов Вашей докладной записки № 2/11251 от 17июля 1943 года видно, что Управление Смерш Центрального фронта в работе с военнопленными подменяет зачастую р[азвед] отдел штаба фронта и органы Политуправления, занимаясь сбором сведений войскового и пропагандистского характера, что не входит в задачи Управления контрразведки.

В докладной записке приведены показания военнопленных МАЙЕРА и ФРАНКЕНФЕЛЬДА, полученные от Вас после опубликования их в центральной печати.

2. Управление Смерш Центрального фронта не уделяет необходимого внимания контрразведывательной работе среди военнопленных, что является первоочередной задачей нашей работы с этим контингентом.

В докладной записке отсутствуют какие-либо данные, свидетельствующие о работе с военнопленными по вскрытию разведывательных и контрразведывательных органов противника, действующих против Центрального фронта, их структуре, деятельности, личном составе.

Неясно также, каких результатов добилось Управление Смерш по выявлению агентурной обстановки в тылу противника, т[ак] к[ак] Вы ограничились общей постановкой вопроса.

Необходимо в последующих вопросах сообщать о методах агентурно-следственной работы с военнопленными, держать нас в курсе интересных разработок.

Начальник Г[лавного] управл[ения] контрразведки Смерш

комиссар госбезопасности 2 ранга (Абакумов)

Начальник 2-го отдела Гл[авного] упр[авления]

контрразведки Смерш полковник (Карташов)».

Подобные случаи не носили системный характер и в целом не портили общей положительной картины работы органов Смерш на данном участке работы. С каждым месяцем совершенствовалось мастерство военных контрразведчиков и накапливался положительный опыт.

К началу 1944 года в результате агентурно-оперативной и следственной работы среди военнопленных было выявлено немало сотрудников разведывательных, контрразведывательных и карательных органов противника, получены ценные сведения о структуре, формах и методах подрывной деятельности немецко-фашистской, японской и других вражеских разведок, добыты материалы об их агентах, действовавших в войсках Красной армии и советском тылу.

На основе этих сведений, а также данных, полученных в результате внедрения агентуры в подразделения абвера и «Цеппелина», проведенных радиоигр, в 1944 году ГУКР НКО Смерш СССР подготовило и разослало в управления фронтов сборник «Материалов об органах германской военной разведки, действующих на советско-германском фронте». На местах он активно использовался в выявлении и изобличении вражеской агентуры.

Всего за время войны контрразведчики в ходе фильтрации военнопленных выявили свыше двух тысяч бывших сотрудников разведывательных органов и других специальных служб фашистской Германии, около 900 – Японии. В их числе оказались лица, занимавшие руководящие посты в абвере – бывшие начальники отделов: агентурной разведки за границей – генералы Ханзен и Пиккенброк; организации диверсий, саботажа и террора – генерал фон Лахузен; контрразведки – генерал Бамлер, а также заместитель начальника организации «Цеппелин» Грауэр.

Не менее эффективно действовали контрразведчики на дальневосточном направлении.

За период с 9 августа по 18 сентября 1945 года только одним Управлением Смерш Забайкальского фронта в ходе фильтрационной работы среди японских военнопленных, а также действий 35 оперативно-розыскных групп, созданных из числа оперативного состава, было выявлено официальных работников так называемой японской военной миссии (разведки) в Маньчжурии – 317, ее агентов – 349, сотрудников жандармерии – 569, руководителей и активных участников «Российского фашистского союза» – 303, разведчиков Красной армии, перевербованных японской разведкой, – 10. К окончанию боевых действий таковых насчитывалось 2249 человек. Среди них глава японской военной миссии генерал-лейтенант Янагита, начальник 2-го отдела (разведка) штаба Квантунской армии полковник Сабуро со своим заместителем подполковником Кумазаки.

Наряду с решением главной контрразведывательной задачи, связанной с выявлением и разоблачением сотрудников спецслужб противника и их агентуры, органами Смерш в процессе работы среди военнопленных добывалась ценная разведывательная информация. На ее основе правительством СССР и Ставкой Верховного главнокомандования принимались важные политические и военные решения.

Только в мае – июле 1943 года отделами управлений Смерш Брянского, Центрального и Воронежского фронтов в ходе допросов военнопленных и их последующей агентурной разработки было получено свыше 30 информаций разведывательного характера.

28 мая 1943 года в управление доставили немецкого перебежчика из 86-й пехотной дивизии Шаафта. То, что он сообщил на допросе старшему оперуполномоченному 3-го отделения 2-го отдела лейтенанту Тарабрину, а затем начальнику Управления Смерш Центрального фронта генералу Вадису, вызвало у них гнев, а затем подозрения в том, что это очередная грандиозная провокация абвера. Но чем дальше говорил Шаафт, тем очевиднее становилось, что гитлеровцы готовятся к применению химического оружия.

Шаафт обладал феноменальной памятью и без запинки называл места дислокации заводов и армейских складов, на которые завозились химическое оружие и отравляющие вещества. Его показания через несколько дней подтвердил другой военнопленный. Их перекрестный допрос и последующая оперативная разработка показали, что Шаафт не является агентом абвера, а сообщенные им сведения достоверны. В тот же день на имя Абакумова была направлена срочная докладная записка.

Другая разведывательная информация позволила вскрыть оперативно-тактический план гитлеровского наступления на курском направлении. Накануне одной из решающих битв в Великой Отечественной войне напряжение в советских и фашистских штабах достигло наивысшего накала. Слишком велика была цена успеха в предстоящем сражении. В той ситуации даже отрывочные данные, раскрывающие тайные замыслы противника, для советского командования представляли несомненный интерес.

5 июля 1943 года огнем зенитной артиллерии был сбит гитлеровский самолет-разведчик. В плен попали оба летчика – Шрамм и Гайль. Молниеносные действия красноармейцев не позволили им уничтожить документы. Карта с условными пометками сразу привлекла внимание дивизионных контрразведчиков.

Пленных немедленно отправили в Управление Смерш фронта. После недолгих запирательств они признались в проведении аэроразведки расположения советских войск и, спасая свои жизни, сообщили о численности и составе ударной группировки гитлеровцев, участвующей в наступлении на Курск. В 4.30 генерал-майор Вадис по ВЧ-связи немедленно доложил об этом Абакумову.

Всего за годы войны контрразведчики Смерш совместно с сотрудниками других управлений органов государственной безопасности в ходе работы среди военнопленных добыли и передали в правительственные инстанции и военному командованию свыше 6000 различных разведывательных документов.

Тяжелым испытанием для сотрудников Смерш стала работа по выявлению и разоблачению среди пленных военных преступников. Она потребовала от них не только высочайшего профессионализма, но и большого гражданского мужества. Оперативники и следователи в ходе очередной проверки или разработки вынуждены были вместе с палачами и их безвинными жертвами проходить все девять кругов фашистского ада.

В невзрачных томах оперативных и уголовных дел, в скупых строчках запросов и протоколов допросов, актах Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников было засвидетельствовано столько людского горя, страданий и слез, что их не вместило бы и самое большое море. Месяцами, а порой годами контрразведчики добывали доказательства их преступной деятельности.

В годы войны и послевоенный период органами Смерш во взаимодействии с другими управлениями органов безопасности было выявлено свыше 80 тысяч военных преступников. В отношении 37 тысяч в процессе совместной кропотливой проверки оперативных работников и следователей удалось добыть материалы, разоблачающие их преступную деятельность.

Эта работа во многом способствовала изобличению главных военных преступников нацистской Германии и милитаристской Японии, представших перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге и Международным военным трибуналом для Дальнего Востока, а также привлечению к уголовной ответственности их сообщников по агрессии на судебных процессах в Японии, Финляндии, Румынии и других государствах.

В разоблачении главных военных преступников большую роль сыграли заявления военнопленных генералов бывшей гитлеровской армии, опубликованные в печати и переданные в распоряжение советских обвинителей. Предварительную работу с ними проводили сотрудники Смерш Как результат, выступления на Нюрнбергском процессе фельдмаршала Паулюса, генералов Бушенгагена, фон Фалькенштейна, Краппе, генерал-майора медицинской службы вермахта профессора Шрейберга и других сыграли важную роль в изобличении нацистских главарей.

Давно уже отгремели последние залпы войны. В парадном строю по брусчатке Красной площади прошли советские маршалы, генералы, офицеры, солдаты и матросы – главные творцы Великой Победы. Многие из них вернулись к мирной жизни, которая так и не наступила для военных контрразведчиков. Они продолжали незримую войну с теми, кто совершал злодеяния на оккупированных территориях и оставил после себя глубоко законспирированную агентурную сеть, до весны 1950 года, когда закончилась репатриация военнопленных.

Глава 9

«Чистилище»

С первого дня войны органами военной контрразведки наряду с выявлением и ликвидацией шпионов, диверсантов и террористов, наводнивших ряды отступающей Красной армии, пришлось развернуть масштабную фильтрационную работу среди советских военнослужащих, вышедших из окружения и бежавших из фашистского плена.

В условиях непрерывных атак противника и постоянно меняющейся линии фронта, когда глубокий тыл внезапно становился передовой, а каналы связи с вышестоящими штабами оказывались в руках групп вражеских диверсантов, руководящему и оперативному составу военной контрразведки приходилось разворачивать фильтрационную работу прямо в «поле». В наспех отрытых землянках, в лесу под открытым небом или среди развалин они проводили опросы окруженцев, чтобы выявить среди них внедренную агентуру абвера.

В отсутствии стабильного и надежного негласного аппарата, централизованного банка данных на проверяемых лиц основным оружием контрразведчиков стали профессионализм и интуиция. Рискуя попасть на двурушника, они восстанавливали связь с войсковой агентурой, дополнительно приобретали новых источников информации среди окруженцев и тут же задействовали их в проверке военнослужащих, на которых поступала первичная информация, указывающая на возможную причастность к гитлеровским спецслужбам.

Летом – осенью 1941 года только отделами военной контрразведки Западного фронта в результате фильтрационной работы среди вышедших из окружения бойцов и командиров Красной армии было выявлено свыше 1000 вражеских агентов. Одновременно десятки тысяч человек, пройдя проверку, пополнили ряды советских войск.

Так продолжалось до начала зимы 1941 года. Затем напряженность и интенсивность фильтрационной работы спала в связи со стабилизацией положения на фронтах.

После победы Красной армии под Сталинградом и начала широкомасштабного наступления советских войск на Северном Кавказе она стала непрерывно нарастать.

Весной 1943 года, к моменту образования Смерш, в структуре органов военной контрразведки сложилась устойчивая и эффективно действующая система фильтрации среди бывших советских военнослужащих и граждан, угнанных на принудительные работы в Германию. Организатором и координатором этой работы выступал 2-й отдел ГУКР НКО Смерш (руководитель С. Карташов). В боевых порядках советских войск ее осуществляли третьи отделения вторых отделов управлений Смерш фронта, и завершалась она в лагерях НКВД.

Первичная проверка бывших советских военнослужащих и граждан, находившихся на принудительных работах в Германии, а также лиц из числа русской эмиграции проводилась на армейских сборно-пересыльных пунктах (СПП) и фронтовых проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП). Их число не было постоянным и колебалось в зависимости от обстановки на фронтах и количества поступающего так называемого спецконтингента. Весной 1943 года во время наступления Красной армии на Северном Кавказе существовало всего два СПП. В мае 1945 года только на одном 3-м Украинском фронте их действовало десять.

Армейские СПП и фронтовые ПФП не имели строго определенного штата руководящего и оперативного состава. Они формировались исходя из обстановки. Работа на них проводилась последовательно. На первом этапе основные усилия контрразведчиков были сосредоточены на выявлении лиц, связанных с иностранными спецслужбами, причастных к совершению военных преступлений, запятнавших себя сотрудничеством с оккупантами. На каждое проверяемое лицо открывалось фильтрационное (учетное) дело, в котором содержались протоколы опроса (допроса) и заключение по результатам фильтрации. В отношении подозреваемых во враждебной деятельности заводилось дело-формуляр. В него помимо анкетных данных и опросных листов приобщались материалы оперативного характера. После завершения проверки на СПП и ПФП подавляющая часть лиц, прошедших фильтрацию, направлялись в части Красной армии.

Так, за период с 1 февраля по 4 мая 1945 года на десяти СПП Управлением Смерш 3-го Украинского фронта было проверено в общей сложности 58 686 человек. По результатам фильтрации 24 324 человека призвали в армию через полевые военкоматы. 1117 граждан других государств, на которых отсутствовали компрометирующие данные, репатриировали на родину, а 17 361 человек, не подлежавших призыву в армию, возвратились к себе домой. Остальные временно использовались на различных работах.

Оставшиеся 378, не прошедшие через фильтрационное «сито» Смерш и на которых поступили данные, указывающие на их связь с иностранными спецслужбами, запятнавшие себя службой в так называемой Русской освободительной армии (РОА) изменника генерала Власова и причастные к воинским преступлениям, были взяты в активную оперативную разработку.

Следующий этап фильтрационной работы органов Смерш продолжался во фронтовых ПФЛ и основывался на материалах, добытых в процессе первичной проверки. По времени он занимал полтора-два месяца, что позволяло контрразведчикам в полном объеме использовать весь имеющийся в их распоряжение арсенал сил и средств: негласный аппарат, оперативно-технические средства, агентов-опознавателей. Основное внимание оперативного состава и следователей сосредотачивалось на получении документальных материалов, подтверждающих причастность подозреваемых лиц к тем или иным преступлениям.

За каждым из дел оперативной проверки стояла кропотливая и напряженная работа органов Смерш. По ее результатам из управлений фронтов, военных округов ежемесячно направлялись докладные в ГУКР НКО Смерш. Основной акцент в них делался на состоянии агентурно-оперативной деятельности и ее эффективности по выявлению вражеских агентов и гитлеровских пособников. В отдельном приложении к докладной записке излагалось существо добытых на них материалов.

«Совершенно секретно

НКО СССР

Управление контрразведки Смерш

Московского военного округа

Начальнику Главного управления Смерш НКО

комиссару государственной безопасности 2 ранга

товарищу Абакумову

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

О фильтрации бывших военнопленных,

прибывших из Финляндии

На № 77241 от 6 ноября 1944 года.

На 11 декабря с. г. в лагере 36-й дивизии конвойных войск НКВД (с. Богородское, Моск[овской] обл.) профильтровано 2321 чел. из общего числа 2500 бывших военнослужащих Красной армии, вернувшихся из финского плена.

Из числа проверенных:

а) передано командованию 36-й дивизии – 1186 чел.

б) направлено в спецлагеря – 187 чел.

в) арестовано – 21 чел.

Кроме того, из числа проверенных:

а) подлежит передачи командованию – 626 чел.

б) направлено в спецлагеря – 283 чел.

в) подрабатывается на арест – 18 чел.

13 декабря с. г. фильтрация оставшихся 179 чел. будет закончена.

Из числа арестованных:

а) шпионов – 5

б) изменников Родины – 7

в) активных пособников – 9…»

При получении свидетельских показаний, документальных данных о преступной деятельности подозреваемого к его разработке подключались следователи Смерш. Шпион, гитлеровский пособник оказывался под таким прицелом контрразведки, что рано или поздно «прокалывался» перед умело подведенным к нему агентом-разработчиком или осведомителем, «засвечивался» в розыскном списке, «всплывал» из тайных архивов гитлеровских спецслужб, захваченных оперативно-боевыми группами Смерш.

Только за один месяц – май 1945 года управлениями контрразведки Смерш 1-го, 3-го Украинского и Ленинградского фронтов было выявлено и разоблачено 159 агентов гитлеровских спецслужб, 667 лиц, служивших в вермахте и частях РОА. Результаты этой интенсивной и наряженной работы контрразведчиков в докладных записках и спецсообщениях занимали всего несколько страниц, а существо материалов, полученных на фигурантов, вмещалось в один абзац:

«Через агента-опознавателя «Учащийся» (быв[ший] военнослужащий РОА) на СПП 4-й ударной армии был опознан агент немецкой разведки Д.И. Голиков…»

Под давлением неопровержимых доказательств Голиков дал показания. А дальше контрразведчики Управления Смерш Ленинградского фронта звено за звеном раскрыли всю шпионскую сеть «Абвергруппы-212» и вышли на ее руководителя – А. Зардыньша. Он и еще семь агентов, как установили контрразведчики, были оставлены гитлеровцами:

«…на оседание в тылу Красной армии, чтобы заниматься диверсиями, террором против офицеров Красной армии. Вести разведку предприятий и других военных объектов. Для выполнения этого задания его группе было выдано оружие, гранаты и боеприпасы…»

Так доложил Абакумову о результатах проделанной работы начальник управления генерал А. Быстров.

По мере продвижения советских войск к главной цели – Берлину объем и напряженность фильтрационной работы стремительно нарастали. Перед военными контрразведчиками проходили сотни тысяч, а в весенние месяцы 1945 года – миллионы советских военнопленных и граждан, угнанных на принудительные работы в Германию. Для бывших командиров и бойцов Красной армии, испытавших горечь поражения первых месяцев войны, выживших в нечеловеческих условиях гитлеровского заключения и сохранивших верность Родине, допросы с пристрастием смершевцев казались оскорбительными и несправедливыми. Это «чистилище» являлось для них не меньшим испытанием, чем фашистский плен.

Они рвались в бой, чтобы поквитаться с врагом за перенесенные пытки и унижения, за разоренные домашние очаги, за смерть родных и близких, но свои отказывали им в этом праве. Еще большим оскорблением для них являлось то, что рядом на лагерном плацу или на соседних нарах находились те, кого они люто ненавидели и презирали: надсмотрщики и палачи из расстрельных лагерных команд, власовцы и полицаи. Здесь, на родной земле за колючей проволокой, они томились вместе: жертвы и палачи, герои и предатели. Бывшие летчики, танкисты, артиллеристы, отважные разведчики не скупились на крепкие слова и в порыве праведного гнева срывались, как им казалось, на бездушных контрразведчиков. Но эта невольная боль, которую сотрудники Смерш причиняли им, была оправданна.

Гитлеровские агенты, каратели, власовцы и вся та нечисть, что прибилась к фашистам, страшась расплаты за содеянное, подобно хамелеонам спешили сменить окраску и рядились в одежды своих жертв. Они надеялись раствориться в многомиллионном потоке, хлынувшем из ворот лагерей смерти и тюрем. Большинству это не удавалось.

Главным же итогом фильтрационной работы органов Смерш являлись не они, а миллионы советских граждан, находившихся в плену, которым было возвращено честное имя. В докладных записках им отводилось всего несколько строчек: «Подлежит передаче командованию»; «Подлежит возвращению на Родину». Но от этого значение труда сотрудников контрразведки не становится меньше.

Вместе с тем на этом сложнейшем и ответственнейшем участке контрразведывательной деятельности органам Смерш не удавалось избежать серьезных ошибок, когда невиновные люди, на которых падала тень подозрения, отправлялись теперь уже в советские лагеря. В одних случаях это являлось следствием того, что огромные людские потоки буквально захлестывали СПП, ПФП и сотрудники контрразведки вынуждены были поверхностно подходить к фильтрации, в других объяснялась их непрофессионализмом и бюрократизмом. Негативное влияние на качестве проверки оказывало и то, что на СПП и ПФП часто направлялись малоопытные работники. Вчерашние лейтенанты, только что покинувшие блиндажи на передовой и не понаслышке знавшие о зверствах фашистов, они с понятным недоверием, а зачастую враждебно относились к тем, кто не один год провел в концлагере, работал на заводах в Германии, но остался жив.

Поэтому сама по себе информация других бывших заключенных о том, что проверяемого видели в штабном лагерном бараке или он принимал участие в восстановлении боевой техники противника, для неопытного оперативного работника служила основанием для различных обвинений и последующего направления в спецлагерь на территории СССР. В руководстве Смерш владели ситуацией, и потому фильтрационная работа продолжалась в стационарных лагерях. В ходе ее проведения значительная часть бывших советских военнопленных выходила на свободу.

Так, в июне 1943 года с армейских СПП Северо-Кавказского фронта в Краснодарский и Георгиевский спецлагеря № 205 и 261 поступил 891 военнопленный. В процессе последующей углубленной оперативной проработки в Краснодарском лагере необоснованные подозрения были сняты с 261 человека, в Георгиевском – с 123 человек. Все их отправили на комплектование частей действующей армии.

Об этих недоработках информация поступала во 2-й отдел ГУКР НКО Смерш. На основании ее подчиненные Карташова готовили ежемесячные обзоры «О результатах проверки и агентурно-оперативной работы среди бывших военнослужащих Красной армии» и направляли на места. В них содержался анализ наиболее характерных недостатков, которые допускались при проведении фильтрационной работы, когда «за цифровыми показателями упускалось главное – выявление шпионов и предателей», а также предлагались рекомендации по ее совершенствованию.

В одном из таких обзоров «О состоянии агентурно-оперативной работы ОКР Смерш Краснодарского спецлагеря [№] 205» отмечалось:

«Несмотря на то что за период с апреля по ноябрь 1943 г. отделом арестовывалось 138 [человек], в том числе 73 по подозрению в шпионаже, ни по одному из них не была доказана их враждебная деятельность».

Основную причину подобного положения дел руководство Главного управления видело в формальном подходе руководителей и оперсостава отдела Смерш спецлагеря № 205 к оценке поступающей информации и «…крайне низком уровне организации агентурной разработки находящихся в производстве дел».

Попытки заместителя начальника отдела Смерш лагеря капитана Афанасьева оправдать свою бездеятельность тем, что

«…в момент прибытия в г. Краснодар 17 апреля и развертывания отдел необходимыми помещениями и средствами для работы не был обеспечен. Все семь комнат разрушены, и мебели нет никакой, негде хранить секретные документы. Совершенно нет бумаги. И только 30 апреля лагерь выделил отделу 5 кг бумаги и одну пишущую машинку», – вызвали справедливый гнев у заместителя Абакумова П. Мешика.

На докладной Афанасьева «Об итогах агентурно-следственной работы отдела за апрель 1943 г.» стоит размашистая резолюция генерала Мешика:

«Аппарат лагеря в 19 человек бездельничает! За 12 дней при наличии 19 оперработников проверить всего 90 человек – просто преступление!!!»

Вслед за этим последовали оргвыводы. В мае на смену Афанасьеву прибыл новый начальник ОКР Смерш. Также оперативно через начальника Управления НКВД по делам военнопленных и интернированных генерал-майора И. Петрова были решены все административно-хозяйственные вопросы.

Наряду с объективными трудностями на качество и оперативность фильтрационной работы негативно влияли нераспорядительность и халатность лагерной администрации. В связи с острой нехваткой квалифицированных кадров в ее состав нередко зачислялись случайные лица. В их числе оказывались бывшие советские военнослужащие, воевавшие на стороне противника (в 205-м спецлагере таковых оказалось семь человек), а также аморальные и склонные к стяжательству типы.

Как следствие, в отдельных лагерях на почве «…беспробудного пьянства и использования спецконтингента на незаконных работах» происходило разложение администрации. Целые команды бывших советских военнослужащих вместо того, чтобы быть направленными в действующую армию, трудились на «новых бауэров». Чем пользовались агенты гитлеровских спецслужб и военные преступники. Они, почувствовав за своей спиной холодное дыхание контрразведчиков, совершали побеги. В течение весны – лета 1943 года из Краснодарского спецлагеря № 205 скрылись 17 человек, подозревавшихся в совершении тяжких преступлений.

В этой связи отделам Смерш по лагерям приходилось тратить немалые усилия на организацию агентурно-оперативной работы среди лагерной администрации и принятие ею надлежащих организационных мер по обеспечению необходимых условий для проведения фильтрационной работы. Только по одному Краснодарскому спецлагерю № 205 за период с 3 июня по 31 декабря 1943 года из отдела Смерш в главк было направлено четыре спецсообщения: «О неудовлетворительном состоянии режима и охраны лагеря», «О морально-бытовом разложении руководящего состава спецлагеря № 205» и т. п.

В спецсообщениях приводились вопиющие факты нарушений, когда начальник лагеря и его заместители по охране и режиму, по политической, хозяйственной части и

«…примкнувший к ним прокурор лагеря связаны между собой систематическим пьянством, носящим характер группового разложения, и преступлений по службе».

Далее приводились конкретные примеры присвоения этими должностными лицами материальных средств, поступающих на нужды лагеря, факты «сдачи в аренду» бывших советских военнослужащих руководителям местных колхозов и организаций, а также использования их на личном подворье или в качестве слуг.

Подобные объективные и субъективные обстоятельства являлись причиной для многочисленных жалоб со стороны бывших советских военнослужащих и лиц, угнанных на принудительные работы в Германию. Подавляющее их число были патриотами и честными людьми, но по воле обстоятельств оказавшимися во вражеском тылу или оккупации. Они не обвиняли органы Смерш и оперативных работников в том, что вновь находились в лагерном бараке, они просили об одном – о справедливости.

Их пронизанные острой болью и исполненные надеждой письма, написанные на клочке бумаги из ученической тетради или куске картона, не могли оставить равнодушным даже очерствевшее сердце. Они были поразительно похожи. Эти письма – крик души – объединяла вера в то, что чудовищное клеймо «враг народа» будет снято с них: рядовых и офицеров, женщин и мужчин, и они снова станут полноправными гражданами своей страны.

Так, бывшая военфельдшер М. Пузанова в письме к Верховному главнокомандующему И. Сталину писала:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Обращаюсь к Вам, как к отцу родному, помогите мне. Я жена бригадврача Смирнова Вениамина Александровича, обращаюсь к Вам со следующей просьбой…»

Далее Пузанова излагала обстоятельства, при которых ее часть оказалась в окружении, а она в плену и то, что

«…после освобождения частями Красной армии я без предъявления обвинения уже 7 месяцев нахожусь в спецлагере».

В заключение письма Пузанова просила:

«Ускорить разбор моего дела – если я виновата, то предать суду, если нет – направить на фронт или туда, где я могу быть полезна».

12 августа 1943 года ее письмо поступило в особый сектор ЦК ВКП(б), а 14-го было переадресовано в секретариат НКВД и оттуда направлено в ГУКР НКО Смерш. Работу по нему взял на личный контроль заместитель Абакумова генерал П. Мешик и предписал Карташову взять на контроль ход проверки письма Пузановой. В силу ряда причин она затянулась. 4 декабря 1943 года Мешик в своем запросе № 64718 потребовал от начальника отдела контрразведки Подольского спецлагеря НКВД «ускорить исполнение нашего № 02532». 17 декабря 1943 года тот доложил ему:

«Пузанова М.П. в порядке фильтрации нами проверена и направлена работать на завод № 684 г. Подольска».

30 сентября 1944 года из спецлагеря № 283 на имя Сталина поступило письмо от бывшего советского военнослужащего Г. Сычева. Тот отрицал свое сотрудничество с гитлеровцами и обвинял лагерную администрацию, отдел Смерш в том, что они «в течение 13 месяцев на разу не допросили, и я не получил никакого ответа на мои рапорта».

Спустя месяц и 12 дней заместитель начальника ОКР Смерш спецлагеря № 283 подполковник Шухман докладывал Карташову о результатах проверки жалобы Сычева. В частности, в ходе ее проведения выяснилось: в 1937 году тот был судим за контрреволюционную деятельность и в течение пяти лет отбывал наказание. Это, казалось бы, могло послужить еще одним веским доказательством «предательской деятельности Сычева во время войны». Но контрразведчики на этом не стали акцентировать своего внимания и сосредоточились на перепроверке материалов, полученных на него при фильтрации на СПП и послуживших основанием для обвинения в измене Родине. Они установили, что после мобилизации в Красную армию Сычев попал в окружение и остался на оккупированной территории. За время оккупации, как показала проведенная ими проверка, «прямых свидетельств преступной деятельности Сычева и никаких официальных документов на этот счет получено не было. В процессе углубленной агентурной разработки также не поступило данных о его связи с противником». Окончательный вывод полковника Шухмана был таков:

«Оснований для ареста Сычева не имеется».

Подобных обращений в отделы и управления Смерш были сотни и тысячи. Их проверке уделялось самое пристальное внимание. В Главном управлении велось специальное дело № 1 «Заявлений, поступивших в правительственные инстанции». На особом учете находились заявления, направлявшиеся на имя Сталина и в ЦК ВКП(б). В этих целях во 2-м отделе ГУКР НКО Смерш велись «Списки лиц, содержащихся в спецлагерях НКВД, от коих поступили заявления в правительственные инстанции с просьбой ускорить их поверку».

Только за период с 1 июня по 1 августа 1944 года на центральный учет в Главном управлении было взято 205 таких заявлений. Спустя месяц Карташов докладывал Абакумову: «Все заявления взяты на контроль. По каждому из них проводилась соответствующая проверка и расследование. Абсолютное большинство заявителей отделами Смерш лагерей были своевременно проверены и включены в списки для направления в районные комиссариаты».

По мере того как линия фронта сокращалась, высвобождавшиеся опытные руководители и сотрудники направлялись на укрепление отделов СПП, ПФП и ПФЛ. По согласованию с Управлением уполномоченного Совета народного комиссариата СССР по делам репатриации, 1-м Управлением НКГБ СССР и Управлением НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и ГУКР НКО Смерш СССР был принят ряд решений, направленных на улучшение взаимодействия ведомств и повышение оперативности в обмене информацией. Это диктовалось не только необходимостью совершенствования фильтрационной работы, но и теми общественно-политическими изменениями, которые произошли на фронтах войны к концу 1944 года.

Союзники СССР по антигитлеровской коалиции США, Великобритания и Франция, наконец, начали активные боевые действия против фашистских войск в Западной Европе. В результате успешных наступательных операций из гитлеровских концентрационных и трудовых лагерей на свободу вышли сотни тысяч советских граждан. Началось их долгое, полное нелегких испытаний возвращение на родину.

