Софья Ремез

Личные мотивы

© Софья Ремез, 2024

© ООО «Издательство Лайвбук», 2025

* * *

Запомнилось, что часто в договоре попадались слова «буде» и «поелику» и что каждый пункт начинался словами: «Автор не имеет права».

Михаил Булгаков, «Театральный роман»

Но дело запутывается, и я не беру себя в руки…

Юрий Олеша, «Книга прощания»

– Задержитесь, пожалуйста! Нам всем придется остаться в Лесково до выяснения обстоятельств дела. У нас ЧП.

– А как хорошо начиналось! Такси бизнес-класса, шампанское… А закончилось маршруткой на всех и растворимым кофе.

– Два дня потеряли.

– Уже почти три!

– Ну почему потеряли? Прекрасно провели время.

– Вы молоды, и у вас времени много, а для меня каждый день играет роль!

– День играет роль – слышала? Писатель…

– Слушай, нельзя судить писателя по устной речи!

– А ты читала то, что он пишет?

– Нет.

– Конечно! Это невозможно читать!

– Какой же ты злой стал, надо скорее отсюда уезжать. Это место на тебя плохо влияет.

– Это ты на меня плохо влияешь!

– Уважаемые гости, разойдитесь, пожалуйста, по номерам. Никто не сможет уехать, пока следователь не поговорит с каждым. Убит человек. Жестоко убит!

– Кто?

– В интересах следствия, точнее, в интересах следователя я не могу этого сказать. Но вы не волнуйтесь, следователь не какой-то дуболом, это интеллигентный человек!

– «Дуболом» – какое книжное слово.

– Да успокойся уже со своими словами!

– Очень приятный следователь!

– Может, он котенка спас? Чтобы вызвать у нас сочувствие…

– Ну сколько можно! Ты потише, вот же он!

– Я бы уже всех тут поубивал! Сил моих нет больше!

– Это кто сказал?

– Четвергов.

– Я не Четвергов, а Четве́ргов, у меня на обложке книг даже ударение стоит!

– Давайте с вас и начнем. Через час встретимся в библиотеке. Дорогие друзья, вы пока можете отдохнуть.

Второстепенные персонажи

– Вам ведь все равно, с кого начинать?

– Я предпочел бы всех отвезти в участок и там уже разобраться, – Илья Борисович поправил ворот рубашки.

– В ресторане работает кондиционер! Понимаю, жара аномальная! Илья Борисович, тут ситуация деликатная… Вы же не завтракали? Пойдемте позавтракаем. Тут очень вкусно кормят, – Доспехов говорил полушепотом и потирал лоб. – Это же не просто подозреваемые. Это все прекрасные люди. Лучшие! Очень талантливые. И очень нервные. Тонкие.

– Я уже обещал пойти вам навстречу. Я здесь. Но хотелось бы не растягивать. С чего началось? Почему вы так волнуетесь за этих…

– Понимаете, это по моей вине, то есть по моей инициативе они собрались. Точнее, мне позвонили из ассоциации кинопроизводителей. Сказали, хотим найти в современной литературе идеи, энергию для будущих фильмов. Хотим предложить литераторам нечто очень интересное… Вы можете собрать человек десять самых талантливых прозаиков, спросили. Сказали, что все оплатят, что бюджет огромный. Все организуют. И предложат… Условия финансовой независимости… Но я сразу понял, когда увидел, как он на них смотрит. Я сразу понял, что ничего он им не предложит. Точнее, ничего не даст. И мне стало неловко. Я уехал.

– Вы можете не так запутанно рассказывать? – Илья Борисович сел в кресло. – Жара и правда невыносимая. И еще этими цветами пахнет… Как их?

– Флоксы. Зато красота какая, – улыбнулся Доспехов.

– Это да… Так что за человек был этот убитый Артур Агамемнович? Неприятный?

– Ну что вы! – Доспехов направился к шведскому столу. – Вы сидите, я вам всего захвачу по чуть-чуть.

– Только сладкого не берите. Мне сладкое нельзя. Диабет. На днях поставили диагноз.

– Сочувствую, – Доспехов опять робко улыбнулся. – Наследственное?

– Да нет, сладкого много ем. То есть ел. Теперь все. Полтинник исполнился, а я уже разваливаться начал.

– Да, после сорока пяти начинается. То здесь, то там.

– Ну вам-то еще далеко? – поинтересовался следователь.

– Близко, – снова улыбнулся Доспехов.

– А выглядите хорошо, больше тридцати пяти не дашь. Наверное, из-за того, что вы худой. Худые всегда моложе выглядят.

Доспехов пожал худыми плечами и пошел накладывать еду. Илья Борисович тяжело вздохнул и промокнул лоб накрахмаленной салфеткой. Очень хотелось сладкого. И спать. Худой Доспехов быстро вернулся и поставил на середину стола большую тарелку со множеством кучек маленькой еды.

Официантка подбежала с двумя маленькими тарелками и деревянной коробочкой с приборами.

– Чай, кофе?

– Вода у вас есть?

– Сейчас все принесут, Илья Борисович.

– Федор… забыл ваше отчество.

– Можно просто Федор.

– Федор, так этот Артур был…

– Милейший! Самый приятный человек из всех, кого я видел. Такой бодрый, такой жизнерадостный. С чувством юмора. Умел аудиторию держать, – Доспехов стал совсем печальным, и его худое лицо еще больше вытянулось, – и я не думаю, что кто-то из этих людей способен на убийство. В этой истории они, скорее, второстепенные персонажи!

– Слушайте, у нас есть труп. Со следами насильственной смерти. А значит, и убийца тоже есть. И со стопроцентной вероятностью убийца все еще тут.

– Не рубите с плеча. Знаете, бывают ситуации… Может, у него были сложности в личной жизни? Например, бывшая жена из ревности. Приехала ночью, убила и уехала незаметно.

– Исключено. На въезде камеры, и их проверили.

– А если она шла лесом?

Илья Борисович выразительно посмотрел на Доспехова, взял вилку и принялся ковырять салат.

– Федор, я понимаю, вы тут все люди творческие. Десять писателей…

– Одиннадцать! Я ведь тоже писатель. Но я в проекте не участвую. То есть не участвовал. У меня нет проблем с финансами, с экранизациями. Ну и…

– То есть вы из чисто благородных соображений хотели их свести с этим Артуром, так? Чтобы он им предложил… Вот эти условия…

– Понимаете, талантливым людям пробиваться тяжело. Мне повезло. Я ведь тоже не всегда так жил, без драмы. И я просто хочу, чтобы и им повезло.

– Вы тут единственный человек, у которого есть алиби, это вы понимаете?

– Понимаю. Я постараюсь вам помочь. Вы, главное, на них не сердитесь, и не допрашивайте их как преступников…

– Да я и не собираюсь. Они же подозреваемые пока.

– И как подозреваемых не надо. Пусть будет такой дружеский разговор! Они вам все расскажут. Они любят поговорить. Правда, многие предпочитают писать.

– Я сам за ними запишу. Точнее будет.

– Вы, главное, постарайтесь тут немного отдохнуть, проникнуться атмосферой. Знаете, какое это атмосферное место? Тут Белла Ахмадулина писала, Арсений Тарковский… Вот в этом же ресторане они ели, до реставрации, правда. Тут столовая была…

– Федор, я вас очень уважаю. И вашу жену. Но я не хотел бы здесь надолго задерживаться. У меня ведь есть инструкции, как вести дела. И атмосфера эта ваша в инструкцию не входит.

– Понимаю вас прекрасно. Но и вы меня поймите. Я собрал их здесь, они два дня сидели в закрытом помещении и слушали Артура. В такую-то погоду… Перенервничали, ждали…

– Вот… Значит, мы уже подходим к сути. Чего они ждали?

– Они ждали, что объявят условия проекта. Проще говоря, все ждали, что наконец дадут денег и всех отпустят по домам – писать книжки.

– Я догадываюсь, что мотив мог быть у любого. Можете в двух словах рассказать о каждом из приглашенных? – Илья Борисович занес ручку над блокнотом.

– Так приятно в наше время видеть человека, который пишет, а не печатает, – улыбнулся Доспехов.

– У меня на ноутбуке села батарея. Не могу найти зарядку. Итак, что у нас есть. Первого июля, то есть позавчера утром, здесь началось мероприятие, которое проходило спокойно, без эксцессов, так?

– В дружеской обстановке проходило! Тут я свидетель!

– То есть позавчера никаких явных конфликтов не было. И, судя по камерам, вы уехали в четырнадцать пятнадцать.

– Совершенно верно.

– И о дальнейшем судить не можете.

– Не могу. То есть я не видел ничего своими глазами, но расписание на второе июля мне хорошо известно. В девять все собрались к завтраку в кафе, с десяти начались лекции и мастер-классы, которые вели Артур Агамемнович и Егор. Егор Рублев. Это уже в зале. Перед обедом всех попросили записать видеообращение в специальной будке, ее киношники установили в холле.

– Это еще зачем?

– Ну как, они организовали мероприятие для писателей, им на это выделили бюджет, нужно было как-то отчитываться. Отсюда фото, видео, пресс-волл…

– Плакат у входа?

– Да, с логотипами.

– Мне нужно будет посмотреть эти видеообращения, – Илья Борисович сделал пометку в блокноте.

– Разумеется. Я уже попросил прислать все ролики, они тяжелые – качаются. Часа через два все будет!

– Так… Что было после обеда?

– Снова лекции. Тут уже должны были что-то объявить. Про деньги. Перед ужином.

– Но не объявили.

– Я так понимаю, не объявили. А потом было время переодеться к ужину. И ужин. Писатели ужинали долго, а киношники быстро разъехались.

– В номере убитого был собранный чемодан. Он тоже планировал уехать?

– Может, собрал чемодан заранее. Не думаю, что он хотел уехать. Мне говорили, он выпил за ужином.

– Такси?

– И потом забирать машину? Нет, слишком сложно. И торопиться некуда. Сегодня суббота.

– Ну хорошо. Допустим, он решил переночевать. Немного выпил, вернулся в номер. Тело вы обнаружили утром. Как вы оказались здесь?

– Я планировал приехать и со всеми попрощаться за завтраком. Мне было неловко, хотел извиниться. Ну и узнать у Артура, есть какие-то планы на будущее. Может, когда-нибудь потом будет еще проект. Я приехал около семи утра. У нас дача в деревне в двух минутах отсюда.

– Да, по камерам подтверждается: семь ноль пять.

– В девять начался завтрак, горничная не смогла открыть дверь. Она тут довольно бесцеремонная. Просто открывает дверь своим ключом и начинает уборку. А тут ключ был вставлен изнутри. Она начала очень громко стучать. У меня соседний номер, я вышел и…

– Как вы попали в номер Артура, если он был закрыт?

– Через балкон, – Доспехов указал рукой на корпус гостиницы. Балконы тянулись по всему фасаду трех- этажного здания, никаких перегородок между ними не было. – Не сразу, конечно. Я попробовал ему дозвониться, но телефон не отвечал. Я подождал еще минут тридцать. Мало ли какие могут быть дела у человека. Но потом решил, что, может быть, он уехал, а дверь заклинило. Словом…

– Вы сразу открыли дверь горничной?

– Конечно.

– Как вы поняли, что он мертв?

– Никак. Я просто увидел, что он лежит на полу, лицом в осколках стакана, весь в крови. И сразу позвонил в травму. Тут есть пункт, в резиденции.

– Почему не в скорую?

– Чтобы избежать паники. Люди тут и так не самые спокойные. Медсестра прибежала через пару минут. Она проверила пульс, осмотрела тело и сказала, что он мертв уже давно.

– Более пяти часов, если точнее, – Илья Борисович сверился с записями в блокноте.

– Медсестра сказала, что он отравился. Горничная догадалась, что его могли отравить. Я тоже сразу об этом подумал.

– При осмотре также обнаружена сильная травма головы, – Илья Борисович обвел запись в блокноте.

– Видимо, ударился, когда падал. Потом я сразу позвонил в скорую и вам. Вы же не просто рядовой сотрудник полиции, вы известный специалист! И я сразу понял, что распутывать это дело нужно здесь, на месте.

– Ну да, я приехал одновременно со скорой. Так… По словам врача, смерть могла наступить с девяти вечера до четырех утра.

– Совершенно верно!

– Коллеги Артура, судя по камерам, уехали до девяти. Все, кроме Егора Рублева. Так что их можно из числа подозреваемых исключить.

– Всех, кроме Егора Рублева, – Доспехов выразительно поднял одну бровь.

– Он тоже приехал на такси?

– Нет, на своей машине… Китайский универсал, огромный такой, черный.

– В каких отношениях он состоял с убитым?

– Ну, я его не очень хорошо знаю. Он руководитель отдела аналитики и консалтинга… Управляющий партнер или генеральный директор. Что-то такое. Маркетинговое агентство «Точно в цель». Забавное название, правда? Если учесть ситуацию. Насколько мне известно, он проводил исследование для ассоциации кинодеятелей. Социология. На этих исследованиях строилась вся их киношная стратегия. И вот… куда она их завела.

– Куда?

– Вы давно были в кино?

– Давно.

– И я давно. Но это, наверное, не имеет отношения к делу. На месте Артура я бы разорвал с ними контракт. Думаю, он это и собирался сделать.

– Он вам не нравится? – Илья Борисович внимательно посмотрел на Доспехова, который не притронулся к еде, а только перекладывал приборы с места на место.

– Пожалуй, – Доспехов неловко улыбнулся и убрал руки со стола.

– Хорошо, теперь расскажите мне о десяти участниках мероприятия.

– Конечно. Всех этих людей я считаю своими друзьями. Хотя, возможно, они с этим не согласятся. Серж Четве́ргов – очень нервный писатель. Очень впечатлительный. Раздражается по мелочам, все время говорит о несправедливостях, тонко чувствует язык. Но он человек добрый, не злой. Пишет прогрессивную прозу, он опережает свое время, мало кто его понимает…

– Федор, если у вас будут предположения – не стесняйтесь. Озвучивайте.

– Нет, что вы! Только не Четве́ргов! Он не может убить человека, у него такие жизнерадостные рассказы!

Илья Борисович хмыкнул.