В сентябре 1944 года на приемные пункты фильтрации в Одессу и Мурманск морским путем из Франции и Великобритании были доставлены первые несколько сотен репатриантов. К 31 октября их число достигло 40 026 человек. Спустя полгода общая цифра репатриантов, прибывших в СССР из Франции, Великобритании, Финляндии и еще семи стран, освобожденных союзниками от фашистов, составила 1 млн 448 тыс. 933 человека.

Подавляющее число репатриантов (927 тыс. 783 человека) после проверки контрразведчиками возвратились домой, 394 тыс. 936 человек убыли на пополнение частей действующей армии и только 126 тыс. 114 были направлены для углубленной проверки в спецлагеря НКВД.

Всего к концу 1945 года через приемные пункты фильтрации в Одессе и Мурманске, а также СПП, ПФП и ПФЛ управлений Смерш фронтов, позже – групп советских войск, прошло 5 млн 290 тыс. 183 человека.

В 1945 году на данном участке деятельности органов Смерш появился ряд новых особенностей. Они были обусловлены нарастающими политическими противоречиями между СССР и его союзниками по антигитлеровской коалиции – США, Великобританией и Францией. Первые порывы ветров будущей холодной войны, зарождавшиеся во властных кабинетах Вашингтона, Лондона и Парижа быстро загасили огонь боевого товарищества. Все чаще от советской разведки, а также в процессе проведения фильтрационной работы среди репатриантов контрразведчики Смерш получали данные о том, что спецслужбы союзников ведут двойную игру. Под различными прикрытиями американские, британские и французские разведчики осуществляли активную вербовочную и пропагандистскую работу среди советских граждан, склоняя их к сотрудничеству и отказу к возвращению на родину.

Так, 2 июля 1945 года заместитель начальника Управления Смерш Центральной группы войск полковник И. Глина докладывал Абакумову:

«Из показаний репатриированных бывших военнослужащих Красной армии Павлова А.И. и Беляева И. М было установлено, что некое «Бюро партизанских отрядов Франции» (г. Марсель) снабжает служивших в РОА и немецкой армии изменников Родине аттестатами, удостоверениями, что они состояли в партизанских отрядах и боролись против немецких захватчиков. Каждый такой документ стоит 3 тыс. рублей. Кроме того, ведут обработку советских граждан с целью их невозвращения на родину».

Данные военных контрразведчиков подтверждала резидентура НКГБ во Франции. Начальник 1-го Управления (внешняя разведка) НКГБ СССР генерал П. Фитин уведомлял руководство Главного управления Смерш о том, что

«…по данным резидента НКГБ СССР в Париже, удалось установить, что только в одном Париже имеется 22 вербовочных пункта. Особенно активная роль отмечается со стороны эмигрантского бюро Маклакова, швейцарского и шведского консульств и многочисленных французских и англо-американских разведпунктов. «Двер» и «Секьюрити Милитер» ведут вербовочную работу по засылке свой агентуры к нам. Установлено, что одна девушка была подослана и устроилась на работу в аппарат нашего военного атташе».

Осложнялась обстановка и на восточном направлении. «Заклятый союзник» – США – пока еще исподволь раздувал пожар холодной войны на дальневосточных рубежах СССР и будущей Китайской Народной Республики. Первыми ее порывы ощутили советские спецслужбы. В отделы Смерш Приморского военного округа все чаще поступала оперативная информация о том, что на территории Кореи под прикрытием религиозной организации «Кидоке» функционирует разветвленная разведывательная сеть. Ее члены вели активную шпионскую работу против советских войск. Наряду с ней с августа 1945 года приступила к разведдеятельности еще одна организация – «Теродан». В качестве «крыши» она использовала «Общество взаимопомощи корейцев и японцев», располагавшееся в Сеуле. За спиной этих организаций стояла разведка США.

В Потсдаме руководители стран-победительниц продолжали еще вежливо улыбаться друг другу, а спецслужбы уже сошлись в непримиримой тайной схватке за будущее господство над территориями, ресурсами и умами людей. Слабые ростки искренней симпатии и фронтовой дружбы, поднявшиеся на берегах Эльбы ликующим, победным маем 1945 года между русскими, американцами, англичанами и французами, быстро увяли при первых заморозках холодной войны.

Глава 10

Слово и дело

«Борьба с предательством и изменой родине в частях и учреждениях Красной армии…» – эта задача постоянно находилась в центре внимания органов военной контрразведки. Особую остроту она приобрела летом – осенью 1941 года «Несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед…» – как пелось в песне тех лет – Красная армия, которая по заверениям партийных вождей должна была бить противника на чужой территории, терпела одно поражение за другим на собственной земле. Это стало страшным потрясением для советского руководства и многострадального русского народа.

Вдвойне испытали его сотни тысяч бойцов и командиров Красной армии, оказавшихся в окружении. Одни, раздавленные этой, казалось, несокрушимой мощью германской военной машины, теряли волю к сопротивлению и сдавались в плен, другие сражались до последнего патрона, который оставляли для себя, третьи наперекор всему упорно пробивались на восток для соединения с регулярной армией.

В те роковые месяцы лета 1941 года казалось, что катастрофа СССР неизбежна. Какая еще страна, потеряв за три месяца почти половину своей армии, многие индустриальные центры и территорию, где проживало около 40 % населения, могла выстоять. Только та, что сильна своим несгибаемым духом.

То, что произошло 6 декабря 1941 года, для тех, кто не знал русского человека, могло показаться чудом. Обескровленная, прижатая к Москве Красная армия нанесла вермахту первое серьезное поражение и положила конец мифу о его непобедимости. Затем последовали победы под Сталинградом и на Северном Кавказе. Но весной 1943 года чаши весов в войне на Восточном фронте вновь на время застыли. Противники готовились к решающей схватке – Курскому сражению.

Под Белгородом и Курском гитлеровское руководство надеялось взять реванш за унизительное поражение под Сталинградом и вернуть себе утраченную стратегическую инициативу. Лучшие силы вермахта были сосредоточены на этом участке фронта. Их основу составляло самое современное на то время оружие – танки «Тигр» и «Пантера», броня которых, по замыслу конструкторов, должна была выдержать удары мощных советских снарядов, а также тяжелые самоходные штурмовые орудия «Фердинанд», обладавшие огромной разрушительной силой.

Но исход сражения под Курском и Орлом, как показал последующий его ход, зависел не столько от состояния боевой техники, сколько от силы духа людей. Их стойкость и мужество становились решающими слагаемыми будущей победы. Это прекрасно понимали обе стороны и потому развернули массированную информационную атаку, призывая солдат и офицеров к сдаче в плен.

Накануне и в первые дни боев на позиции Брянского, Центрального и Воронежского фронтов сыпались не только бомбы, но и тонны листовок и других агитационных материалов. В листовке «Правда о военнопленных в германском плену» и брошюре «Для них уже кончилась война» содержались примеры о якобы хорошем обращении с советскими военнопленными и призывы к солдатам и офицерам Красной армии переходить на сторону немецкого командования.

В другом пасквиле-обращении так называемого «Русского комитета», его вожди – предатели Власов и Малышкин – с голоса своих гитлеровских хозяев пели: «О необходимости участия русского народа в единой семье народов «Новой Европы», обещая ему сохранение «жизненного пространства и национальной индивидуальности». О том, что это за «семья» и в чем заключается «национальная индивидуальность» русского народа, он узнал, когда открылась страшная правда гитлеровских концлагерей.

Это стало известно позже, а тогда, в летние месяцы 1943 года, советские командиры и контрразведчики хорошо понимали: в сражении победит тот, у кого нервы окажутся более крепкими. Те из них, кто пережил трагедию лет сорок первого года, когда паника превращала полки и дивизии Красной армии в обезумевшие, неуправляемые толпы, сдававшиеся на милость врага, делали все возможное и невозможное, чтобы не повторить трагического прошлого. А его угроза в первые дни гитлеровского наступления под Курском и Орлом была более чем вероятна.

Ранним утром 5 июля 1943 года казалось, что небо обрушилось на землю и в огненном смерче из огня и свинца, бушевавшем на передовых позициях, не могло уцелеть ничего живого. Несмотря на упорное сопротивление советских войск, гитлеровцы яростно атаковали, и все глубже вгрызались в глубокоэшелонированную оборону советских войск.

«Все кругом закрутилось, завертелось, раздался ужасный грохот – началось величайшее сражение на Курской дуге. В этой адской «симфонии» звуков словно слились воедино удары тяжелой артиллерии, разрывы авиационных бомб, реактивных снарядов М-31 «катюш» и непрерывный гул авиационных моторов.

Вражеские войска от нашей штаб-квартиры находились по прямой не более чем в 20 километрах. Мы слышали и ощущали ураганный огонь, и невольно в нашем воображении возникала страшная картина на исходном плацдарме противника, внезапно попавшего под ураганный удар контрподготовки», – вспоминал о невероятном накале боев их участник Маршал Советского Союза Г. Жуков (Жуков Г. Воспоминания и размышления. С. 148).

И если человек с железными нервами – Георгий Константинович был так потрясен всем увиденным и услышанным, то что же говорить о психике людей, состоящих из плоти и крови и находившихся в эпицентре земного ада.

Ответный удар вермахта не уступал по своей силе. А когда закончилась артподготовка, на позиции советских войск двинулась бронированная армада «тигров» и «пантер». Отдельные командиры и красноармейцы дрогнули: одни в панике бежали с поля боя, другие сдавались в плен. Об этом бесстрастно свидетельствовали доклады органов Смерш с мест боев.

В справке «О реагировании отдельных частей 13-й армии на прорыв немецких войск», подготовленной старшим оперуполномоченным центрального ГУКР Смерш НКО СССР капитаном Зайцевым для Абакумова, отмечалось:

«Во время боевых действий, начавшихся на участке 13 армии 5 июля 1943 г., 15-я стрелковая дивизия армии оказалась малоустойчивой, при этом 47-й и 321-й сп дивизии не оказали должного сопротивления противнику. Без приказа командования оставлены занимаемые рубежи, и только после принятых мер заградслужбой и командованием полков личный состав был собран…

Низкую боеспособность показал 47-й сп. Второй батальон этого полка во главе с командиром батальона Ракитинским самостоятельно оставил свой рубеж, другие батальоны, поддавшись панике, также оставили рубежи.

321-й сп, находившийся во втором эшелоне, через боевые порядки которого отступали подразделения 47-го сп, вместо ликвидации образовавшейся бреши также оставил свой рубеж без приказа командования.

Командиры 47-го сп – подполковник Карташов и 321-го СП – подполковник Волошенко растерялись и, потеряв боевое управление батальонами, должных мер к восстановлению порядка не приняли…

Командир 203-го сп майор Гацук в начале боя первым оставил КП и действиями полка не интересовался, впоследствии, взяв с собой телефонистку Ганиеву, уехал в тыл полка, где пьянствовал, и в полк вернулся только 7.07.1943 г.».

Такие тревожные сообщения поступали в ГУКР Смерш НКО СССР и с других участков Брянского, Центрального и Воронежского фронтов. Устрашающая тень паники поднималась над позициями частей Красной армии. И чтобы ее остановить, заградотрядам и спецгруппам Смерш приходилось приводить в чувство потерявших от страха голову бойцов и командиров. Бытующее ошибочное мнение о том, что большинство военнослужащих, покидавших поле боя, якобы подвергались аресту или расстреливались, не соответствует действительности. Документы из архива ФСБ России, опубликованные в открытой печати (Смерш, «Лубянка в дни битвы за Москву», «Огненная дуга» и др.), опровергают эти измышления.

Людям военным, прошедшим испытание войной, объяснять не надо, что более опасного оружия, чем паника и измена, не существует. Они, подобно чуме, в считанные часы превращают батальоны, полки, а в первые месяцы 1941 года целые бригады и дивизии, в неуправляемую толпу. Ослепленные стадным страхом, даже трезвые головы теряли разум. В таких случаях, чтобы сохранить жизни тысячам людей и удержать фронт, приходилось забирать ее у десятков. К сожалению, такова была, есть и будет жестокая логика любой войны.

В критические июльские дни Курского сражения, когда под устрашающей мощью вермахта некоторые охваченные ужасом командиры и красноармейцы бросали свои позиции, сотрудники Смерш вынуждены были таким способом приводить их в чувство и организовывать оборону. При этом каких-либо массовых, с применением пулеметов, расстрелов отступающих не производилось. Подтверждением тому являются докладные и спецсообщения органов военной контрразведки.

12 июля 1943 года при докладе в ГУКР Смерш НКО СССР начальник УКР Смерш Воронежского фронта генерал Н. Осетров в спецсообщении «О работе контрразведывательных подразделений фронта с 5 по 10 июля 1943 г.» сообщал:

«В ходе боевых действий наших частей отделы контрразведки НКО Смерш с помощью подразделений заградительной службы за период с 5 по 10 июля с. г. задержали 1870 человек военнослужащих.

Большинство из них в ходе маневренных действий теряли связь со своими подразделениями и возвращены в строй, однако в процессе фильтрации их выявлено и арестовано: дезертиров – 6 человек, членовредителей – 19 человек, трусов и паникеров, бежавших с поля боя, – 49 человек».

Всего 74 человека из 1870, и только шесть понесли суровое наказание – их расстреляли перед строем, на остальных материалы расследования контрразведчики передали в военные трибуналы.

Борясь с паникерами и трусами, сотрудники Смерш ни на минуту не ослабляли работы на таком важнейшем участке, как противодействие измене Родине. Она представляла наибольшую угрозу для боевой готовности частей и подразделений; даже отдельные случаи перехода красноармейцев на сторону врага наносили двойной ущерб их боеспособности. Они оказывали негативное влияние на морально-психологическое состояние бойцов и командиров – подрывали их веру в собственные силы, и одновременно изменники служили для гитлеровцев ценнейшим источником информации о реальном состоянии противостоящих им советских войск.

Особое значение эта работа органов Смерш приобретала накануне и в период проведения оборонительных и наступательных операций и, в частности, Курского сражения. Наглядное представление о ней дает докладная записка отдела контрразведки Смерш 63-й армии начальнику Управления контрразведки Смерш Брянского фронта генералу Н. Железникову «О работе органов Смерш армии в период подготовки и начала наступательных операций с 9 по 18 июля 1941 г.».

В ней полковник А. Михайлов докладывал:

«Перед началом наступательных боевых операций в период с 9 по 18 июля 1941 г. на переднем крае обороны 63-й армии проходила перегруппировка войск: 5-я стрелковая дивизия была отведена во 2-й эшелон, 129-я стрелковая дивизия заняла участок обороны 5-й сд, 250-я и 348-я стрелковые дивизии заняли оборону в боевых порядках армии. Кроме того, к линии фронта были подтянуты отдельные полки различного рода войск.

Этот период мог быть использован изменниками для осуществления своих намерений – перейти к противнику.

В целях предотвращения фактов измены Родине, с тем чтобы противник не мог разгадать характер и цель перегруппировки наших войск, КРО Смерш были проведены следующие мероприятия:

1. Весь подучетный элемент, проходящий по делам как изменники, при наличии достаточных материалов был подвергнут аресту.

2. Отдельные подучетники, на которых не было достаточных материалов для ареста, были отведены из стрелковых подразделений в тыловые и частично направлены в 228-й запасной стрелковый полк. Все лица, отведенные из стрелковых подразделений в тыловые, а также и направленные в 228-й запасной стрелковый полк, намечались в последующем использовать в самый разгар боя.

3. На переднем крае батальонов, расположенных в обороне, в ночь на 12 июля 1943 г. были выставлены парные секреты из бойцов взводов отделов контрразведки корпусов и дивизий.

На секреты возлагалась задача не пропустить ни одного человека к противнику, не останавливаясь перед применением оружия.

В указанный период по дивизиям было арестовано и отведено из стрелковых подразделений следующее количество подучетного элемента.

Арестовано по изменникам: 37. Отведено в тыловые подразделения и частью направлено в 228-й сп: 186.

В результате проведенных мероприятий в период перегруппировки войск не было ни одного случая измены Родине».

Основанием для ареста или отвода в тыловые подразделения так называемого подучетного элемента служили агентурные данные, материалы перлюстрации корреспонденции бойцов и командиров Красной армии, в которых они высказывали изменнические суждения, а также сообщения должностных и других лиц, указывающие на подготовку к переходу на сторону противника отдельных нестойких красноармейцев.

Ведущая роль в борьбе с изменниками принадлежала негласному аппарату органов Смерш: осведомителям, агентам и резидентам. С их помощью контрразведчиками проводилась постоянная предупредительно-профилактическая работа: выявлялись и оперативно разрабатывались лица, допускавшие упаднические, изменнические высказывания. При подтверждении первичных оперативных материалов через командование части они отводились в тыловые подразделения, где продолжалась их углубленная проверка.

О высокой эффективности предупредительно-профилактической работы свидетельствует докладная записка помощника начальника ГУКР Смерш НКО СССР полковника В. Ширманова, совершавшего инспекционную поездку по частям Центрального фронта в наиболее кульминационный период Курского сражения.

Он докладывал:

«Совершенно секретно

Начальнику ГУКР Смерш НКО СССР

комиссару госбезопасности 2-го ранга

В. Абакумову

Согласно Вашему распоряжению мною и ст. оперуполномоченным отделения Главного управления Смерш капитаном Зайцевым за время пребывания в отделах Смерш 13 и 70 армий и им подчиненным органам контрразведки корпусов, дивизий и бригад с 12 по 30 июля с. г. проделана следующая работа:

а) Проверено состояние агентурно-оперативной работы в отделах контрразведки Смерш (перечисляются 75, 5, 6, 70, 3-я сд, 17-й ск, 9-й тк, ряд других частей, находящихся на линии фронта. – Примеч. авт.) в разрезе лично полученных от Вас указаний и Вашей директивы за № 34723 от 18 июля с. г.».

Далее в докладной записке Ширманов отчитывается по другим задачам, которые ставил ему Абакумов, и приводит обобщенные данные о результатах работы органов Смерш Центрального фронта:

«С 1 по 28 июля с. г. на Центральном фронте (по неполны данным) органами Смерш арестовано 517 человек, из них:

шпионов 29

диверсантов 3

террористов 6

изменников Родине 56

за изменнические настроения 80

дезертиров 78

членовредителей 102

трусов и паникеров 20

антисоветского элемента 114

участников к[онтр] р[еволюционных] организаций 2

и групп за бандитизм 1

пособников оккупантов 6

за другие преступления 20

Итого: 517

За этот же период осуждено 384 человека, из них к ВМН – 65, в том числе повешено 4 человека…»

И далее:

«Одной из положительных черт в работе органов Смерш 13-й и 70-й армий в период оборонительных и наступательных действий наших частей следует отметить профилактическую работу, проведенную органами контрразведки по линии борьбы с изменой Родине.

В результате своевременного ареста и отвода в тыл лиц с изменническими намерениями с 5 по 31 июля с. г., т. е. начала боевых действий, не отмечено случаев перехода на сторону противника военнослужащих».

В целом положительно оценивая работу руководства и оперативного состав Управления Смерш Центрального фронта в борьбе с изменой Родине, Ширманов отдавал должное в первую очередь их главному оружию: осведомителям, агентам и резидентам. Они, находившиеся в боевых порядках, являлись глазами и ушами контрразведчиков. Их своевременная информация позволяла предотвращать уход изменников на сторону противника.

Но эти результаты были бы невозможны без профессиональной подготовки негласного аппарата органов Смерш. Те, кто вынашивал изменнические намерения, отдавали себе отчет, чем им грозило разоблачение, и всячески маскировали свои действия. Одним инструктажем осведомителя, агента или резидента, который бы сводился к примитивному «нюхай-нюхай, слухай-слухай» – предателя не выявить, а тем более не вывести на чистую воду. Поэтому в ходе явок с негласными помощниками оперативные сотрудники самое серьезное внимание уделяли их патриотическому воспитанию и обучению контрразведывательным навыкам.

За два года войны органы военной контрразведки накопили достаточный опыт в выявлении и пресечений действий изменников. Он был обобщен и затем изложен в специальных методических указаниях, ориентировках и памятках. В них содержался подробный перечень признаков в поведении лица, склонного к изменническим проявлениям: наличие судимости в прошлом по так называемым антисоветским статьям; хранение гитлеровских листовок, содержащих предложения по переходу на свою сторону; высказывание негативных суждений о боеспособности Красной армии; восхваление германской военной мощи и т. д. Эти методички и памятки широко использовались оперативными сотрудниками во время явок с негласным аппаратом для их инструктажа и обучения.

Вопросы обучения и профессиональной подготовки агентов и резидентов занимали центральное место в работе оперативного состава и находились на постоянном контроле у руководителей органов Смерш. Подтверждением тому является докладная записка начальника Управления Смерш Центрального фронта генерала А. Вадиса от 11 сентября 1943 года, направленная Абакумову. В ней на первые позиции вынесен именно этот вопрос.

Совершенно секретно

Начальнику ГУКР Смерш НКО СССР

комиссару госбезопасности 2-го ранга

В. Абакумову

Об агентурно-оперативной работе органов «Смерш»

за август 1943 г.

В отчетном месяце агентурно-оперативная работа органов «Смерш» соединений и частей фронта проводилась в условиях более сложных, чем в предыдущие месяцы, так как успешно наступающие войска по всему фронту часто переходили из одной армии в другую, а некоторые армии перебрасывались с одного участка фронта на другой…

В результате систематической работы и правильного воспитания агентуры оперативным составом со стороны последней отмечено много случаев проявления высокого патриотизма в боях. На поле боя агентура решительно и инициативно действует по пресечению паникерства, бегства с поля боя и измены Родине.

22 августа 1943 г. в бою пытался перейти на сторону немцев красноармеец 137-й сд Гладышев. Резидент того подразделения расстрелял изменника.

Во время боя за населенный пункт Самодуровка рота автоматчиков 209-го стрелкового полка 19-го стрелкового корпуса оставила занимаемый рубеж и начала беспорядочно отходить. Резидент «Валентинов» – старшина другой роты того же полка, видя это, под ураганным огнем противника бросился навстречу бегущим с поля боя, приостановил бегство роты, восстановил порядок и повел эту роту в бой. Рота отбила контратаку противника и вернула утраченный рубеж.

В боях за дер. Философоново Орловской области резидент роты 391-го стрелкового полка 170-й стрелковой дивизии «Кудашев» – командир взвода и осведомитель из его резидентуры «Мендыбаев» с небольшой группой бойцов ворвались в сильно укрепленный узел противника. Противник предпринял на этом участке наступление, обошел этот узел, и они остались в тылу. Указанная группа бойцов под руководством «Кудашева» и «Мендыбаева» в течение двух суток отбивалась от немцев. Немцы несколько раз предлагали окруженной группе сдаться и после каждого отказа штурмовали этот узел сопротивления, но безуспешно. Группа продержалась до прихода наших частей. «Кудашев» представлен к высшей правительственной награде – званию Героя Советского Союза, «Мендыбаев» награжден орденом Красного Знамени».

Эти подвиги негласных помощников во многом определялись их характерами и мировоззрением. Значительную роль в его формировании играл сам акт сотрудничества с органами госбезопасности и систематическое общение с сотрудниками контрразведки. В глазах большинства бойцов и командиров они выступали наиболее верными охранителями социалистического государства и его идейно-политических ценностей.

Сам процесс привлечения красноармейцев и офицеров к сотрудничеству в качестве осведомителей, агентов и резидентов, их последующее обучение контрразведывательным навыкам в боевых условиях, где каждый человек находился на виду, организовать было непросто. Оперативным сотрудникам приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы провести явку с негласным помощником и при этом не допустить его расшифровки не только перед шпионами, изменниками, но и сослуживцами.

Разведка и контрразведка только тогда эффективны, когда их действия остаются в тайне. Все это требовало от сотрудников Смерш колоссального напряжения сил и высочайшего профессионализма. С учетом того, что на одного оперативного работника приходилось не менее полусотни негласных помощников, он вынужден был спать по нескольку часов в сутки и большую часть времени проводить на передовой в постоянном общении с военнослужащими, чтобы своевременно получать оперативную информацию об обстановке в подразделениях и настроении личного состава. Одновременно ему приходилось решать массу других вопросов: проводить опросы военнопленных, расследовать факты дезертирства, членовредительства, нарушений в секретном управлении войсками, разбираться со случаями разгильдяйства отдельных должностных лиц, по вине которых несвоевременно поставлялись боеприпасы, пища, медикаменты, и т. д.

«Все это надо было решать не в кабинетных условиях, а в боевой обстановке, в окопах и землянках, в лесных и других укрытиях, разрабатывать правдоподобные легенды, сохранять конспирацию и в то же время нести равный груз ответственности за решение конкретных боевых задач.

От оперативного работника требовались не только профессиональные качества командира-единоначальника, но и прежде всего – постоянная аналитическая работа по поиску надежных негласных помощников и методов установления доверительных отношений, изысканию способов обеспечения необходимой конспирации. Этот, далеко не полный, объем работы требовал документального оформления, отчетности, в том числе и по вопросам боевых действий.

Такими мы были в те далекие времена. Немало было и ошибок, так как многое приходилось решать впервые, к тому же в сложной боевой обстановке. На ошибках учились, жили с постоянным стремлением совершенствовать свою работу в пределах законности и нравственности.

Контроль за работой оперативного состава был требовательным, с повышенной персональной ответственностью», – вспоминал ветеран Смерш Иван Лаврентьевич Устинов (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 68).

«Ты – за все в ответе» – крылатая фраза, распространенная среди контрразведчиков, как нельзя точно отражает его роль в воинском коллективе. Но в первую очередь он отвечал за работу с негласным аппаратом. В любое время дня и ночи, в любых условиях обстановки по ее сигналу ему надлежало прибыть на явку. Так же поступали осведомители, агенты и резиденты. Их отношения с оперативным работником представляли собой особое, скрепленное духовным родством и взаимным доверием боевое братство.

На передовой, перед лицом смерти все они – рядовые, командиры и контрразведчики – были равны. Там имели значение дела и поступки. И потому подавляющее число бойцов и командиров шло на сотрудничество не из-за пресловутого страха перед органами, а, прежде всего, руководствовалось высоким чувством патриотизма и уважением к конкретному сотруднику военной контрразведки. Подавляющее их число до перехода в Смерш было им хорошо знакомо по совместной армейской службе. Вчерашние командиры стрелковых взводов, рот, экипажей танков, самолетов, проявившие себя в боях с лучшей стороны, являлись основным резервом пополнения органов военной контрразведки. Они – бывшие командиры Красной армии – оставались ее верными и надежными бойцами, но уже на другом, не менее ответственном участке фронта. Они по-прежнему словом и делом помогали своим бывшим сослуживцам выстоять в борьбе с врагом и победить его. И когда наступали критические минуты боя, контрразведчики вместе с ними занимали один окоп и в одном строю поднимались в атаку.

«Оперативный состав в период боевых действий в 13-й и 70-й армий показал себя безукоризненно преданным своему делу и долгу Родине. Были случаи, когда отдельные оперативные работники из-за выхода из строя командиров в критический момент принимали на себя командование подразделениями и выполняли поставленные задачи», – отмечал в своей докладной записке Абакумову полковник Ширманов.

Многие контрразведчики удостоились высоких правительственных наград за мужество, проявленное на поле боя, трое из них стали Героями Советского Союза.

6 ноября 1943 года оперуполномоченный ОКР Смерш 71-й механизированной бригады старший лейтенант П. Жидков в составе 3-го мотострелкового батальона в числе первых форсировал Днепр, в дальнейшем при штурме населенного пункта Хотов гранатами забросал огневую точку противника и поднял в атаку бойцов батальона. Тот бой для контрразведчика стал последним.

10 января 1944 года Петру Анфимовичу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Исполнилось ему 39 лет.

14 января 1945 года оперуполномоченный ОКР Смерш 374-й отдельной армейской штрафной роты лейтенант Г. Кравцов, находясь в боевых порядках, после ранения командира роты принял на себя командование. Восстановив порядок, он повел роту в атаку. В ходе штурма позиций противника Григорий получил два ранения, но не вышел из боя и продолжал им руководить, пока не погиб от прямого попадания снаряда. Ранее, 9 октября 1944 года, Кравцов в составе передовой группы ворвался во вражескую траншею, вступил в рукопашную и уничтожил шесть фашистов.

6 апреля 1945 года Григорию Михайловичу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Исполнилось ему 23 года.

13 августа 1945 года оперуполномоченный ОКР Смерш островного сектора береговой обороны Владивостокского морского оборонительного района лейтенант М. Крыгин в составе группы автоматчиков высадился в порту Сейсина и вступил в бой с японцами. После гибели командира десантников он принял командование на себя. Противник быстро опомнился и принялся атаковать. Силы оказались неравны. Михаил приказал десантникам возвращаться к катерам, а сам с небольшой группой остался прикрывать отход. Неравный бой длился около суток. Горстка советских бойцов выдержала двенадцать атак. Все они погибли. 15 августа после разгрома японцев было обнаружено исколотое штыками и изрезанное ножами тело отважного контрразведчика.

14 сентября 1945 года Михаилу Петровичу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Исполнилось ему 27 лет.

Ранее, осенью 1941 года, будущий руководитель военной контрразведки СССР старший лейтенант И. Устинов, в июне начавший службу в органах государственной безопасности, находился в районе станции Кардымово Смоленской области и проводил допросы трех пленных немецких офицеров. В это время гитлеровцы начали наступление; часть попала в окружение, боевое управление было потеряно, и строй превратился в неуправляемую толпу.

«На поле царил ад. Над ним с воем носились на низких высотах самолеты противника. Они сбрасывали бомбы, непрерывно строчили из пулеметов по обезумевшим людям, разбрасывали листовки с призывом о сдаче в плен, которые падали на трупы погибших, стонущих раненых и обезумевших людей.

Попытки организовать огонь по самолетам из стрелкового оружия встречались враждебно, даже с угрозой расправы. Самое страшное в подобных условиях – всеобщая панка, она непредсказуема; каких-либо осмысленных действий не жди.

Наконец удалось сформировать группу военнослужащих из 10–15 человек и попытаться прорваться из окружения в сторону лесистой местности», – писал Иван Лаврентьевич (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 47).

Спустя несколько недель под Вязьмой Устинов вновь оказался в окружении. Попытки разрозненных частей Красной армии пробиться к своим потерпели неудачу. Управление подразделениями было дезорганизовано, часть личного состава поддалась панике, а некоторые, как вспоминал Иван Лаврентьевич:

«…проявляли явные признаки подготовки побега к противнику, до которого оставалось не более 500–800 метров, и не скрывали, что готовы побежать к противнику» (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 52).

В создавшейся критической ситуации старший лейтенант-контрразведчик взял командование на себя:

«Я громко объявил, что являюсь представителем военной контрразведки, и потребовал прекратить панику, а тех, кто попытается сдаться в плен, расстреляю на месте. Мое «пламенное выступление» возымело действие. Удалось объединить вокруг себя довольно значительную группу лиц, готовых пойти на прорыв окружения» (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 52).

Молодому, смекалистому и решительному контрразведчику доверили свои судьбы около 500 человека, в их числе были и старшие офицеры – майоры и полковник. Как вспоминал Иван Лаврентьевич:

«…В это время подошла еще одна группа военнослужащих… Один из прибывших заявил, что он – бригадный комиссар Николай Алексеевич Лебедев…

Мы решили – из оставшихся военнослужащих сформировать отряд… наиболее боеспособных назначить на командные должности и с наступлением темноты начать прорыв.

Бригадный комиссар Н.А. Лебедев, как старший по званию, объявил себя командиром отряда. Меня, старшего лейтенанта военной контрразведки, назначил своим первым заместителем и начальником штаба и приказал провести все организационные мероприятия по подготовке к прорыву» (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 52–53).

Но радость встречи оказалась не долгой. В тот же день измотанных бойцов бросили на защиту деревни Бородино. Трудно представить: это же какие слова нашел Иван Лаврентьевич, чтобы снова поднять на ноги людей и занять места в промерзших окопах.

«…Даже сейчас, спустя много лет, приходится удивляться, как в то время удалось всю эту массу ослабевших и озлобленных людей вновь вывести на холод из тепла и почти домашнего уюта, поставить в воинский строй и заставить двигаться дальше к неведомой цели» (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 58).

Так же решительно, как Иван Лаврентьевич, действовали не только рядовые сотрудники контрразведки, находившиеся на передовой, а и руководители. Там же, под Смоленском, в районе Соловьевской переправы через Днепр был настоящий ад. Спасаясь от гитлеровцев, беженцы и бойцы 16-й армии стремились прорваться на левый берег реки. Комендатура потеряла контроль над движением, и перед мостом возникла гигантская пробка. В этот момент к переправе подъехал начальник отдела военной контрразведки 16-й армии полковник В. Шилин. В архивных материалах армии говорится:

«…Он незамедлительно решительными действиями приостановил неразбериху, организовал оборону, создал условия для уничтожения прорвавшихся сил наступающего противника, обеспечил восстановление необходимой переправы» (Устинов И. На рубежах исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. С. 49).

Так командование 16-й армии оценило действия Василия Степановича. До победы он не дожил несколько месяцев. Зимой 1945 года, будучи уже заместителем начальника Управления Смерш 3-го Белорусского фронта, генерал-майор Шилин погиб во время боев в Восточной Пруссии.

И таких примеров самоотверженных действий сотрудников Смерш насчитывалось сотни.

Во время боев под Москвой военные контрразведчики потеряли убитыми около четверти личного состава – свыше 100 человек. В начальный период Курского сражения с 5 по 8 июля их потери были сопоставимы с потерями в армейских подразделениях.

9 июля 1943 года начальник УКР Смерш Воронежского фронта генерал Осетров в спецсообщении Абакумову скупо писал:

«Во время боевых операций попали в окружение с подразделениями оперуполномоченные 229-го сп Жуков и Цикоев.

Не установлено место нахождение оперуполномоченных 224-го сп Гаврилович и Сотникова».

Потери Смерш по 63-й армии по докладу начальника отдела полковника А. Михайлов составили:

«5-я стрелковая дивизия

1. Никулин, старший лейтенант, оперуполномоченный – ранен.

287- я стрелковая дивизия

2. Оперуполномоченный, старший лейтенант Зинченко – ранен.

3. Цыдыбон, оперуполномоченный, лейтенант – ранен.

129-я стрелковая дивизия

4. Старший оперуполномоченный, капитан Лягин – ранен.

28 зад

5. Следователь, лейтенант Федоров – ранен.

6. Оперуполномоченный, младший лейтенант Абитов – убит».

Не меньшие потери несли и другие отделы и управления Смерш Брянского, Воронежского и Центрального фронтов. Но кропотливый труд контрразведчиков с негласными помощниками не пропал даром: они, осведомители, агенты и резиденты, оставшись без связи со своим кураторами, продолжали выполнять их задания и обеспечивали боеспособность частей Красной армии.

До недавнего времени мало что говорилось об этой важной роли агентуры военной контрразведки и ее вкладе в успех операций. Нет и, наверно, не найдется таких весов, на которых можно определить вес «тихого подвига» осведомителей, агентов и резидентов. Сегодня становятся известны их псевдонимы, но вряд ли когда будут названы имена. Правило любой спецслужбы – хранить тайну сотрудничества вечно. Главным же остается то, что благодаря самоотверженной работе контрразведчиков и их негласных помощников удалось сохранить жизни многих бойцов и командиров Красной армии, обезвредить тысячи шпионов, предателей, а также снять клеймо изменника с тех, на кого пало тяжкое подозрение.

Они, осведомители, агенты и резиденты, когда наступал критический момент, решительно пресекали попытки перехода на сторону врага изменников и малодушных, останавливали панику в своих подразделениях, а в тех случаях, когда объятые ужасом командиры бросали подчиненных и бежали в тыл, принимали на себя руководство боем.

Десятки подобных примеров содержатся в докладах и спецсообщениях руководителей органов Смерш.

13 августа 1943 года начальник УКР Смерш Центрального фронта генерал А. Вадис в докладной записке «Об итогах агентурно-оперативной работы органов Смерш фронта за июль 1943 г.», адресованной Абакумову, сообщал о героическом поведении агентуры:

«Агентурно-оперативная работа органов Смерш, входящих в состав Центрального фронта, в июле месяце в отличие от июня месяца в основном проходила в боевой обстановке, в связи с чем и была направлена главным образом на своевременное выявление и пресечение практической вражеской деятельности со стороны подучетного и враждебного элемента, с учетом обеспечения в частях фронта стойкости оборонительных, а затем наступательных боев…

Активность и работоспособность агентурного аппарата в июле месяце характеризуется также фактами массового проявления героизма в боях со стороны нашей агентуры, инициативными и смелыми действиями по предотвращению измены Родине, сдачи в плен, трусости, паникерства и бегства с поля боя…

15 июля группа военнослужащих стрелковой дивизии, где начальником отдела Смерш майор Рябцев, в количестве 5 человек – Кочеров, Лашков и др. в начале боя пыталась перейти к немцам. Осведомитель «Симонов» заметил их бегство, оповестил по цепи бойцов и командиров, по изменникам открыли огонь, и все 5 были убиты.

25 июля с. г. пытались изменить Родине красноармейцы штрафной роты стрелковой дивизии, где начальником отдела Смерш майор Моисеенок, – Немченко и Клейменов. Заметив их подозрительное поведение, резидент «Жук» и осведомители «Ляхов» и «Майский» установили за ними наблюдение, одновременно сообщили командиру роты. Перед вечером Немченко и Клейменов вышли в рожь, чтобы пробраться к противнику. «Жук» и «Ляхов» окликнули их, после чего они по ржи бросились бежать к противнику. «Жук» и «Ляхов» расстреляли их из автоматов. При наступлении роты трупы их были найдены и опознаны.

27 июля с. г. противник предпринял контратаку на участке стрелковой дивизии, где начальником отдела Смерш подполковник Михайлов. Во время боя командир взвода ст. лейтенант Михайлов струсил, выскочил из окопа и бросился бежать в тыл. За ним пытались бежать и другие бойцы. Осведомитель «Автомат», увидев бегство командира и замешательство во взводе, огнем из своего автомата заставил Михайлова вернуться во взвод и руководить боем. Порядок был наведен, и Михайлов руководил до конца боя, отбив успешно атаку противника».

В этой же докладной записке Вадиса содержится убедительный фактический материал, начисто опровергающий мнение отдельных недоброжелателей отечественных спецслужб о том, что человек, однажды попавший под подозрение органов, а тем более по такой «тяжелой» статье, как «Измена Родине», да еще во время войны, неминуемо был обречен на расстрел или заключение в лагерь.

В действительности дело обстояло иначе. Первичная информация, поступавшая к военным контрразведчикам от осведомителей, агентов, резидентов, других источников и содержащая признаки изменнических проявлений в поведении военнослужащего, перепроверялась, уточнялась, и только потом руководство органа Смерш принимало окончательное решение. При этом главным критерием оценки благонадежности проверяемого служило его поведение в бою. Там перед лицом врага он представал в своем истинном свете.

Об этом коротко и убедительно писал Вадис во второй части докладной записки. Он сообщал Абакумову о пересмотре ряда дел оперативной разработки на военнослужащих с окраской «измена Родине»:

«Фигурант дела по окраске «измена Родине» Чечен, 1917 г.р., уроженец (далее приводятся полные установочные данные), в Красной армии с 1938 г., рядовой танковой бригады, где начальником отдела Смерш танкового корпуса майор Дорфман, ранее проявлял изменнические намерения.

Так, в мае месяце, выражая недовольство питанием, среди кр-в высказывался: «Хлеба не хватает, да с такой баландой, которую нам дают, можно сдаваться в плен».

Затем, узнав, что его хотят перевести в мотострелковый батальон, Чечен заявил: «Если так получится, то я руки кверху и к немцам – чай пить».

В конце июня месяца Чечен, высказывая недовольство службой в Красной армии, говорил: «Служу в Красной армии уже шестой год и надоела мне эта служба. Пусть служат другие. Немцы сильнее нас, а союзники наши не заинтересованы, чтобы СССР победил, поэтому надеяться на них нечего, а сами мы не в силах окончательно его разбить».

Находясь на передовой линии фронта и участвуя в оборонительных июльских боях, во время налета авиации противника наши минометчики попрятались по щелям. В это время командир роты приказал открыть огонь из минометов по наступающему противнику. Чечен начал кричать минометчикам: «Вы куда прячетесь в щели, надо выполнять приказ командира. Открывай огонь по приближающимся немцам».

Своим геройским поведением Чечен увлек минометчиков вылезти из щелей и открыть минометный огонь по противнику…

Проходящий по связям, разрабатываемый по окраске «измена Родине», сержант воздушно-десантной дивизии (начальник отдела Смерш майор Данилов) Рожков, 1910 г.р. (далее приводятся полные установочные данные), за период боев показал себя исключительно стойким в борьбе с фашистами.

Рожков спас жизнь зам. командира батальона по политчасти Винокурову; в рукопашной схватке убил 7 немцев и из автомата расстрелял еще 30 солдат противника. В то же время спас жизнь танковому экипажу, находившемуся в горящем танке на поле боя.

Рожков командованием представлен к званию Героя Советского Союза».

В заключение докладной записки Вадис информировал Абакумова:

«Дела оперативных учетов на военнослужащих, проявивших преданность в боях за Родину, пересматриваются на предмет их прекращения».

Активно противодействуя изменническим проявлениям в войсках, контрразведчики изыскивали различные формы борьбы с ними. Одна из них была найдена и использовалась в управлениях Смерш Брянского, Центрального фронтов и получила кодовое название «Инсценировка «Измена Родине».

Первые операции такого рода провели сотрудники Брянского фронта 2 и 3 июля 1943 года на позициях, которые обороняли 415-я и 356-я стрелковые дивизии. Этот выбор не был случайным. В мае контрразведчики отмечали: «Наиболее пораженными изменой Родине были 415-я и 356-я сд 61-й армии и 5-я сд 63-й армии, из которых перешли к противнику 23 военнослужащих».

Подготовкой и осуществлением операции занимались наиболее опытные сотрудники контрразведки. Сам ее замысел разрабатывался в Управлении Смерш фронта. Им предусматривалось: несколько групп военнослужащих под видом перебежчиков проникнут в расположение противника и при вступлении в контакт уничтожат его гранатами и пистолетным огнем. Планируя подобные операции, контрразведчики преследовали несколько целей: в глазах гитлеровцев скомпрометировать изменников Родины и одновременно остановить тех советских военнослужащих, которые вынашивали намерения перейти на сторону противника. Как полагали разработчики операции «Инсценировка «Измена Родине», после ее проведения у гитлеровцев должна надолго пропасть охота принимать перебежчиков и вынудит их на жесткие ответные меры, теперь уже по отношению к настоящим изменникам.

После утверждения замысла операции в ГУКР НКО Смерш СССР руководители УКР Смерш Брянского и Центрального фронтов вместе с подчиненными приступили к ее подготовке. Основной риск операции заключался в том, чтобы инсценировка измены не превратилась в ее действительное продолжение. В таком случае ее инициаторам было не позавидовать. Поэтому при подборе исполнителей контрразведчики исходили в большей степени не столько из их способности действовать решительно и дерзко в критических ситуациях, сколько из надежности. В не меньшей степени рисковали и будущие участники операции. В темноте была велика вероятность подорваться на мине либо получить пулю от «заведенного фрица». К участию в операции привлекались только добровольцы.

Основная группа формировалась из бывалых, проверенных в боях и не один раз лицом к лицу встречавшихся с гитлеровцами военнослужащих – армейских разведчиков. При комплектовании второй и третьей групп контрразведчики пошли на определенный риск – в их состав включили штрафников. Сотрудников Смерш не смутило клеймо «штрафника»; они полагали, что доверие может стать высшей наградой для человека, один раз уже совершившего ошибку.

О той тщательности, с какой осуществлялся подбор кандидатов и формирование групп, свидетельствует спецсообщение УКР Смерш Брянского фронта от 10 июля 1943 года Абакумову «Об итогах проведения оперативно-чекистского мероприятия под кодовым названием «Измена Родине».

В нем сообщалось:

«Подготовка к инсценировке и проведение операции проходило следующим образом.

1. Подбор и подготовка боевых групп

С 26 по 28 июня с. г. оперативный состав совместно с командованием производили подбор кандидатур для участия в инсценировке.

Всего было отобрано 15 человек, физически развитых, волевых, смелых военнослужащих. Отдельные из них являлись разведчиками полков. Почти все ранее участвовали в боях на фронте Отечественной войны.

В состав 15 человек входили 8 военнослужащих из 15-й армейской штрафной роты, ранее судимые за разные преступления, а 2 из них направлены в штрафную роту на два месяца по приказу командования соединения.

Для участия в инсценировке были отобраны следующие военнослужащие:

Поплаухин, 1915 г.р., (далее следуют установочные данные). Участник боев на Корейском перешейке, Чернигове, Киеве, Харькове, Сталинграде. В боях получил ранение, ранее награжден орденом Красной Звезды, но по решению суда отобран, осужден по ст. 193—17 УК сроком на 7 лет.

За время пребывания в штрафной роте Поплаухин показал себя дисциплинированным, требовательным младшим командиром.

Работая в должности пом. командира 2 взвода, проявил исключительную заботу о своих бойцах, активно помогал командному составу роты крепить воинскую дисциплину.

В мае с. г. Поплаухин, рискуя жизнью, подполз к немецкому проволочному заграждению с целью задержания изменников Родине – Пинчука и Митрофанова.

Загорский, 1916 г.р. (далее следуют установочные данные), летчик-истребитель, во время боя сбил немецкий самолет Ю-88.

За время нахождения в штрафной роте Загорский показал себя дисциплинированным, бдительным бойцом, честно и добросовестно выполнявшим приказания командиров.

Работая командиром отделения, был требователен к подчиненным.

Брюханов, 1922 г.р. (далее следуют установочные данные). За время службы в 142-м стрелковом полку Брюхов показал себя дисциплинированным красноармейцем, в боях – стойким и смелым, участвовал в ночных поисках по захвату контрольного пленного…

Все участники инсценировки были зачислены в группы после личной беседы с каждым и получения положительных отзывов о них через агентуру.

Им были созданы хорошие условия и улучшенное питание.

Для тренировок по метанию гранат был выделен капитан Кашулин – пнш 1-го отделения. Занятия и тренировки их проводились с 28 июня по 2 июля 1943 г.

Ежедневно оперативный работник контрразведки фронта проводил беседы с участниками групп и обучал их, как действовать».

2 июля группы заняли места в передовых траншеях. После изучения местности и наблюдения за противником они начали продвижение к его позициям. Отважные бойцы имели на вооружении по шесть гранат, пистолеты ТТ и ножи. Группа, возглавляемая Поплаухиным и состоявшая из штрафников, смогла без потерь преодолеть нейтральную полосу, проволочные заграждения перед окопами гитлеровцев и при сближении с ними забросала гранатами. В результате их смелых действий были уничтожены дзот, пулеметный расчет и более 10 солдат.

Аналогичным образом действовала вторая группа. В 3.00 она сосредоточилась на исходном рубеже, к 4.00 вышла к проволочному заграждению перед вражескими окопами. Гитлеровцы заметили «изменников» и стали звать к себе. Назвав часовому пароль – «штык в землю» и показав агитационные листовки, в которых содержался призыв к советским солдатам сдаваться, группа вышла на вражескую позицию. К тому времени на ней собралось около 20 человек во главе с офицером. Пустив в ход гранаты и пистолеты, отважные бойцы их уничтожили. При отходе два человека получили легкие ранения.

3 июля на участке 356-й стрелковой дивизии еще одна группа, состоявшая из разведчиков, успешно выполнила свою задачу и без потерь возвратилась в расположение советских войск.

Удача не всегда сопутствовала операциям «Инсценировка «Измена Родине». Досадные случайности, несогласованность между ее участниками порой приводили к срыву и потерям среди личного состава.

2 июля при проведении операции на участке 142-го стрелкового полка заместитель начальника штаба по разведке капитан Пономарев, не согласовав с сотрудником Смерш, дополнительно поставил перед группой Мусорина задачу – добыть «языка». В дальнейшем ее положение усугубило то, что командование выделило в ее распоряжение двух неопытных саперов, плохо знавших позиции противника. Это внесло нервозность в действия группы и ее командира Мусорина. При подходе к вражеским позициям он окончательно запутался в маршруте и дал команду на возвращение.

Другая группа, возглавляемая Барановым, была обнаружена гитлеровцами на подходе к позиции и встречена пулеметным огнем. Один из ее участников – Загорский получил тяжелое ранение и впоследствии скончался.

Несмотря на отдельные неудачи, операция «Инсценировка «Измена Родине» в целом оправдала себя. Подтверждением тому является реакция гитлеровцев. После подобных «переходов», в результате которых они несли существенные потери, «русские изменники» стали для них настоящим проклятием. Пытаясь найти от них противоядие, командование вермахта в листовках, которые разбрасывались над позициями советских войск, а также в радиообращениях и по громкой связи, агитируя за переход на свою сторону, разъясняло будущим изменникам:

«Избегайте перехода группами, так как группы будут уничтожаться. Переходите одиночками, и не утром, как мы принимали до сих пор, а ночью».

Таким образом, военные контрразведчики надолго отбили охоту у гитлеровцев принимать перебежчиков. Наряду с этим в ходе операций «Инсценировка «Измена Родине» решалась и другая немаловажная задача. Подобные операции являлись сдерживающим фактором для отдельных красноармейцев, которые в силу тех или иных обстоятельств падали духом и замышляли сдаваться в плен. Теперь они знали: на той стороне линии фронта их ждал не «теплый прием» – обещанные гитлеровцами «баня и горячий кофе», а пулеметные очереди.

Организуя подобные операции, в управлениях Смерш не забывали о тех, на плечи кого ложилась основная тяжесть исполнения их замысла – рядовых, младших командиров и штрафников. Контрразведчики ходатайствовали перед армейским командованием о награждении их правительственными наградами, снятии судимости и возвращении штрафников в строй. Эти награды были самого высокого достоинства.

3 июля 1943 года командование 5-й стрелковой дивизии «за образцовое выполнение боевого задания» наградило Поплаухина, Крицина, Коломоеца, Шевякова (бывших штрафников) орденом Красной Звезды; Пономарева, Цыганкова и Чуприкова (также бывших штрафников) – медалью «За отвагу», со всех снята судимость. Награждение проводилось в торжественной обстановке.

Замойский награжден был посмертно.

Вышеприведенные и другие факты о деятельности Смерш приводят к двум исключительно важным выводам. Первый состоит в том, что органы военной контрразведки выступали и продолжают выступать своего рода иммунной системой армии, оберегающей ее от подлой измены и гнили разложения. Второй и не менее важный вывод заключается в том, что негласный аппарат военной контрразведки, включающий в себя, как правило, наиболее мотивированных и преданных делу военнослужащих и пронизывающий собой армию от первичного звена – отделения и до высшего – Генштаба, по сути своей представляет собой особую тайную армию, стойко стоящую на страже интересов Отечества.

Глава 11

Бой после победы

16 апреля 1945 год. 5.00. Время московское. 20 километров до Берлина.

Шел 1393 день Великой Отечественной войны. Командир 47-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Василий Щугаев и начальник отдела военной контрразведки Смерш майор Александр Матвеев бросали нетерпеливые взгляды на часы. Стрелки, как им казалось, медленно ползли по циферблату и отсчитывали последние минуты в заключительной стратегической операции советского командования – штурме столицы фашистской Германии – Берлина.

Матвеев прильнул к окуляру стереотрубы. В блеклом свете луны и отблесках осветительных ракет передняя линия обороны гитлеровцев напоминала огромное чудовище. Она бугрилась чешуей бетонных дзотов и дотов, таращилась темными глазницами-амбразурами, щетинилась густой сетью проволочных заграждений. За ней, всего в двадцати с лишним километрах, находилась заветная для миллионов советских солдат, офицеров и генералов цель – Берлин. Александр Иванович шел к ней долгие четыре года по полным невзгод и невосполнимых потерь фронтовым дорогам.

22 июня 1941 года вероломная война, начатая фашистской Германией, беспощадно ворвалась в мирную жизнь секретаря Запорожского горкома комсомола Александра Матвеева. Не заводские гудки, а надрывный вой сирен воздушной тревоги и разрывы авиабомб подняли на ноги запорожцев. Страшная беда пришла в их и дома миллионов советских людей.

23 июня Матвеев, отказавшись от «брони», прибыл на сборный пункт военкомата и в числе первых добровольцем отправился на фронт. Волевой, смышленый и имеющий опыт работы с людьми, он сразу привлек к себе внимание военных контрразведчиков. После прохождения краткосрочных курсов специальной подготовки его зачислили на службу старшим оперуполномоченным особого отдела НКВД в 983-й стрелковый полк. Матвееву на ходу пришлось осваивать сложнейшее искусство контрразведки. Уже в августе он разоблачил своего первого вражеского агента. Им оказался бывший советский военнослужащий, попавший в плен, завербованный абвером (гитлеровская военная разведка и контрразведка) и с диверсионным заданием проникший в состав экипажа бронепоезда. Спустя месяц во время ожесточенного боя Александр Иванович заменил погибшего командира батальона, руководил организацией обороны, а когда фашисты ворвались в окопы, вступил с ними в рукопашную схватку.

Весь 1941 и следующий 1942 год Матвеев провел на передовой и не выходил из боя. Вместе с боевыми товарищами он вынес на своих плечах всю тяжесть обороны Сталинграда. Его жизнь не один раз подвергалась смертельной опасности. После контузии он категорически отказался отправиться в тыл, остался в строю, продолжал беспощадно бороться со шпионами, диверсантами и не позволил измене проникнуть в ряды красноармейцев.

Личное мужество, результаты оперативно-боевой деятельности, профессионализм и организаторские способности Матвеева не остались незамеченными начальником особого отдела Сталинградского фронта старшим майором госбезопасности Николаем Селивановским. В августе 1942 года его приказом Александр Иванович был назначен на должность заместителя начальника особого отдела НКВД СССР 99-й стрелковой дивизии.

В боях под Сталинградом Матвеев сформировался как руководитель. После разгрома фашистов вместе с подчиненными прошел фронтовыми дорогами по землям Украины, Белоруссии и Польши. В июле 1944 года он был назначен на должность начальника отдела контрразведки Смерш 47-й гвардейской стрелковой дивизии. К тому времени на его счету находились десятки разоблаченных вражеских шпионов, диверсантов и террористов. Несмотря на высокую должность, Александр Иванович не отсиживался в кабинете. В сложных ситуациях он брал на себя ответственность и вступал в схватку с противником.

Однажды сотрудниками Матвеева была задержана группа матерых диверсантов. Под конвоем их доставили на допрос в особый отдел. Воспользовавшись нерасторопностью конвоиров, диверсанты разоружили их. Матвеев не растерялся, в борьбе с одним из них завладел автоматом и вступил в бой. Одному из диверсантов – Грачу удалось скрыться. Впоследствии он сыграл зловещую роль в судьбе Александра Ивановича. После окончания войны судьба так распорядилась, что Матвееву снова пришлось вступить в схватку не только с Грачом, а и с французской спецслужбой, стоящей за спиной предателя. В той, полной смертельного риска операции Смерш, Александр Иванович вышел победителем.

Она была еще впереди, а тогда, 16 апреля 1945 года Матвеева и его боевых товарищей отделял всего один марш-бросок от логова фашизма – Берлина. В эти последние мгновения перед решающей схваткой Александр Иванович испытывал сложные чувства. Пьянящее чувство грядущей победы кружило голову, а леденящий холодок окатывал спину. Предстоящий бой мог стать для Матвеева последним. Он гнал прочь мысль о смерти, посматривал на часы и торопил время.

Секундная стрелка стремительно бежала по циферблату. На часах было 5.00. В чернильное небо взметнулись две сигнальные ракеты. Через мгновение Матвееву и Щугаеву показалось, что небеса рухнули на землю. Рев тысяч орудий 1-го Белорусского фронта взорвал тишину, и огненный вал обрушился на позиции противника. Узкая полоска земли, зажатая между рекой и холмами, как клокочущая лава в вулкане, вздыбилась и зловещими тюльпанами выплеснулась в равнодушное к безумству человека небо. В воздухе смешались бетон, металл и человеческая плоть. Надрывный вой бомбардировщиков, разрывы бомб и снарядов слились в ужасающую какофонию. В 5.29 она, как по мановению дирижерской палочки, прекратилась. Наступившая вязкая тишина плющила и прижимала к земле.

Оглохшие, ошеломленные этой невиданной за годы войны мощью, Матвеев и Щугаев распахнутыми ртами хватили упругий как резина воздух и пытались сохранить равновесие на все еще ходившей ходуном земле. И когда пелена пыли и дыма рассеялась, то перед их глазами открылись апокалипсические картины. В зареве бушующих пожаров позиции гитлеровцев напоминали каменоломни, по которым прошлась гигантская лапа, выпотрошившая наизнанку доты, дзоты, танки, самоходки и машины. Прошло мгновение, и они исчезли в ослепительно яркой вспышке. На часах было 5.30. Сотни зенитных прожекторов, направленные на оборонительные порядки 56-го танкового корпуса вермахта, сделали слепыми тех, кто уцелел после артиллерийского и авиационного цунами. Настал черед для частей 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта перейти в наступление.

Щугаев снял трубку полевого телефона и объявил:

– Я, Первый! Слушать всем! – и после паузы приказал: – Вперед, ребята! Дайте прикурить фрицу, да так, чтоб у него загорелось в заднице!

Опустив трубку на телефонный аппарат, он обратился к Матвееву:

– Ну, что, Александр Иванович, пришел и наш час! Твои орлы готовы?

– Да, находятся на исходной позиции, – подтвердил Матвеев.

– Может, дать тебе еще взвод?

– Спасибо, Василий Минаевич, не надо. Достаточно тех сил, что есть.

– Ну, как скажешь. Удачи, Саша! – пожелал Щугаев и покинул наблюдательный пункт дивизии.

Вслед за ним вышел Матвеев и поспешил в расположение сводной десантно-штурмовой группы. Она состояла из военных контрразведчиков, танкистов и пехотинцев. Ей предстояло выполнить особую задачу, поставленную начальником отдела Смерш 8-й гвардейской армии генерал-майором Витковым, а именно, прорваться в тыл противника и захватить архив гитлеровских спецслужб. По данным советской разведки, в нем хранились совершенно секретные сведения о шпионской сети агентов, оставленных Главным управлением имперской безопасности Германии на освобожденных советскими войсками территориях Белоруссии, Украины, Польши и Чехословакии. Архив, как сообщали, зафронтовые агенты Смерш, гитлеровцы вывезли из Берлина и хранили в пригороде – Целендорфе, в одном из корпусов сельскохозяйственного института.

Выполняя приказ генерала Виткова, группе Матвеева предстояло на плечах 47-й дивизии прорвать оборону противника, преодолеть не менее 12 километров по территории, насыщенной гитлеровскими войсками, прежде чем достичь цели – Целендорфа. На подготовку к операции было отведено чуть больше суток. Матвееву пришлось на ходу формировать оперативно-боевую группу. Ее ядро составили наиболее опытные и, что немаловажно на войне, удачливые подчиненные: старшие оперуполномоченные Голубцев, Коратуев, Маринин, Шишин и переводчик Васильев, прикомандированный из разведотдела 47-й дивизии. Для усиления группы командующий 8-й армией генерал Чуйков выделил мотострелковый батальон капитана Орлова и танковую роту старшего лейтенанта Петрова.

Покинув наблюдательный пункт дивизии и избегая открытых мест, Матвеев пробрался в расположение группы и вызвал к себе командиров рот и батальона. Опытные, прошедшие огонь, воду и медные трубы, они не задавали лишних вопросов, развернули карты и ждали указаний. Матвеев посчитал: настал час довести до армейских товарищей конечную цель операции, и объявил:

– Товарищи, перед нами стоит следующая задача: на плечах дивизии войти в прорыв и, не ввязываясь в бой, пробиться к пригороду Берлина – Целендорфу. Там мы должны захватить важный объект и удержать до подхода наших основных сил. Задача ясна?