– Жанна Зверева, точнее, Зверева-Лебедева, жена Четве́ргова, преподает, пишет для подростков, точнее, для молодых взрослых. Сейчас есть такой жанр в литературе. Очень приятная женщина, и талантливая. И пишет потрясающие натюрморты.

– Так она книги пишет или натюрморты?

– И то, и то.

– Ясно.

– Ксюша Бойцова, детская писательница. Обидчивая, ревнивая, смешная. Очень ее люблю. И дети мои обожают ее книги. Марк Свайбер – мрачноватый, замкнутый. Думаю, он много пьет. Возможно, в депрессии. Но его таланту это не мешает. Впрочем, мне всегда страшно за таких людей. Совершенно безобидный, кстати. Из тех, кто в медицинской анкете на вопрос о том, что беспокоит, отвечает: «разобщенность», или «обезличенность». Пишет абсурд и боится абсурда. Аня Синюшина – поэтесса. Очень хорошая. Поэтов мне жальче всего. Их не издают, и премии они получают редко, а чувствительность у них запредельная.

– А почему не издают?

– Издают тех, кто пишет много. А есть поэты, которые пишут по стихотворению в год. Зато какое это стихотворение… Сложно объяснить. Ей кто-то сказал, что надо попробовать прозу. И у нее получилось. Редкий случай. Ритмическая проза – целый роман. Но это тоже мало кто может оценить. Знаете, очень многие сейчас растащили ее книжку на отдельные мысли и из каждой ее главы пишут по своей отдельной книжке. И хвалят их. А у нее слишком плотный текст… Простите, отвлекся. Лев Иванов – многодетный отец. Поэтому пишет всякую ерунду за деньги. Очень много работает, но настоящая книга у него только одна. Я в него очень верю. Юра Солярский. Сочиняет сложные детективы с разными небанальными вставками. Мечтает написать детектив, где нет преступления. Он очень любит рассказывать истории и никак не может остановиться. За стилем следит, за своим внешним видом. Наверное, единственный из всех. Агния Семенова – самая юная, если не считать Свайбера. Думаю, ей нет тридцати. Или выглядит моложе. Вообще, красавица! Она здесь единственная училась в Литинституте. Вы же знаете, какая репутация у Лита?

– Честно говоря, понятия не имею, – сказал Илья Борисович.

– Писатель – не такая профессия, которой можно научиться в институте. Строго говоря, это вообще никакая не профессия. У тебя или есть талант, или нет. Если есть, тебе не нужно учиться писать, а если…

– Но ведь в любой профессии нужно получить какие-то базовые знания!

– Если у тебя есть талант писать по собственным правилам, навязанные чужие могут все испортить. Поэтому так мало писателей заканчивают Лит. Но бывают исключения. Правда, Агнию из института отчислили. У нее был роман с преподавателем, известный человек в наших кругах. И это был настоящий взлет. О ее первой книге, между нами, слабой книге, ученической, говорили все, она была во всех списках. Этот тип продвигал ее всеми доступными способами. А потом там что-то пошло не так. Он был женат, может, в этом дело. Или она снова влюбилась. Уже в другого, не из Лита. И ушла. Я не выяснял подробностей. Но этот тип ей отомстил. Жестоко по нашим меркам. Она как будто исчезла, Агния. Следующие книги были действительно здорово написаны, но для сообщества их просто нет. А когда о тебе никто не пишет… Ладно, это к делу не относится, – Доспехов махнул рукой, – Лера Рощина! Вот она вам точно понравится! Стендапер! Комик! Человек с такой самоиронией, которой хватило бы на двадцать таких, как мы с вами. Носит смешную прическу. Поэтому ее не воспринимают всерьез. Жаль, конечно!.. Она всех любит, тоже редкость большая в наших кругах. Обо всех рассказывает везде, где это уместно и не очень уместно. И у нее какая-то очень непростая личная жизнь. Впрочем, как и у всех. Ну и Родион Ряхин. Старшее поколение. О нем вы наверняка слышали. Классик. Пожалуй, все. Я хоть немного прояснил ситуацию?

– Мне кажется, вы только еще больше меня запутали. Но все равно спасибо.

– Да я сам не понимаю, что здесь произошло. Но вы говорили о предположениях… Я думаю, точнее, предполагаю, что только у Рублева были и мотив, и возможность. Крупный контракт… Он озвучивал цифры во время своей лекции. Там миллионы. А результат такой, не очень. Так что…

– Я вас понял. Но пока что никакие улики на него не указывают. Официантов на ужине не было?

– Нет, был фуршет. На эти два дня в резиденции оставались только горничная и медик. Остальных отпустили. Киношники хотели, чтобы не было посторонних.

– Значит, круг подозреваемых примерно ясен. Начнем. Вызывайте. Кто тут? Четве́ргов. Это у него настоящая фамилия?

– Нет, конечно. Настоящую его фамилию никто не знает.

– Сейчас узнаем. Паспорт у него с собой?

Четве́ргов

– Познакомьтесь! Серж Четве́ргов, автор нашумевшего романа «Лес в конце туннеля».

– Можно ваш паспорт? Так. Петров Сергей Викторович. Значит, вы писатель, и это основной вид вашей деятельности?

– Да, я писатель. Я всегда мечтал стать писателем. С детства. И стал. Вы читали «Лес»?

– Сергей Викторович, я следователь. Я здесь не для того, чтобы обсуждать книги. Прошу вас рассказать, как вы провели последние два дня. Как можно подробнее. С того момента, как оказались здесь.

– Я и сам иногда думаю: как я вообще оказался в этой точке. Но вам мои размышления, как я понимаю, не интересны. Перейду прямо к фактам.

– Спасибо! Вы очень выручите меня, если перейдете прямо к фактам!

– Важно ведь не то, о чем ты говоришь или пишешь. Важно то, каким языком! Язык – это ткань реальности! И я реформирую язык. Сейчас язык в литературе мертвый, я пытаюсь его оживить.

– Вы собирались перейти к фактам.

– А что это, по-вашему? Голые факты! Вы спросили про основной вид моей деятельности. Я отвечаю.

– У вас есть работа? Место, где вы получаете зарплату?

– Это обывательская оптика. Конечно, есть. Но вы спрашивали про последние два дня. Это бессмысленное путешествие началось позавчера утром. Все сразу пошло коту под хвост. Мы приехали на такси, не успели заселиться, как уже началась программа. Лекции, мастер-классы, какие-то презентации, картинки, цифры, графики. Вся эта офисная ерунда, которая не имеет никакого отношения к творчеству. И эти люди еще работают с образами. Так что пусть вас не удивляет уровень нашего кино. Разве может снять гениальный фильм человек, который оперирует статистикой, таблицами и презентациями? Меня с первой минуты раздражал этот Артур с его офисными шуточками и архаичным языком. «Доброго времени суток, уважаемые коллеги. Данные чувства имеют место быть…» Ну и собрали здесь таких людей… Анна Синюшина. Поэтесса, у нее и роман в стихах. Она и романом-то его назвала, только чтобы премии получать. Хотя глубокие мысли у нее бывают, встречаются в тексте. Но это же опять травма, всем надоевшая травма.

– Травма?

– Ну да, она продолжает вспоминать и пережевывать свой травматический опыт детства. И юности. Из всем надоевших девяностых.

– А, в переносном смысле.

– Или Лера Рощина, она же пишет одни какие-то шуточки. КВН и песни под гитару. Вот такие люди сегодня в литературном процессе. Такая среда. Но без среды ведь тоже нельзя. Ладно, я не прав. Федя Доспехов молодец, что пытается нас собрать. Только из этого все равно ничего не выйдет. Ну и да, если сравнить уровень кино и литературы… Ну вы же видели это все. Там нечего смотреть. В кино. Он так и сказал, этот Артур, что, если они не начнут снимать что-то, что зацепит зрителей, кинотеатры просто закроют. Потому что по последним выкладкам и подсчетам, зрители устали от исторических фильмов и переделки старого советского кино на новый лад. Кто бы мог подумать… Нас, писателей, никогда не закроют. Потому что книжки можно писать бесплатно. А чтобы снять кино – нужна тонна денег. Очень много. И они все эти деньги просто выбрасывают в мусоропровод. Все пытаются просчитать реакцию зрителей. Свести человеческие эмоции в график. Я вижу, что вы меня не слушаете. И ждете, когда я перейду к фактам. И я перехожу к фактам. Потому что для меня очень важно, чтобы меня услышали. Поэтому я пишу. Чтобы быть услышанным. Прочитанным. Мы приехали сюда с женой. Она тоже писатель. Почему говорят «авторка» и не говорят «писателка»? Если можно к любому слову прибавить это ругательное «ка», так почему не писателка? А вас не раздражают феминитивы? Искусственные образования! Приехали, думали, отдохнем пару дней. Тут природа все-таки. Номер прекрасный. Халаты в ванной, тапочки. Хотя мне сложно привыкать к номерам в гостиницах. Помните, «выбеленная квадратная комнатка»…

– Можно немного ближе к делу?

– Куда уж ближе! Я пытаюсь сказать… Первые лекции мы вообще с трудом слушали, очень хотелось выйти на воздух, а потом, когда он заговорил о проекте…

– Он – это кто?

– Ну ваш убитый. Артур.

– Почему вы решили, что убили именно его?

– А разве нет?

– Ладно, вернемся назад, вы сказали, что, когда он заговорил о проекте…

– Да, вот тогда нам показалось…

– Кому это – вам?

– Ну мне. Мне показалось, что это будет что-то вроде стипендии. И я смогу наконец уволиться.

– Вы же сказали, что вы писатель.

– Конечно. Но я же не могу нигде не работать. На что я буду жить?

– Так где вы работаете?

– В институте страноведения. Раньше там было неплохо.

– Что вы там делаете? Кем работаете?

– Ну кем я могу работать, я же писатель! Пишу отчеты. Я говорю, раньше там было неплохо. Меня не трогали. А сейчас руководство сменилось, понимаете, там такая неприятная женщина теперь. Она ничего не понимает и постоянно кричит. Я от этого крика просто теряюсь. На совещаниях меня тошнит от звука ее голоса. Прихожу домой и накрываю голову подушкой. И так могу час пролежать. А могу и дольше. Жанну это пугает. И писать не могу. Так вот, я думал, что смогу уволиться. И просто писать.

– Я правильно понимаю, что никакой стипендии Артур вам не предложил? – Илья Борисович подпер голову кулаком и внимательно смотрел на Четве́ргова.

– В том-то и дело, что нет.

– Вы сильно расстроились?

– А вы бы не расстроились? – удивился Четве́ргов.

– Я – нет. Мне нравится моя работа. В целом, – добавил Илья Борисович, выдержав небольшую паузу. – Вспомните, пожалуйста, что вы делали вчера после ужина?

– Это я в подробностях помню, потому что записал. После ужина я никого не хотел видеть, кроме Жанны. Я пошел в номер и сразу уснул. Мне приснилось, что мы с Жанной в свадебном путешествии. И будто всегда мечтали путешествовать с водителем. Жанна, знаете, ненавидит вести машину. А у меня даже прав нет. И вот, как будто мы поехали куда-то в Индию, я ведь нигде не был, вообще нигде. И в Индии нам вместо водителя выдали пешего гида. Такой невысокий, в шляпе, в очках. На вас немного похож. Его звали Джастис. Нам в турагентстве во сне так и сказали: «Вот если бы тут был Джастис, у вас бы все было хорошо». И Джастис появляется и везде за нами ходит. Такой жизнерадостный, приподнятый такой. А мы не очень любим компанию. Жанна еще как-то терпит, а для меня это прямо пытка. Так вот, он как будто несколько дней за нами ходит, все нам показывает, и никуда от него не спрятаться. И напоследок вручает нам сверток. «Подарок», – говорит. Разворачиваем, а там картина – черная ткань, на которой блестками нарисованы три слона, два больших и один маленький. И это был такой намек, чтобы мы подумали о маленьком. Я хотел ему сказать, что это, вообще-то, очень бестактный намек. Но проснулся!..

Иванов

– Лев Иванов? Присаживайтесь. Тридцать восемь лет, прописаны в Краснодаре. Проживаете в Москве?

– Нет, проживаю в Краснодаре. Только я не тот Лев Иванов, о котором вы подумали.

– Я ни о каком Льве Иванове не подумал. Что вы имеете в виду?

– Ну, я не тот Иванов, который написал «Дым и дом». Я другой Лев Иванов! Очень трудно быть полным тезкой известного писателя. И тоже быть писателем. Мне все советовали взять псевдоним, но я из принципа не стал. И не буду!

– Да вы не переживайте, я никаких Ивановых не знаю. Вы для меня обычный свидетель с обычной фамилией.

– Ничего, скоро вы обо мне услышите!

– Не думаю, – Илья Борисович протер лоб салфеткой и открыл блокнот на чистой странице. – Итак. Расскажите, что вы делали эти два дня здесь, в Лесково. Вы приехали один?

– Один. А я всегда один. Они, – Иванов махнул рукой в сторону двери, – меня не любят.

– Так почему они вас не любят?

– Я не такой, как они. Я простой парень, без этих филологических задрочек. И я не люблю читать. Это они все время читают. А я им говорю: если все время читать, когда писать-то?

– Понятно.

– Да ничего вам не понятно! Знаете, сколько я работаю?

– Где и кем вы работаете?

– Я же сказал! Я писатель!

– И работаете писателем?

– Да! Я только пишу. В отличие от них, – Иванов опять махнул рукой, – я этим зарабатываю. Только этим! Но я не как они. Они по году пишут один несчастный роман! Потом еще год просто так сидят. Типа, обдумывают. Свайбер может и три года просто сидеть и гладить кота. Если бы я так писал, я бы уже с голоду помер. Я встаю в шесть утра, сажусь за стол и пишу до шести вечера. Даже в туалет не выхожу…

– Как же вы столько терпите? – удивился Илья Борисович.

– Потом. Все потом. Главное – работа. В день я пишу по четыре-пять авторских…

– Авторских книг?

– Авторских листов! В одном авторском сорок тысяч знаков. Как бы вам понятнее объяснить… Вот вы с Анной уже говорили?

– Нет, не говорил.