– Так точно! – подтвердили командиры.

– В таком случае сверим по карте маршрут нашего движения, – предложил Матвеев.

Офицеры, подсвечивая фонариками карту, внимательно следили за его карандашом. Он, описав замысловатую петлю, остановился на юго-восточной окраине Целендорфа.

– Расстояние до цели около 12 километров, – сообщил Матвеев и уточнил: – Какие есть вопросы?

– Разрешите, товарищ майор? – обратился Петров.

– Слушаю тебя, Иван.

– Товарищ майор, а почему бы не пройти вот здесь? Так будет короче, – рука Петрова опустилась на карту.

– По данным нашей разведки, на первом маршруте наименьшая концентрация немецких войск, – пояснил Матвеев.

– Можно еще вопрос, товарищ майор? – спросил Орлов.

– Да, Владимир Николаевич.

– Если не секрет, что находится на объекте?

– Уже не секрет, часть архива Главного управления имперской безопасности Германии.

– Ничего себе?! – воскликнул Петров и уточнил: – А что в том архиве?

– Все продажные шкуры прописаны! – сообщил Матвеев и, завершая постановку задачи, распорядился: – Владимир Николаевич, если со мной что случится, командование группой переходит к капитану Коратуеву.

– Все будет нормально, товарищ майор! Прорвемся, где наша не пропадала! – заверил Орлов.

Его дружно поддержали остальные офицеры.

– Будем живы, не помрем! – с улыбкой произнес Матвеев и перешел к инструктажу: – Товарищи, объявляю порядок движения! Во главе колонны следует рота танкистов старшего лейтенанта Петрова. За ней поротно двигается батальон капитана Орлова. Я нахожусь в центре колонны. Капитан Коратуев возглавляет, а капитан Шишин замыкает ее. Вопросы по порядку движения есть?

– Никак нет, – последовал дружный ответ.

– Раз нет, то по местам! Командирам проверить связь по колонне и ждать моей команды! – приказал Матвеев и вместе с Голубцевым, Марининым и Васильевым отправились в расположение второй роты батальона.

Командиры заняли свои места в подразделениях. Группа Матвеева изготовилась к броску. Все взгляды обратились на запад. Багровые всполохи рвали и терзали предрассветный полумрак. Между разрывами снарядов и мин прорывалась пулеметная и автоматная стрельба. Матвеев внимательно вслушивался в эту особую мелодию войны, чтобы не пропустить тот, только ему одному известный, миг, когда на чаши весов жизни и смерти придется положить души своих подчиненных. Она ему говорила: наступление советских войск успешно развивается.

Раскатистое «Ура!» все дальше отдалялось на запад. Полки генерала Щугаева одним стремительным броском преодолели нейтральную полосу и ворвались на передний край обороны противника. Советская артиллерия и авиация превратили его в сплошное месиво. Подавив редкие очаги сопротивления, штурмовые группы 47-й дивизии устремились в глубь боевых порядков 56-го танкового корпуса вермахта.

Матвеев решил: пришло его время, и дал команду на марш. Первые полтора километра были пройдены без боя, а дальше на пути группы встали силы второго эшелона обороны противника. И здесь десантников выручило мастерство танкистов Петрова. Точным залпом они накрыли пулеметные точки противника и, сметая блокпосты, устремились к Целендорфу.

Ошеломленные их дерзостью и напором гитлеровцы не успевали выстраивать на пути группы заслоны из грузовиков и повозок. Танкисты Петрова разметали их в стороны. Под гусеницами и колесами стремительно исчезали километры. Матвеев напрягал зрение и пытался в предрассветном полумраке отыскать ориентиры. Промелькнула и осталась позади развилка дорог. Впереди возникла серая громада элеватора. От нее до Целендорфа оставались считанные километры. Он бросал нетерпеливые взгляды на часы и торопил время. Наконец, слева показалась кирха, за ней потянулись одноэтажные коттеджи, прятавшиеся в глубине садов.

Начались окраины Целендорфа. Опасения Матвеева, что Коратуев и Петров запутаются в лабиринте узких улочек, рассеялись. Прошло несколько минут, справа возникла высокая металлическая ограда, за ней угадывались корпуса сельхозинститута. Стрелки часов показывали 6.17 московского времени.

Ночь подошла к концу. Звезды трепетно задрожали и исчезли. Яркая вспышка разорвала утренний полумрак, и в следующее мгновение алая полоска зари прорезала небосклон на востоке. Над горизонтом мучительно медленно прорезалась багрово-грязная кромка диска солнца. День вступил в свои права. Порывистый ветер развеял утреннюю дымку, и перед глазами Матвеева отчетливо проступил главный корпус института. Ему не потребовалось давать команду на штурм. Коратуев и танкисты Петрова с марша перешли в атаку. Головной танк вышиб ворота, смял сторожевую будку с часовыми, вылетел на середину площади и грозно повел стволом. Вслед за танкистами на территорию института ворвались пехотинцы. Их появление стало шоком для гитлеровцев. Они не оказали сопротивления, сложили оружие и безропотно выполняли команды Матвеева.

В руках группы оказались пять бронетранспортеров, девять грузовых машин, в кузовах находилась часть архива и свыше 100 человек военных и гражданских под командованием подполковника Анкла. Отправив пленных в подвал под замок и спрятав архив в подвал, Матвеев вместе с Орловым и Петровым занялись организацией круговой обороны. Десантникам предстояло продержаться до подхода основных сил 47-й дивизии, но они завязли в обороне противника. Об этом Матвееву говорили слабые разрывы артиллерийских снарядов, доносившиеся с востока. Чем тут же не преминуло воспользоваться командование гарнизона Целендорфа. Гитлеровцы пришли в себя и, подтянув артиллерию, открыли шквальный огонь по позициям группы. Обстрел продолжался около двадцати минут, а затем семь танков при поддержке пехоты пошли на штурм, но встретив упорное сопротивление со стороны десантников, дальше внешней ограды не пробились и залегли.

Передышка длилась недолго. В течение дня гитлеровцы четырежды поднимались в атаку. Последняя и самая продолжительная была предпринята вечером. Пользуясь сумерками, под прикрытием минометного и пулеметного огня они прорвались к основному рубежу обороны десантников и вступили врукопашную. Клубки тел извивались на земле. Противники в слепой ярости кусали, терзали, кололи тесаками и ножами друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и по рукам. Пощады не знал никто. Пришедшие на выручку пехотинцам танкисты Петрова решили исход рукопашной. Гитлеровцы отступили, наступило временное затишье.

Вечерние сумерки сгустились и черным покрывалом укрыли поле боя, усыпанное воронками и телами убитых. Наступила ночь. Яркая россыпь звезд проступила на чернильном небосклоне. Эта ночь могла стать последней для Матвеева и его товарищей. У танкистов закончились снаряды, из девяти танков уцелело только четыре. Еще хуже было положение в батальоне. Он потерял больше половины личного состава. Матвеев отдавал себе отчет: еще один такой штурм гитлеровцев и группа перестанет существовать. Но надежда не оставляла его, что полки Щугаева успеют прийти на помощь.

В ту ночь Матвеев так и не сомкнул глаз, обходил посты, подбадривал бойцов и с тяжелым сердцем ждал, возможно, последнего в своей жизни восхода солнца. Перед рассветом, сморенный свинцовой усталостью, он прикорнул в спортзале. На ноги его поднял шум боя, начавшийся у восточного корпуса института. Передернув затвор трофейного автомата и проверив патроны в магазине пистолета, их осталось всего два, Матвеев спустился в подвал и занял позицию перед окном.

В сизой дымке, за оградой серой мышиной стаей стелилась вражеская пехота. Десантники встретили ее скупым огнем, на счету был каждый патрон. Матвеев вскинул автомат, выискивал цели и не находил. Они будто растворились в утреннем тумане. Перестрелка, так же внезапно, как началась, прекратилась. Насупила особенная, звенящая тишина. Ее нарушил грохот кирпичей, и через мгновение в дверном проеме возник Коратуев. На изможденном, закопченном лице Михаила застыла счастливая улыбка. На помощь десантникам прорвался арьергард 47-й дивизии. Во двор института, подняв облако пыли, влетел танк. И когда оно рассеялось, то алая звезда на его борту сказала десантникам, все самое страшное осталось позади.

Матвеев опустил автомат, в изнеможении откинулся на стену и закрыл глаза. Как сквозь вату до него доносились голоса Коратуева, Шишина и Орлова. Они тормошили его и что-то говорили. В ответ он улыбался блаженной улыбкой. В эти мгновения на перепаханном гусеницами танков и осколками снарядов клочке земли, усеянном телами врагов и своих, Матвеев чувствовал себя самым счастливым человеком. Он был счастлив тем, что остался жив, что выстоял и победил.

Как в тумане перед ним возник Витков. Собравшись с силами, Матвеев пытался доложить о выполнении задания. Генерал махнул рукой и стиснул его в своих объятиях. Витков что-то говорил, но Матвеев не слышал. В его сознании, как в калейдоскопе, смешались машина, баня и пахнущее хлоркой нательное белье. После завтрака, засыпая на ходу, он рухнул в постель и впервые за последние недели уснул безмятежным сном.

На следующий день вместе с Коратуевым, Голубцевым и Шишиным Матвеев возвратился в отдел и с головой окунулся в фильтрационную работу среди захваченных в плен гитлеровцев и власовцев. Их количество было огромным. С раннего утра и до глубокого вечера контрразведчики занимались поиском среди военнопленных фашистских бонз, сотрудников и агентов специальных служб и карательных органов Германии, пытавшихся скрыть свою волчью личину под безликой армейской формой.

Просматривая протоколы допросов, Матвеев обратил внимание на показания перебежчиков-коллаборационистов Беспалова и Мустафаева. Они носили подробный характер и касались главарей так называемой Русской освободительной армии (РОА). Желая искупить вину, Беспалов и Мустафаев рвались оказать помощь контрразведчикам в поиске и задержании Власова, Малышкина и других предателей рангом пониже.

Матвеев снова и снова перечитывал их показания, и в его голове все отчетливее вырисовывался замысел будущей операции. Ключевую роль в ней он отводил Беспалову и Мустафаеву. Еще раз, взвесив все за и против, Матвеев утвердился в своем мнении, снял трубку телефона и доложил Виткову.

Генерал внимательно выслушал и охладил его пыл:

– Не пори горячки, Александр Иванович! Остынь!

– Так время же уходит, Григорий Иванович! Сбегут же, гады! – горячился Матвеев.

– Саша, я же сказал: остынь! Дальше виселицы не убегут! День-два ничего не решают.

– Для нас, да. А для Беспалова и Мустафаева имеет значение каждый час. Он работает против них.

– Вот только не сгущай краски. Сейчас не 41, а 45 год и бардака у фрицев хватает. Беспалов и Мустафаев как-нибудь да отбрешутся. А вот с Власовым – этой гнидой, раньше времени прокукарекаешь наверх, потом сам не рад будешь. Тут, Саша, с кондачка решать нельзя, – предостерег Витков и заключил: – Сделаем так, я доложу твои соображения наверх, генералу Вадису. Как он решит, так и будет.

– Григорий Иванович, так может, я предварительно переговорю с майором Михайловым? Он на таких делах собаку съел, – предложил Матвеев.

– А ты его хорошо знаешь?

– Вместе работали, когда готовили Отто для зафронтовой работы.

Витков задумался. В трубке монотонно журчал эфир. Матвеев теребил карандаш и с нетерпением ждал ответа. Он не хотел упускать уникальный шанс захватить предателя № 1, бывшего советского генерала Власова, и торопил события. Но многоопытный Витков не спешил с решением и, взвесив его последствия, приказал:

– Значит так, Александр Иванович, никакой самодеятельности! На Михайлова пока не выходи. А то как бы раньше времени волну не погнать. Беспалова и Мустафаева готовь к переброске за линию фронта. К работе с ними привлеки самых опытных сотрудников. Задача ясна?

– Так точно, товарищ генерал! – подтвердил Матвеев.

– Все материалы, полученные на Мустафаева и Беспалова, а также свои соображения по их оперативному использованию в отношении Власова и его своры немедленно доложи шифром лично на мое имя!

– Есть доложить шифром! – принял к исполнению Матвеев.

– Жду, не затягивай! – закончил разговор Витков.

Спустя два часа шифровка Матвеева в отношении Беспалова и Мустафаева и замысла операции по захвату предателя Власова поступила в отдел Смерш 8-й армии. Ее содержание развеяло последние сомнения Виткова. Он не стал медлить и по ВЧ-связи вышел с докладом на начальника Управления Смерш 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Вадиса. Профессионал, прошедший все служебные ступеньки и находившийся на фронте с первого дня войны, тот с полуслова оценил важность полученной информации. Война с фашистами подходила к концу, и на первый план перед органами Смерш выходила задача по поиску и аресту военных преступников.

В тот же день по распоряжению Вадиса в отдел Смерш 47-й дивизии был направлен майор Владимир Михайлов. Один из самых опытных сотрудников Управления Смерш 1-го Белорусского фронта, он занимался подготовкой и проведением активных контрразведывательных и разведывательных мероприятий. Прибыв на место, Михайлов сразу же приступил к делу: выслушал доклад Матвеева, прочел показания Беспалова и Мустафаева, потом побеседовал с ними и пришел к заключению о возможном их использовании в операции по поиску главарей РОА. Свои соображения он доложил шифровкой Вадису. Тот изучил их и дал санкцию на вербовку Мустафаева и Беспалова. Ее провели Михайлов и Матвеевым вместе и затем продолжили подготовку теперь уже зафронтовых агентов Смерш к выполнению задания.

В ночь на 21 апреля Мустафаева и Беспалова, под легендой вырвавшихся из окружения советских войск, вывели в тыл противника через «окно» на линии фронта. Дальнейшую работу с ними предстояло вести Михайлову. Он возвратился в Управление Смерш фронта, чтобы готовить операцию по связи с агентами. Матвеев вместе с подчиненными продолжил фильтрационную работу с военнопленными и одновременно занимался систематизацией архива Главного управления имперской безопасности, захваченного в Целендорфе.

24 апреля ничем отличалось от предыдущих дней. Работа отдела Смерш по 47-й гвардейской стрелковой дивизии шла своим чередом. Время подошло к полудню, когда в кабинете Матвеева зазвонил телефон. Он отложил протокол допроса полковника Вайса, снял трубку и услышал голос дежурного по отделу:

– Товарищ майор, это капитан Волков. Разрешите доложить?

– Слушаю, слушаю тебя.

– Александр Иванович, тут такое дело…

– Ну, говори! Говори!

– Одна немочка просит ей помочь.

– Помочь? А что случилось?

– Она говорит, шо наши бойцы не дают ей прохода.

– Вот же кобели! – в сердцах произнес Матвеев и приказал: – Бойцов в комендатуру, а ее отправить к родителям!

– Александр Иванович, та дело в том, шо она не местная, из Берлина.

– И что? Мы контрразведка, а не пансионат для благородных девиц. Дай ей охрану и направь в комендатуру. Пусть там разбираются.

– Извините, Александр Иванович, но она просит, шоб ее принял начальник русского абвера.

– Чего, чего? Иван, ты ничего не напутал?

– Никак, нет, товарищ майор. Дамочка шпарит по-нашему не хуже нас, – оправдывался Волков.

«Русский абвер? Говорит по-русски? Любопытно! Очень даже любопытно?» – заинтересовался Матвеев и распорядился: – Ладно, проводи ее ко мне!

В коридоре раздался дробный стук каблучков. Дверь в кабинет Матвеева приоткрылась. В щель заглянул Волков и спросил:

– Александр Иванович, позвольте войти гражданке Лонге?

Матвеев махнул рукой. Волков отступил в сторону. Робко переступив через порог, в кабинет вошла девушка лет 20–22. Поздоровавшись на отменном русском языке, она представилась:

– Рената Лонге.

Матвеев кивнул и задержал взгляд на ней. Под тонким, облегающим плащом угадывалась точеная фигурка. Ее украшала горделиво вскинутая головка с тонкими чертами лица. На нем выделялись небесной голубизны глаза. Волосы пшеничного цвета топорщились задорным хохолком.

«Хороша! Ничего не скажешь! Можно понять наших бойцов, мимо такой не пройдешь», – признал в душе Матвеев.

Отпустив дежурного, он предложил Лонге сесть. Она опустилась на краешек стула и под его строгим взглядом нервно затеребила рукав плаща.

«Волнуешься? С чего это вдруг? Русский абвер? Откуда тебе это известно? Кто ты?» – размышлял Матвеев и обратился к Лонге.

– Так кто вас обидел, Рената?

– Господин майор! Господин майор, только не надо их наказывать! Они… они, – Лонге смешалась и потупила взгляд.

– Как так не наказывать? Это не допустимо! Виновные должны понести заслуженное наказание!

– Не надо! Не надо! Они ничего плохого не сделали! – воскликнула Лонге и всплеснула руками.

– Ладно, разберемся, – не стал настаивать Матвеев и поинтересовался: – А теперь, Рената, объясните, как вы – не местная жительница, оказались в прифронтовой полосе?

– Я… я бежала куда глаза глядят. Там невозможно оставаться! Там… – осеклась Лонге.

Она была столь искренняя и непосредственна в своих чувствах, что подозрения, возникшие было у Матвеева о ее возможной связи с абвером, развеялись. Перед ним находилась одна из множества безвинных жертв войны. Его больше интересовало другое – блестящее знание русского языка Лонге. Он смягчил тон и отметил:

– Рената, вашему знанию русского языка можно позавидовать. Вы что, жили в Советском Союзе?

Лонге встрепенулась, на лице появилась робкая улыбка, и призналась:

– Нет, в вашей стране я никогда не была, господин майор.

– Для вас я, Александр Иванович, – ушел от официального тона Матвеев и уточнил: – Рената, а где вы научились так хорошо говорить по-русски?

– На филологическом факультете Берлинского университета. Я еще знаю французский и понимаю английский. Мне языки как-то легко даются.

– Такое не каждому дано, это талант. А откуда у вас столь чистое произношение? Ему невозможно научиться в университете, – допытывался Матвеев.

– Этим я обязана нашим соседям. Они были русскими, из Санкт-Петербурга. Бедные, бедные, погибли во время бомбежки.

– М-да, война, к сожалению, не разбирает, кто прав, а кто виноват, – признал Матвеев и уточнил: – Так, значит вы из Берлина?

– Нет! Нет! Я там только училась, – лицо Лонге снова исказила гримаса, и она выплеснула весь тот ужас, что испытала несколько часов назад. – Там!.. В Берлине настоящий ад! Мертвые люди повсюду. Их никто не убирает! Это невозможно…

Голос Лонге сорвался, и на глазах навернулись слезы. Матвеев налил из графина воды в стакан и подал ей. Всхлипывая, она пила мелкими глотками. Он исподволь наблюдал за девушкой; в нем опять заговорил контрразведчик, и пытался понять, кто находится перед ним: несчастная жертва войны или гитлеровский агент. Заострившиеся черты лица, запавшие щеки, ссадина на правой руке, пятнышко сажи на лбу и прорехи на плаще убедительно свидетельствовали, что Лонге, действительно, каким-то чудом сумела вырваться из ада, в который погрузился Берлин. Еще недавно она находилась между жизнью и смертью. Подозрительность, проснувшаяся в Матвееве, уступила место простым человеческим чувствам. Он видел перед собой юную девушку, бежавшую от ужасов войны, снял трубку телефона; ответил дежурный по отделу, и распорядился:

– Иван, срочно найди бинты, йод или зеленку!

– Вы сказали бинты, Александр Иванович? А что случилось? – уточнил Волков.

– Ничего! Делай, что тебе говорят! – потребовал Матвеев.

– Понял! Есть!

– А-а, и еще, Иван, поищи мыло, мыло надо женское.

– Извините, Александр Иванович, вы сказали женское?

– Ну, не наше же хозяйственное! От него даже у мужика шкура слезет!

– Так у Головко такого нет.

– Иван, ты служишь в контрразведке или где?! – начал терять терпение Матвеев.

– Все понял, Александр Иванович, найду!

– Другое дело! А сейчас ко мне в кабинет кофе и бутерброды. И еще, ты не забыл, как за дамами надо ухаживать?

– Э-э, ну…

– Постарайся.

– Понял! Есть! – принял к исполнению Волков.

Матвеев положил трубку на аппарат, обратился к Лонге и предложил:

– Рената, пройдите к дежурному по отделу, капитану Волкову. Вам окажут медицинскую и другую необходимую помощь.

Девушка ответила благодарным взглядом и покинула кабинет. Матвеев остался один, и в нем снова заговорил контрразведчик:

«…Интересно, как ты вырвалась из Берлина? Каким образом перешла линию фронта? И этот твой русский абвер! Что за всем этим стоит?..

Вместе с вопросами ожили и прежние подозрения.

…А если, ты подстава абвера? Перед такой красавицей редкий мужик устоит. Вот бойцы и поймались на твой крючок, а дальше ты разыграла сцену. Русский абвер – это уже приманка для меня. Ничего не скажешь, с умом разработана легенда…»

Стук в дверь прервал размышления Матвеева.

– Войдите! – разрешил он.

Это был помощник дежурного по отделу. Он внес поднос с кофейником и бутерброды с ветчиной. Вслед за ним в кабинет возвратилась Лонге. За несколько минут она преобразилась. Роскошные волосы пышной волной ниспадали на плечи. Щеки окрасил нежный румянец, а в глазах появилась живинка. О прежней Ренате напоминала белоснежная повязка на правой руке.

«Женщина есть женщина!» – отметил про себя Матвеев, разлил кофе по чашкам, кивнул на тарелку с бутербродами и предложил:

– Угощайтесь, Рената.

Она деликатно откусила маленький кусочек и запила кофе. Но голод дал о себе знать, съев бутерброд, девушка потянулась ко второму. Матвеев наблюдал за ней и возвращался к мысли о возможной связи Лонге с германской разведкой.

«…Если ты подстава на вербовку, то кто за тобой стоит? Главное управление имперской безопасности? Тайная полевая полиция? Гестапо? Вряд ли. Слишком тонкая комбинация. В лучшие времена они этим не занимались, а сейчас и подавно…

Поведение Лонге и обстановка на фронте оставляли все меньше места для подозрений.

…Нет, ты, Рената, не гитлеровский агент! Не агент, но есть все, чтобы стать им. Умна! Хороша собой! В сложной обстановке не теряешься. Это же надо, сумела выбраться из Берлина и перейти линию фронта?! Такое не всякому мужику под силу. Готовая разведчица!» – пришел к этой мысли Матвеев.

Теперь его занимало другое – насколько Рената способна выполнить разведзадание – проникнуть в спецслужбу союзников, пригревших под своим крылом немало фашистских недобитков. В поисках ответа на вопрос он принялся прощупывать Лонге наводящими вопросами. Она, утолив голод, разговорилась. Советский майор-контрразведчик: высокий, статный, со строгими, правильными чертами лица, на котором выделялись умные глаза, в которых читалось сочувствие, располагал к себе. Мирная обстановка заставила Лонге на время забыть об ужасах войны. Разговор приобретал все более непринужденный характер. Матвеев внимательно слушал, а его цепкий, гибкий ум контрразведчика выделял в рассказе Лонге то, что могло подвигнуть ее сотрудничеству со Смерш.

«…Выросла в семье, не отличающейся большой набожностью и фанатизмом. Отец – инженер-электрик, никогда не носил военный мундир и не принимал участия в сборищах нацистов. Всю сознательную жизнь проработал на заводе. Мать – швея, абсолютно аполитичный человек. Сама ты во время учебы в институте не состояла в молодежных нацистских организациях. Свободно владеешь тремя языками: немецким, русским и французским. Готовый переводчик. Наши горе-союзнички не пройдут мимо тебя. Однозначно возьмут на работу, – размышлял Матвеев…

Для тебя даже не требуется отрабатывать легенду прикрытия. Все складывается естественным образом. Ты вырвалась из Берлина и возвращаешься домой, к родителям. Они проживают в южной Баварии – настоящее змеиное гнездо, куда бежит все нечисть. Там хозяйничают американцы и французы. Они пригрели у себя фашистских недобитков и антисоветскую сволочь…

Тоже мне союзники! Мы проливаем кровь, а они торгуются с подонками! Выходит, вы ничем не лучше этой фашистской мрази!»

Основания для такого вывода у Матвеева имелись и весьма веские. В его памяти до точки, до запятой отложились последние шифровки. В них Главное управление контрразведки Смерш ориентировало подчиненные органы о враждебной деятельности французских спецслужб.

«…Из показаний репатриированных бывших военнослужащих Красной армии Павлова А.И. и Беляева И.М было установлено, что некое «Бюро партизанских отрядов Франции» (г. Марсель) снабжает служивших в РОА и немецкой армии изменников Родине аттестатами, удостоверениями, что они состояли в партизанских отрядах и боролись против немецких захватчиков…

Одновременно, ведут обработку советских граждан с целью склонения их к невозвращению на Родину…

Наряду с этим, их активно вербуют для проведения шпионской деятельности против советских войск в Германии…»

В другой ориентировке сообщалось:

«…По данным нашего резидента в Париже, удалось установить, что только в одном Париже имеется 22 вербовочных пункта. В них осуществляется вербовка репатриантов. Особенно активная роль отмечается со стороны эмигрантского бюро Маклакова, швейцарского и шведского консульств и многочисленных французских и англо-американских разведпунктов…»

Враждебная деятельность спецслужб союзников, направленная против Советской армии и Советского Союза, подтверждалась в ходе фильтрационной работы, непосредственно проводимой управлением Смерш 1-го Белорусского фронта в среде репатриантов, возвращающихся в СССР из районов, освобожденных от нацистов армиями США, Великобритании и Франции. За последние несколько месяцев среди них контрразведчики, в том числе и подчиненные Матвеева, выявили десятки агентов, завербованных разведками Франции, США и Великобритании.

В этих условиях Лонге являлась редким подарком судьбы, и Матвеев решил воспользоваться им сполна. Подлив кофе в чашки, он продолжил прощупывать ее наводящими вопросами:

– Рената, а почему вы обратились в русский абвер? Кстати, почему абвер?

Девушка лукаво улыбнулась и ответила:

– Но я же не ошиблась, Александр Иванович? У вас я нашла защиту, не так ли?

– Все так. Но, извините, вы не ответили на мой вопрос.

– Почему русский абвер? Так назвал русский капитан, который привел меня к вам.

– Значит, наш абвер. А с настоящим абвером вам приходилось сталкиваться?

Вопрос-крючок не вызвал напряжения на лице Лонге и изменений в интонации голоса. Она не отвела взгляда в сторону и призналась:

– Да, я слышала о нем, но никого из сотрудников не знала.

Матвеев сменил тему и поинтересовался:

– А что вы намериваетесь делать дальше?

Лонге развела руками и, пряча глаза, призналась:

– Извините, но мне негде и не на что жить. Кроме вас, Александр Иванович, я никого не знаю.

Бесхитростный ответ Ренаты создавал хорошую основу для развития с ней оперативного контакта. То, что он мог стать перспективным, у Матвеева оставалось все меньше сомнений. С такими яркими внешними данными и знанием языков Лонге была обречена попасть в поле зрения иностранных спецслужб. Будь то американская, британская или французская, большого значения это уже не имело, все они дули в одну – антисоветскую дуду. Удача в лице Лонге сама плыла в руки Матвеева. Он не собирался упускать ее, задержал взгляд на забинтованной руке Лонге и посетовал:

– М-да, быстро же мои подчиненные забыли, как правильно накладывать перевязку.

– Ну, что вы, Александр Иванович, она вовсе меня не беспокоит. Я чувствую себя хорошо, – заверила Лонге.

– Кто вас перевязывал?

– Ваш капитан.

– Который? – уточнил Матвеев.

– Ну, такой, светленький.

– А-а, Маринин. Лучше бы черненький – старший лейтенант Лазарев, кстати, он холостой.

Рената улыбнулась и, стрельнув лукавым взглядом в Матвеева, обронила:

– У вас, Александр Иванович, есть и более симпатичные, чем он.

Он сделал вид, что не заметил, и поинтересовался:

– Ранка, как не беспокоит?

– Нет, нет. Я не чувствую боли.

– И все-таки вам надо проехать в наш госпиталь. Пусть вас осмотрят специалисты, – настаивал Матвеев.

– Спасибо, Александр Иванович, но не стоит беспокоиться.

– Придется побеспокоиться и не только о вашем здоровье. Я так понял, здесь у вас нет ни родных, ни знакомых?

– Да.

– Рената, а как вы посмотрите на то, чтобы временно поработать медсестрой в нашем медсанбате?

– Я… я?! – растерялась Лонге.

– Да, вы. Освоите новую специальность, а там и война закончится.

– Я… я, право, не знаю… Нам говорили, придут русские и… – голос Ренаты дрогнул.

– Больше не будут говорить! Мы люди, а не звери! – отрезал Матвеев, снял трубку телефона и приказал: – Иван, срочно пришли ко мне Лазарева!

– Есть! – принял к исполнению Волков.

Не успела Рената прийти в себя от столь неожиданного предложения, как в кабинет вошел старший лейтенант и спросил:

– Вы меня вызывали, Александр Иванович?

– Да, Володя. Твоя задача с этой девушкой, ее звать Рената, проехать в медсанбат. Пусть медики осмотрят ее рану и поменяют повязку.

– Есть! – принял к исполнению Лазарев.

– Это еще не все. Поставь Ренату на все виды довольствия. И еще, найди Коратуева, пусть зайдет ко мне. Вопросы есть?

– Никак нет, Александр Иванович.

– Действуй! – распорядился Матвеев.

Прошло несколько минут, и нему прибыл капитан Коратуев.

– Проходи, присаживайся, Миша! – пригласил к столу Матвеев и уточнил: – Чем сейчас занимаешься?

– Перелопачиваю архив из Целендорфа.

– Отложи, есть срочное поручение. Ты видел девушку в отделе?

– Ага.

– Это Рената Лонге.

– Немка, что ли?

– Неважно. Твоя задача договориться с начальником медсанбата, чтобы он взял Лонге медсестрой. Это первое. Второе – обставь ее так, чтобы мимо наших ушей не пролетело ни одно слово, а мимо глаз не прошел ни один контакт. Ясно?

– Так точно, Александр Иванович, обеспечим.

– И еще, подсели Лонге к лучшему нашему агенту. Она должна быть душевным человеком. Найдешь?

– Да, «Ромашка».

– Сколько ей лет?

– Почти ровесница Лонге.

– Не пойдет. Агент должен быть по возрасту как ее мать. В этом случае мы можем рассчитывать на откровенность Лонге.

– Трудно, но я постараюсь, Александр Иванович, – заверил Коратуев.

– Старайся, Миша. По результатам доложить! – потребовал Матвеев.

Оставшись один, он сел за составление шифровки на имя генерала Виткова. В ней изложил результаты беседы с Лонге, подробно остановился на ее оперативных возможностях и в заключение предложил осуществить вербовку в качестве агента Смерш с последующим внедрением в иностранную спецслужбу.

Витков на шифровку среагировал оперативно. Через два дня из Управления Смерш 1-го Белорусского фронта в отдел к Матвееву прибыл майор Владимир Михайлов. Проанализировав все имеющиеся на Лонге материалы, он согласился с замыслом операции. Но, прежде чем выходить на ее вербовку, предложил провести дополнительную проверку. Разработанный им план не отличался особой оригинальностью, но позволял получить ясный ответ о надежности будущего агента. В его замысел помимо Матвеева был посвящен сотрудник аппарата управления Смерш фронта капитан Климов. По соображениям конспирации в отделе он не появился.

24 апреля план проверки Лонге был введен в действие. Она, ничего не подозревая, продолжала старательно осваивать специальность медсестры. После завершения утреннего обхода палат врачом отделения она вместе с другими медсестрами занялась процедурами.

Перед обедом в приемное отделение доставили партию раненых. Среди них был пленный немецкий капитан. После тяжелой контузии он с трудом держался на ногах и плохо говорил. Сопровождал его старший лейтенант Лазарев. При обыске он обнаружил у капитана выполненную от руки план-схему незнакомой местности с загадочными пометками. Немец оказался убежденным нацистом и отказался отвечать на вопросы. Лазарев распорядился выставить охрану у дверей палаты, поручил Лонге наблюдать за капитаном и поспешил с докладом в отдел.

Матвеев, выслушав его, предложил взять паузу и продумать новую тактику допроса. Сделать этого Лазарев не успел. Спустя час в отдел позвонил начальник медсанбата и сообщил, что медсестра Лонге просит о срочной встрече с сотрудником Смерш. О цели она категорически отказалась говорить. Матвеев распорядился, чтобы Лазарев немедленно выехал на место и, не привлекая внимания к Лонге, доставил ее в отдел.

Не прошло и двадцати минут после его отъезда, как из коридора донеслись торопливые шаги. Дверь кабинета Матвеева распахнулась. На пороге возник взъерошенный Лазарев. За ним стояла Лонге. От волнения у нее подрагивали губы, а глаза, казалось, стали еще больше.

– Оставь нас одних, Володя! – распорядился Матвеев и потребовал: – Передай дежурному, ко мне в кабинет кофе, только не эрзац и к нему что-нибудь вкусное!

Дверь за Лазаревым захлопнулась. Матвеев шагнул к Лонге и подал руку. Ее изящные пальчики коснулись его ладони и затрепетали. Волнение, нежным румянцем окрасившее щеки, и тревога, плескавшаяся в больших голубых глазах, придавали девушке еще большее очарование.

«Настоящая принцесса из сказки!» – признал в душе Матвеев и пригласил:

– Присаживайтесь, Рената!

Девушка не замечала стула, осталась стоять, извлекла из рукава блузки бумажный комочек и срывающимся голосом произнесла:

– Э-этот капитан. Он грозил убить меня, если я не передам записку! Он…

– Успокойтесь, Рената! Здесь вам ничто не угрожает. Вы садитесь, садитесь! – Матвеев пододвинул к ней стул.

Лонге присела. Он налил из графина воду в стакан и подал ей. Сделав несколько глотков, она взяла себя в руки и сообщила:

– Я думаю, это важно, Александр Иванович! Капитан знает какую-то большую тайну!

– Какой капитан? – уточнил Матвеев.

– Немец. Его сегодня привезли в медсанбат.

– Понятно. И что это за тайна? Почему вы так решили?

– Он обещал заплатить 500 марок, если я передам схему и записку одному человеку.

– Какую схему? Какую записку? Где они? – торопил Матвеев.

– Вот смотрите! – Рената развернула бумажный комочек.

На клочке бумаги нетвердой рукой была нарисована схема и имелось короткое пояснение.

– Интересно! Очень интересно! – отметил Матвеев и достал из ящика стола такую же схему.

Ту, которую обнаружил Лазарев при обыске капитана. Она в деталях совпадала с той, что предоставила Лонге. Матвеев, продолжая играть роль, сличил их, поднял голову, согрел девушку теплым, благодарным взглядом и похвалил:

– Какая же вы молодец, Рената!

Лонге зарделась и спросила:

– Я все правильно сделала, Александр Иванович?

– Рената, вы просто умница!

– Я поняла, что эта записка очень важна вам, Александр Иванович! Что мне делать дальше? Что?! – торопила Лонге.

– Ничего!

– Как ничего?! А записка? А схема? Я же должна передать их?! Этот капитан… Он страшный человек!

– Я же сказал: вам нечего бояться, Рената. Мы вас защитим. Записку и схему передаст по назначению наш человек.

– Русский?! Но это же… – глаза Лонге округлились.

Матвеев улыбнулся и заверил:

– Будет такой русский, что не отличишь от немца.

– Понятно, понятно. А если капитан потребует еще что-то выполнить? Как мне быть?

– Не потребует. Сегодня же его переведут в армейский госпиталь. Так что вам нечего опасаться.

– Спасибо. Я могу идти? – спросила Рената и поднялась из-за стола.

– Погодите! Погодите! – остановил ее Матвеев и пояснил: – В интересах вашей безопасности придется на время задержаться. Если не возражаете, могу предложить кофе.

– Кофе, с вами?

– А вы против?

Рената присела, и в ее голосе зазвучали кокетливые нотки:

– И что, только кофе?

– Не только, будет и шоколад, – в тон ей ответил Матвеев и потянулся к трубке телефона.

Напоминать о своем распоряжении дежурному по отделу ему не понадобилось. Раздался стук в дверь, и на пороге кабинета появился помощник дежурного. В руках у него был поднос. На нем, над чашками с настоящим кофе вился ароматный парок, а на тарелке румяными бочками аппетитно лоснились пончики. Матвеев пригласил Ренату к журнальному столику. В тот день они выпили не одну чашку кофе и съели не один пончик. В непринужденной беседе, в которой воспоминания Ренаты о прошлом переплетались с настоящим, незаметно летело время.

Конец беседе положил Лазарев. Он доложил об отправке пленного немецкого капитана в армейский госпиталь. Матвеев распорядился вызвать машину и, расставаясь с Ренатой, вручил ей плитку российского шоколада. Оставшись один, он возвратился к состоявшемуся разговору, анализировал каждое ее слово, жест и утверждался в том, что она способна выполнить задание Смерш – внедриться в иностранную спецслужбу и добыть ценную информацию. Подтверждение тому Матвеев находил в отчете Климова, безупречно сыгравшего роль пленного немецкого капитана, и агента «Верной», проживавшей с Ренатой в одной комнате.

29 апреля 1945 года в спецсообщении на имя начальника Управления контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Вадиса Матвеев доложил о завершении проверки Ренаты Лонге, ее вербовке в качестве агента под псевдонимом «Hoffnung» («Надежда») и готовности для участия в будущей разведывательной операции. Окончательное решение оставалось за Вадисом.

В лабиринте сомнений

«Лично

Совершенно секретно

Начальнику УКР НКО Смерш

1-го Белорусского фронта

генерал-лейтенанту тов. А. Вадису

СПЕЦСООБЩЕНИЕ

29 апреля с.г. после проведения оперативной проверки и специального мероприятия «К», мною осуществлена вербовка в качестве агента органов Смерш под псевдонимом «Hoffnung» («Надежда») гражданки Германии Лонге Ренаты Альфредовны 1923 года рождения, немки, уроженки гор. Тюбенгена, земля Бавария, незамужней, с незаконченным высшим образованием, студентки 5-го курса филологического факультета Берлинского университета. В совершенстве владеет немецким, русским и французским языками.

Вербовка Лонге осуществлена на основе материальной зависимости. В последующем ее планируется перевести на идейно-патриотическую.

В качестве первого задания «Hoffnung» («Надежде») будет поручено выехать по месту жительства родителей в гор. Тюбинген, где, используя знания иностранных языков, а также внешние данные, устроиться на работу в оккупационные органы Франции или США.

В ходе дальнейшего сотрудничества с «Hoffnung» («Надеждой») предусмотрено ее продвижение в поле зрения иностранных спецслужб с целью выявления кадровых сотрудников немецко-фашистских разведывательных и контрразведывательных органов, а также главарей антисоветских организаций, скрывающихся от возмездия и пользующихся покровительством должностных лиц выше указанных стран.

В процессе проверки Лонге компрометирующих материалов на нее не получено. Твердых политических убеждений не имеет. К нацизму и фашистским вождям относится резко негативно. Освободительную миссию Советской Армии приветствует.

Прошу Вас утвердить вербовку Лонге под псевдонимом «Hoffnung» («Надежда») и санкционировать дальнейшую работу с ней.

Начальник ОКР НКО Смерш 47 гв. сд.

майор Матвеев

29 апреля 1945 года».

Через сутки этот документ лег на стол генерала Вадиса. С того дня начался отсчет в одной из самых важных операций Смерш послевоенного времени. Она будет полна самых невероятных, рискованных и драматичных поворотов в судьбах главных ее героев: Александра Матвеева, Владимира Михайлова, Ивана Устинова и, конечно же, Ренаты Лонге.

В те победные апрельские дни 1945 года, когда фашизм доживал свои последние часы, они вряд ли думали об этом. Радость окончания войны и наступающей мирной жизни кружила им головы. Вместе с ними миллионы советских, американских, английских и французских солдат, испившие до дна горькую чашу всемирной бойни, наивно верили, что вскоре наступит эра всеобщего милосердия. К сожалению, их надежды оказались наивной мечтой.

В то время, когда 756-й полк под командованием полковника Зинченко штурмовал последний оплот и символ ненавистного фашизма – рейхстаг, в тиши правительственных лондонских и вашингтонских кабинетов циничные политики переиначивали на свой лад принципы будущего мироустройства. Выполняя их заказ, спецслужбы США, Великобритании и Франции собирали под свои черные знамена скрывшееся от справедливого возмездия отребье: матерых нацистов, коллаборационистов и националистов всевозможных мастей, повязанных кровью своих сограждан.

Первыми ветры грядущей холодной войны ощутили сотрудники советских спецслужб и потому готовились к предстоящей тайной схватке. Смелый замысел участия агента «Надежда» в операции по проникновению в разведорганы Франции и США, предложенный Матвеевым, поддержали в руководстве Смерш 1-го Белорусского фронта. Изучив материалы на «Надежду», начальник управления генерал-лейтенант Александр Вадис распорядился вызвать его на доклад.

Ранним утром 3 мая Матвеев, вооружившись автоматом и гранатами, покинул кабинет; к нему присоединились два автоматчика из отделения охраны отдела, вышел на крыльцо и замер. Гулкая тишина ошеломила его. Впервые за 1413 дней и ночей Великой Отечественной войны не было слышно грозного гула авиационных моторов, гнущего к земле рева «катюш», барабанной трескотни пулеметов и автоматов, в воздухе отсутствовал едкий запах пороха и гари. Безжалостные жернова молоха войны, перемоловшие десятки миллионов человеческих жизней, остановились.

Багровое зарево, полыхавшее над Берлином, погасло. 2 мая его гарнизон и командующий – генерал Вейдлинг капитулировали перед советскими войсками. После неудачной попытки прорыва из окружения сложили оружие и сдались в плен фанатики из «боевой группы Монке», державшие оборону Рейхсканцелярии. Вечером столица Германии содрогнулась от канонады, но она не несла смерть. Победители – командиры и бойцы 1-го Белорусского фронта салютовали из всех видов оружия. Это были самые счастливые мгновения в их жизни. Пройдя через немыслимые испытания и страдания, они выстояли и победили самого жестокого врага – фашистскую Германию и ее сателлитов.

Матвеев вдохнул в полную грудь воздух победы, воздух мирной жизни, закрыл глаза. В нем все затрепетало, а голова пошла кругом. Ее кружили запах весны и необыкновенного счастья.

«Неужели конец всем страданиям и мучениям? Неужели конец войне?! Конец!..» – он все еще не мог поверить и не решался открыть глаза.

Звонкая трель птиц и скрип тормозов подъехавшей легковушки ГАЗ М-1, заставили его встрепенуться. Он открыл глаза и обернулся к автоматчикам. Ими владели те же чувства, об этом говорили их просветлевшие лица. Радость переполняла Матвеева. Он не мог сдержать себя и воскликнул:

– Братцы, все, конец! Конец войне!

– Конец! Конец! – срывающимися голосами повторяли автоматчики.

По их и щекам Матвеева катились слезы. Они не замечали их и тискали друг друга в объятиях.

– Все, ребята, хватит! Задушите, не доживу до победы! Ну, все! Все! – добродушно повторял Матвеев и, вырвавшись из объятий, распорядился: – В машину! Оружие снять с предохранителя и держать наготове!

– Есть! – приняли к исполнению автоматчики и заняли места в машине.

Матвеев сел на переднее сиденье и обратился к водителю:

– Коля, если со мной что случится, портфель с документами не должен попасть в руки врага!

– Та все будет нормально, Александр Иванович! Долетим как на крыльях! – заверил Николай и утопил педаль газа до пола.

Опасения Матвеева оказались излишними. За всю дорогу над их головой не появился ни один вражеский самолет, а из перелесков не прозвучал ни один выстрел. Николай блеснул мастерством, ловко лавировал между воронок, и через полтора часа они были в расположении Управления Смерш 1-го Белорусского фронта. Поручив машину и автоматчиков коменданту, Матвеев поднялся на второй этаж, доложил дежурному о прибытии и, сгорая от нетерпения узнать решение Вадиса по замыслу операции, поспешил в кабинет к майору Михайлову. Тот был один и занимался тем, что перебирал гору папок.

– Хо, Александр Иванович, легок на помине! – добродушно пробасил Михайлов.

– Здравствуй, Володя! – приветствовал Матвеев и поинтересовался: – Как служба?

– Не мед. Звезд с неба не хватаю, сейчас они катятся на погоны тем, кто там, – с сарказмом произнес Михайлов и ткнул пальцем в потолок.

Матвеев хмыкнул и заметил:

– Ладно, не прибедняйся, ты же не в подвале сидишь.

– А-а, надоело в кабинете штаны протирать и пыль с бумаг сдувать.

– Ну, ты это брось, Володя. Кому-кому, а тебе грех жаловаться, сидишь на активных мероприятиях.

– Вот именно, сижу. Надоело, хочется в поле повоевать.

– Какие твои годы, еще навоюешься. Лучше скажи, как оценили мои предложения по «Надежде», только не томи, – торопил с ответом Матвеев.

Михайлов улыбнулся и спросил:

– Что, на мое место метишь?

– Не говори глупости, мне и на своем месте хорошо. Так что скажешь?

– Предложения интересные. Замысел операции толковый. Ввод в поле зрения спецслужбы оригинальный. Если все сложится как надо и французы клюнут, то можешь вертеть дырку на кителе под орден.

– Да ладно, – отмахнулся Матвеев и уточнил: – А какое мнение на этот счет у Александра Анатольевича?

– Резолюция положительная. Деталей не знаю, услышишь на докладе.

– Ясно. С резолюцией можно ознакомиться?

– К сожалению, нет. Все материалы по «Надежде» у моего сменщика, а он ушел в штаб фронта.

– Сменщика?! А ты куда собрался?! – опешил Матвеев.

Михайлов плотно прикрыл дверь и, понизив голос, сообщил:

– Ухожу на нелегальное положение в Баварию. Как говорится, на новый фронт.

– Так война, можно сказать, закончилась?

– Да, для армии она закончилась, а у нас только начинается, но другая война! Вот возьми, почитай! – Михайлов открыл сейф достал синюю папку с документами, швырнул на стол и в сердцах сказал: – Союзники хреновы! Если вчера исподтишка гадили, то сегодня уже норовят нож в спину воткнуть!

Матвеев присел за стол и обратился к ориентировкам, поступившим из Главного управления контрразведки Смерш. В них приводились факты не просто недружественных шагов спецслужб союзников по антигитлеровской коалиции, а откровенно враждебных действий с использованием бывших сотрудников абвера, Главного управления имперской безопасности Германии и их агентов. Взгляд Матвеева скользнул по строчкам, и глаза округлялись.

Москва ориентировала управления Смерш на местах.

«…В ходе проведения оперативно-войсковой операции частями НКВД в западной части Литвы было уничтожено 122 участника бандитско-террористического подполья. В плен захвачено 15 человек. Среди них выявлено 2 агента английской разведки. В схронах обнаружено 4 английских портативных, коротковолновых радиостанций, 2 радиомаяка, а также более двух миллионов рублей…»

В другой ориентировке сообщалось, что в западных областях Украины за 1944 и первые месяца 1945 года войсками НКВД.

«…проведено более 6,5 тысячи оперативно-войсковых операций, В ходе них убито свыше 30 тысяч участников ОУН – УПА, около 45 тысяч захвачено в плен, 3,5 тысяч явились с повинной…

С марта 1945 с.г. отмечается воздушная заброска авиацией США и Великобританией, а также наземным путем с территории Польши агентов, оружия и боеприпасов бандитско-повстанческому подполью, действующему на территориях Львовской, Тарнопольской и Ровенской областей…»

Читая следующую ориентировку, Матвеев не мог поверить своим глазам.

«…По перепроверенным оперативным данным командование союзнических войск не предпринимает мер по расформированию частей вермахта и разоружению военнослужащих, сдавшихся в плен.

С начала апреля с.г. на территориях земли Шлезвиг-Гольштейн и в Южной Дании размещено с сохранением штатных и организационных структур 13–15 немецких дивизий. Они находятся в специальных лагерях под началом прежних командиров. С участием офицеров-инструкторов армии США, Великобритании, Франции, с ними регулярно проводится учебно-боевая подготовка.

Вооружение этих немецких дивизий не уничтожено и не вывезено, а хранится в исправном состоянии на складах на территории лагерей…»

– Они что, воевать с нами собрались?! Но это же… – у Матвеева не нашлось слов.

– Вот такие союзники, мать их… – выругался Михайлов.

– Володя, но это же ни в какие ворота не лезет?! – к Матвееву вернулся дар речи.

– Да какие на хрен ворота, Саша! Вот, почитай, только никому не говори! – предупредил Михайлов, достал из сейфа еще один документ и положил на стол.

Гриф – особой важности и подпись руководителя Смерш Виктора Абакумова говорили сами за себя. Матвеев впился глазами в текст.

«…По данным резидентуры НКГБ СССР в Лондоне в начале апреля 1945 с. г. в резиденции премьер-министра Великобритании состоялось строго конфиденциальное совещание с участием членов Объединённого штаба планирования военного кабинета. На нем премьер-министр У. Черчилль поручил разработать план операции по нанесению внезапного удара по СССР. Операции получила кодовое название «Unthinkable» («Немыслимое»). Ее замыслом предусмотрено…»

Матвеев вчитывался в ориентировку, а в голове не укладывалось, как такое возможно. То, что замыслили в Лондоне, было верхом цинизма и низости. Скрип двери заставил его встрепенуться. В кабинет вошел сухощавый капитан. Твердый подбородок, спокойный и уверенный взгляд серых глаз, упрямый ежик волос говорили о волевом характере, а высокий лоб о недюжинном уме. Орден Отечественной войны I степени, Красной Звезды и Красного Знамени свидетельствовали: капитан нюхал порох не на стрельбище, а на передовой. Выправка выдавала в нем кадрового военного.

– О, Иван Лаврентьевич, легок на помине! – воскликнул Михайлов и объявил: – Знакомься, Александр Иванович, это и есть мой сменщик!

– Начальник отдела Смерш 3-го отдельного учебного танкового полка Устинов. Откомандирован для исполнения обязанностей начальника 3-го отделения, – доложил капитан.

– Начальник отдела Смерш по 47-й гвардейской стрелковой дивизии, – представился Матвеев.

– Теперь все вопросы по «Надежде» к капитану Устинову, Александр Иванович, – сообщил Михайлов.

Матвеев сложил ориентировки в папку и обратился к Устинову.

– Иван Лаврентьевич, как вы оцениваете материалы и мои предложения по «Надежде»?

– На мой взгляд, они заслуживают серьезного оперативного внимания, – Устинов ограничился общей фразой.

– А можно более конкретно?

– Да. Сомнений нет, агент перспективен. Замысел операции хорошо продуман. А вот по организации связи есть вопросы.

– М-да, согласен, – признал Матвеев и пояснил: – Это вызвано тем, что я плохо представляю обстановку в районе будущих действий «Надежды».

– Понятно. Поэтому, если доработать эту позицию, то можно рассчитывать на хороший результат, – заключил Устинов.

В его голосе, как показалось Матвееву, угадывался характерный уральский говорок. Ему вспомнилась командировка на знаменитую Магнитку, и он поинтересовался:

– Иван Лаврентьевич, вы случайно родом не с Урала?

– Да, из Асбеста. Есть такой поселок в Свердловской области, – подтвердил Устинов и спросил: – А вы откуда будете, Александр Иванович?

– Из Ленинградской области. Родился и учился там. Незадолго до войны перевели на Украину, работал в Запорожье, в горкоме комсомола. Оттуда ушел на фронт. Первый бой принял 30 июля под Кривым Рогом.

– А я всю жизнь прожил на Урале. В сорок первом окончил Камышловское военное пехотное училище. Войну встретил 22 июня под Осиповичами.

– Ну что, товарищи контрразведчики и разведчики, будем считать, что познакомились, – вмешался в разговор Михайлов и с глубокомысленным видом изрек: – А теперь ответьте мне, разведка это искусство или ремесло?

Матвеев переглянулся с Устиновым и сказал:

– Все зависит от человека. Для ремесленника – это ремесло.

– А для того, кто творчески мыслит – она искусство! В этом нет сомнений! – был категоричен Устинов.

– Правильно мыслите…

Требовательный звонок телефона не дал договорить Михайлову. Он снял трубку; на связи находился дежурный по управлению и ответил:

– …Да, здесь!.. Оба… Когда?.. Прямо сейчас?.. Со всеми материалами? Есть!

Устинов и Матвеев догадались, их вызывает начальник управления. Михайлов положил трубку на аппарат и поторопил:

– Ребята, ноги в руки и со всем, что есть на «Надежду» к генералу!

Устинов открыл сейф и принялся отбирать документы на доклад. Воспользовавшись паузой, Матвеев ознакомился с резолюцией Вадиса на материалах на «Надежду». Она в целом была положительной. Вопрос был только один, и он касался организации с ней связи на территории, оккупированной союзниками. Это была ахиллесова пята в будущей операции, и здесь Матвеев рассчитывал на опыт разведывательной работы Вадиса и сотрудников его аппарата.

Сложив материалы на «Надежду» в папку, Устинов присоединился к Матвееву с Михайловым, и они отправились на доклад к генералу. Он был один и разговаривал по телефону правительственной связи.

– Да, товарищ нарком!.. Нет никаких сомнений!.. Да, труп Геббельса!.. Так точно, Лаврентий Павлович!.. Достоверность подтверждается личным врачом Гитлера профессором Хаазе!.. Гитлер?.. Тоже мертв! Так утверждает Хаазе… По словам Хаазе, труп Гитлера сожжен и находится где-то в котловане убежища!.. Есть найти, товарищ нарком! – Вадис принял к исполнению приказ Берии, положил трубку на аппарат и в сердцах произнес:

– Вот же мерзавцы! Ушли от расплаты!

Прокашлявшись, он обратил взгляд на офицеров. Матвеев сделал шаг вперед и доложил:

– Товарищ генерал, майор Матвеев прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуй, Александр Иванович, – ответил Вадис крепким рукопожатием и пригласил: – Проходите, товарищи офицеры, присаживайтесь!

Они заняли места за столом заседаний. Вадис присоединился к ним. Профессионал по призванию, а не по должности, начинавший службу в органах госбезопасности в далеком 1930 году, Александр Анатольевич Вадис за своей спиной имел десятки сложных контрразведывательных и разведывательных операций. Эта, очередная, могла занять особое место в их ряду. Ее успех во многом зависел от мастерства его подчиненных и исполнителя – агента «Надежда». Он прошелся внимательным взглядом по лицам офицеров и открыл совещание.

– Здесь собрались опытные профессионалы, поэтому обойдемся без лозунгов и призывов! Ситуация с нашими так называемыми союзниками, надеюсь, товарищи, вам понятна?

– Так точно! – подтвердили офицеры.

– Володя, ты ознакомил Александра Ивановича с последними ориентировками Центра по этому вопросу? – обратился Вадис к Михайлову.

– Так точно, Александр Анатольевич! – подтвердил он.

– Александр Иванович, что-то надо пояснять? – уточнил Вадис.

– Никак нет, товарищ генерал, все понятно! – ответил Матвеев.

– В таком случае перейдем к делу. Замысел операции поддерживаю. Агент «Надежда» заслуживает доверия. Ее потенциал позволяет выполнить задание. Что касается выхода резидента на контакт с ней и организации связи, то надо признать, Александр Иванович, они тобой проработаны недостаточно.

– Виноват, товарищ генерал, опыта не хватает, – признался Матвеев.

– А я тебя не виню, это дело Устинова и Михайлова. Они занимаются разведкой, им и карты в руки.

– Александр Анатольевич, у нас с Иваном Лаврентьевичем есть проработанные предложения, – доложил Михайлов.

– Предложения – это хорошо. Главное, не забывайте про ахиллесову пяту, чтобы нам не просмотреть Париса.

– Будем стараться, товарищ генерал! – заверил Михайлов.

– Одного старания будет мало. Важно получить результат! – подчеркнул Вадис и снова обратился к Матвееву: – Тебе, Александр Иванович, спасибо за работу с «Надеждой». Молодец, что не прошел мимо. Из нее может получиться перспективный источник информации.

– Я верю в «Надежду», товарищ генерал! Она настоящая оперативная находка! – без тени сомнений заявил Матвеев.

– Находка или нет, покажет время. В общем, Александр Иванович, ты свое дело сделал, дальше его будут продолжать Михайлов и Устинов.

– Ясно, товарищ генерал.

– Как, не обижаешься на нас?

– Так не на что. На обиженных, как говорится, воду возят.

– И то верно. Но за тобой, Александр Иванович, остается один важный вопрос: обучить «Надежду» навыкам оперативной работы.

– Есть, товарищ генерал, – принял к исполнению Матвеев.

– Что касается тебя, Иван Лаврентьевич. Перед выводом «Надежды» в зону оккупации союзников надо будет выехать в отдел к Матвееву и на месте в деталях проработать вопрос организации связи с резидентом. Ясно?

– Так точно, товарищ генерал! – подтвердил Устинов.

– Ну, раз всем все ясно, но том и закончим, – подвел итог Вадис, на его лице появилась загадочная улыбка, и спросил: – Может, кто-то что-то хочет сказать?

Офицеры переглянулись, но промолчали. Вадис поднялся из кресла; вслед за ним встали и они, прошел к окну, распахнул настежь створки и потеплевшим голосом произнес:

– Вы только послушайте, какая тишина. Мирная тишина.

Ее нарушали заливистая трель соловья и гомон голубиной стаи. Во внутреннем дворе раздавались хлесткие удары по мячу и звучали задорные голоса. Бойцы из роты охраны управления самозабвенно играли в футбол. Где-то за околицей мирно тарахтел трактор.

– Даже не верится, что конец войне, – обронил Устинов.

– Конец! Конец, Иван Лаврентьевич, можешь не сомневаться! – воскликнул Вадис, возвратился к журнальному столику и смахнул салфетку.

Под ней оказались бутылка «Столичной» и четыре рюмки. Он сорвал пробку, разлил водку по рюмкам и ворчливо заметил:

– И долго мне ждать? Присоединяйтесь, товарищи офицеры! Генерал не каждый день наливает!

Матвеев, Устинов и Михайлов подошли к столику и подняли рюмки. Лицо Вадиса смягчилось, в голос зазвучали непривычно мягкие нотки.

– За победу мы еще скажем, а сейчас выпьем за тишину и мир!

– За мир! – дружно прозвучало в кабинете.

В эти минуты мира и покоя они, выжившие и победившие в жестокой войне, были по-настоящему счастливы. Покидая управление, Матвеев испытывал смешанные чувства. Высокая оценка работы с «Надеждой», высказанная Вадисом, наполняла сердце гордостью. Вместе с тем к этому примешивалась грусть, дальше вести перспективного агента предстояло другим сотрудникам.

В таком настроении Матвеев пребывал недолго. После капитуляции фашистской Германии и наступления мира на немецкой земле ему вместе с подчиненными наряду с решением оперативно-боевых задач пришлось с головой окунуться в уже позабытые за годы войны житейские дела. Они обустраивали служебные помещения отдела и жилые, вели поиск и организовывали отправку на родину – в СССР малолетних детей и подростков, потерявших родителей, налаживали отношений с местной гражданской администрацией Целендорфа, решали множество других проблем, которые каждый день подбрасывала сама жизнь.