– Так вот она за всю жизнь написала четыре авторских. Понимаете?

– Предположим. Давайте вернемся к делу.

– Я только о деле и думаю, ни о чем другом. Каждый вечер я подбиваю статистику. За тридцать дней активного письма можно написать как минимум одну книжку нормального размера. А за год…

– Что вы делали здесь эти два дня?

– Участвовал во всех мероприятиях. И работал.

– То есть писали.

– Я же сказал, что это моя работа. Я люблю писать и смотреть кино или слушать что-то, например громкую музыку. Так даже еще лучше у меня получается писать. Лекции были интересные. Про целевую аудиторию. Я прокачал свои знания про систему персонажей. Они про кино, правда, рассказывали, но в книжках тоже можно использовать. Антагонист, арка героя, вот это все. Прямо большое спасибо! Настоящий бесплатный мастер-класс. Пригодится. Мне ведь все пригождается. Даже то, что рассказывал этот Рублев. Индекс одобрения фильма – это вещь, конечно! Все, что он говорил о фильмах, наверняка применимо и к книгам! Успешный кинопродукт с высокой вероятностью попадает в ожидания аудитории – вот, я запомнил. Ну и книгопродукт ведь тоже попадает. Как он говорил… Сейчас тренд на искренность, а труд и ответственность ушли. Сейчас это второстепенные ценности. Это он тоже сказал. Так что все, я считаю, супер.

– Я могу посмотреть ваши вещи?

– Пожалуйста! В основном, все в облаке, но кое-что из последних вещей у меня с собой, – он привстал, достал из кармана мятую бумажку и бросил ее на стол, – я пробую сценарии писать! На них можно неплохо заработать! Но мои пока не берут. Говорят, короткие. Интересно вам? Хотите почитать?

– Извините, не интересуюсь, – Илья Борисович брезгливо отодвинул от себя бумажку, – я имел в виду личные вещи, которые вы привезли с собой.

– Ладно, понял. Говорят, неформат, хотя все четко сделано, по трехактной структуре. Только вместо людей у меня овощи. А багажа у меня почти нет. Зубная щетка и ноутбук. Могу дать вам ключ от номера.

– Спасибо, возможно, я зайду попозже. Вернемся к делу. Вы не ждали каких-то предложений от Артура?

– Нет, ну ждал, конечно. Думаю, все ждали. Когда он спросил: «Сколько вам надо, чтобы ни в чем не нуждаться и просто писать книги?» – а потом сказал: «Ну, это такие маленькие деньги, у нас в киноиндустрии вообще копейки. Вот сейчас запустим проект, и прямо с вами его и начнем», все подумали: «Для них – копейки, для нас – деньги на жизнь!» Кстати, я сразу понял, что это его убили.

Синюшина

– Уважаемый Илья Борисович, я объясню. Мы дружили с самого детства, хотя сейчас я думаю, что мы никогда не были подругами. Как бы вы себя чувствовали, если бы все ваши мечты исполнялись у другого человека? Что, если бы с вами рядом постоянно был тот, кому все время везет? Я ненавидела в ней все – ее огромные голубые глаза, ее светлые волнистые волосы. Когда нам было по восемь лет, ее постригли под мальчика. Она сказала об этом по телефону, и я ждала встречи, чтобы наконец увидеть ее некрасивой. Думала, останься она без своих золотистых локонов – превратится в уродину. И знаете что? Она стала еще очаровательнее с короткой стрижкой! Казалась еще выше, тоньше, изящнее… Да что я говорю. Не в этом все дело! Мало ли красивых людей? Вы не думайте, что я завидую каждой красотке! Просто она отнимала мою жизнь! Все мои мечты!

– Анна, какое отношение это все имеет к моему вопросу?

– К вопросу? А… Сейчас вы все поймете. Когда нам было по шесть лет, я мечтала о кукольном доме. Он стоил кучу денег, этот кукольный дом! Но родители могли купить его для меня. У них было полно денег, хотя, сколько себя помню, они жаловались на то, что денег нет, но из дома в квартиру так и не переехали. А вы знаете, сколько стоит содержать этот огромный дом? Они не продавали второй дом! Ездили отдыхать в разные дорогие места. Они могли купить кукольный дом, он ведь стоил не дороже ужина в ресторане, а они себе никогда не отказывали в том, чтобы вкусно поесть. Наедались, а потом жаловались, что разжирели. И они не купили мне кукольный дом. Зато его купили ей, Яне! А она даже не хотела такой! Думаю, она вообще никогда ничего не хотела. Она рассказала мне про него. Как он занимает ужасно много места в комнате. Я сделала вид, что мне совсем не интересно, что мне не хочется крикнуть: «Отдай его мне, раз он тебе совсем не нужен!» Я могла бы весь день рассказывать такие истории!

– Анна, пожалуйста, не надо! Я не вижу никакой связи между этими историями и своим вопросом…

– Я ненавидела школу, хотела скорее ее закончить. Только одно меня радовало: географичка. Ирина Юрьевна. Не такая была, как все учителя. Старые, даже если молодые, уставшие, раздраженные. А она была красивая. И никогда не делила нас на отличников, хорошистов, троечников… Каждый урок – с чистого листа. Даже если по всем предметам у тебя были трояки, у нее можно было учиться на пятерки. Знаете, как говорят, сначала ты работаешь на репутацию, а потом – она на тебя, как учителя всегда заглядывают в журнал, что там у тебя по другим предметам… А она – нет, никогда. Ей было все равно, какая там у тебя репутация, идешь ты на золотую медаль, или еле тянешь, чтобы только закончить школу. И еще она могла вот так сделать – в конце года задавала один вопрос по предмету. Сложный. И говорила, что ответивший на него сразу получит «пятерку» в году, даже если у него за все четверти – трояки. Она брала на себя смелость и могла поменять твою жизнь в одну минуту. И один раз я ответила на такой вопрос. Знаете, как работает голова, когда ты понимаешь, что от ответа зависит так много? И она не обманула. Это была моя единственная пятерка в году за все одиннадцать школьных лет. И тогда я подумала, что могла бы подружиться с ней! С Ириной Юрьевной.

– Анна! Достаточно!

– Илья Борисович, думаю, все эти детали помогут… Да, я любила карты, мечтала много путешествовать, когда вырасту. Вот я и подумала… Странная мысль, конечно. Узнала, когда у нее день рождения, и принесла букет. Отдать постеснялась, просто положила на учительский стол. Мы с Яной сидели за одной партой. С первого класса, ведь мы были подругами.

Ирина Юрьевна увидела букет, улыбнулась и начала урок. А после звонка, собирая тетради, она наклонилась к Яне и шепнула «спасибо». И я все поняла. Почему-то Ирина Юрьевна решила, что это Яна принесла цветы. Знаете что? Они подружились! Конечно, они не ходили вместе по магазинам, или, там, в кино, но на всех праздниках сидели рядом, говорили о путешествиях. Обидно ведь! Яна ничего не знала про букет, а Ирина Юрьевна ни про какой букет ее и не спрашивала. И я возненавидела карты, другие страны, решила, что никогда никуда не поеду.

А потом Вадим. Он не был красавцем, но мне очень нравился. А на выпускном пригласил на танец Яну. Она еще подмигнула мне, когда шла танцевать. Соединила руки у него на шее и уткнулась в его грудь. Звучала медленная песня про чувства. Я могу спеть.

– Если вы начнете петь, я…

– Хорошо, хорошо. Все потом. «Лучше бы я никогда не встречала тебя», – переводила я про себя. Мне казалось, это я танцую с ним, даже не танцую, а просто обнимаю его под музыку.

У них ничего не вышло. Они не встречались, потому что ей не захотелось. Сказала, что ей нравится один парень постарше, а Вадим слишком тощий и таскается за ней по пятам. Я так надеялась, что после школы мы с Яной больше не будем видеться! Хотела просто исчезнуть! Раствориться во взрослой жизни. Но не тут-то было. Мы вместе ходили в литературную студию. Прямо с самого детства. Мне казалось, у меня получается лучше, точнее. У меня чувство слова! И память. Я решила поступать на журфак. А Яна ничего не могла придумать – куда поступать. Весь одиннадцатый класс я готовилась, набивала руку, писала рассказы, а она только иногда записывала дурацкие стишки в блокнотике. Она знала, что я иду поступать, и напросилась со мной «за компанию». «Я тебя поддержу, заодно проведу время», – сказала она.

И мы пошли вместе. Я, прочитавшая весь список рекомендуемой литературы, с готовыми ответами на вопросы о любимых писателях и их творчестве. И она – со своими наивными глазищами. Даже карандаш с собой не взяла, одалживала у меня. И знаете что? Я провалилась на первом же экзамене. А она прошла! Моим карандашом она набросала какую-то ерунду, в которой приемная комиссия углядела потенциал… Потом она так и рассказывала всем: «Вообще-то, я и не хотела поступать, пришла за компанию с подружкой». И все восхищались, какая она талантливая. Но я не бросила это дело. Через год я все же поступила. На платное отделение. Не добрала баллов. И мы учились в одном институте, только она оказалась на год старше, то есть обошла меня на этот год. Постоянно видела ее. Она и не думала от меня отстать. Ей нравилось со мной дружить. Рассказывала мне про все свои приключения, она спала с преподавателем по литературе. Ему было лет семьдесят.

– К чему вы ведете? Я прошу вас сократить этот рассказ до двух предложений. Иначе я арестую вас за неуважение к следствию.

– Я со вчерашнего дня сочиняю историю от первого лица. Пробую писать обычной прозой, как у всех. Я бы очень хотела быть такой, как все. Набросала кое-что, вот, проверяю на вас.

– Черт! Вы серьезно?

Ряхин

Полный мужчина с красным лицом маленькими неуверенными шажками подошел к стулу, оперся рукой о спинку, сел, и стул громко скрипнул. «Футболка мала ему размера на четыре, сейчас разойдется по швам», – подумал Илья Борисович. В глазах Ряхина стояли слезы. Он положил лицо на руки.

– Что с вами? – забеспокоился Илья Борисович.

– Со мной все… – Ряхин поднял большой палец вверх.

– Воды?

– Я предпочитаю более содержательные жидкости, – хрипло сказал Ряхин и уставился в стену позади Ильи Борисовича.

Илья Борисович даже оглянулся, чтобы проверить, не стоит ли кто-то у него за спиной.

– Перебрали вчера?

– Нет, – лаконично ответил Ряхин.

– Так. Ряхин Родион Игнатьевич. Пятьдесят пять лет. Прописаны в Москве. Проживаете в Москве?

– Да. Я родился и вырос в… – Ряхин ненадолго задумался и продолжил: – В Москве.

– Что вы делали эти два дня здесь, в Лесково?

– Не могу… вспомнить. И надо ли?

– Надо, – уверенно сказал Илья Борисович. – Для следствия. Вы понимаете, что убит человек?

– Человек? Да разве ж это человек? – внезапно взревел Ряхин и громко стукнул по столу. – Лживая тварь ваш Артур Хренович! Собаке собачья смерть!

– Вы бы осторожнее были со словами-то! Кого-нибудь подозреваете?

– Да я бы его вот этими… своими бы руками, – Ряхин тяжело встал и медленно изобразил, как бы он удушил Артура.

– Сядьте, – вздохнул Илья Борисович, – прекратите. Вы ведете себя не очень умно.

– А я уже заслуженный и больной, – нагло протянул Ряхин. – Поэтому могу и без вашего позволения говорить то, что я думаю! Я! И если я говорю, что этот высокомерный, бездарный…

– Остановитесь! Успокойтесь. Отвечайте по существу, – Илья Борисович разозлился и вспотел еще больше. – Принесите кто-нибудь воды! – крикнул он в сторону двери, но никто не откликнулся.

– Куда уж мне… По существу. Я лежал там один. И никто не подошел, никто не спросил, никто ничего не сделал. Если бы не Федя, я бы просто сдох там. Им не нужны эти деньги. У них силы, молодость. У них вся жизнь… впереди. А я мог бы напоследок повидать мир. Я бы написал свою самую лучшую книгу. Он уничтожил все. Ненавижу таких, как он. В этих серых аккуратных костюмах. Знаете, сколько я их повидал? Этих Артуров? Питчинги, хуитчинги. Вламываются в твою гнилую жизнь, дают тебе надежду, выворачиваешься перед ними наизнанку. И ничего. Пусто. Потому что они бездари. Им нужны мои идеи… он ведь так и сказал: отдайте нам свои идеи!.. У нас в кино нет смысла, отдайте нам ваш смысл. А вот тебе, – Ряхин поднес к лицу Ильи Борисовича здоровенный кукиш.

– Федор! Доспехов! – крикнул Илья Борисович.

В двери тут же появилась голова Доспехова.

– Родион Игнатьевич, все в порядке? – Доспехов обеспокоенно смотрел на Ряхина и как будто не замечал кулака, который все еще торчал прямо перед носом у Ильи Борисовича.

– Я вынужден буду применить силу, – тихо сказал Илья Борисович.

– Ни в коем случае, – Доспехов подошел к Ряхину и обнял его за плечи, – Родион Игнатьевич себя не очень хорошо чувствует. Он прекрасный человек и большой талант. Вы не читали «Скатерть-самобранку»? А вы почитайте! Родион Игнатьевич… вы…

– Федя, брось. Я не прав. Он-то тут при чем? – Ряхин опустил кулак и постучал им себе по голове. – Это я дурак. Опять повелся. Они ведь книг не читают! У них на это времени нет. Артур мне говорит – какая у вас идея в книге? Надо выделить одну идею. Да если бы она у меня была одна, разве стоило ради нее целую книгу писать?

– Федор, он может отвечать на вопросы? В состоянии то есть? – спросил Илья Борисович.

И Ряхин тут же всполошился:

– Да проспал я почти все время. Бухал и спал. И опять бухал. Чтобы всего этого не видеть. На первой же встрече он мне про идею сказал. Я и сорвался. Год не пил. И все… к чертям.

– Илья Борисович, думаю, тут все ясно. Родион никак не мог. Даже если бы захотел… Он не тот, кого вы ищите!

– Пожалуй, не поспоришь, – Илья Борисович вышел из комнаты и вернулся с бутылкой воды. – Давайте следующего.

– Может быть, перерыв? Время обеда!

– Аппетита нет.

Бойцова

– Понимаете, у меня машина сломалась.

– Бойцова Ксения Николаевна? Полных лет?..

– Тридцать три. Ладно, тридцать восемь. Я не скрываю возраст, нет. Просто все семинары для молодых писателей до тридцати пяти. А я не могу так просто от них отказаться.

Полная рыжая женщина с совершенно детским лицом не выглядела ни на тридцать три, ни на тридцать восемь. Илья Борисович не смог бы определить ее возраст, если бы у него в руках не было ее паспорта.

– Это к делу не относится. Отвечайте правду, все равно я все выясню. Вам тридцать восемь лет, зарегистрированы в городе Алапаевске.

– Да, я оттуда, но живу в Москве, конечно. Писатель не может жить в другом городе.

– Почему?

– Все мероприятия здесь. Вообще, все здесь. Если живешь не в Москве, считай тебя и нет. А Алапаевск – это такой совсем маленький город, правда, у нас там недавно открыли модельную библиотеку. Такую современную, с белыми стенами и новыми книгами. Но туда в основном погреться приходят.

– Давайте ближе к делу. Вы говорите, сломалась машина…

– Ага, опять сломалась.

– Это как-то относится к…

– Я пытаюсь объяснить, что я делала эти два дня. Вы же сами спросили. Я нервничала из-за машины. Знаете, как дорого чинить подвеску? Особенно на старой машине. А я не могу без транспорта. Мне нужно ребенка на кружок по танцам возить. Бальным. У него талант, понимаете. Ему без танцев нельзя. Туда без машины сорок минут ехать, а так – десять. И мы бы не успевали. А я одна. И машине больше тридцати лет.

– Тридцать три?

– Скорее тридцать восемь. Но я понимаю вашу иронию. Я в марте осталась без работы. Психанула. На меня кричать начали. На меня там всегда кричали. Обычно я молчала, а тут не выдержала. И просто ушла. И даже последнюю зарплату не забрала. Просто чтобы никого там больше не видеть. И тут я поняла, что мне надо с ребенком как-то жить на мою финансовую подушку. А подушка прямо очень маленькая, можно сказать, что ее и нет.

– Почему вы не вышли на новую работу?

– Там, где на меня кричали, была работа не каждый день, я могла ребенка на танцы возить. А если выходить на новую, там уже каждый день придется.

– А няня?

– Что вы, какая няня. Я же литературный работник. Библиотечный. Няня попросит столько денег, сколько мне не заработать. Понимаю, вы спросите, зачем я себе такую работу выбрала. Так я больше ничего не умею. Иногда подкидывают что-то редакторское. Подработку. Вот недавно делали сборник. Мне заказали, я собирала, редактировала два месяца. Правки вносила, какие-то ночные совещания по зуму. А потом, когда сдала работу, мне сказали, что сборник этот благотворительный, для детей с нарушением слуха. И поэтому оплата не предполагается.

– В таких случаях надо договор заключать заранее!

– Это конечно. Надо.

– Ксения, так вы, значит, переживали из-за машины…

– Да, все время. Я думала, на какие деньги буду ее чинить. Это же сразу тысяч сорок, а то и все семьдесят. Я в машинах не разбираюсь, меня в автосервисе всегда обманывают. Они прямо говорят мне цену, и сами же сразу смеются. А у меня сейчас бюджет до копейки… Вся еда – самая дешевая, шампунь экономлю, на мероприятия только голову мою. Литературные. Не смотрите на меня так! А вы думали, все живут как короли? Нет, по-разному люди живут.

– А книжки ваши продаются?

– Продаются. Я же детское пишу. Книжки хорошо продаются, только я права отдаю по фиксированной цене. То есть роялти не получаю. Чтобы сразу что-то получить и на это жить, понимаете?

– Нет.

– Я пытаюсь сказать, что, даже когда мои книжки продаются очень хорошо, деньги за них получает издательство. Так что… Мне иногда статьи заказывают, иногда на встречи в школы хожу. За деньги. Но мне обычно неловко спрашивать про гонорар. Так что обычно мне за встречи не платят. Они говорят: «Это же для вас пиар». Вот и все заработки. А тут целая подвеска сломалась. Вот поэтому я не очень помню, что было. Я приехала только на второй день. Вчера. Не знала, с кем оставить ребенка. Не получилось договориться на два дня. Приезжаю, а тут какие-то графики, аудитория, схемки… Этот… Антон Агаме…

– Артур!

– Ну да. И этот второй. Который рассказывал, что мы тоже как они. Что мы производим контент. Я начала что-то понимать, только когда другие писатели заговорили об условиях финансовой независимости. Про сто тысяч в месяц. Что можно просто сидеть и писать книги. А тебе дают деньги на жизнь. Вот тогда я представила себе, какой могла бы быть моя жизнь! Понимаете, я сейчас на сто тысяч живу полгода. Зря вы улыбаетесь. Да, так тоже можно. Если экономно. А тут я себе представила все эти хорошие шампуни, которые можно не экономить, подарки ребенку, даже рестораны. И такси. Если машина сломалась, просто вызываешь такси – и проблема решена! Вот о таком я мечтала. Поэтому я этот день не помню, вся была в мечтах.

– Но почему вы вдруг решили, что вам дадут денег?

– Потому что он сказал, что что-то предложит… Потому что я верю в мечту. То есть в то, что мечта, если она настоящая, обязательно сбудется, понимаете? Все говорят, что это потому, что я пишу для детей. И слишком приблизилась к своей читательской аудитории. Пусть так. Хотите печенье? – Бойцова достала из кармана надкусанное печенье и протянула следователю.

– Не нужно печенья. Что было потом? Вечером?

– Потом все просто закончилось и нам сказали, что на следующее утро надо ехать домой. И я опять начала нервничать из-за машины и из-за Кирюши, я его у подруги оставила, а подруга его в школу отвести забыла. Ну вот так.

– У вас есть с собой какие-то вещи. То есть какой-то багаж?

– Все здесь, – Бойцова протянула через стол объемную цветную сумку на длинной ручке.

– Разрешите взглянуть?

– Конечно.

Сумка была забита перекусами, печеньем в упаковках и без, слипшимися леденцами, булочками… Илья Борисович достал пакетик с каким-то мутным содержимым.

– Это для детей? – Илья Борисович разглядывал резиновые фигурки, наподобие тех, с которыми малыши купаются в ванне.

– Нет, это моя коллекция. Игрушки-антистресс. Чтобы успокоиться. Вот это веселые зубастики. Они помогают, когда просто немного нервничаешь, это желейные червячки-«растягушки», их нужно тянуть. Это мялка, – она достала маленькое розовое сердечко и сильно сдавила пальцами, – на каждый день. А акула – для сложных случаев.

Илья Борисович сжал акулу, из ее пасти показалась резиновая нога.

Солярский

– Вам надо было сразу меня вызвать! Скажите, каким способом убили Артура? – перед Ильей Борисовичем изящно присел подтянутый мужчина лет сорока.

Это был первый за день человек, который, если не считать Доспехова, сразу показался приятным. Чистая рубашка, чистые волосы, аккуратный галстук, жилетка и приветливая улыбка на лице. Илья Борисович улыбнулся Солярскому.

– Вы первый, кто спросил о способе. Вас зовут…

– Юрий. Коллега, я постараюсь вам помочь.

– Вы работаете в полиции? – Илья Борисович с надеждой посмотрел в глаза опрятному Солярскому.

– Нет, хотя, наверное, мог бы. Я пишу детективы. Вы читаете детективы?

– Когда-то любил… Француза. Симеона.

– Наверное, Жоржа Сименона, вы хотели сказать. Да, прекрасный автор старой школы. Я могу вам порекомендовать хороших современных авторов. Но не будем отвлекаться, – Юрий улыбнулся и всем видом выражал готовность отвечать на вопросы.

– Вы приехали сюда один? На такси, как все?

– Совершенно верно. Я приехал на такси. Один. Очень приятно, что здесь все так хорошо организовали.

– То есть вам здесь понравилось?

– Конечно. Я люблю эти места. Мы все любим. Тут так атмосферно, ну и история места. Много полезной информации. Правда, бесполезной тоже достаточно, – Юрий доброжелательно усмехнулся, – вы не ответили, как он все-таки умер?

– Думаю, уже можно сказать. Отравление.

– Классика! Самоубийство, может?

– Нет.

– А может, его убили двумя способами? – Юрий достал блокнот и что-то записал.

– Что вы пишете?

– Вы извините, мне это пригодится для книги. Я много лет пишу детективы, но ни разу еще не оказывался внутри. Считаю, я здесь самый везучий.

– Хорошо, можете писать что хотите, расскажите, когда вы в последний раз видели жертву?

– Артура?

– Артура Агамемновича.

– За прощальным ужином видел. Символично, конечно. Прощальный ужин… После всех этих лекций, на которых нам говорили, что мы должны сделать заявки по своим книжкам, после питчинга, после всего объявили прощальный ужин. Многие еще думали тогда, что он за ужином скажет… Ну…

– Что скажет?

– Про проект. Хотя я уже понимал, что ничего не будет. Нас просто накормят и развезут по домам. Но я ни на что и не рассчитывал, знаете. Футболку подарили, ручку подарили, блокнот вот этот, – Юрий покрутил в руках блокнот, – что еще писателю надо, – Юрий улыбнулся еще шире.

Илья Борисович почувствовал сарказм и нахмурился: «И этот туда же».

– Вы видели его за ужином, не заметили, что он ел?

– Нет, не заметил. Если бы Федя Доспехов не уехал… Наверное, мы сидели бы все вместе. Но он уехал. Они от нас отсели за отдельный стол. Киношники. Они же все про нас поняли. Когда был этот круглый стол, он нас спрашивал, какие у нас тиражи, какие доходы. Мы, дурачки, все рассказали.

– Что именно?

– Ну, что книгу пишешь год, а кто-то и три года, а кто-то пять. Гонорар у тебя в лучшем случае тысяч сто. Тираж, при очень хорошем раскладе, тысяч пять-десять. Потом роялти. Еще тысяч двести может набежать.

– В месяц?

– Что вы!.. В год. Это если книга хорошо продается. Так что я не смотрел, что он ест.

– Ясно. Вы видели, как он вышел?

– Видел. Он ушел раньше, чем ужин закончился.

– Кто-то к нему подходил?

– Кажется, Иванов подошел с ним попрощаться. Что-то говорил ему, да. Но Иванов его не убивал. Я думаю, это Рублев. А может быть, это женщина.

– Почему вы так решили? Кого конкретно из женщин вы подозреваете?

– Никого из наших. Здесь вчера была женщина. Она приехала на один день и все время гуляла в парке.

– Та-ак. Вы ее знаете?

– Нет, но она очень подозрительно себя вела.

– Возраст?

– Немолодая, за шестьдесят. Среднего роста, стройная, в красном платье-рубашке, модно одетая. С маленькой прямоугольной сумочкой. Макияж легкий, такой макияж без макияжа, знаете. От нее пахло духами. Я ее и заметил из-за этих духов. У меня неприятие вызывают резкие парфюмерные запахи. Знаете, когда едешь в метро, все тесно стоят, так вот мне лучше рядом с бомжом стоять, чем рядом с надушенной женщиной. У меня асфиксия начинается. Жизнеугрожающее состояние. Наверное, это психологическое. Я не аллергик.

– Вы смогли бы опознать эту женщину?

– Смог бы. Знаете, это такая женщина с яйцами, которая не хотела бы их показывать. Женщина, которой мужчина полностью обеспечивает быт. Забота, нежность, внимание. Артур вполне мог где-то оступиться.

– Она была на ужине?

– Нет, на ужине ее не было. Возможно, она ждала его в номере.

– По камерам проверяли, никто не приезжал.

– Так она могла пешком прийти через дальнюю калитку. Там есть вход из дачного поселка.

– Интересно…

– А если не женщина, то это Рублев. Вы с ним уже поговорили?

– Нет, пока нет.

– А вы поговорите! Знаете, – Солярский зачем-то перешел на шепот, – Артур прямо на лекции объявил, что хочет попробовать задействовать другие компании, которые проводят другие исследования. Все слышали. Сказал, что два года – достаточно, и пожелал этому Рублеву развития. Как будто он недоразвитый. А потом они ссорились. Ссорились с Артуром. Они выходили курить, я тоже курю.

– Вы помните, что именно они говорили друг другу?

– Что-то про контракт. И про нас. Этот Рублев говорил, что на нас не стоит тратить деньги. Хотя я знаю, что Артур и сам не собирался. Хотя деньги-то даже не его, не Артура. Это ведь деньги фонда, но для него они как свои. Может, в самом начале он и думал эти деньги нам раздать, когда только собирались позвать. А потом послушал нас и понял, что мы никак не привлечем к ним в кино их лояльную аудиторию. Толку от нас немного. Кстати, а можно труп посмотреть? – Юрий посмотрел в глаза Ильи Борисовича и снова улыбнулся.

– Нет. Да вы что?! Его давно увезли, Юрий…

– Можно без отчества.

– Юрий, чем вы занимаетесь по жизни? Где работаете?

– Журналистом. В ХД. Медиа-группа «Хорошие дни». Я отпуск взял, чтобы сюда приехать. Так не отпускали. У нас очень жесткий график. Новости, в основном хорошие, чтобы никого не пугать.

– Хорошо зарабатываете?

– Нормально, на жизнь хватает.

– Вы, наверное, успешный автор. Детективы ведь хорошо продаются?

– Неплохо, но я мало пишу. За три года вышла одна книга. У меня не просто детективы, я пытаюсь что-то новое сделать. Что-то, чего еще не было. Мне неинтересно обычные детективы писать. Поэтому долго получается. Но я не жалуюсь. Работа кормит.

– То есть вы не заинтересованы были в проекте?

– Конечно, был заинтересован, иначе зачем бы я приехал.

– Что бы вы сделали, если бы проект состоялся?

– Уволился бы в тот же день.

– А как же хорошие новости? Вам не нравится ваша работа?

– Мне нравится писать.