По вечерам, когда большинство подчиненных могли, наконец, позволить себе отдых – любимым занятием стали футбол и волейбол, Матвеев лишь изредка появлялся на спортивной площадке. Выполняя указание генерала Вадиса, он после ужина отправлялся на конспиративную квартиру и занимался подготовкой Ренаты Лонге к выполнению задания. Она оказалась способной ученицей, на лету хватала особенности и тонкости оперативной работы. И если первоначально ею двигали любопытство, ореол романтики, окружавший профессию разведчика, а также чувство благодарности к Матвееву, то к концу учебы они переросли в нечто большее. Она смотрела на советских людей совершенно иными глазами, чем еще месяц назад.

Здесь важную роль сыграла ее работа в медсанбате. Не на словах, а на деле Рената убедилась, что они – с кем она ежедневно общалась, вовсе не изверги, какими их рисовала гитлеровская пропаганда, а люди с широкой душой и добрым сердцем. Они принесли на истерзанную войной землю Германии не только мир, а и сострадание. Врачи и медсестры медсанбата не делили раненых на своих и на чужих, а были милосердны как к раненым советским солдатам и офицерам, так и к военнослужащим вермахта. Это окончательно стерло из сознания Ренаты остатки нацистских клише, на окружающий мир она смотрела глазами советских людей. Ее возмущали попытки западных политиков разделить немецкий народ и посеять в нем вражду. Поэтому у Матвеева оставалось все меньше сомнений в готовности Ренаты выполнить задание.

15 мая он доложил Вадису о завершении подготовки «Надежды» к участию в операции. На следующий день по указанию генерала в отдел прибыл Устинов. Вместе с Ренатой он занялся детальной проработкой выхода на контакт с резидентом и вопроса организации связи. На это ушли еще сутки. 18 мая Матвеев последний раз видел Ренату. В тот день она покинула Целендорф, присоединилась к беженцам, следовавшим в зону оккупации союзников. Теперь успех операции находился в ее и руках Михайлова. Владимиру в качестве резидента предстояло легализоваться в Баварии и взять на личную связь «Надежду».

Работа с Ренатой Лонге в памяти Матвеева осталась одним из наиболее ярких эпизодов в профессиональной деятельности, а сердце согревали теплые воспоминания о замечательной девушке. Шли дни, месяцы, одни события наслаивались на другие, и ее образ становился все туманнее.

Мирная жизнь кроила судьбы советских военнослужащих в Германии на новый лад. В августе 1945 года, после четырех лет разлуки Матвеев, наконец, соединился с семьей, к нему приехали жена с сыном. Он был безмерно счастлив и с головой погрузился в приятные семейные хлопоты. На службе также все шло своим отлаженным чередом. По итогам девяти месяцев отдел Смерш по 47-й гвардейской стрелковой дивизии вошел в число лучших в управлении. В сентябре Матвееву было присвоено звание «подполковник». Впереди его ждало новое и более высокое назначение. И здесь свое веское слово сказала непредсказуемая судьба военного человека.

Осенью 1945 года Владимир Михайлов погиб при загадочных обстоятельствах в западной зоне оккупации Германии. В руководстве Смерш подозревали, что его выдал кто-то из агентов, и на операции, казалось бы, был поставлен крест. К тому времени отношения между бывшими союзниками вряд ли можно было назвать партнерскими. Советские, американские, британские и французские военнослужащие еще продолжали брататься, а спецслужбы уже сошлись не на жизнь, а на смерть в тайной схватке. Ее интенсивность нарастала с каждым днем.

Чтобы эффективно противостоять противнику, в Главном управлении контрразведки Смерш приняли организационные и кадровые решения. Управления Смерш 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов реорганизовали и объединили в Управление Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ). Вслед за этим последовали изменения и в руководстве. Генерал-лейтенант Вадис убыл к новому месту службы в Забайкалье. Его сменил генерал-лейтенант Павел Зеленин. Профессионал, с более чем 24-летним стажем службы в органах госбезопасности он свежим взглядом посмотрел на материалы операции и принял решение возобновить ее. При выборе резидента остановился на кандидатуре Матвеева. В пользу Александра Ивановича говорили четыре года, проведенные на войне, отличный послужной список, а главное, его хорошо знали Лонге, Беспалов и Мустафаев.

Об этом решении Зеленина Матвеев не догадывался и готовился к поездке в третий полк, чтобы на месте оказать помощь старшему лейтенанту Лазареву в проверке материалов на майора «С», поддерживавшего подозрительный контакт с капитаном британской Миссии связи. На выходе из кабинета Матвеева остановил телефонный звонок. Он снял трубку. Звонил дежурный по Управлению Смерш ГСОВГ и, не объясняя причины, передал распоряжение генерала Зеленина – срочно прибыть к нему. Матвеев связался с Устиновым, чтобы прояснить причину столь внезапного вызова. Но он также ничего конкретного сказать не мог. Неопределенность и крутой нрав нового начальника управления будили тревогу в душе Матвеева. Он мысленно перебирал недоработки по службе, терялся в догадках и в подвешенном состоянии выехал в управление.

Под стать настроению была и погода. Осень, до последнего дня цеплявшаяся за свои права, с наступлением декабря, сдалась на милость зимы. И та властно заявила о себе. Свинцово-сизые тучи скрыли солнце и стелились над землей. Свирепые ветры налетали со стороны Северного моря, сметали с улиц и площадей ворохи бумаг и листьев. Поля, города и все вокруг стало серым, унылым и напоминало о недавней войне. Она скалилась на Матвеева гнилым оскалом пожарищ и обнаженными нервами металлической арматуры.

Струи дождя наотмашь хлестали по лобовому стеклу. Дорога раскисла. Водитель что-то бормотал под нос и, проклиная Гитлера, пытался ускользнуть от очередной колдобины. Матвеев не обращал внимания ни на него, ни на сумасшедшую тряску и ушел в себя. Он искал причину срочного вызова, не находил и, устав от предположений, положился на судьбу. Прибыв в управление, доложил дежурному и поспешил в кабинет к Устинову. Не успели они переброситься парой фраз, как их затребовал Зеленин.

В приемной им не пришлось ждать, генерал освободился и пригласил к себе. Устинов открыл дверь тамбура и пропустил вперед Матвеева. Тот вошел в кабинет, представился и по лицу генерала попытался понять, к чему готовиться. Его суровый вид не сулил ничего хорошего. Пожав руку, Зеленин пригласил Матвеева к столу заседаний. Рядом присел Устинов. Генерал, выдержав долгую паузу, начал разговор с дежурного вопроса:

– Александр Иванович, как складывается оперативная обстановка на объектах и в их окружении?

– Товарищ генерал, руководящий и оперативный состав отдела Смерш по 47-й гвардейской стрелковой дивизии осуществляет оперативно-боевую деятельность, исходя из… – начал доклад Матвеев.

– Погоди! Погоди с этим, Александр Иванович! – остановил Зеленин, и в его голосе зазвучали непривычно мягкие интонации. – О результатах работы отдела я знаю из твоих докладных. Ты мне скажи, как у тебя дела на семейном фронте?

– В каком смысле, товарищ генерал? – был озадачен таким неожиданным поворотом Матвеев.

– В прямом, Александр Иванович. Ты же не монах. Как семья?

– Нормально, им не привыкать к переездам.

– Значит, говоришь не привыкать. Как чувствует себя Антонина Георгиевна? Как сын? Уже обжились?

– Потихоньку осваиваются.

– Может быть, есть какие-то проблемы, трудности?

– Все нормально, Павел Васильевич, разве что у сына со школой?

– А что такое?

– Учителей не хватает, по физике и биологии.

– М-да, есть такая проблема, – признал Зеленин и уточнил: – Что еще беспокоит?

– В остальном все нормально, товарищ генерал, – заверил Матвеев и уже не знал что и думать.

А Зеленин продолжал говорить загадками:

– Александр Иванович, а как ты посмотришь на то, чтобы поменять место и характер службы?

– Ну… – помявшись, Матвеев ответил: – Товарищ генерал, я человек военный, как прикажите, так и будет!

Зеленин оживился, суровые складки на его лице разгладились, и он отметил:

– Молодец! Другого ответа я и не ждал.

– Спасибо, Павел Васильевич! Разрешите вопрос?

– Да, пожалуйста?

– Что за служба и где?

– Разведка, – объявил Зеленин.

Матвеев не знал что сказать и признался:

– Совершенно неожиданное предложение, товарищ генерал.

– Ну, так как, пойдешь?

– Извините, товарищ генерал, я с трудом представляю себя в этом качестве. У меня нет опыта!

– Не беда, голова у тебя светлая, научишься. Не боги горшки обжигают.

– Разрешите еще вопрос, Павел Васильевич?

– Да, пожалуйста.

– Если не секрет, с чем связано такое назначение и почему выбор пал на меня?

Лицо Зеленина помрачнело. Он перевел взгляд на Устинова. Тот открыл папку, достал документ и подал Матвееву. Это было разведывательное донесение Михайлова, датированное 17 октября 1945 года. Устинов тяжело вздохнул и пояснил:

– В тот день Володя последний раз выходил на связь. Можно предположить…

– Да погоди ты со своими предположениями, Иван Лаврентьевич! – перебил Зеленин и заявил: – С тем, что произошло с Михайловым еще разбираться и разбираться! Сейчас важно не потерять наши источники информации. Они тебе, Александр Иванович, хорошо известны, это Лонге, Беспалов и Мустафаев.

– Да, я их вербовал, – подтвердил Матвеев.

– Вот потому, Александр Иванович, на тебя и пал выбор. Теперь ясно?

– Так точно!

– А раз так, то тебе и продолжать работу Михайлова!

– Я готов, товарищ генерал! Когда приступить к выполнению задания?

– Время не ждет! Сегодня!

– Есть!

– Будешь работать под «крышей» руководителя нашей Миссии по репатриации во французской зоне оккупации. Легенду, документы прикрытия обеспечит Иван Лаврентьевич.

– Ясно, товарищ генерал.

– И последнее. Чтобы не произошло твоей расшифровки для семьи и подчиненных, ты срочно убываешь на учебу, на специальные курсы. Приказ я подпишу сегодня. Вопросы ко мне есть?

– Никак нет, товарищ генерал.

– Удачи тебе, Александр Иванович! – закончил беседу Зеленин.

В приемную Матвеев вышел в смешанных чувствах. С одной стороны, совершенно новый участок работы вызывал живой интерес, с другой – риск оказаться в положении Михайлова и расставание с семьей давили на него невидимым прессом. Человек военный он был приучен выполнять, а не обсуждать приказы и принял решение Зеленина как должное. По возвращении в Целендорф его ждала шифровка. В ней предписывалось подполковнику Матвееву в течение суток сдать все дела заместителю и срочно убыть на курсы переподготовки. Жена и сын со стоическим пониманием отнеслись к предстоящей командировке. Они даже не догадывались, что вместо учебной аудитории в Москве ему предстояло один на один сойтись в тайной схватке со спецслужбой Франции, да еще на ее поле.

Сдав дела заместителю, простившись с подчиненными и с семьей, Матвеев на следующий день, ранним утром выехал в Управление Смерш ГСОВГ и приступил к разведывательной подготовке. Она заняла три дня. После ее завершения он покинул Восточный Берлин и отправился в зону оккупации западных союзников.

На календаре было девятое декабря 1945 года. В город Тюбинген, расположенный в Баварии, в зоне оккупации французских войск, Матвеев прибыл под легендой армейского офицера – подполковника Смирнова Николая Федоровича и возглавил советскую Миссию по репатриации. Ее сотрудники занимались организацией возвращения на родину – СССР бывших советских военнопленных и граждан, угнанных на работы в Германию. Наряду с официальной деятельностью ему предстояло найти и восстановить связь с агентами Лонге, Мустафаевым, Беспаловым и организовать работу с ними. Но это была только одна часть задания, существовала и другая, не менее сложная и не менее опасная. Она заключалась в том, чтобы приобрести новых агентов, способных внедриться в спецслужбы Франции и добыть неопровержимые данные об использовании бывших сотрудников германской разведки и контрразведки, их агентуры для проведения шпионской, диверсионной и террористической деятельности против СССР и стран Восточной Европы.

Ознакомившись с обстановкой в советской миссии и побеседовав с ее сотрудниками, Матвеев нанес визит командующему союзными войсками в Баварии генералу Де Кюну. Встреча носила представительский характер и свелась к общим декларациям. На следующий день Матвеев посетил Бюро по перемещенным лицам, где и проходил основной фронт работ. Его глава – Эдуард Лонгле, оказался человеком общительным и встретил русского коллегу доброжелательно. В завязавшемся разговоре он ненавязчиво прощупывал Матвеева наводящими вопросами. Их характер подсказывал опытному контрразведчику, что Лонгле, вероятно, связан с французскими спецслужбами, но не подал вида и продолжал играть роль советского армейского офицера.

После обсуждения вопросов, связанных с порядком взаимодействием представительства советской миссии и бюро, Лонгле предложил Матвееву познакомиться со своими сотрудниками, организацией их работы и провел по кабинетам. В одном из них внимание Матвеева привлекла элегантная, модно одетая молодая фрау. Присмотревшись, он не поверил своим глазам – это была Рената Лонге. Она мало походила на ту скромную девушку, которую он впервые увидел в Целендорфе. Перед ним находилась, словно сошедшая с глянцевой обложки дорогого журнала, фотомодель.

Они встретились взглядами. На лице Ренаты не дрогнул ни один мускул. Она скользнула по Матвееву безразличным взглядом и снова обратилась к документам.

«Неужели не узнала?! Но этого не может быть! Или не хочет узнавать? Но почему?» – недоумевал Матвеев.

Он гнал прочь мысль, что вместо друга и соратника в лице Ренаты он встретил врага. Но, к сожалению, опыт контрразведывательной работы все меньше оставлял места для сомнений.

…Так где же ты была настоящей? В Целендорфе или здесь? Вот это влип!» – вихрем пронеслось в голове Матвеева, и леденящий холодок окатил спину.

Лонгле не заметил произошедшей в нем перемены и продолжал рассказывать о проблемах, возникающих в работе с перемещенными лицами – выходцами из Прибалтики и Западной Украины. Матвеев слушал в полуха и думал о том, как вести себя с Ренатой. Она неторопливо листала документы и делала пометки. На миг их взгляды встретились, и ему показалось, в глубине ее глаз вспыхнул и погас знакомый задорный огонек.

«Узнала! Значит, не все потеряно, Саша!» – оживился Матвеев и искал предлог, как остаться наедине с Ренатой, но Лонгле следовал за ним как тень, и от этой затеи пришлось отказаться.

В миссию Матвеев возвращался в смешанных чувствах. К радости встречи с Ренатой, казавшейся щедрым подарком судьбы, примешивался тяжелый осадок подозрений о ее возможной связи со спецслужбами Франции. Для подозрений имелись веские основания. То, что на работу в бюро брали сотрудников не с улицы, для Матвеева не составляло тайны. Не составляло тайны и то, что все они подвергались тщательной проверке в контрразведке. И здесь у него снова возникли серьезные сомнения в том, что неопытная Рената могла ее выдержать. Косвенным подтверждением тому служила загадочная гибель резидента Михайлова.

Матвеев снова и снова пытался осмыслить сложившуюся ситуацию, чтобы определиться, как действовать дальше и не угодить в западню французской спецслужбы. Здесь многое, если не все, зависело от первого шага, который мог стать и последним. Об этом ему напоминала судьба Михайлова. В своей оккупационной зоне французы не церемонилась, при малейших подозрениях действовали жестко и не прощали ошибок.

«Так кто ты, Рената Лонге? С кем ты?» – задавался вопросами Матвеев и не находил ответов.

За семь месяцев, прошедших с того дня, когда агент «Hoffnung» («Надежда») с заданием Смерш отправилась во французскую оккупационную зону, многое изменилось. Ветры холодной войны, повеявшие между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции, стремительно меняли мир и саму Германию. Страна, разделенная на оккупационные зоны, все больше напоминала два враждебных лагеря. Пропасть отчуждения между восточными и западными немцами становилась все глубже. Они снова оказались жертвами новой пока еще тайной войны. Счет потерь шел на десятки, первыми гибли разведчики и их агенты.

«Так, что же делать?! Что?» – искал выход Матвеев.

На помощь товарищей-контрразведчиков рассчитывать не приходилось, они находились за сотни километров, в Восточной Германии. Сотрудники миссии – армейские офицеры, сержанты и рядовые в деле разведки тоже были не помощники. О его тайной деятельности они не подозревали. Взвесив все «за» и все «против», Матвеев решил взять паузу и понаблюдать за тем, как поведет себя французская спецслужба. В течение следующих четырех дней, при выходах в город и поездкам по лагерям, где содержались репатрианты, он бросал ложные следы-зацепки, чтобы обнаружить слежку. Она себя никак не проявила, это укрепляло уверенность Матвеева в надежности агента «Надежды»-Лонге. Теперь его занимало другое, как так организовать явку, чтобы не привлечь к ней внимания Лонгле и французской спецслужбы.

Наступила пятница. Впереди были выходные – подходящий повод для коллективного выезда сотрудников vиссии на рыбалку. Матвеев решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы найти подходящее место для встречи с Ренатой. Он обратился к карте. Его взгляд остановился на озере Шварцвальде. По рассказам бывалых рыбаков – сотрудников миссии, оно славилось отличным клевом. Но главное достоинство озера состояло в том, что неподалеку от него проживали родители Ренаты. Более подходящего для конспиративной встречи места трудно было найти.

Рабочий день подходил к концу. Матвеев бросал взгляды на часы, торопил время и сгорал от нетерпения поскорее провести разведку местности. Стрелки приближались к 18.00. В кабинетах миссии началась оживленная суета: звучали веселые голоса, из кладовок извлекались и проверялись рыболовные снасти, гремели котелки, во фляжках булькала водка. За окнами, во дворе урчали двигатели машин.

У заядлого рыбака Матвеева уже чесались руки поскорее взяться за удочку, когда заработал телефон. Звонил Лонгле, его голос срывался. Ссылаясь на конфиденциальность информации, он не решался раскрыть содержания происшествия, произошедшего в бюро, и просил немедленно приехать.

Чертыхаясь и проклиная в душе Лонгле, Матвеев швырнул снасти в шкаф, переоделся и спустился к машине. На выезде из миссии его остановил старший лейтенант Константин Борисов и сообщил о массовых беспорядках среди репатриантов, произошедших в лагере под городом Ульм.

«Час от часу не легче! Не многовато ли ЧП для одного дня? – подумал Матвеев и в нем ожили недобрые предчувствия. – А что если это провокация? Через Лонгле тебя заманивают в ловушку! Все, Саша, хватит себя накручивать! Надо ехать! Но страховка не помешает», – решил Матвеев и распорядился:

– Костя, пересаживайся ко мне!

– Как скажете, товарищ подполковник, – принял к исполнению Борисов и уточнил: – Куда едем?

– В бюро, там тоже ЧП.

– ЧП?! Так у них, кроме бумаг, ничего нет!

– Давай не будем гадать, на месте разберемся! Садись! Садись, поехали! – торопил Матвеев.

По дороге к бюро он строил разные предположения, худшее из них – провокация, не подтвердилось. Об этом говорил потерянный вид Лонгле и его сотрудников. И тому имелась веская причина, накануне отправки очередной партии репатриантов в Советский Союз были ошибочно сожжены учетные дела на два десятка человек. Задержка с их отправкой могла вылиться в крупный скандал и грозила Лонгле серьезными последствиями. Матвеев не преминул воспользоваться ситуацией, чтобы в лице начальника бюро хотя бы не иметь противника. Он предложил, не поднимая лишнего шума, восстановить уничтоженные дела по учетным карточкам, хранившимся в бюро. Лонгле как за спасительную соломинку ухватился за предложение.

Весь вечер Матвеев провел в бюро и нисколько не жалел о сорвавшейся рыбалке. Он рассчитывал еще на один шаг стать ближе к явке с Ренатой. Лонгле поручил ей и еще двум сотрудницам восстановление сожженных дел на репатриантов, подлежащих отправке в СССР. Исполненный благодарности, что скандал не вышел за стены бюро, он пригласил к себе в кабинет Матвеева с Борисовым, выставил на стол бутылку дорогого коньяка и деликатесы с черного рынка. Они приняли его предложение и не остались в долгу. Борисов сходил к машине и принес походный сухпаек. Лонгле разлил коньяк по рюмкам и не без пафоса произнес тост за взаимопонимание. Матвеев поддержал его и в ответном слове отметил крепнущее плодотворное сотрудничество между миссией и бюро.

С каждой выпитой рюмкой атмосфера за столом становилась все более непринужденной, а поведение Лонгле все более раскованным. Крепкий градус и доброжелательное отношение советских офицеров развязали ему язык. В перерыве, когда Борисов вышел из кабинета, чтобы покурить, Лонгле подался к Матвееву и, понизив голос, обронил:

– Николай, будьте осторожны в общении с моими сотрудницами Лонге и Краузе.

– Это же почему, Эдуард? – насторожился Матвеев, и от хорошего настроения не осталось и следа.

– Они не только мои подчиненные, – с многозначительным видом произнес Лонгле.

– А чьи еще?

– Видите ли… – Лонгле мялся и не решался сказать.

– Вы что, им не доверяете? Но почему? – допытывался Матвеев.

– Они… они связаны с одной очень серьезной службой.

– Какой?

– Вы, наверно, догадываетесь, о какой именно службе я говорю. Вам ее надо опасаться, – выдавил из себя Лонгле и, похоже, пожалел.

В его глаза плескался страх, а лицо уродовали гримасы. Матвеева поежился. Его подозрения, что Рената совершила предательство и пошла на сотрудничество с французской спецслужбой, подтверждались. Не подав виду, он повел свою игру, махнул рукой и беспечно заявил:

– А мне нечего бояться, Эдуард! Я всю войну прошел и ни одной царапины.

Лонгле покачал головой и, прижав палец к губам, перешел на шепот:

– Вы ошибаетесь, Николай. Они на все способны.

– Кто они?

– Майор Гофре и капитан Рой. Они… – Лонгле осекся и изменился в лице.

– И почему я должен их бояться? Ну, говорите, говорите же, Эдуард! – торопил Матвеев.

– Нет! Нет! Я и так сказал больше чем надо! Николай, я вас умоляю, только никому ни слова. Они… они ни перед чем не остановятся. Я… я … – срывалось с дрожащих губ Лонгле.

– Успокойтесь, Эдуард! Успокойтесь! Этот разговор останется между нами.

– Я надеюсь на вас, Николай. Только никому ни слова. Я прошу вас, Николай, – умолял Лонгле.

– Хорошо! Хорошо! Слово советского офицера! – заверил Матвеев и разлил коньяк по рюмкам.

Они выпили. Лонгле обмяк и студнем расплылся по стулу. Попытки Матвеева расшевелить его и вывести на разговор о Гофре и Рое не дали результата. С возвращением Борисова разговор снова вернулся к рабочим вопросам и все больше тяготил Лонгле. Матвеев тоже чувствовал себя не в своей тарелке и с трудом дождался завершения работы по переоформлению дел на репатриантов. Расписавшись в их приеме, он и Борисов, покинули бюро и выехали в миссию.

По дороге Матвеев терзался мыслью о предательстве агента «Надежды» и пытался предугадать, чего ждать от Гофре и Роя. О них принадлежности к спецслужбам Франции до сегодняшнего дня ни ему, ни Управлению Смерш по ГСОВГ не было известно. Слабым утешением служило то, что в их лице он теперь знал своего противника. Предупрежден – значит вооружен. С этим Матвеев поднялся к себе в кабинет и, несмотря на поздний час; в понедельник предстояло формировать эшелон с репатриантами для отправки в Советский Союз, занялся рассмотрением дел. И здесь его ждал неожиданный сюрприз. В одном из них он обнаружил короткую записку:

«Я Ваш друг. Можете быть уверены. Р.».

Почерк не оставлял сомнений, записка принадлежала Ренате. Пометки на закладках, выполненные той же рукой, являлись тому подтверждением.

Матвеев перечитал записку. Теплая волна поднялась в груди, а через мгновение схлынула.

«Дурак! Чему радуешься?! – вспомнил он о предупреждении Лонгле. – А если Лонгле провокатор и действует по заданию Гофре или Роя? Но тогда зачем подставлять Ренату? Зачем?! Так кто ты, Рената Лонге?! Кто?..»

От этих вопросов голова Матвеева шла кругом.

По лезвию бритвы

Выходные, наступившие в миссии, мало чем отличались от будней. Перенос срока отправки эшелона в Советский Союз добавил работы всем сотрудникам. Матвеев провел их за изучением дел на репатриантов и формированием команд по вагонам. Понедельник не принес неожиданных сюрпризов. Утро началось с рутинного совещания, а день закончился на железнодорожной станции. После отправки эшелона с репатриантами на родину – СССР, в работе миссии и бюро наступило временное затишье. Изредка его нарушали телефонные звонки и курьеры, доставлявшие почту. Лонгле, испугавшись своих откровений, избегал личных встреч и старался как можно меньше напоминать о себе. Это лишний раз убеждало Матвеева в том, что угроза, исходившая от Ренаты, Гофре и Роя, не являлась пьяной болтовней главы бюро.

К этой угрозе добавилась еще одна и не менее серьезная. Оговорки и неосторожно оброненные фразы Лонгле и его заместителя Коха наводили опытного контрразведчика Матвеева на мысль, что среди его подчиненных действует агент французской спецслужбы и, возможно, не один. В состав миссии входило 17 человек. Двенадцать являлись боевыми офицерами и солдатами Советской армии. Все они достойно проявили себя в боях, прошли серьезную проверку в Смерш и вряд ли могли быть завербованы французской спецслужбой. Другое дело обслуживающий персонал: завхоз, официантка, повар, садовник и дворник, в условиях тотальной безработицы в Тюбингене достойная зарплата в миссии являлась пределом мечтаний для местного населения. Прием на работу зависел не только от Матвеева, а и в значительной степени от местной власти и полиции. Они находились под полным контролем французской оккупационной администрации. В ней в этих вопросах первую скрипку играли сотрудники спецслужбы Гофре и Рой. Поэтому, как полагал Матвеев, они, более чем вероятно, использовали сложившуюся ситуацию, чтобы внедрить своего агента в миссию.

В этих условиях, когда Управление Смерш с его оперативными и техническими возможностями находилось далеко, Матвееву приходилось рассчитывать только на свой профессиональный опыт и интуицию. Занимаясь поиском французского агента, он внимательно наблюдал за поведением обслуживающего персонала и по отдельным признакам составлял его психологический портрет. Под эту модель попадали двое: официантка Гертруда Вольф и повар Вальтер Шток. Чтобы вывести их на чистую воду, Матвеев решил разыграть перед ними небольшой спектакль. В разговоре с Борисовым, в их присутствии он намеривался поделиться своими подозрениями о принадлежности репатрианта Гарбуза к ГФП – тайной полевой полиции и его участии в карательных акциях гитлеровцев против советских партизан и мирного населения на Западной Украине.

Такого рода информация представляла несомненный интерес для французской спецслужбы, активно рекрутировавшей в ряды диверсантов, террористов и шпионов, бывших пособников фашистов. Как полагал Матвеев, Гофре и Рой должны были среагировать на информацию по Гарбузу, взять его под свое крыло, перевести в специальный лагерь, где активно велась вербовочная обработка. Свой замысел Матвеев намеривался осуществить в ближайшие выходные, во время выезда на пикник. Первым он решил подвергнуть проверке Штока, но его планам помешали изменившиеся обстоятельства.

В четверг от командующего союзными оккупационными войсками в Баварии генерала Де Кюна поступило приглашение посетить его штаб-квартиру и принять участие в торжественном вечере. Мероприятие было намечено на субботу. В короткой программе, доставленной курьером, помимо протокольных мероприятий значились: просмотр документального фильма, снятого западными операторами и посвященного окончанию войны, концерт и фуршет. Официальность мероприятия, казалось, исключала возможность для провокации со стороны французской спецслужбы, и Матвеев принял приглашение.

Наступила суббота. Завершив текущие дела, он вместе с сотрудниками миссии, оставив на месте дежурного и помощника, после обеда выехал на встречу. В штаб-квартире командующего, к своему изумлению, Матвеев увидел в свите Де Кюна ни кого-нибудь, а Ренату Лонге. Пьяные откровения Лонгле оказались не пустым сотрясением воздуха. Немке занять должность переводчика, да еще при командующем, без участия французской спецслужбы, такое было невозможно представить. Подозрения, что Рената ведет двойную игру, нашли еще одно подтверждение. От хорошего настроения Матвеева не осталось и следа. Он напрягся в ожидании грязной провокации. На эти мысли его наводило присутствие на церемонии группы журналистов из ряда известных французских газет и изданий.

После взаимного представления сторон Де Кюн выступил с короткой приветственной речью. Он с пафосом говорил о совместной с Советским Союзом победе над фашизмом, об огромных жертвах, понесенных во время войны, и необходимости построения в Германии свободного от тоталитаризма демократического общества.

Ответное слово взял Матвеев. Его упоминание об отважных французских летчиках эскадрильи «Нормандия – Неман», воевавших против люфтваффе крыло к крылу с советскими асами, заставило расчувствоваться сурового Де Кюна и вызвало дружные аплодисменты у присутствующих. После завершения официальной части сотрудники российской миссии и штаб-квартиры обменялись сувенирами, прослушали концерт, а затем прошли в банкетный зал. За фуршетом разговоры приобрели более непринужденный характер, официальность постепенно уступила месту живому общению.

В какой-то момент Матвеев почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Холодный, ускользающий, он принадлежал высокому французу с тонкой ниточкой усов под крючковатым носом. Де Кюн представил его как господина Гофре, исполняющего обязанности координатора Центрального бюро по вопросам репатриации. Несмотря на строгий гражданский костюм, выправка выдавала в Гофре военного человека. Матвеев напрягся, с этой минуты ощущение опасности не покидало его. Оно еще больше усилилось, когда Де Кюн пригласил участников встречи пройти в кинозал.

В качестве почетного гостя Матвеев занял место в одном ряду с генералом. Их разделяла Рената. За ними, за спиной сел Гофре. Слева, в ложе расположились журналисты. Они постреливали любопытными взглядами на сотрудников советской миссии, и, как казалось Матвееву, в фокусе их внимания находится он. В разыгравшемся воображении все происходящее представлялось ему коварным сценарием французской спецслужбы, который должен завершиться громким международным скандалом. На глазах журналистов Ренате Лонге предстояло разоблачить Матвеева как сотрудника Смерш.

Прошла минута, другая. Суета в зале улеглась. Наступила тишина. Светильники погасли. Луч света прорезал сгустившуюся темноту и упал на экран. Зазвучала величественная мелодия, перед глазами зрителей замелькали кадры кинохроники военных лет. Матвеев с облегчением вздохнул; провокация, видимо, отменялась, и сосредоточился на фильме. Высадка союзников в Нормандии, бои в Арденнах, прохождение воинских колонн торжественным маршем по улицам освобожденного от гитлеровцев Мюнхена, Эти кадры скорее выглядели рекламной постановкой, чем кинохроникой. Новенькая, поблескивающая свежей краской военная техника, сменяющие друг друга бравые летчики, моряки и танкисты в чистенькой, наглаженной форме, были на одно лицо – лицо знаменитого голливудского актера Марлона Брандо.

Матвеев терял интерес к фильму. И здесь на своей руке он ощутил легкое, подобно дуновению ветерка, прикосновение пальцев Ренаты.

«Вот оно?! Началось!.. Провокация!..» – напрягся Матвеев.

Бумажный комочек упал ему в ладонь и подобно угольку жёг кожу. В его разыгравшемся воображении рисовались фотовспышки, торжествующие физиономии журналистов и Гофре. Прошла секунда-другая. В зале по-прежнему царил полумрак, тишину нарушал монотонный голос диктора, а на экране продолжали мелькать кадры кинохроники.

«Спокойно, Саша! Возьми себя в руки! Хватить себя накручивать! Надо рисковать! Рената дает сигнал, она готова к выполнению задания… А если это провокация французской спецслужбы?.. Надо подстраховаться. Но как?» – вихрем пронеслось в голове Матвеева.

Поерзав по стулу, он опустил руку, засунул записку в ботинок и оставшиеся до конца сеанса минуты провел как на иголках. После завершения сеанса Де Кюн пригласил участников встречи на ужин. Он затянулся на несколько часов. Боевым советским и французским офицерам было что вспомнить и о чем поговорить. Поздним вечером сотрудники миссии покинули штаб-квартиру командующего, заняли места в машинах и выехали в Тюбинген.

Свежий ветерок овевал разгоряченное лицо Матвеева. Он в полную грудь вдыхал бодрящий вечерний воздух, в котором смешались запахи трав и полевых цветов, и не замечал ничего вокруг. Его душа пела, а голова кружилась от радости. Подозрения о двурушничестве Ренаты, мутившие ему душу, остались в прошлом. Она не предала и осталась верна своему слову. Он сгорал от нетерпения прочесть ее записку и уже предвосхищал будущие результаты работы с Ренатой. Ее близость к генералу Де Кюну позволяла советской разведке находиться в курсе планов командования оккупационных войск не только Франции, а США и Великобритании. Не меньший оперативный интерес представляла связь Ренаты с Гофре. С ее помощью, как полагал Матвеев, у него появлялась возможность вскрыть разведывательную сеть французских спецслужб из числа репатриантов, созданную в Советском Союзе.

Он бросал нетерпеливые взгляды на часы. Водитель Николай Муравлев без слов понимал его и выжимал из машины все что можно. Серая лента шоссе с тихим шипением стремительно исчезала под колесами. Придорожный кустарник слился в сплошную зеленую линию. За ним мелькали ухоженные дома бюргеров и расчерченные, словно по линейке поля. Война обошла стороной Баварию, все вокруг напоминало пасторальные пейзажи с полотен Ахенбаха и Ширмера.

Впереди, наконец, показались окраины Тюбингена, через несколько минут машины въехали во внутренний двор миссии. Муравлев не успел остановиться, как Матвеев выскочил из машины и, срываясь на бег, поднялся в кабинет, закрыл дверь на ключ, достал записку Ренаты и глазами впился в текст:

«За Вами следят, будьте осторожны. Готова помочь, но не знаю, как с Вами встретиться незаметно. Особенно обратите внимание на Гофре и Роя. Эти лица мне известны как сотрудники французской разведки. Опасайтесь Штока».

Матвеев снова и снова перечитывал записку и каждый раз натыкался на фразы: «За Вами следят, будьте осторожны… Опасайтесь Штока». Слежка со стороны французской спецслужбы его не страшила. На связь с агентами Беспаловым и Мустафаевым он не выходил, а значит, опасность их расшифровки исключалась. Она не грозила и будущим агентам. В вербовочном плане со своими контактами среди немцев и французов Матвеев еще не определился. В личном плане он не испытывал страха перед Гофре и Роем. Что касается их агента в миссии, то им, судя по записке Ренаты, являлся Шток. Он, действительно, представлял серьезную опасность. На его глазах проходила вся внутренняя жизнь миссии.

«Значит, все-таки Шток! – размышлял Матвеев. – Похоже, что так и есть. Из всей обслуги ты наиболее уязвим.

…Содержать три дочери, одна из которых тяжело больна, трудно и сложно… Сам инвалид… Слов нет, повар ты отличный. Но при той безработице, что в Тюбингене, на твое место найдется десяток претендентов.

…Выходит, ты и есть агент Гофре!» – склонялся к такому выводу Матвеев.

Подтверждение тому он находил в поведении и действиях Штока. Он под различными предлогами пытался задержаться в столовой, когда в ней находились офицеры, был излишне услужлив, не один раз пытался по своей инициативе принести обед и ужин в их кабинеты. Обращал на себя внимание и тот факт, что его отлучки из миссии по времени совпадали с провокациями, которые у ее стен устраивали украинские и прибалтийские националисты. Чтобы окончательно утвердиться в своих подозрениях, Матвеев решил с помощью Борисова провести незатейливую оперативную комбинацию и посмотреть на ее результат. Откладывать дело в долгий ящик он не стал.

Наступило воскресенье, и весь состав миссии, за исключением дежурного и его помощника, выехал на пикник. Вместе с ними отправился Шток и там поймался на наживку с бывшим карателем Гарбузом. Реакция французской спецслужбы последовала незамедлительно. Не прошло и четырех дней после разговора – мистификации Матвеева с Борисовым, как Гарбуз бесследно исчез из лагеря для перемещенных лиц. Теперь Матвееву осталось найти убедительный предлог, чтобы избавиться от Штока. Его увольнение лишь на время снимало проблему, но не решало ее. Сомнений в том, что Гофре быстро найдет замену провалившемуся агенту, у Матвеева не возникало. Выход из положения он видел в том, чтобы навязать французской спецслужбе свою игру – перевербовать Штока.

С того дня Матвеев приступил к его обработке: несколько раз предоставлял машину для хозяйственных нужд, увеличил размер премии и помогал с лекарствами для больной дочери – Марты. А когда ее состояние резко ухудшалось, оплатил услуги врача. Все это не могло не тронуть сердца несчастного инвалида войны и многодетного, с кучей проблем отца. Штоку становилось все труднее скрывать свои чувства, они были написаны на его лице. Однако Матвеев не форсировал событий и терпеливо ждал своего часа. Однажды он наступил.

Очередной рабочий день в миссии начался с совещания. После него Матвеев поднялся к себе в кабинет и занялся изучением дел на репатриантов. За работой не заметил, как пролетело время, и к концу подошел обеденный час. Сложив дела в сейф и закрыв на ключ, он спустился в столовую. Обедать пришлось в одиночестве.

Шток подал борщ. Над тарелкой вился ароматный парок. Матвеев наклонился и, причмокнув, произнес.

– Как пахнет! Будто дома побывал. Молодец, Вальтер!

– Благодарю, господин подполковник, – поблагодарил Шток и, польщенный похвалой, склонился в поклоне.

– Вальтер, если так дальше пойдет, то вам самое место в лучшем московском ресторане.

– Благодарю, господин подполковник.

– Присаживайтесь, Вальтер! Как у нас говорят в ногах нет правды, – пригласил к столу Матвеев.

– Извините, господин подполковник, я не могу себе такое позволить. Кто я и кто вы. Нет! Нет! – отнекивался Шток.

– Вальтер, бросьте эти буржуазные замашки! Присаживайтесь!

– Нет! Нет, господин подполковник.

– Вальтер, вы где работаете?

– Э… э, в советской миссии.

– Вот именно, советской! А у нас все равны! Присаживайтесь!

– Благодарю, господин подполковник.

– Товарищ, – поправил Матвеев и кивнул на стул перед собой.

Шток бочком присел и не знал, куда девать свои большие, натруженные руки. Матвеев неторопливо ел борщ, нахваливал и, расспрашивая о положении дел в семье, поинтересовался.

– Как чувствует себя Марта? – уточнил Матвеев.

– Пока непонятно, господин, извините, товарищ подполковник, прошло еще мало времени, – печально обронил Шток.

– Не отчаивайтесь, Вальтер! Мне обещали прислать из Берлина самое лучшее лекарство. Оно обязательно поможет.

– Я вам так благодарен, товарищ подполковник. Но… – нервные спазмы перехватили горло Штока, и он просипел: – Я… я виноват перед вами. Очень виноват.

– В чем, Вальтер?

– Это все они… Это… – Шток осекся и судорожно глотал воздух.

– Вам плохо, Вальтер?! – Матвеев, подхватил его под руку и вывел в сад.

Весна уже смело заявила о своих правах. Теплые ветры, повеявшие с Атлантики, очистили небо от свинцово-сизых туч. Оно налилось густой синевой. В нем беззаботно плескалось солнце. Под его яркими лучами природа стремительно пробуждалась к новой жизни. Изумрудная зелень травы покрыла лужайки. Обочины дорожек полыхали жаром одуванчиков. Кроны деревьев гудели от гомона птиц.

Матвеев провел Штока в беседку и усадил на лавку. Бедняга медленно приходил в себя. Краски постепенно возвращались на лицо. Несмотря на прохладу, на лбу выступила обильная испарина. Матвеев с сочувствием смотрел на Штока. Под его участливым взгляд бедолага не находил себе места, в конце концов, не выдержал и, глотая слова, срывающимся голосом, взмолился:

– П… остите м… я. Простите.

– За что, Вальтер? Вы отличный поварю. У меня нет к вам претензий, – заверил Матвеев.

– Я… я, перед вами очень виноват, господин подполковник. Они заставили меня делать это.

– Кто они?

– Гофре! Рой!

Матвеев сделал вид, что не понимает, о ком идет речь, и продолжил игру:

– Первый раз о них слышу. Кого они представляют?

– Э… э, французскую разведку. Они угрожали мне.

– Угрожали?

– Да! Да! Гофре грозил, если я не стану выполнять, что он говорит, то сообщит вам, господин подполковник, как я служил на Восточном фронте. Но я не воевал против вас! Я никого не убивал. Я повар. Это правда! Правда!

– Успокойтесь, Вальтер! Успокойтесь! Я ни в чем вас не обвиняю.

– Это все Гофре. Он заставил меня делать это!

– Что именно?

– Следить за вами.

– Следить?! Но зачем? Я и мои сотрудники не делаем ничего противозаконного. Мы помогаем советским гражданам возвратиться на родину. Вы это сами видите.

– Гофре утверждал, что вы не тот, за кого себя выдаете.

– Не тот?! – не мог скрыть удивления Матвеева.

– Он говорил, что вы страшный человек.

– Я страшный?! Но почему?

– Гофре не сказал. Он требовал, чтобы я сообщал: с кем вы встречаетесь и о чем говорите. Все! Я не буду делать этого! С меня хватит! Хватит! – сорвался на крик Шток.

– Тише! Тише, Вальтер! – успокаивал его Матвеев.

Штока била нервная дрожь, а с губ срывалось:

– Так как мне быть?.. Как, господин подполковник?.. Они не пожалеют мою семью. Бедная Марта. Бедная Марта…

Глухие рыдания сотрясали Штока. На лице застыла страдальческая гримаса. Волей обстоятельств он стал еще одной несчастной жертвой тайной войны спецслужб. Но Матвеев не имел права на слабость, она могла обернуться слишком тяжелыми последствиями для дела и самого Штока. Французские спецслужбы не простили бы ему отказа от сотрудничества. Наступил решающий момент, когда надо было принимать решение, и Матвеев предложил:

– Вальтер, давайте поступим так, вы продолжите выполнять поручения Гофре. Но…

– Как?! Зачем?! – опешил Шток.

– Вы хотите помочь мне разобраться, какие цели преследует Гофре?

– Да! Да! Говорите, что надо делать!

– Первое – успокоиться и никому не рассказывать о нашем разговоре.

– Да! Да! Конечно! – энергично кивал Шток и торопил: – Так что делать, товарищ подполковник?

– Ничего сверхъестественного. Сообщать мне все, что поручит вам Гофре. Ясно?

– Да, конечно, – подтвердил Шток и, помявшись, признался: – Он платит мне за каждое сообщение. Как быть с деньгами?

– Не отказываться, брать, чтобы не вызвать подозрений.

– Понял.

– Вот и договорились, – завершил разговор Матвеев и предложил: – А теперь сделаем так, все, что от вас требовал Гофре, изложите мне письменно. Это будет ваша страховка от шантажа.

– Да, конечно, товарищ подполковник! Я готов! – заверил Шток.

– Не сейчас, вечером, когда ваши земляки покинут миссию. Поднимитесь ко мне в кабинет, но постарайтесь сделать это незаметно.

– Понял. Я принесу вам ужин, если не возражаете?

– Конечно, нет. Итак, до вечера, – завершил разговор-вербовку Матвеев и согрел несчастного повара теплой улыбкой.

Шток встрепенулся, на лицо возвратилось привычное добродушное выражение, и бодрым шагом направился к подъезду. Матвеев вздохнул с облегчением, и яркий румянец появился на щеках. Его рискованный замысел по перевербовке агента французской спецслужбы удался. Он испытывал одновременно облегчение и радость. У него, наконец, появился первый негласный помощник и не просто помощник, а агент противника. С легким сердцем Матвеев поднялся к себе в кабинет и взялся за текущие дела. Они легко и быстро спорились.

Незаметно к концу подошел рабочий день. Приближалось время ужина, когда в дверь осторожно постучали, это был Шток. В его руках был поднос, а под салфеткой ужин. В тот вечер он и Матвеев засиделись допоздна. История вербовки и сотрудничества Штока с французской разведкой ничем не отличалась от историй других ее агентов из числа немцев. Гофре сыграл на его отцовских чувствах и тяжелом материальном положении семьи. Об этом Шток откровенно написал в своем отчете и затем подробно изложил задания, которые получал от французской спецслужбы. Они касались не только Матвеева, а и других сотрудников миссии. Отчет Штока стал первым документом, который лег в дело агента Смерш «Друга».

Имея в его лице помощника, а не противника, Матвеев сосредоточился на главном – организации работы с Ренатой. Основным препятствием на пути к ней являлась слежка французской спецслужбы. Избавиться от нее он решил с помощью все того же Штока. Для этого им пришлось разыграть небольшой спектакль перед Гофре и Роем. Во французской спецслужбе знали о страстном увлечении Матвеева рыбалкой. Этим он решил воспользоваться, чтобы избавиться от слежки и провести встречу с Ренатой. Невольным актером в этом спектакле предстояло стать приятелю Штока – Минке. Хозяин небольшого озера, он посчитал для себя за честь принять руководителя советской миссии и разрешил рыбачить в «удобное для господина подполковника время».

Матвеев не замедлил воспользоваться предложением Минке и в первый же выходной вместе со Штоком отправился на рыбалку. По пути на озеро он не обнаружил за собой слежки. Это обстоятельство и бешеный клев подняли настроение. Он едва успевал менять наживку на крючках. Прошло два часа, и садок был наполовину заполнен карасями и карпами. Главный же итог рыбалки состоял в том, что Гофре, положившись на Штока, снял с Матвеева наружное наблюдение. В результате он получил в свое распоряжение почти три часа, но не спешил назначать явку Ренате. Во время следующей поездки на озеро Матвеев провел разведку местности. Оставив Штока рыбачить, он проехал в сторону Шварцвальде, где жили ее родители, и выбрал место встречи – на 74-м километре шоссе, в лесу. После этого ему оставалось определиться со способом связи с Ренатой. Перебрав все возможные варианты, Матвеев остановился на том, что использовала она – на обмене записками.

Наступил четверг. Отправляясь в бюро, он заблаговременно подготовил свое обращение к Ренате. Оно содержало двусмысленный характер, и если бы попало в руки Гофре, то скорее вызвало бы подозрение в любовной, чем шпионской связи.

«Можем встретиться на полпути к Вашим родителям, шоссе № 85 на 74 км, в начале Шварц Вальде, поворот вправо, 300 метров. Желательно в воскресный день. Возможно ли это? Напишите».

Спрятав записку в материалы на репатриантов, Матвеев выехал в бюро. Там он уже чувствовал себя как дома и уверенно направился к кабинету Ренаты. И надо же такому случиться, на его пути появился Лонгле. Он пребывал в хорошем настроении и после обмена любезностями вызвался лично оказать помощь в работе над делами репатриантов. Записка для Ренаты выдавала Матвеева с головой. Все решали мгновения. Лонгле открыл дверь к себе в кабинет и склонил голову в поклоне. Этого Матвееву хватило, чтобы вытащить записку из дела и спрятать в карман.

Лонгле ничего не заметил. Заняв место за столом, он надел очки и занялся просмотром дел. Рутинная процедура уточнения и согласования данных на репатриантов затягивалась. Матвеев проклинал Лонгле за его инициативу и искал предлог, как отлучиться из кабинета и передать записку Ренате. Она опередила его. Телефонный звонок нарушил шуршание бумаги. Лонгле снял трубку. По его репликам можно было понять: возникла запутанная история с делами репатриантов. Отодвинув трубку в сторону, он обратился к Матвееву.

– Извините, Николай, Лонге обнаружила несоответствие наших данных с вашими на репатриантов Петренко и Калинина.

– Каких именно? – уточнил Матвеев.

– У Петренко по месту рождения, а у Калинина по году рождения.

– Разберемся. Что еще?

Лонгле снова вернулся к разговору с Ренатой.

– Что-что?.. Непонятные сокращения в анкете на Горохова. Какие именно?

– Эдуард, давайте не будем играть в испорченный телефон? – вмешался в их разговор Матвеев и предложил: – Может, я пройду к Лонге, и мы на месте разберемся.

– Да, конечно, – согласился Лонгле.

Матвеев прошел в кабинет к Ренате. Она была одна. Но он не стал пренебрегать конспирацией, уточняя неясности в анкетах на Петренко, Калинина и Горохова, указал Ренате на свою записку. Она поняла все без слов и, внося поправки в документы репатриантов, на обратной ее стороне написала:

«Согласна. Время могу сообщить через день-два, место знакомое. Ждите звонка».

Разобравшись с делами на репатриантов, Матвеев возвратился к Лонгле и после короткого разговора покинул бюро. Приехав в миссию, он занялся текущими делами и с нетерпением ждал сигнала от Ренаты.

Прошло два дня с их разговора. Она хранила молчание. Наступила пятница, когда, наконец, раздался долгожданный звонок. Рената сообщила, что материалы на очередную партию репатриантов готовы и их можно забрать. В обед Матвеев заехал в бюро. На этот раз, избежав встречи с Лонгле; тот находился в отъезде, он прошел в кабинет Ренаты. Она оказалась ни одна, и снова им пришлось прибегнуть к хитрости. Прежде чем передать документы, Рената дала пояснения по своим пометкам и жестом обратила внимание Матвеева на закладку в одном из дел на репатриантов. Он перевернул страницу и увидел короткую запись:

«Завтра в 11 часов буду ждать. Мое авто «фольксваген» НА 34–25 серого цвета».

Продолжая только им одним понятную игру, Матвеев попросил чистый лист бумаги и пояснил:

– Рената, я дам еще несколько фамилий. По ним требуется уточнить, есть ли они в ваших лагерях. Ответ желательно дать письменно.

– Одну минуту, – она подала ему чистый лист бумаги.

Он написал фамилии репатриантов, подозреваемых в связях с фашистами, и в конце дописал: «Желательно с подробностями».

Рената ответила ему многозначительным взглядом и заверила.

– Я постараюсь выполнить вашу просьбу в кратчайшие сроки.

– Спасибо, – поблагодарил Матвеев, пожелал Ренате и ее коллегам приятных выходных, покинул бюро и возвратился в миссию.

До конца рабочего дня он занимался текущими делами, а из головы не шли мысли о предстоящей встрече с Ренатой. В чистом поле они представляли идеальную мишень для любой провокации со стороны французской спецслужбы. Малейшая ошибка с его стороны несла смертельную угрозу смелой девушке. Матвеев настойчиво искал варианты подстраховки, но ни один из них не гарантировал ее безопасность. Положившись на удачу, он ждал сигнала от Ренаты.

Наступила суббота. Ранним утром, сложив в машину рыболовные снасти, Матвеев и Шток выехали на озеро. Прибыв на место, они разошлись по насиженным местам. Клев не радовал. Поплавки лениво поплясывали на воде. Матвеев больше обращал внимание не на поклевку, а на часы. Стрелки, как ему казалось, мучительно медленно ползли по циферблату и, наконец, показали 10.00. Пришло время для действий. Он выбрался из кустов, сел в машину и выехал на встречу с Ренатой. Несмотря на то что Шток находился на подстраховке, а слежка отсутствовала, на душе было тревожно. Явка проводилась без прикрытия, да еще на территории противника. В этих условиях он и Рената представляли идеальную мишень для провокаций французской спецслужбы. Страхуясь, Матвеев взял с собой трофейный парабеллум и гранату.

Приехав на место, он осмотрелся, следов засады не обнаружил и успокоился. Дурманящий запах цветущих ландышей кружил голову. Он спустился к ручью; белоснежный ковер из цветов устилал землю, собрал букетик и возвратился к машине. В 11 часов со стороны дороги донесся шум автомобильного двигателя. За деревьями мелькнул «фольксваген» и через минуту въехал на поляну.

Из машины вышла Рената. Она словно возникла из солнечных лучей и пьянящего голову весеннего воздуха. Ее движения были исполнены необыкновенной грациозности. Элегантный брючный костюм подчеркивал достоинства точеной фигуры. Опасность придавала девушке особое, ни с чем не сравнимое, очарование. Матвеев не мог скрыть восхищенный взгляд, его сердце встрепенулось. Они шагнули навстречу и, поддавшись порыву, обнялись. Каждой клеточкой своего сильного, молодого тела он ощущал зов ее плоти. Усилием воли ему удалось совладать с могучим влечением к прекрасной земной фее. Он отстранился. Какое-то время они не могли произнести ни слова.

– Я… я так рад, Рената! – первым заговорил Матвеев.

– Я тоже, – призналась она и зарделась.

Смущаясь, он подал букет.

– Какая прелесть! Как замечательно пахнут! – воскликнула Рената и, лукаво улыбнувшись, спросила: – Александр, вы, правда, рады меня видеть?

– А вы что, сомневаетесь?

– Да, были некоторые сомнения.

– Это же когда?

– На приеме у генерала Де Кюна.

– А почему?

– У вас, Александр, был такой вид, будто увидели не меня, а Медузу горгону.

Матвеев рассмеялся и признался:

– Сознаюсь, в первый момент я потерял дар речи, но заметьте, не окаменел.

Рената расхохоталась, а затем подмигнула и спросила:

– Александр, ну, согласитесь, что я не горгона и меня бояться не следует?

– Сейчас вы мне больше напоминаете прекрасную лесную фею. Но осторожность нам не помешает, Гофре и Рой опасные противники, – напомнил Матвеев.

Улыбка исчезла с лица Ренаты, и в голосе появилась тревога:

– Да, да, Александр! Эти негодяи замышляют против вас какую-то грязную провокацию.

– Провокацию?! Какую? С какой целью?

– Этого я не знаю. Мне известны только фамилии провокаторов, это немцы: Фогель, Шварц и Гросс. Берегитесь, Александр!

– Предупрежден – значит вооружен. Спасибо, Рената, – поблагодарил Матвеев и перешел к разведывательному заданию. – Рената, вам удалось выяснить, кого из репатриантов Гофре и Рой готовят на вербовку?

– Сейчас, одну минуту, – Лонге открыла дамскую сумочку, достала из нее тюбик с губной помадой и пояснила: – В нем я спрятала списки репатриантов, с которыми они ведут индивидуальную работу. И еще, у Гофре есть информатор в вашей миссии.

– Шток?

– Не только.

– Кто еще?

– Он из ваших, русских. Его имя мне неизвестно, но я постараюсь узнать.

– Это очень важно! Очень! Только будьте осторожны, Рената, не проявляйте излишнюю активность! – предостерег Матвеев и уточнил: – Насколько вам доверяет Гофре?

– Полагаю, больше, чем остальным переводчикам, – подумав, ответила Рената.

– А почему?

– По нескольким причинам. Первая – это моя молодость. И, как он полагает, моя неискушенность.

– Не будьте так наивны, Рената, это спецслужба, – напомнил Матвеев.

– Я понимаю. Есть и другая причина, почему Гофре доверяет мне. В нем и во мне течет одна кровь, моя мама наполовину француженка.

– О, это существенное обстоятельство.

– И еще, он взял с меня подписку о неразглашении. Я строго соблюдаю обязательства.

– Правильно, так и поступайте дальше, – одобрил Матвеев и, завершая встречу, поинтересовался: – Это место вас устраивает?

– Да, вполне. Всегда можно объяснить, что еду к родителям.

– В таком случае, когда и в какое время встречаемся в следующий раз?

– Все зависит от того, как быстро мне удастся выполнить ваше поручение.

– Тогда сделаем так, когда я буду в бюро, запиской дайте знать, что готовы к встрече.

– Хорошо.

– Ну, что расходимся?

– Да, – печально обронила Рената и шагнула к машине.

Матвеев распахнул перед ней дверцу «фольксвагена». Рената остановилась и не решалась сесть за руль. Слова замерли у нее на губах, за нее говорили глаза. Шум машины, донесшийся со стороны шоссе, заставил девушку встрепенуться. Она порывисто подалась к Матвееву. Легкое, подобно дуновению ветерка прикосновение губ Ренаты к щеке, опалило его жаром. Перед глазами возникло и исчезло волшебное белокурое облачко с глазами небесной синевы. Через мгновение об отважной девушке напоминал сизый дымок выхлопных газов.

Шорох за спиной заставил Матвеева встрепенуться. Рука скользнула в карман плаща и коснулась парабеллума. Он обернулся. На ветке покачивалась белка и смотрела на него любопытными глазенками.

– Надеюсь, ты нас не выдашь, – с улыбкой произнес Матвеев и, подмигнув белке, возвратился к машине.

Обратно, к озеру он возвращался в приподнятом настроении. Душа пела от радости, а сердце согревала теплота от встречи с Ренатой. Он снова и снова вспоминал каждый ее жест, каждый ее взгляд и в мыслях продолжал находиться в волшебном мире светлых чувств и образов. Военная колонна, двигавшаяся навстречу, вернула его из мира грез к суровой действительности. Встрепенувшись, Матвеев бросил взгляд на зеркало, хвоста за собой не обнаружил и утопил педаль газа до пола. Через десять минут он подъехал к озеру. Шток находился на месте и исправно отрабатывал легенду прикрытия, продолжая ловить рыбу. Матвееву было уже не до рыбалки. Он сгорал от нетерпения поскорее ознакомиться с сообщением Ренаты. Смотав удочки, они покинули озеро.

Возвратившись в миссию, Матвеев заперся в кабинете и занялся изучением материалов, представленных Ренатой. За скупыми строчками сообщения скрывалась огромная работа, лишний раз говорившая ему, что в ее лице Смерш имеет ценнейший источник информации. Список завербованных и готовящихся к вербовке агентов французской разведки перевалил за полтора десятка. Обработав и зашифровав личным кодом сообщение «Надежды», Матвеев положил его в сейф, а подлинник сжег. После этого ему оставалось запастись терпением и ждать выхода на связь курьера из Управления Смерш ГСОВГ.

Следующие два дня для Матвеева прошли в поездках по лагерям, во встречах с лагерной администрацией и в беседах с репатриантами. Они проходили строго по графику, согласованному с командованием оккупационных войск, бюро, и носили рутинный характер. Очередная поездка в лагерь, расположенный под городом Ульм, не предвещала неожиданностей. В четверг, после завтрака Матвеев, отдав, необходимые распоряжения сотрудникам миссии, с водителем сержантом Муравлевым отправился в поездку. За несколько километров до лагеря они попали в аварию. Она не была следствием неисправности машины или стечения обстоятельств. При осмотре колес и шоссе они обнаружили острые металлические «ежи».

«Провокация!» – Матвеев вспомнил о предупреждении Ренаты и предостерег Муравлева:

– Коля, от машины не отходи!

– Вот же гады! Как специально сделали! Шоб их… – выругался Муравлев.

– Коля, ругайся не ругайся, а этим делу не поможешь? Запаски у тебя есть?

– Ага. Как знал, взял аж две.

– Сколько тебе надо времени, чтобы поменять колеса?

– Думаю, шо минут за двадцать справлюсь.

Но успели они приступить к ремонту, как со стороны леса донеслись громкие голоса. Они звучали все громче, через минуту на опушке показалась враждебно настроенная толпа репатриантов. Воздух сотрясли злобные выкрики:

– Ну, чо, суки, приехали!

– Бей комиссаров!

– Бей гадов!