– Так что же вам мешает писать в свободное время? – Илья Борисович снова вытер пот с лица и удивленно смотрел на Солярского.

– Не знаю, ничто не мешает. Сил не остается. И в голове все смешивается к концу дня. Тупею на этой работе. Хорошие новости очень похожи одна на другую, а освещать их надо по-разному.

– Я могу осмотреть ваш портфель?

– А у вас есть ордер на обыск?

– Вы детективов начитались, – усмехнулся Илья Борисович. – Достаточно постановления следователя, то есть меня. Могу сейчас его написать, если для вас так принципиально.

– Интересные детали!.. Да смотрите, конечно, – Солярский добродушно раскрыл элегантный кожаный портфель, – винтаж.

Илья Борисович пробежал пальцами по предметам в портфеле: документы, ключи, еще одни ключи, складной ножик, два галстука-бабочки, лак для волос…

– Ладно, – он вернул Солярскому портфель. – Вы можете объяснить, почему вы решили, что Артур что-то вам предложит?

– Он долго говорил о том, как умирает кино, как люди перестали ходить в кинотеатры, потому что выходят оттуда пустые, без мыслей, потому что кино больше ничего не дает людям. Как он не хочет, чтобы закрыли кинотеатры. Потому что, если люди перестанут ходить в кино, кинотеатры обязательно закроют по всей стране. А этого никак нельзя допустить. Поэтому нужны идеи. А потом сказал, что им на кино выделяют очень много денег, и они решили поддержать те индустрии, где зарождаются идеи, которых им так не хватает. И добавил, что он придумал классную идею, а потом спросил, сколько нам надо, чтобы целый год сидеть и писать книгу.

– Что вы ответили?

– Сто в месяц.

– Сто тысяч в месяц?

– Да.

– А ваши коллеги?

– Мы все назвали эту сумму. Еда, квартплата, у кого-то дети, у кого-то ипотека. Некоторые даже на проезде экономят. Проезд в метро подорожал… И в автобусах… Многие зайцами ездят. Эта сумма покрывает основные расходы.

– Чье-то поведение показалось вам подозрительным?

– Нет. Все вели себя как обычно. Ряхин забухал, Бойцова жаловалась на несправедливость, Аня пела оперные арии…

– Арии?

– Да, она любит внезапно начать петь. Думаю, это от стресса.

– Хорошо, вы бы уволились, а потом что?

– Отключил бы оповещения в мессенджерах. И звук на телефоне.

Перерыв

– Вы правы, нужен перерыв. Я перестаю понимать, что они говорят. Такой шум в голове… Хочу прогуляться до парковки.

– Илья Борисович, конечно! А потом давайте пообедаем. Пока прогуляемся, все будет готово. Можно составить вам компанию?

– Да, конечно.

На парковке стояло всего три машины: небольшая синяя «Киа» Доспехова, «Форд» следователя и здоровый черный «универсал». «Китайский универсал, огромный такой, черный», – вспомнил Илья Борисович слова Доспехова.

– Это его машина? Рублева?

– Да, как вы догадались?

– Вы же сами мне сказали, – Илья Борисович подошел к универсалу вплотную и заглянул в каждое окно и что-то записал в блокнот. – Можем возвращаться.

Доспехов и Илья Борисович вошли в кафе и заняли столик, скрытый от основного зала книжными полками. Здесь уже стояли два тыквенных супа.

– Вы не против тыквенного супа? Суп здесь нельзя выбрать. Все остальное – можно, – улыбнулся Доспехов.

– Тыквенный суп – штука отличная. Он и сладкий, и не очень вредный, – Илья Борисович попробовал суп и немного поморщился.

– Горячий?

– В самый раз. Это у меня голова начинает болеть. Они все очень много говорят. В основном не по делу. Знаете, что меня удивляет? Почему никто не беспокоится об убитом? Никто не приехал из города, никто не звонит на его телефон, у него же жена, дети, коллеги…

Доспехов не ответил, тоже попробовал суп, отложил ложку и задумчиво посмотрел в окно.

– Боюсь, придется со всеми говорить по второму кругу, – Илья Борисович тоже отложил ложку. – Горячий все-таки. И жара. Можно попросить включить кондиционер на полную катушку?

– Уже спрашивал. К сожалению, что-то в системе вышло из строя. Ничего не сделаешь. Но обещали принести вентилятор.

– То-то я чувствую, что кондиционер не работает!

– Может, попробуем побыстрее это все закончить?

– Да я рад бы! Только пока у меня картинка не складывается, – Илья Борисович открыл блокнот и опять взял ложку.

– Есть версии? – вежливо поинтересовался Доспехов.

– Сначала я подумал, что поймал этого вашего Четве́ргова, который Петров. Потому что он знал, кого убили. Хотя мы никому об этом не говорили. Вы же никому не говорили?

– Никому!

– Так вот, я подумал, что он себя выдал, а потом стало ясно, что они все откуда-то знают, кого убили. Интересно, откуда…

– Слухи… Слухи! В писательской среде они распространяются очень быстро. И потом, у них, то есть у нас… воображение. Интуиция. А как, вы думаете, книги пишутся? Чувствительность опять же. Для жизни плохо, для книг хорошо.

– Честно говоря, мне кажется, они все что-то из себя строят. Ломают комедию.

– Они так защищаются. Живут они не очень. А пишут здорово. Вы почитайте.

– Да я даже классику не могу, времени нет.

– А вы не классику, вы их почитайте. Они ведь тоже станут классикой, – Доспехов уже не улыбался и смотрел на Илью Борисовича в упор.

– Не думаю, – усмехнулся Илья Борисович, – этот Ряхин. Неприятный человек…

– Это вы зря. Ряхин – гений. Я серьезно. Но он действительно не очень умеет… общаться с людьми. Поэтому многие его не любят. Один его рассказ как-то спас мне жизнь. Я был довольно такой чувствительный мальчик, мне было все время плохо. Сидел в подъезде на лестнице и думал, что будет менее болезненно – отравиться или прыгнуть с моста в Неву, я тогда в Питере жил. Понимаю, смешно звучит, но мне тогда совсем не до смеха было. На подоконнике лежали журналы. В нашей среде их еще называют «толстяки». Толстые литературные журналы. Раньше на них подписывались, но это еще в советское время. А сейчас их мало кто читает, в основном свои же, писатели. Они без картинок, такие суровые журналы, плохая бумага, мелкий шрифт, современная проза и поэзия. Вот я листал один такой журнал и наткнулся на рассказ Ряхина. Ранний рассказ, еще совсем сырой, сейчас Ряхин стесняется этих первых опытов. А я с тех пор всего его прочитал. Но вы, наверное, больше веселые книги любите?

– Я никакие не люблю, уж извините. Имею право. Я человек взрослый.

– Понимаю. Так я схожу, попрошу, чтобы принесли сырную тарелку. И фрукты. Все только самое полезное и без сахара.

Доспехов встал и быстро вышел, Илья Борисович достал из кармана мятую бумажку и вытер лоб. На руках остались черные разводы. «Вместо людей овощи, – он вспомнил слова Иванова. – Только этого мне не хватало». Как эта писанина оказалась в его кармане? Наверное, машинально захватил. Суп закончился, а Доспехов не возвращался. Илья Борисович обреченно склонился над смазанным текстом, напечатанным на бумажке.

Лев Иванов

Опять повезло

Сценарий

Инт. холодильник. На полках Помидор с подгнившим бочком, Сосиски в упаковке, подсохший Сыр, обрезанный со всех сторон, Батон хлеба, Майонез, Банка пива.

Помидор (Майонезу). Ты портиться начал. Прямо неприятно рядом с тобой лежать!

Майонез. «Начал»!.. Я портиться начал, когда тебя еще на свете не было. Лучше на себя посмотри! Кто-то у нас тут подгнил? У меня, между прочим, практически неограниченный срок годности. Я тут с прошлого Нового года лежу.

Помидор. Именно. Залежался ты, браток!

Майонез. Не смеши меня.

Помидор. И батон этот валяется, место занимает. Неужели непонятно, что он уже несъедобен?

Сыр. Сереже лучше знать, кто тут лишний. Раз лежим – значит, так надо.

Помидор. Да Сереже плевать на нас! Он нас не хочет! Он уже две недели ест только их! (Показывает наверх.)

Майонез. Кого это – их?

Помидор. Да пельмени! В морозилке они.

Майонез. Жалко только, меня не добавляет!

Помидор. И не добавит! Тебя еще не выкинули только потому, что ты плоский и незаметно лежишь! Только их ест, и пивом запивает.

Банка пива (заносчиво). А вы как хотели? Я тут вообще единственный НОРМАЛЬНЫЙ продукт. Вас всех рано или поздно отправят на помойку, когда запах станет невыносимым. А я всегда нужна! Меня даже ставят отдельно от вас.

Помидор. Ты тут самая вредная! Из-за тебя Сережа никак работу не найдет!

Сосиски. И девушку.

Сыр. Банка права. Сережа без нее не может. А мы все тут только добавка к ней.

Батон (заикаясь). Друзья, давайте не будем ссориться.

Сосиски (перебивая друг друга). Вот именно! От этого помидора столько шума! Но, вообще-то, обидно немного. Обычно он нас берет, а в последнее время игнорирует.

Мужские руки открывают дверцу холодильника и кладут на одну из полок сырую утку. Дверца закрывается.

Помидор. Это еще что за птица? Каким ветром ее сюда занесло?

Сосиски. Видимо, сегодня опять не наш день.

Сыр. А может, к Сереже друзья пришли?

Помидор. Не смеши меня! Кому он нужен?

Майонез. Ну, вообще-то, к нему как-то приходили друзья. Они тогда много всего принесли. Кстати, батон, кажется, с тех времен лежит.

Банка пива. Ага, и нас целый ящик! И потом еще две недели только мы и пельмени. Я последняя осталась. Но, чувствую, ненадолго.

Помидор (с завистью). Да уж, кому точно мусорка не страшна.

Сосиски. А кто знает, что там, в мусорке? Там очень страшно? Очень противно?

Сыр. Этого никто не знает. Если бы знали, не боялись бы.

Помидор. Слушайте, если эта красотка (показывает на утку) тут пару дней полежит – у нас тут ад будет.

Утка испуганно смотрит по сторонам.

Помидор (злобно). Жирная какая! Пожалуй, жирнее майонеза будет!

Майонез. Она первая в мусорку отправится, помяните мое слово.

Помидор. Конечно! Ее же готовить нужно!

Утка закрывается крыльями.

Сосиски. Заняла половину холодильника. И так дышать нечем!

Хлеб кашляет.

Банка пива. Да… Не было проблем. Хорошо, что Сережа скоро меня заберет. Пять часов. Время пшика! Сереееежа! Ну до чего громадная и мерзкая утка!

Утка дрожит от страха. Открывается дверца холодильника.

Женский голос. Купил?

Мужской голос. Смотри сама!

Женский голос. Ну-ка, что тут у тебя?

В холодильнике появляются женские руки, перебирают продукты.

Женский голос. Сереж, нужно холодильник помыть, тут неприятно как-то! Ни одного съедобного продукта, кроме…

Женские руки по очереди берут и крутят в руках продукты и отправляют их в мусорный мешок.

Женский голос. Помидор сгнил! Хлеб замерз, майонез тут уже года два стоит, сосиски – это вообще очень вредный продукт! Пиво! Ты же не собираешься пить эту дрянь?! Сыр с плесенью… Ага…

Мужской голос. Слушай, ну они там вроде лежали, никого не трогали. А вообще, ты права. Нечего мусор разводить.

Женский голос. Уточка! Какая красота! Сейчас приготовим! Вообще, ты эти свои нездоровые пищевые привычки бросай! И надо свежих продуктов заказать!

Мужской голос. Ты такая красивая!

Продукты в пакете.

Батон. Ну и ладно, может, меня голуби съедят.

Банка пива. Ну я не пропаду, кто-нибудь найдет, выпьет.

Сыр. Значит, судьба такая.

Сосиски. Сережа, за что?

Майонез. Неожиданный поворот.

Помидор. Эй! Возьмите меня! Я прекрасно с уткой сочетаюсь!

Мусорный пакет закрывается.

Помидор из пакета (за кадром). Опять пельменям повезло! Никто их не заметил!

«Забавно. Хотя страшно представить, что по этому когда-нибудь что-то снимут», – подумал Илья Борисович, разгладил листок и вложил в конверт с уликами.

Конец перерыва

Илья Борисович поднял глаза, на столе стояла ваза с фруктами, Доспехов сидел напротив, сложив руки на груди. Судя по всему, сидел давно.

– Иванов это серьезным людям предлагает. Думаете, когда-нибудь по этому что-то снимут? – спросил Доспехов.

– Не знаю, не разбираюсь в таком. Вообще, забавно, – Илья Борисович пожал плечами.

– Ладно, надо возвращаться. Я позову жену Четве́ргова? – улыбнулся Доспехов.

– Зверева-Лебедева? – Илья Борисович заглянул в папку.

Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год рождения, безработная.

– Я уже говорил, напомню. Она пишет янг эдалт. Это книги для тех, кто уже вырос из подросткового возраста, но еще не стал взрослым, – уточнил Доспехов.

– Мне кажется, тут все такие… Еще не стали взрослыми. Вы же знаете, о каких суммах идет речь? Сто тысяч в месяц… Из-за такой суммы убить человека! Это же средняя зарплата, где угодно можно заработать! Они же у вас все с образованием, здоровые взрослые люди. Я не понимаю!

– Конечно, никого они не убивали.

– Но вы бы слышали, что они говорят! Они говорят так, как будто это был их последний шанс, как будто этот несчастный Артур отобрал у них вообще все… – Илья Борисович шумно выдохнул и потер глаза. – Неужели так хочется халявы?!

– Зря вы так думаете… Я попробую вам объяснить. Понимаете, очень трудно писать, когда голова занята работой. Тут речь шла о целом годе, когда можно работать над книгой и не думать о том, на что ты завтра будешь кормить детей, ездить в метро, платить за квартиру.

– Но они ведь и так пишут, после работы.