Толпа приближалась. Ее намерения не оставляли сомнений у Матвеева, что его и Муравлева изобьют до полусмерти. Об этом говорили перекошенные ненавистью физиономии провокаторов и палки в их руках. Их было не больше десятка, и они верховодили толпой. Матвееву и Муравлеву рассчитывать на помощь не приходилось. Дорога будто вымерла, а до лагеря было больше километра. Толпа сомкнула вокруг них кольцо. Отступать было некуда. Матвеев выхватил из кобуры пистолет и кивнул Муравлеву. Николай метнулся к машине, достал саперную лопату и занял позицию за кузовом. В ответ толпа взорвалась злобным ревом и качнулась вперед. Матвеев прижался к бамперу, вскинул пистолет, выстрелил в воздух и предупредил:

– Дальше стреляю на поражение!

Толпа отпрянула и замерла. Над дорогой установилась звенящая тишина. Ее нарушали тяжелое дыхание, сопение и скрип песка под ногами. Решительный вид Матвеева и Муравлева не оставлял сомнений, что они будут биться до последнего патрона и до последнего вздоха. Это остудило горячие головы, и раздались трезвые голоса. Вперед выступил рыжеволосый богатырь и предложил:

– Погодь палить, подполковник! Давай погутарим!

– Мыкола, та чо с ними базарить! Бей комиссарскую морду! – не унимались провокаторы.

– Заткнитесь! – рыкнул здоровяк с буйной шевелюрой и обратился к Матвееву: – Эт ты начальник, шо отправляет нас в Сибирь?

– Я! – подтвердил Матвеев и заявил: – Не в Сибирь, а на родину.

– Ага, знаем мы ту родину! В лагеря! За колючку! – загалдела толпа.

– Это наглая ложь! Даю вам слово советского офицера, поедете домой! – заверил Матвеев.

– Та знаем мы то слово! Поставишь к стенке и в расход! Не верьте ему, хлопцы! Цэ чистая комиссарская брехня!

– Не верите мне, так спросите у моего водителя. Он, как и вы, до февраля сорок пятого сидел в фашистском лагере, а теперь служит в Советской армии.

– Та такого не может быть! Брехня! Чо его слушать! – провокаторы продолжали подзуживать толпу.

– Коля, покажи свои документы! – приказал Матвеев.

Муравлев передал здоровяку с буйной шевелюрой красноармейскую книжку. Тот, полистав ее, воскликнул:

– Цэ, правда, хлопцы! Вин сидел у фрицев!

Книжка пошла по рукам.

– А и, правда, братцы! Он сидел як и мы у фрица в лагере! Выходит, брехал Нильсон, шо нас отправят в Сибирь! – катилось по рядам.

– Домой, домой поедете! Можете не сомневаться, ребята! – продолжал убеждать Матвеев, достав пачку папирос «Казбек» и пригласил: – Подходите, ребята! Закуривайте!

К пачке потянулись десятки рук. Где-то в глубине толпы провокаторы еще пытались подать голос, но их заставили замолчать. Матвеев достал вторую пачку папирос, и она тоже пошла по кругу. Его спокойствие, доброжелательный тон и награды: орден Отечественной войны II степени, два ордена Красного Знамени и два ордена Красной Звезды внушали уважение. Завязался оживленный разговор, но продолжался недолго.

Со стороны лагеря донесся вой сирен. По дороге мчалась кавалькада машин, и, когда облако пыли рассеялось, из них высыпало два десятка американских военных полицейских во главе с майором. Размахивая пистолетом над головой, он приказал толпе расступиться. Его требование подкрепили полицейские, они грозно повели стволами автоматов. Репатрианты нехотя подчинились. По живому проходу майор прошел к Матвееву, нагло, в лицо обвинил его в организации массовых беспорядков и потребовал следовать за ним.

Назревал новый конфликт. Матвеев решил не отступать, наотрез отказался выполнять приказ майор и потребовал прекратить провокацию. Американец взбеленился, обернулся и махнул рукой полицейским. Они вскинули автоматы и нацелили на Матвеева с Муравлевым. И тут произошло невероятное. Толпа, еще несколько минут назад готовая растерзать их, не испугалась автоматов. Людское море всколыхнулось, в глубине его поднялась яростная волна гнева и выплеснулась грозными раскатами:

– Сволочи!

– Фашисты!

– Пошли вон!

Людское кольцо сомкнулось вокруг машин и полицейских. Они растерялись и опустили автоматы. Майор запрыгнул в кабину и махнул рукой. Под оглушительный свист и улюлюканье американцы ретировались. Эта послевоенная победа Матвеева, Муравлева и тысяч русских людей, бывших военнопленных, сопровождалась громовым «Ура!».

В окружении тысячной толпы Матвеев триумфатором вступил на территорию лагеря. Попытка его начальника – полковника Нильсона и охраны воспрепятствовать встрече с репатриантами провалилась. На плацу стихийно собралось около 20 тысяч. Разговор Матвеева по душам с ними, без вины виноватыми, продолжался несколько часов. В миссию он возвратился смертельно усталым и едва держался на ногах, но был счастлив от того, что тысячам несчастным, попавшим в безжалостные жернова войны, вернул надежду на встречу с родными и близкими.

Уходящая неделя для Матвеева оказалась весьма плодотворной. Вторая часть его деятельности, известная только в Управлении Смерш ГСОВГ, после восстановления связи с «Надеждой» и вербовки «Друга»-Штока, получила практическое подкрепление. С очередным курьером он направил на имя Зеленина шифрованную записку, в ней сообщил о результатах своей разведывательной работы и готовности к выходу на связь с курьером управления. Генерал не замедлил с ответом. В нем он предписывал, чтобы Матвеев 14 мая выехал в Нюрнберг и там вышел на связь с сотрудником управления. Явка была назначена на 17.00 в кафе «Георг».

Перед тем как отправиться на встречу, Матвеев, чтобы ввести в заблуждение французскую разведку, проехал в бюро, передал материалы на очередную партию репатриантов и предупредил, что вечером заедет за ними. Бросив один ложный след, с помощью Штока он сделал второй, на подъезде к миссии, в укромном месте они поменялись машинами.

В Нюрнберг Матвеев прибыл за час до явки, оставил машину на стоянке, прогулялся по городу и, убедившись в отсутствии слежки, направился на встречу с курьером управления. В уютном кафе, неподалеку от церкви Святого Лаврентия было немноголюдно. Заказав кофе, он пил мелкими глотками и постреливал взглядами по сторонам. Две пожилые супружеские пары и трое подростков никак не тянули на агентов французской наружки.

Стрелки показывали 17.00. С немецкой пунктуальностью на входе появился курьер. Элегантно одетый и постриженный по последней моде он мало походил на того Ивана Устинова, которого Матвеев видел пять месяцев назад. В руках он держал журнал концерна «Mercedes-Benz» – пароль для явки. Они обменялись коротким рукопожатием, за них говорили глаза, в них плескалась радость. Устинов присел за столик, сделал заказ, развернул журнал и многозначительно произнес:

– Посмотри. Есть интересные снимки.

Среди страниц лежала семейная фотография. С нее Матвееву улыбались жена и сын. Задержав взгляд, он сделал вид, что рассматривает последнюю легковую модель «Mercedes-Benz», потом, полистав страницы, перешел к докладу. Он и Устинов разговаривали на языке, понятном только профессионалам.

– Наши надежды, – здесь Матвеев сделал акцент, – полностью оправдались. Теперь у нас есть хорошие позиции в штаб-квартире конкурентов.

– Отлично! – принял эту игру слов Устинов и уточнил: – Как продвигаются дела в работе с двумя другими партнерами?

– Ищу выходы на них. Но есть новый партнер, он из местных – хороший друг. Мы нашли с ним общий язык.

– Кто он?

– Состоял в компании конкурентов, но разочаровался и сейчас работает на нас.

– Ты не поторопился? – в голосе Устинова появилась озабоченность.

– Все нормально, я подстраховался. Он представил письменный отчет по конкурентам, – поспешил развеять его опасения Матвеев и пояснил: – Через него они контролируют меня.

– Причина?

– Пока не могу понять, разбираюсь.

– А как идет работа с «Надеждой»? Не ведет ли она двойную игру?

– Нет! Нет! Исключено! От нее поступает исключительно ценная информация по конкурентам. Она же предупредила меня о провокации конкурентов.

– Какой еще провокации?! – насторожился Устинов.

К столику подошел официант и принес заказ: два бокала пива и неизменные баварские сосиски. Устинов перевел разговор на машины и, когда они снова остались одни, вернулся к своему вопросу.

– Так что за провокация?

– Позавчера конкуренты натравили на меня толпу репатриантов.

– И… и что… – голос Устинова сорвался.

– Обошлось. Они оказались нормальными людьми. Все закончилось разговором по душам, – пытался рассеять его опасения Матвеев, но не сдержался и дал волю чувствам: – Какие же они мерзавцы! Врут безбожно и запугивают людей!

– Если бы только это. Для них нет ничего святого! Нет, тебе надо сворачивать дела! Эти мерзавцы на провокации не остановятся, они пойдут дальше!

– Ничего, Бог не выдаст, а свинья не съест. На войне бывало и хуже.

– Пойми, сейчас идет другая война. В ней нет правил.

– Выиграли ту войну, выиграем и эту, – стоял на своем Матвеев, достал из кармана пачку французских сигарет, передал Устинову и пояснил: – В них отчеты: мой, «Надежды» и «Друга».

– Сегодня они будут у нас, – заверил Устинов.

– У нас, говоришь. Эх, сейчас бы наши грамм сто и к ним огурчик, а не их пиво, – с грустью произнес Матвеева.

– Будет и двести, потерпи. А пиво здесь, кстати, отменное, – отметил Устинов и поднял бокал.

Чтобы не привлекать внимания, они, договорившись о следующей встрече, покинули кафе. В Тюбинген Матвеев возвращался в приподнятом настроении. Плечо боевого товарища и стоящая за ним мощь Управления Смерш, придали ему уверенность в том, что удастся переиграть Гофре и Роя. Он уже думал о том, как найти и подключить к работе резидентуры Мустафаева с Беспаловым. И здесь ему понадобилась помощь Ренаты. Ее доступ к общему банку данных на репатриантов мог облегчить их поиск.

Не столь оптимистично были настроены как Устинов, так и руководство Управления Смерш ГСОВГ. К ним все чаще поступали данные о том, что спецслужбы США, Франции и Великобритании в своих оккупационных зонах развернули настоящую охоту на советских военнослужащих и гражданский персонал, заподозренных в принадлежности к органам госбезопасности. Подтверждением тому являлась провокация против Матвеева. В том, что он и французская спецслужба не остановятся на этом и пойдут дальше, у Устинова не возникало сомнений. Чем закончится их очередная пакость, он не хотел гадать, так как был твердо убежден, что Матвеева надо немедленно отзывать. Окончательное решение оставалось за Зелениным. Выслушав доклад Устинова, изучив донесения агентов «Надежды» и «Друга», они представляли исключительную ценность, генерал, полагаясь на опыт Матвеева, решил продолжить операцию.

Такого же мнения был и сам Александр Иванович. Соблюдая предельную осторожность и рассчитывая на помощь Штока, он по уже отработанной схеме провел очередную явку с Ренатой. Ее результаты предвосхитили самые смелые его ожидания. Она привезла с собой не только полный список репатриантов, которых Гофре и Рой готовили на вербовку, а и смогла раскрыть причину их враждебного отношения к Матвееву. Все оказалось до банальности просто, его, как сотрудника Смерш, опознал разоблаченный им в 1943 году гитлеровский агент «Грач». Тот самый, что бежал из-под стражи. Негодяй – он уцелел в мясорубке войны и перешел в услужение к французской спецслужбе.

Легенда армейского офицера – подполковника Николая Смирнова уже не давала Матвееву никаких преимуществ. Но он не отступил и продолжил тайную схватку с Гофре и Роем. Его не страшила опасность, исходившая от них и их подручных. За годы войны она стала неизменным спутником Матвеева. Воспринимая ее как должное, он, однако, не мог позволить себе рисковать жизнью Ренаты. Его сердце разрывалось между долгом разведчика и ответственностью за судьбу девушки. Он всячески оттягивал то время, когда придется свернуть работу с Ренатой. А она будто чувствовала это и на каждую новую явку доставляла все более важную информацию.

Одна из них не имела цены. Из тени Гофре и Роя проступила ключевая фигура – фигура главного вербовщика агентов. Им оказался некий Малиновский. Выходец с Западной Украины, гражданин Франции, он служил ей не за страх, а на совесть. Знание языков: украинского, польского, русского и их психологии позволяло Малиновскому в короткие сроки добиваться результата, склонять к вербовке самых несговорчивых. Кроме того, в его руках, как выяснила Рената, находилась совершенно секретная картотека на «особый контингент» – агентов, предназначенных для длительного оседания в СССР. Она и стала целью № 1 для Матвеева.

Шли дни, а с ними таяла надежда, что ему удастся заполучить данные из картотеки. Но случилось чудо и его совершила Рената. Матвеев долго не мог поверить своим глазам, когда она привезла на встречу копии 120 карточек на агентов и кандидатов на вербовку из картотеки Малиновского. В них было все, чтобы коллеги из контрразведки Украины и Белоруссии могли быстро выйти на след шпионов, диверсантов и террористов, заброшенных в СССР по каналу репатриации.

Вскоре уже сам Матвеев столкнулся лицом к лицу с Малиновским. Произошло это во время посещения лагеря для репатриантов, расположенного в окрестностях города Золингена. Знакомство состоялось за обедом. Малиновский, представившись помощником начальника лагеря, предложил Матвееву помощь в проработке списка лиц, место содержания которых не было установлено. В ходе работы и затем за ужином он был сама любезность, охотно рассказывал о себе, доброжелательно отзывался об СССР и его руководителях, не преминул отметить, что является членом французской социалистической партии, а в годы войны в составе Сопротивления боролся против нацистов.

В следующий приезд Матвеева в лагерь Малиновский передал данные на семерых репатриантов, считавшихся без вести пропавшими. Позже по своей инициативе представил сведения на трех репатриантов, которые, по его мнению, могли сотрудничать с гитлеровцами. Эту активность Малиновского и симпатию к советскому строю Матвеев расценил как хитрую игру французской спецслужбы и принял ее. Вскоре в порыве «откровенности» Малиновский рассказал о родственниках, якобы проживающих во Львове, и высказал просьбу, чтобы организовать ему поездку на Украину для их поиска.

В его «просьбе», как Матвеев, так и руководство Управления Смерш, с мая 1946 года особых отделов МГБ СССР по ГСОВГ, усмотрели попытку французской спецслужбы провести инспекцию работы агентов, засланных в СССР. Подтверждением тому служило то, что в числе лиц, подвергшихся вербовочной обработке Малиновским и Гофре, находились выходцы с Западной Украины. На Лубянке согласились с мнением Зеленина и поручили разработку многоходовой операции. Ее замыслом предусматривался вывод Малиновского в СССР, вскрытие агентурной сети французской спецслужбы и ее ликвидация.

Матвеев блестяще справился с поставленной задачей. Подыгрывая Малиновскому, он «добился» разрешения на его поездку во Львов. С очередным эшелоном репатриантов Малиновский выехал в СССР. С первых шагов по советской земле за ним, как нитка за иголкой, неотступно следовали разведчики наружного наблюдения. Постепенно перед контрразведчиками, словно паутина в лучах солнца, проступала агентурная сеть французской разведки. В один день, в одно и то же время оперативно-боевые группы управлений госбезопасности по Львовской, Тарнопольской и Волынской областям провели аресты французских агентов. Для самого Малиновского поиск «родственников» завершился в камере львовской тюрьмы.

За этим успехом Матвеева последовали другие. Он уже не надеялся отыскать в живых Мустафаева и Беспалова, полагая, что оба сгорели в топке войны, а они восстали из мертвых. Настойчивость Ренаты увенчалась успехом, среди сотен тысяч фамилий в списках репатриантов она нашла их. Матвеев выехал в лагерь и встретился с Мустафаевым и Беспаловым.

Оставшись без связи, они на свой страх и риск продолжали выполнять задание, которое им отработал Михайлов. Особо ценные сведения представил Мустафаев. Он передал Матвееву тетрадь, в нее были внесены данные на кадровых сотрудников гитлеровских спецслужб, находящихся на содержании французской, американской и британской разведок, а также фамилии и клички бывших гитлеровских агентов из абвера и «Цеппелина».

После встречи с Мустафаевым и Беспаловым Матвеев возвратился в миссию и занялся подготовкой шифрованного донесения в управление для Зеленина. Объем информации, представленный Ренатой, Беспаловым и Мустафаевым, оказался настолько значительным, что для ее обработки понадобилось два дня. Наконец он поставил последнюю точку в донесении и занялся изготовлением тайника-контейнера, когда с улицы донеслись шум и крики. Матвеев выглянул в окно.

Подобно нечистотам, изо всех щелей к миссии стекалась враждебно настроенная толпа из числа украинских и прибалтийских националистов. Провокаторы выкрикивали оскорбления и антисоветские лозунги. Несколько десятков человек перебрались через забор и принялись бросать в окна камни, гнилые фрукты и овощи. Увещевания Матвеева и других сотрудников миссии не действовали. Толпа подобно грозовой туче наливалась ненавистью. Ее агрессивность нарастала с каждой минутой. До отделения полиции было не больше нескольких сотен метров, но она бездействовала. На звонки Матвеева не отвечали ни дежурный, ни начальник полиции.

Ситуация приобретала все более угрожающий характер. Толпа, подстрекаемая провокаторами, перешла от угроз к действиям. Больше сотни человек проникли на территорию миссии, сорвали решетки на окнах, проломили дверь на первом этаже и ворвались внутрь. Матвеев и сотрудники отступили на второй этаж, забаррикадировались в конференц-зале и готовы были стоять насмерть. Вряд ли стареньким маузером, парабеллумом и несправным карабином им бы удалось остановить опьяненную ненавистью и безнаказанностью толпу, но они готовы были погибнуть в рукопашной, но не сдаться.

Матвеев предпринял еще одну попытку дозвониться до полиции. На его вызовы по-прежнему никто не ответил. Сотрудникам миссии ничего другого не оставалось, как только рассчитывать на самих себя. Они готовились достойно принять свой последний бой. От него их отделяли мгновения. Под ударами лома и топора трещала и разлеталась в щепки единственная преграда – массивная входная дверь на лестничной клетке второго этажа.

Матвеев бросил прощальный взгляд за окно; за ним яркой синевой расплескалось безмятежное небо, прошелся по лицам товарищей и задержал на киноаппаратуре. Ее не убрали после просмотра советского фильма «Парад Победы на Красной площади». Подчиняясь какому-то внутреннему голосу, он приказал киномеханику включить киноаппарат, дать звук на полную громкость и открыть окна.

Сухой щелчок камеры потонул в грохоте трещавшей двери и в истошных воплях толпы. Створки окон распахнулись настежь. Осколки стекол посыпались на головы беснующихся во дворе штурмовиков. В следующее мгновение, перекрывая сумасшедшую какофонию, зазвучала величественная мелодия. Она, зычные команды советских полководцев и чеканная поступь парадных расчетов по Красной площади произвели на толпу ошеломляющее впечатление. Дверь перестала трещать под ударами лома и топора. Вопли прекратились. Прошла минута-другая, и толпа исчезла как чудовищный мираж. Полиция, вне всякого сомнения, участвовавшая в грязной игре-провокации французских спецслужб, прибыла к шапочному разбору.

На следующий день Матвеев выехал в штаб-квартиру командующего генерала Де Кюна и выразил ему решительный протест. Он и Гофре, присутствовавший на приеме, принесли свои извинения и заверили, что предпримут меры, исключающие подобные инциденты в будущем. На следующий день перед миссией был выставлен постоянный пост полиции. В конце недели с визитом вежливости приехали Гофре и Рой. Они были сама любезность, еще раз принесли извинения и от имени генерала Де Кюна пригласили Матвеева вместе сотрудниками миссии на рыбалку в одно из живописнейших мест Баварии, на озеро Баден-Зесе. Временное перемирие в тайной войне позволяло продолжить работу по укреплению резидентуры, и он принял предложение. Участие в рыбалке генерала Де Кюна, как полагал Матвеев, исключало возможную провокацию.

В субботу, во второй половине дня Матвеев вместе с сотрудниками миссии на двух машинах отправился на озеро. На въезде в виллу их встретил вооруженный пост, сама территория была огорожена высоким забором. Что само по себе исключало появление провокаторов. На ступеньках роскошного особняка Матвеева и сотрудников миссии встретил Рой. Он постарался не ударить в грязь лицом. В банкетном зале от обилия блюд и напитков разбегались глаза. Отсутствие генерала Рой объяснил занятостью по службе, заверил, что он вместе с Гофре подъедут позже, и пригласил на ужин.

Застолье продолжалось несколько часов. Поднимались тосты за победу в войне, за Советскую армию, за дружбу. Время шло, а Де Кюн и Гофре так и не появились. Рой от их имени принес извинения. Это не могло не насторожить Матвеева. Ожидая подвоха, он призвал своих сотрудников к бдительности, перед сном осмотрел спальню, ничего подозрительного не обнаружил, запер дверь на ключ, окна на шпингалеты и лег спать.

Ночь прошла без происшествий. Ранним утром хозяев и гостей поднял на ноги мелодичный звонок колокольчика. В банкетном зале их ждал легкий завтрак и новость. Ее сообщил Рой. В ближайшие часы к ним должны были присоединиться генерал Де Кюн и Гофре. Это добавило настроения Матвееву. Теперь его мысли занимала рыбалка. К этому времени туман над озером рассеялся. Зеркальную гладь тут и там морщили большие и малые круги. Рыба активно играла. Азарт, проснувшийся в рыбаках, гнал их к воде. Роль распорядителя взял на себя Рой. Он распределил гостей по лодкам, для Матвеева персонально выделил гребца. Ухватками тот походил на борца, отвесив поклон, перенес рыболовные снасти в лодку и сел за весла. Матвеев занял лавку на корме, они поплыли к камышам и там стали на якорь.

Место было прикормленное, уже первый заброс оказался удачным. Судак весил не меньше килограмма. Следующий оказался еще больше. Начался бешеный клев. Садок на глазах наполнялся рыбой. Азарт охватил Матвеева. Он уже ничего не замечал и не видел, кроме поплавков, и здесь под ногами захлюпала вода. Она фонтаном била из днища лодки. Гребец запаниковал, совершал несуразные движения, и через мгновение оба оказались в воде.

Сапоги и намокшая куртка тянули ко дну. Стащив их с себя, Матвеев вынырнул на поверхность и перевернулся на спину, чтобы перевести дыхание. Метрах в десяти от него барахтался гребец. На воде он держался плохо. Его голова то исчезала, то появлялась над поверхностью. Матвеев поплыл к нему на помощь, но тут чья-то рука ухватила за щиколотку и потащила вниз.

«Гады! Решили утопить! – обожгла его догадка, и яростная волна поднялась в груди. – Не на того напали! Сволочи!»

Он извернулся, чтобы освободиться от захвата. Перед глазами возникли лицо в маске, акваланги и неправдоподобно длинное тело в сером гидрокостюме. Аквалангист, вцепившись Матвееву в ногу, тащил ко дну. Завязалась отчаянная борьба. Они все глубже уходили под воду. Воздуха уже не хватало, когда рука Матвеев нащупала на поясе аквалангиста нож. Выхватив его из ножен, он принялся наносить беспорядочные удары. Хватка на ноге ослабела. Собрав последние силы, Матвеев всплыл на поверхность. Здесь его подстерегала другая опасность – гребец. Он уже не барахтался и уверенно держался на воде. Выражение его физиономии не оставляло сомнений, чем обернется «помощь». Угрожая ему ножом, Матвеев звал на помощь. Первыми на двух лодках подплыли сотрудники миссии, подняли на борт его, гребца и поплыли к берегу.

На пирсе их встретил Рой. Его лицо напоминало застывшую маску ужаса. Он что-то лепетал в свое оправдание. Матвеев его не слышал. В нем все клокотало от гнева. В качестве доказательств покушения ему нечего было предъявить Рою. Аквалангист так и не всплыл на поверхность, а дыру в днище резиновой лодки всегда можно было объяснить тем, что она напоролась на корягу. Матвеев промолчал. Рой предложил новую смену белья и пригласил на обед. Предложение было отвергнуто. Сотрудники миссии покинули озеро и отправились к себе.

О происшествии Матвеев доложил в первом же донесении на имя Зеленина. Реакция генерала последовала незамедлительно.

17 августа 1946 года в кабинет Матвеева вошли Устинов, новый руководитель миссии – армейский офицер подполковник Васильев и его заместитель – сотрудник военной контрразведки майор Ковалев. В течение двух часов шла передача дел и их ознакомление с обстановкой. Затем Матвеев представил коллективу новых руководителей. И когда он и Устинов остались одни, тот довел приказ Зеленина – немедленно убыть в Берлин.

– Как это немедленно? Я же должен передать на связь Ковалеву агентуру: Штока, Беспалова, Мустафаева и Лонге! – настаивал Матвеев.

– На это у нас нет времени! – был неумолим Устинов.

– Ну, хоть сутки, Иван?

– Нет! И еще раз нет!

– Но это же предательство по отношению к Ренате и Вальтеру! – возмутился Матвеев.

– Саша, не говори глупости! Ты никого не предал! Им пока ничего не угрожает! Пойми же, ты сейчас для них самая большая гроза! Гофре обложил миссию со всех сторон! Мышь не проскочит!

– Ну, не по-людски это, Иван! Не по-людски! – терзался Матвеев.

– Саша, своим упрямством ты только угробишь Ренату и Вальтера! Ковалев опытный работник и сам восстановит с ними связь. Тебе надо уходить! Уходить немедленно!

– Но должен же быть какой-то другой выход? Должен!

– Нет! Есть приказ Зеленина и его надо выполнять! – был непреклонен Устинов.

– Значит уходить, – потерянно произнес Матвеев.

– Да! И первое, что нам надо сделать, так это оторваться от хвоста Гофре!

– Понятно. Каким образом?

– Садишься со мною и Ковалевым в машину. Ее вплотную подогнали к запасному выходу, чтобы с улицы не было видно. Едем до вокзала, там Ковалев соскочит и отвлечет на себя хвост.

– Ясно. Что дальше?

– Кирха, представляешь, где находится?

– Да, конечно. Две минуты хода от вокзала.

– Там ждет Коратуев с машиной и группой прикрытия.

– Миша?! – оживился Матвеев.

– Он самый. Пересаживаешься к нему, и дальше уходите на запад.

– Отвлекающий ход! Гофре наверняка бросит своих псов на восток.

– На то и расчет, – подтвердил Устинов и поторопил: – Собирайся, Саша! Уходим через десять минут!

Они разошлись. Матвеев поднялся к себе в комнату и переоделся. С собой взял трофейный парабеллум и ручную гранату, спустился к запасному выходу. Вплотную к нему стоял «опель». Его дверцы были распахнуты. Устинов и Ковалев своими телами закрыли проход от чужих глаз. Матвеев стремительно проскользнул на заднее сиденье. Устинов занял место водителя, рядом сел Ковалев.

«Опель» взревел двигателем и на скорости вылетел за ворота миссии. За ним тут же увязался хвост французской спецслужбы. У вокзала Ковалев покинул машину и увел его в сторону. Хвост оказался не единственным. Слежка продолжалась. За Матвеевым и Устиновым неотрывно следовал еще один «мерседес». У них было всего нескольких секунд, чтобы остаться вне поля зрения французских агентов наружного наблюдения. Впереди показалась кирха. Наступил решающий момент. Устинов резко взял влево и сбросил скорость. Они оказались в мертвой зоне. Этого хватило Матвееву, чтобы на ходу покинуть машину и через проходной двор выскочить на соседнюю улицу. Там его встретил Коратуев. Через несколько секунд они сидели в «мерседесе» и помчались на запад. Спустя сутки, избежав ловушек, Матвеев благополучно добрался до Восточного Берлина и прибыл в Управление особых отделов по ГСОВГ.

Фото

П.А. Судоплатов

Н.И. Эйтингон

Бойцы ОМСБОН НКВД СССР. Осень 1941 г.

Бригада бойцов ОМСБОН НКВД СССР. 1942 г.

Будь на чеку! Выслеживай и уничтожай врагу. Советский плакат

Беспощадно уничтожать фашистских диверсантов! Советский плакат

Враг коварен – будь начеку! Советский плакат

Советские партизаны после успешной операции. 1943 г.

Н.И. Кузнецов

М.Ф. Орлов

С.А. Ваупшасов

И.Л. Устинов. Послевоенное фото

М.Б. Маклярский

Бойцы ОМСБОН НКВД СССР на лыжах

А.П. Демьянов за работой

В.А. Карасёв

Н.А. Прокопюк

А.Г. Буяновская

Д.Н. Медведев

П.И. Ивашутин. Послевоенное фото

Л.Г. Иванов

Командир спецразведгруппы «Соколы» ОМСБОН майор Арабаджиев на привале с товарищами

И.Г. Старинов

Немецкие пленные офицеры на сборном пункте под Берлином. 1945 г.

Групповая фотография сотрудников отдела контрразведки Смерш у рейхсканцелярии в День Победы

Content

Николай Лузан
От Особой группы до легендарного Смерша. 1941—1946

Часть 1 Особая группа и ее преемники в огне Великой Отечественной войны

Глава 1 «Братушек» встретили не по-братски

Глава 2 За нами Москва и Арбат

Глава 3 Чтобы земля горела под ногами врага

Глава 4 Сильные духом

Глава 5 Легендарный Николай Кузнецов

Глава 6 За вашу свободу

Глава 7 «Монастырь» для Канариса

Часть 2 СМЕРШ без легенд и мифов

Глава 1 Рожденная в огне

Глава 2 Просто Иванов

Глава 3 Несостоявшееся «сватовство» обер-лейтенанта Биттига

Глава 4 Капкан для «арийцев»

Глава 5 Две истории дневника полковника Бойе

Глава 6 По следу оборотня

Глава 7 И шпионов ловили, и здорово помогали

Глава 8 «Большое сито» СМЕРШ

Глава 9 «Чистилище»

Глава 10 Слово и дело

Глава 11 Бой после победы

Фото