– Конечно. Они же не могут не писать, в этом все дело. Кто-то бросает работу и еле-еле сводит концы с концами. А кто-то совмещает, не спит, кого-то увольняют, кто-то спивается, потому что не понимает, как жить в таком ритме. Ну и на работе их, как вы понимаете, не очень любят.

– Еще бы! Вы как будто специально выбрали самых бедных!

– Нет, я выбирал самых талантливых. Так совпало…

– А как же вы сами? Вы же тоже талантливый! Но вы же не стали бы…

– Я уже говорил, мне повезло. И потом, я пишу совсем мало. Нет времени. Может, мне не так уж и повезло.

– Это самое странное дело из всех, которые я расследовал. Знаете, этот Солярский, самый из них приятный, аккуратный такой, он рассказал, что видел женщину в красном. Якобы это она убила Артура.

– А это вполне вероятный поворот! Вы говорите, камеры, но тут же огромный парк, и любой мог свободно…

– Погодите, вы что, серьезно?! Он же просто запутывает следы! Из десяти человек я пока поговорил с шестью! И каждый из них – каждый, понимаете? – хотел бы убить этого несчастного Артура, который их собрал, накормил и развлекал…

– Собрал-то их я.

– Ну вы поняли, о чем я. И они рассказывают мне про какую-то случайную женщину! Знаете, это просто неуважение к следствию.

– Кто знает, может, женщина и правда была…

Рублев

Несвежий, сильно загорелый мужчина в мятой рубашке хрипло поздоровался, сел и натужно улыбнулся. Блеснули белоснежные зубы. Слишком ровные и одинаковые, чтобы быть настоящими. От Рублева пахло перегаром вперемешку с духами и зубной пастой.

– Значит, так… Егор Антонович, сорок пять лет, руководитель отдела аналитики маркетингового агентства «Точно в цель».

– И консалтинга.

– Что?

– Аналитики и консалтинга. И генеральный директор агентства по совместительству, – Рублев сложил свой и без того недовольный рот в совсем уж кислую улыбку и нетерпеливо подпер щеку кулаком.

– Вы торопитесь? – спросил Илья Борисович.

– Да. Я тороплюсь. Я не понимаю, почему мы все еще здесь. У меня много дел. Меня ждут.

– Расскажите, чем занимается ваша компания.

– Я постараюсь коротко. Мы проводим исследования по уникальной технологии. Раньше социологи собирали статистику. Ответы на вопросы. Варианты ответов. А мы первыми поняли, что главное в статистике – не опросы, а наблюдение! Люди никогда не отвечают правду. В ответ на любой вопрос все просто говорят о том, о чем давно хотели поболтать.

– Это я заметил.

– Поэтому мы не слушаем, что они говорят. Мы следим. Не надо слушать, что говорят другие люди.

– Как именно вы следите?

– Всех секретов раскрыть не могу, поймите меня правильно. Мы просто лучшие на рынке – все знаем о желаниях зрителей.

– На лекции Артур Князев объявил, что прекращает с вами сотрудничать, так?

– Этого он не говорил. Это наш первый крупный контракт. И мы все еще нужны им для улучшения зрительского опыта. Он говорил, что попробует совместить. Привлечет еще больше компаний и больше инвестиций. Нам нужно помочь зрителям полюбить тот контент, который делает наше кинопроизводство.

– Но вы работали два года, а ситуация, как я понимаю, нисколько не улучшилась?

– Еще как улучшилась! Как вы можете судить об этом? Вы же не знаете нашу внутреннюю статистику! Я порекомендовал активную работу со школами и предприятиями. Показатели рванут!

– Загонять детей в кинотеатры? Платить билетами зарплату?

– Нет, этого нам пока никто не разрешил. Хотя мы двигаемся в данном направлении. Пока что рассылки, поздравления с праздниками. Скидки для родительских комитетов. Я предлагал устраивать в кинотеатрах стендапы, шоу-программы. Всегда можно найти те ниточки, за которые нужно вовремя и как следует потянуть.

– Знаете, я в последний раз был в кино лет пять назад. Посмотрел какую-то дрянь. И больше не пойду.

– Зря. Сейчас мы на пороге того, чтобы снимать много фильмов с эмоционально близкими зрителям сообщениями. Мы рассчитали все. Идеальный баланс. Нужно немного искренности и свежести. Для этого их и собрали, – Рублев махнул рукой в сторону окна. – Зря, конечно. Он и сам это понял, что зря.

– Артур?

– Артур. Они не производят контент, который задержит зрителя. Вы знаете, какие у них ничтожные тиражи? Самый захудалый кинопродукт соберет больше зрителей, чем самый успешный книгопродукт!

– Возможно, вы правы, но фильмы снимать дорого, а издавать книги – нет. Поэтому вам нужно собрать гораздо больше зрителей, чем вы собираете. Я сейчас правильно понял? Не отвечайте. Расскажите, где вы были вчера с самого утра и до полуночи.

– С самого утра я спал. У меня напряженная работа, мне нужно отсыпаться. В восемь часов – пробежка. В девять – спортзал. Он здесь, правда, из двух тренажеров состоит. В десять тридцать – совещание по видеосвязи. До половины второго – работа за компьютером. Потом обед. В тринадцать сорок – лекция на тему «Графики зрительской лояльности, востребованный контент в индустрии впечатлений». Они все, кстати, даже не знали, что работают в индустрии впечатлений, от меня узнали. С пятнадцати сорока пяти у меня опять было совещание, к семнадцати я подошел на финальную лекцию Артура.

– На которой он должен был что-то объявить…

– Сначала хотели сделать программу для литераторов как для сценаристов. Но поговорили с ними и поняли, что они просто пропьют эти стипендии. Это в лучшем случае! Артур так решил. А я ему сразу говорил, что это все дохлый номер.

– Вы считаете, собрать здесь писателей было плохой идеей?

– Да нет, идея прекрасная, нам же под нее финансирование выделили… – Рублев закатил глаза, многозначительно указал пальцем в потолок и заговорил шепотом. – Оттуда. Просто звать надо было не этих. Не надо было с Доспеховым связываться. Нормальных надо было звать. Молодых, бодрых, кого можно чему-то научить. Мы ожидали увидеть тех, о ком хотя бы слышали… эти… Любовина, Свердловская, кто там еще… Которые хотя бы на ТВ засветились или у видеоблогеров, или хоть в театре как-то худо-бедно. Даже вы, наверное, слышали. А Федор все неправильно понял. Ему сказали про идеи, про искренность. Но мы-то не ту искренность имели в виду! Искренность, любовь в тренде, но ведь все это можно сымитировать! На то мы и профи киноиндустрии. И совершенно необязательно собирать здесь десять неудачников, которые в данной теме ничего не понимают.

– Вам не понравились писатели! – внезапно встрял Доспехов, совершенно непонятно откуда взявшийся, как будто он все время стоял за спиной Рублева. – Знаете, не все, что заметно, производит столь же заметный эффект, – продолжил Доспехов, – Царь-колокол никогда не звонил, Царь-пушка никогда не стреляла. Вы же были в Кремле, Егор Антонович? Хотя бы в детстве? Хотя бы с экскурсией? А у нас в одном из номеров висит ружье, которое тоже никогда не стреляло. И не выстрелит. Оно из цельного полена сделано. Как Буратино. Имитация ружья.

– А должно бы выстрелить! – дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова Солярского. – Вы извините, что невольно подслушал. Я ручку забыл. Из подарочного набора.

Солярский подошел к столу, аккуратно взял ручку, заложил ее за ухо, слегка поклонился, вышел и прикрыл дверь, оставив заметную щель.

Илья Борисович встал, тяжело опираясь о стол, медленно дошел до двери и хлопнул ею как следует. Ему хотелось, чтобы нос или ухо Солярского хорошенько прищемило. Он даже испугался такого своего желания.

– Итак, вам не понравились писатели? – Илья Борисович сделал из утверждения Доспехова вопрос и в упор посмотрел на Рублева.

Рублев развел руками.

– Они ничего не знают и не хотят знать ни о миссии, ни о ценностях. Трансформации компетенций вынуждают создавать новые рынки. Методы многослойных сегментационных исследований… Я вижу, вам неинтересно.

– Судя по всему, писатели от вас тоже не в восторге. За ужином вы сидели с Князевым?

– Да. Но мы недолго сидели, все наши быстро разъехались. Я и Князев остались последними. К нему подсела эта Рощина с красными волосами. И что-то втирала. Долго. Я хотел поговорить и ждал. Но потом к нему подсела еще и красотка с ногами. А мне позвонили по видеосвязи, и я ушел в номер – здесь нормальный интернет только в номерах. Был. Сейчас ведь вообще никакой связи. Вернулся – а его нет, Артура. И все уже разошлись, только Солярский курит у входа. И наш фотограф там полулежал на лавочке. В совершенно свинском состоянии. Я попробовал его поднять, тогда он вообще сел в лужу.

– А что он сделал?

– Я же сказал. Там такая лужа огромная перед беседкой…

– А, вы в прямом смысле! Так вы искали Артура?

– Я спрашивал. Солярский сказал, что видел, как он уехал. Абонент у Артура недоступен.

– Вы расстроились, что не смогли поговорить?

– Конечно. Солярский предложил выпить.

– И вы согласились.

– Со мной такое очень редко бывает.

– Вы пили вдвоем? Что именно пили и до которого часа?

– Втроем. Еще фотограф. Котов. Коньяк из «Пятерочки». Если вы меня подозреваете, вот вам железное алиби! Не помню, когда мы закончили. Проснулся недавно. И сразу к вам вызвали.

– Значит, не такое уж железное у вас алиби!

– Именно! – оживился Доспехов, о тихом присутствии которого Илья Борисович успел забыть. – Князева убили ночью. А вы сами говорите, что не помните, когда закончили пить. К тому же Солярский не упоминал о вашей маленькой вечеринке. И Солярский совсем не выглядит человеком, который пил всю ночь, – Доспехов с вызовом посмотрел в глаза Рублеву, но тот не отвел взгляда.

– Благодарен за помощь, но позвольте все-таки мне самому вести допрос. Простите, опрос. Разговор, я хотел сказать, – Илья Борисович почувствовал, что Доспехова стало в комнате слишком много.

– Позовите его сюда, Солярского, – занервничал Рублев. – И фотографа. Котова. Только не давайте ему денег. Не вернет.

– Пожалуй, я сам решу, когда и кого мне сюда позвать. Пока есть ощущение, что у вас была и возможность, и мотив… И алиби у вас, как выясняется, никакого нет…

– Как он умер? Как его убили? – Рублев нервно забарабанил пальцами по столу.

– Я думал, вы не спросите. Его отравили. Отравили метанолом…

– Обыщите меня! У меня нет никакого метанола! – Рублев вскочил и показательно вывернул карманы.

– Ну… Вы здесь единственный, кто приехал на машине.

– Кстати! Значит, могли спрятать улики, – обрадовался Доспехов.

– Я хотел сказать, что в стеклоомывающей жидкости обычно содержится метанол… Конечно, это надо будет проверить.

– Простите, не буду больше вам мешать. Чувствую, вы нащупали верный путь! Ухожу-ухожу! – Доспехов попятился, приветливо улыбнулся следователю и скрылся за дверью.

Зверева – Лебедева

– Можно?

– Проходите, садитесь, Жанна Олеговна.

Илье Борисовичу сразу понравился низкий нежный голос этой милой худой женщины с тонкими чертами лица, короткой стрижкой, в серой мешковатой льняной одежде.

– Можно просто Жанна.

– Жанна Олеговна Зверева-Лебедева, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, зарегистрированы в Москве. Проживаете в Москве? – Илья Борисович старался, чтобы его голос звучал мягче.

– Да.

– Работаете?

– Официально нет. Я провожу мастер-классы по масляной живописи, читаю лекции по истории театра и веду курс для молодых писателей: «Как зарабатывать, занимаясь исключительно литературным творчеством». В школе современного креативного письма.

– То есть вы нормально зарабатываете? – уточнил Илья Борисович.

– Нет. Мы с Сержем сейчас в кризисе. Откровенно говоря, мы всегда в кризисе. Финансовом. Я своим студентам на первом же занятии честно говорю, что, вообще-то, зарабатывать литературой не получится. Потом, по идее, надо бы сразу сказать: «Спасибо, что пришли на мой курс, удачи и до свидания!» – Жанна так заразительно улыбнулась, что Илья Борисович невольно улыбнулся в ответ.

– Но вы так не говорите?

– Не говорю. Это ведь наш единственный источник дохода. Есть еще зарплата Сержа, но она вся уходит на платеж по ипотеке.

– Вы не взяли фамилию мужа?

– Как видите, – женщина снова улыбнулась, – у меня уже достаточно фамилий. Зверева – фамилия отца, Лебедева – первого мужа. И писать я начала под этой фамилией, сейчас уже глупо что-то менять.

– Мне сказали, вы пишете книги для невыросших взрослых.

Жанна невесело усмехнулась и поморщилась. Илья Борисович понял, что сказал что-то совсем бестактное.

– Знаете, я не люблю, когда книги делят по целевым аудиториям. Это киношники любят уточнять: на какой возраст рассчитана ваша книга? Гоголь свои «Мертвые души», думаете, для пятнадцатилетних подростков писал? Или, думаете, Булгаков «Собачье сердце» писал для детей? Или Данте? «Божественная комедия» – для детишек? А это все в девятом классе проходят.

– Я даже не знаю, что там мои дети проходят. С ними жена уроки делает.

– М-м… – Жанна пожала тонкими плечами.

– Я правильно понимаю, что вы тоже ждали от Артура…

– Конечно. Он сказал, что они сделали программу для сценаристов. Стипендия, условия финансовой независимости, путешествия, дополнительное образование и коучинг. И что они хотели бы как-то поддержать и писателей. Чтобы все писатели не пошли сразу в сценаристы. Сказал, тогда писателей не останется. Сказал, что нам эта программа сценарная не подойдет, потому что она может навредить творчеству. Мы удивились, конечно. Как может творчеству навредить стипендия? Он сказал, что, если просто дать нам денег, это нам не поможет, но вроде бы они что-то придумали и скоро объявят. И сразу же запустят. Вот прямо с нами. Он все говорил, говорил, а мы ждали, ждали… И вот остается минут десять до ужина, и он вдруг говорит: «Присылайте ваши заявки на будущие книги, а мы их прочитаем и подумаем, как их экранизировать. Напишите поэпизодник. Мне тут сказали, что у вас это называется “оглавление”. Чтобы были названия глав, и что будет происходить в каждой». Так и сказал…

– А что вам не понравилось?

– Вы не понимаете? – Жанна откашлялась, ее голос стал резким, и Илья Борисович почувствовал, что мерзнет, хотя кондиционер так и не заработал.

– Не понимаю. Ведь, чтобы получить деньги, нужно сначала что-то сделать. Вам предложили…

– Синопсис! Синопсис книги. Можно написать книгу по плану, многие так делают. Только это ненастоящие книги. Книжка появляется постепенно. Каждая глава – открытие для пишущего. Он не может заранее знать, что в ней будет! Иначе теряется вся магия. По синопсису, по плану можно написать только барахло.

– Ну за всех не говорите…

– Я говорю за себя. За Сержа. За Ряхина, за Бойцову. Синюшину терпеть не могу, но и за нее тоже. И она не сможет двух слов связать по плану. Вы поймите, сюжетов – ограниченное количество. Как нот. Их всего семь. Но из этих семи нот композиторы сочиняют самые разные… Банальности говорю. Но это так и есть! Сюжеты – это инструмент. Придумать сюжет, хай-концепт, как они это называют, – ничего не стоит, но придумать сюжет – не то же самое, что написать книгу. Настоящую книгу, в которой есть то, о чем говорит Артур. То, чего ему не хватает… То, ради чего он нас собрал…

– Идеи? – догадался Илья Борисович.

– Идеи, мысли, настоящая жизнь. В одной книге очень много всего. Школьный вопрос: «Что хотел сказать автор?» Чаще всего автор и сам этого не понимает. А Артур предлагает…

– Предлагал, – уточнил Илья Борисович.

– Ну да!.. Предлагал заранее сказать – книга будет вот об этом. В ней вот такая мысль, такие герои. У них арка, арка героя, как у него, у Артура, в этом плохом кино, которое они снимают. Я ведь хотела понять, как они думают. Поступила на сценарный и выучилась. Знаю все схемы. Исходное событие, конфликт, арка, повороты, антагонист, кульминация. Вот это вот все. И эти знания только убедили меня в том, что экранизация делается по другим правилам. Или вообще без правил. Искусство не воздействует на человека, если в его основе – схемы. Нужно что-то почувствовать, кроме потребности получить финансовую поддержку от государства.

– Так это у вас как раз такая потребность!

– Это у него, у Артура, такая потребность. Думаете, почему они заинтересовались писателями? Им выделяют бюджет на экранизации. Вот они приходят и говорят – принесите нам сценарную заявку на свои книжки. Чтобы и конфликт, и повороты. Все, к чему мы, киношники, привыкли, все, что мы умеем обрабатывать. Только мы пишем новое, не всегда получается, но мы хотя бы пробуем. А они делают старое. И прямо, не стесняясь, спрашивают: как получить идеи из ваших книг, не читая их. Как похудеть без диет? Как научиться плавать, не входя в воду? Как…

– Успокойтесь! Я понял. Кажется, понял.

– А знаете, я думаю, читать – не такой уж тяжкий труд. Тут главное начать. За эти два дня Артур успел бы прочитать пару книг.

– Слушайте, он ведь ничего плохого вам не сделал. Вы просто не поняли друг друга.

– Вы правы, конечно. Он ничего плохого не сделал. Просто он потыкал в нас палочкой. И это было чувствительно. Каждый уже прожил этот счастливый, финансово-независимый год в своей голове. Каждому показалось, что сейчас все изменится. Я одного понять не могу – эти киношники говорят, что у них нет времени читать книги. А есть у них время на все эти бессмысленные питчинги?

– Питчинги?

– Об этом вам лучше Рощина расскажет. Она у нас ветеран питчингов. Самое обидное, что я так и не успела здесь порисовать. Но нас же не отпускают пока?

– Нет, я никому не разрешаю покидать территорию.

– Вот и отлично! – Жанна тепло улыбнулась. – Хотите, напишу для вас букет флоксов?

Свайбер

Мужчина без возраста, в очках, лохматый, заросший бородой, с жирным рыжим котом на руках, прошел в комнату и встал у стены. На плече у мужчины висела нелепая офисная сумка для ноутбука, таких Илья Борисович не видел с начала нулевых.

– Вы присаживайтесь! Марк Анатольевич Свайбер? – спросил Илья Борисович.

– Марк Анатольевич, – повторил за ним мужчина, подошел к стулу, сел и сцепил руки вокруг кота.

Кот свернулся на коленях Свайбера и громко замурлыкал.

– Можно я сразу осмотрю ваш… багаж?

Свайбер молча снял сумку и положил на стол, стараясь не потревожить кота.

Следователь достал из сумки несколько упаковок таблеток. Больше там ничего не было.

– У меня есть рецепты, – тихо сказал Свайбер.

Илья Борисович положил таблетки обратно и вернул сумку.

– Хорошо. Приступим. Тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения, зарегистрированы в Санкт-Петербурге. Чем вы занимаетесь? – доброжелательно спросил Илья Борисович.

Парень явно нервничал, но Илья Борисович уже понял, что нервничают тут почти все, и, возможно, совсем не потому, что кто-то убил человека. Они просто нервные.

– Меня считают абсурдистом. Сюрреалистом даже. Хотя мне кажется, я просто отражаю то, что вижу. Я бы сказал, я ближе к реализму. Я боюсь абсурда.

– Я имею в виду вашу профессию. Вы тоже писатель? Этим зарабатываете?

– А, в широком смысле. Да, писатель. Зарабатываю этим, да.

– Получается жить на писательские заработки?

– Да, получается. Пока получается писать. У меня не так много потребностей. Живу у родителей.

– Хотели бы жить отдельно?

– Да мне все равно, если честно, – пожал плечами Свайбер.

– То есть вам дополнительные деньги не нужны?

– Нужны. Я не могу писать каждый день. Я пробовал. Я пытался. Как-то…

– Не понимаю!

– Я могу жить на гонорары, на премии, когда пишу. Но иногда у меня просто не получается. Я могу год или два вообще ничего не писать. Или писать такое, что никто никогда не опубликует. Вот.

– Почему вы приехали сюда?

– Федя Доспехов позвал. Он сказал, надо приехать. И я приехал.

– Вы так доверяете Федору? – спросил Илья Борисович.

– Конечно. Пару лет назад я просто сидел, не знал, что делать. Деньги кончались совсем. Федя мне помог податься на Моспремию.

– А почему вы сами не могли податься? Без блата?

– Блат тут ни при чем! Я просто не мог заявку отправить. Там надо было электронную цифровую подпись сделать. Знаете, за нее же надо платить. А у меня не было денег, чтоб за нее заплатить. И еще надо понять, кому за нее платить. Это все очень сложно. Он просто помог оформить заявку, сделать подпись. И как-то ее активировать, скачать какие-то программы для нее. И своей рукой нажал на «отправить». И я получил эту премию и до сих пор на нее живу.

– Ясно. И он сказал, что надо приехать?

– Да.

– Впервые вижу такого спокойного кота. Они же обычно убегают при виде незнакомых людей… Вы его чем-то поите? – Илья Борисович с сомнением разглядывал кота, который висел на руках Свайбера как мертвый.

– Он просто старый. Ему все равно.

– Ладно… Какие отношения сложились у вас с Артуром Князевым?

– С киношником? Никаких. Я ничего не понял, что он говорил.

– А о стипендии по сто тысяч вы слышали?

– Да.

Перерыв

– Стемнело. Как продвигаетесь? – Доспехов с жалостью рассматривал вспотевшего и уставшего Илью Борисовича.

– Не слишком хорошо. Честно говоря, у меня очень много информации, но ощущение такое, как будто совсем ничего нет, – Илья Борисович перелистывал бумаги, но не смотрел в них – он с надеждой смотрел в открытое окно. Прохладнее не стало, хотя вовсю гремел гром. – Видимо, сейчас начнется…

– Да, – подтвердил Доспехов, – гроза точно будет.

– Федор, я попрошу вас больше не вмешиваться в разговор во время допросов. Понимаю, вы хотите как лучше, но… У меня есть своя тактика. Стратегия. Вы сбиваете.

– Понимаю! Мешаю вам карты. Простите, просто я тоже что-то чувствую. Обещаю больше вам не мешать.

– Хорошо. И сегодня я уже ничего не разберу. Я приеду завтра утром.

– Илья Борисович, вам совершенно ни к чему мотаться ночью в грозу. В конце концов, это опасно. В прошлом году молния повредила здесь с десяток деревьев. Оставайтесь! Для вас забронировали прекрасный номер категории «улучшенный комфорт». Кинематографисты все оплатят.

Слова «улучшенный комфорт» вытеснили шум голосов подозреваемых. Илья Борисович крутил эти слова в голове, менял их местами, делил на буквы, пока оба слова не потеряли смысловое ядро и не обратились в набор звуков.

– Отоспитесь! Гроза, знаете, как освежает? – Доспехов улыбался такой искренней гостеприимной улыбкой, что Илья Борисович попробовал улыбнуться в ответ, но ничего не вышло.

Губы дернулись и вернулись в прежнее положение. Перед глазами запрыгали темные пятна, которые превращались в буквы. Илья Борисович решил, что в таком состоянии садиться за руль действительно опасно.

– Вы обещали показать видеообращения.

– Их оказалось не так просто скачать. Но я над этим работаю. Завтра все будет!

– Я очень устал. Больше, чем обычно. Возможно, погода так влияет. Или переел. Соображаю плохо. Вы правы, надо выспаться. Я не успел поговорить еще с двумя подозреваемыми. И с некоторыми придется повторить беседу с учетом новых обстоятельств и показаний остальных…

– Да-да, конечно, – Доспехов снова улыбнулся, – у вас в номере будет большой набор травяных чаев и чайник. На ночь приготовьте себе ромашковый! Тут отличный ромашковый! А еще здесь в каждом номере книжная полка. Сможете почитать на ночь что-то из актуальной прозы. Или из классики. Чтобы прочувствовать это место!

– Ну нет! Вот этого мне точно не надо, – замотал головой Илья Борисович. – У меня и так ваши коллеги в голове! Очень много слов! Вся голова забита! Никаких книг. У меня вообще нет времени читать книги. А уж сейчас…

– Не хочется – не читайте, конечно! – Доспехов посмотрел в телефон. – Уже почти полночь. Как время летит! – он подозвал официантку, что-то шепнул ей на ухо. – Ваш номер готов, сейчас я принесу ключ.

Улучшенный комфорт

Илья Борисович нащупал на стене выключатель. «Улучшенный комфорт» был маленький, площадью метров в двадцать, но выглядел вполне гостеприимно. Большая кровать, кресло, стеллаж с книжками, журнальный столик, ваза с флоксами (опять эти флоксы!), рабочий стол у окна, чайник. Илья Борисович открыл окно, снял рубашку и нажал кнопку на чайнике. На подносе лежали разноцветные чайные пакетики. Илья Борисович нашел ромашку и огляделся. Не проходила голова. Он заварил ромашку, достал из портфеля таблетку цитрамона и запил ее чаем. Обжег язык, нёбо, таблетка успела оставить горький привкус во рту. Илья Борисович ходил по номеру и ждал, пока пройдет голова. В ванной на крючке висел белоснежный махровый халат с вышивкой «Лесково». Илья Борисович сполоснулся под прохладным душем и накинул халат. Стало легче. Не так жарко. Но голова не проходила. Он перебрал страницы блокнота с сегодняшними записями, потом попытался воссоздать в голове весь день с самого утра, но ничего не получалось. Никак не мог вспомнить, каким образом его все-таки уговорили сюда приехать. С трудом вспоминал дорогу из города. Боль в голове только усилилась.

«Флоксы, это все флоксы», – подумал Илья Борисович, вынул цветы из вазы и резким движением отправил в мусорное ведро. Подумал немного и завязал пакет из мусорки узлом. За окном громыхнуло, небо вспыхнуло. И еще раз. И еще. Илья Борисович выпил вторую таблетку, выключил свет и лег на кровать. Он вертелся, менял позы, подтягивал колени к животу, но уснуть не удавалось. Тогда встал, включил свет и проверил телефон. Никто не звонил и не писал. Очень странно. Никто не звонил и не писал ему со вчерашнего дня. «Видимо, здесь и со связью проблемы», – подумал следователь. Он с отвращением посмотрел на книжки. «Сможете почитать что-то на ночь из актуальной прозы», – вспомнил он слова Доспехова и сморщился. Среди знакомых по школе фамилий – Толстой, Пушкин, Достоевский – стояли книги подозреваемых. Следователь взял в руки сборник рассказов Марка Свайбера и открыл наугад. Голова болела чуть меньше. Из окна в номер дул приятный ветерок и брызгали капли дождя. Илья Борисович захлопнул книгу. В голову как будто иголку воткнули. Он осторожно открыл книгу снова. «Чертовщина», – подумал Илья Борисович, когда голова опять перестала болеть. Он проверил еще несколько раз. Боль прекращалась, стоило открыть сборник.

– Чего вы от меня хотите? – крикнул Илья Борисович куда-то в потолок.

Он обреченно открыл Свайбера и вместе с книгой лег поверх одеяла на кровать.

Марк Свайбер

Пропала собака

Рассказ

Во дворе, где дома стоят так близко друг к другу, что можно дотянуться рукой до окна соседа, жил человек. Он был не стар и не молод, не богат и не беден, не красив и не уродлив. Обычный человек, таких много. Жил-был человек, который каждый день проходил мимо одной и той же двери. За дверью жили соседи. А кто еще может жить за соседней дверью? Дверь была самая обычная, но человек всегда останавливался возле нее, чтобы послушать. Из-за двери доносились странные звуки: кто-то громко и выразительно читал стихи.

Но вечером… О, как она страшна,

Ночная тень за шкафом, за киотом,

И маятник, недвижный как луна,

Что светит над мерцающим болотом!

«Гумилев», – узнавал человек и шел дальше по своим делам. И всякий раз это был Гумилев.

Человек представлял, что за дверью спрятан тайный клуб чтецов, которые собираются каждый день, чтобы читать Гумилева. Иногда ему хотелось, чтобы соседи делали ремонт. Как все нормальные соседи. Чтобы сыпалась штукатурка, звенело в ушах от дрели, раскалывалась голова от жестокого стука молотка. Но ничего такого не было.

Однажды человек постучал к соседям, но никто не ответил. Он постучал еще раз, опять ничего. Тогда он начал стучать изо всех сил, но дверь оставалась закрытой, а из-за двери слышался только собачий лай.

Человек стал приходить к двери каждый вечер в одно и то же время. Он стучал, пытался заглянуть в замочную скважину, но ничего не видел.

Человек начал видеть дверь во сне, и во сне он тоже стучал и прислушивался. Во сне ему тоже отвечала только собака.

Человек начал пить. Он пил каждый вечер, чтобы забыть о двери и о том, что за ней происходит. Но каждое утро он трезвел и подходил к двери.

Человек пришел в больницу и попросил положить его в палату для сумасшедших, но ему ответили, что мест нет, и попросили больше не беспокоить.

Человек вернулся домой и увидел на подъезде объявление «Пропала собака». Только два слова было в объявлении. В этот день человек не услышал стихов. «Кажется, отпустило», – подумал человек и очень обрадовался. Прошла неделя. За дверью было тихо. Человек вышел во двор, сел на качели и начал легонько раскачиваться.

И стало мне вдруг так больно,

Так жалко стало дня,

Своею дорогой вольной… —

услышал человек и обернулся. Позади него, на задних лапах, стояла собака.

Прошедшего без меня… —

закончила она и с вызовом посмотрела на человека.

Илья Борисович закрыл книгу, покрутил ее в руках, поставил обратно на полку и посмотрел в телефон. Четыре утра. За окном было уже совсем светло.

«А говорят, белые ночи – в Петербурге, да они везде!» Илья Борисович выключил свет, зашторил окна и медленно присел на кровать, но стоило уложить голову на подушку… В голове запульсировало. Только сейчас Илья Борисович заметил висящее на стене огромное ружье. Он даже встал и потрогал его. Нет, не показалось. Почему он его раньше не видел? Илья Борисович включил свет, выпил третью таблетку и запил прямо из вазы, в которой стояли проклятые флоксы. Сладкий запах все еще слышался в комнате. Илье Борисовичу очень хотелось спать, но уснуть никак не получалось. В последний раз такое с ним было из-за разницы во времени во Владивостоке. Он никак не мог вспомнить, зачем он вообще ездил во Владивосток. Что-то по работе. Ни одного звонка или сообщения в телефоне. Ни одной новости.

Он взял мусорку и, как был, в халате и тапочках вышел из номера и двинулся вниз, с одним только желанием – окончательно избавиться от навязчивого запаха.

Перевернул ведро с флоксами в клумбу и почувствовал бы себя лучше, если бы не услышал за спиной испуганный вскрик.

Желание бросить

Под фонарем, на лавочке у входа сидела Ксения Бойцова с пакетом чипсов. Илье Борисовичу стало неловко за флоксы.

– Подумал, что это мусорка. В темноте не разобрать, – он попытался оправдаться. – Вам тоже не спится?

– Я заставляю себя не спать, пользуюсь случаем, – ответила Ксения.

– Зачем?

– Я каждый день очень рано встаю. В школу. А вообще-то я сова. Когда-то была совой. Кирюшин папа – жаворонок. Мой бывший муж. Он презирал меня за то, что не могу встать без будильника. И не только за это. Он говорил, что его преследует непреодолимое желание меня бросить. И что, если бы у него было столько времени, сколько у меня, он бы тоже написал книжку. Что книжку любой может написать, а попробовала бы я лучше начать зарабатывать. Я спросила, о чем бы он написал книгу, если бы у него было столько времени, сколько у меня. Он не ответил. Хотите чипсов?

– Нет, спасибо. Ночь же. Вредно.

– Вредно, – согласилась Ксения. – Он говорил: «Публики – ноль, дохода – ноль, зато творчества – во-о! И брюки в стирку бросить у тебя времени нет». Тогда я начала про него писать. Просто записывала все, что он говорил.

– Ну это не слишком хорошо – можно же обидеть человека, – осторожно сказал Илья Борисович, сел на скамейку и взял горстку чипсов из пакета.

– Так я же ничего не придумывала. Все справедливо. Он как-то заглянул ко мне в экран, и все это увидел. Тогда он, наверное, в первый и последний раз заинтересовался тем, что я пишу. «Пиши-пиши! – говорит. – И хотя ты будешь писать с сочувствием к себе, читатель все равно полюбит меня – искреннего, прямого, настоящего героя без двойного дна!» И ушел. А замуж я больше не хочу. Мне одной лучше.

Уснуть

Илья Борисович вернулся в номер, походил по комнате, нашел пульт и улегся перед телевизором. По всем каналам показывали камин. Камин не усыплял, раздражал еще больше. Илья Борисович десять раз отжался от пола, не отрывая взгляда от камина, выключил телевизор, запустил пультом куда-то в самый темный угол комнаты и с силой выдернул с полки самую толстую книгу.

«Если читать стоя, меня точно свалит…»

Родион Ряхин

Деревенька во сне

Роман

Таблицы, которые Алексей Николаевич Волжский заполнял, сидя на одном из тридцати стульев офиса типа open space, мало кого интересовали. Надо было торопиться, спешить, успевать исправлять ошибки. Когда-то у него впереди была вся жизнь. Была мама, был дедушка, а еще раньше, совсем давно, был папа. Потом были хорошие оценки, блестящие перспективы. Появилась жена, сын и вот эта унылая работа. Волжский слышал о том, что счастливый человек утром радостно бежит на работу, а вечером – окрыленный стремится домой. У Волжского все было наоборот. Работа не нравилась, с любимым делом не сложилось, но и домой не хотелось. Дома шла сложная жизнь, которую каждый вечер хотелось отсрочить. В тот день, когда началась эта история, он вернулся поздно, старался не шуметь и потому очень шумел в темной прихожей. Думал о том, чтобы все бросить и куда-то уехать. Той ночью Волжскому впервые приснилась деревенька. Все свои сорок девять лет Алексей Николаевич провел в большом шумном городе и не видел снов, а может, просто не запоминал их, а тут…

Он плавно двигался по усыпанной листьями, неправдоподобно красивой улице. Навстречу попадались деревянные дома с резными ставнями, скамейки, редкие каменные строения. С ним ласково здоровались крепкие молодые женщины, перед ним выстилалась земля, расчерченная таблицами до самого горизонта. Он знал, куда идет, к тому маленькому домику со съехавшей набок крышей. Двери осели, стены потрескались, но Волжский сразу понял, что это его дом. С каждым шагом прибывало утро, и начиналось пестрое, пахнущее солнцем лето…

Илья Борисович читал страницу за страницей, он все еще стоял, вжавшись в угол. Спать не хотелось. Хотелось читать дальше.

…Торопиться некуда. Это был долгий выходной день без обязанностей. Алексей Николаевич Волжский вспоминал, как за окном машины пролетали огни ночного города и в воздухе, пропитанном ночной сыростью, угадывалось давно обещанное утро. В голове еще звучал голос жены, перечислявшей все то, что необходимо было запомнить и сделать. У выхода из аэропорта пахло бензином и дымом. Волжский вызвал машину и стоял, любуясь муравьиным движением такси. Он думал о том, как хорошо будет Лене с мамой на море, как ему самому всегда было неуютно и страшно на море, как соленая вода раздражала слизистые и смешивалась со слезами. По дороге домой он в нетерпении стучал ладонью по шершавой обивке сиденья. В зеркале заднего вида отражался немолодой мужчина, какой-то невнятный, серокожий, со свернутым набок кончиком носа. Он ехал молча, игнорируя вопросы таксиста. Тот быстро смирился и замолчал.

Наконец-то Алексей Николаевич оказался один. Дома. Он плотно задернул шторы, и в полутьме, куда пробивался яркий солнечный луч, сел за стол, достал лист бумаги и ручку, вспомнил, как давно ничего не писал от руки и решил делать это печатными буквами, чтобы наверняка смогли разобрать. Получалось прямо и наискосок, ровно и волнисто. Ему казалось, что он смотрит когда-то виденный спектакль, давно забытый, но все еще смутно живой в воспоминаниях.

«Я решил остаться в деревеньке. Карточка в ящике стола. Будьте счастливы, что ли».

Волжский лег в постель, уснул и больше не проснулся.

«Целая жизнь на двухстах страницах, – подумал Илья Борисович и почувствовал, как от слез намокла подушка. Он давно уже не стоял перед шкафом, а лежал в постели, но не помнил, в какой момент решил прилечь. И не понимал, сколько прошло времени. Как будто давно должно было наступить утро, но ночь не кончалась. – Пожалуй, такую книжку действительно не опишешь в двух словах. И одну главную идею из нее не вытянешь. Тут много идей. И голова прошла. Только спать совсем не хочется».

Закололо в висках. Илья Борисович встал, просмотрел корешки на полках, вытащил ярко-зеленую книжку Ксении Бойцовой «8 минут», уселся в кресло под лампу и начал читать.

Ксения Бойцова

Когда я был маленький-маленький

Когда я был маленький-маленький, я один ездил в метро. Я спускался вниз на эскалаторе и крепко-крепко держал сам себя за руку, чтобы не упасть. И ни разу не упал.

Когда я был маленький-маленький, я работал водителем мусоровоза. Я сидел за рулем огромной машины, и все малыши глядели на меня с уважением.

Когда я был маленький-маленький, я любил сам одеваться на прогулку. И никогда не надевал правый ботинок на левую ногу и левый – на правую. И я всегда крутил варежку на веревочке. Веревочка привязана к варежкам, чтобы удобнее было крутить.

Когда я был маленький-маленький, я кормил маму с ложки банановым пюре. А мама отворачивалась и не хотела есть. И я волновался, что мама не вырастет, потому что плохо ест.

Когда я был маленький-маленький, я носил маму на ручках. Мама говорила: «Я так устала идти». И я не мог оставить ее вот так, без всякой помощи.

Когда я был маленький-маленький, я не ел сладости, потому что сладости вредны для малышей. Папа прятал конфеты под кроватью и съедал их ночью. Он думал, что сладкое не вредно для пап.

Когда я был маленький-маленький, я работал директором зоопарка. И каждый день я играл с большим слоном и маленьким слоненком, с большим белым медведем и с маленьким белым медвежонком.

Когда я был маленький-маленький, я занимался с папой по книжке с картинками.

– Кто это? – спрашивал я его.

– Это слон, – отвечал папа.

– А кто его лучший друг?

И папа не знал, что ответить.

Когда я был маленький-маленький, я был невидимкой и в садик ходил невидимый. И когда я на площадке качался на качелях, все думали, что качели качаются сами по себе.

Когда я был маленький-маленький, мама была принцессой, и вместо шапки у нее была корона. Я строго говорил маме: «На улице холодно, а ты опять забыла надеть корону». И мама надевала корону и выходила кататься со мной на санках.

Когда я был маленький-маленький, я всегда носил в кармане красную пожарную машину. В любой момент я мог потушить пожар и спасти людей, если бы вдруг понадобилось сделать это очень срочно.

Илья Борисович вспомнил, как ему читала бабушка. Ему было уже лет десять, он, конечно, прекрасно мог читать сам, но бабушка Паша продолжала читать ему перед сном маленькие истории, в которых все всегда заканчивалось хорошо. Потом бабушка умерла, и он как-то попросил маму почитать. Но мама сказала, что в таком возрасте уже неприлично просить, чтобы тебе читали. Когда ты взрослый, ты все должен делать сам.

Илья Борисович уснул в кресле. Ему приснилось, что бабушка опять жива, и она читала ему во сне.

Доброе утро

Разбудил настойчивый стук в дверь.

– Сейчас! Минуту! – Илья Борисович быстро оделся в свою несвежую и все еще влажную от пота одежду.

«Повесить надо было», – раздражался он сам на себя.

За окном все пело, стрекотало и журчало, по занавескам прыгали солнечные зайчики, никаких следов ночной грозы. Чистое небо – ни облачка!

– Выспались? – очень бодрый, улыбающийся Доспехов в белоснежной рубашке и идеально выглаженных брюках стоял на пороге с подносом. – Решил сам принести вам завтрак, – ответил он на удивленный взгляд Ильи Борисовича, который безуспешно пытался пригладить торчащие во все стороны волосы. – В ванной есть одноразовая расческа, – продолжил Доспехов. – И вообще, все, что может вам понадобиться, вы не стесняйтесь просить. Даже не просить! Требовать! От вас многое зависит! Мы очень верим в вас!

Доспехов поставил поднос на столик и поднял крышку: кофейник, чашка, молочник, большая тарелка с булочками, джем, каша с утопающим в ней кусочком сливочного масла, свернутый в трубочку омлет.

– Я помню, что вам нельзя сладкого, – Доспехов указал на содержимое подноса. – Весь завтрак приготовлен на заменителях сахара. Попробуйте джем. Он сладкий, но от него никакого вреда. Если вам интересно, потом дам ссылку, где моя жена такой покупает… Сегодня предлагаю все разговоры проводить в малой библиотеке. Там очень уютно. О! Я вижу, вы все-таки почитали…

Доспехов поднял из кресла книжку Бойцовой и одобрительно посмотрел на Илью Борисовича. Тот кивнул и приступил к завтраку.

– Да, ознакомился. Спасибо за завтрак, но вы зря! Я бы спустился.

– Дело в том, что официально завтрак уже закончился. В сущности, скоро обед. Но вы не волнуйтесь! Все понимают, что дело серьезное.

Илья Борисович проверил телефон и не нашел на экране часов. Он потер глаза, но это не помогло.

– У меня что-то с телефоном, будильник не сработал, дайте мне минуту, сейчас подойду в библиотеку. Не будем терять времени, позовите, кто там остался? Две девушки.

– Лера Рощина, я говорил, она пишет юмористическую прозу. Наверное, вы о ней слышали. Она выступает со стендапом.

– Нет, я такое не смотрю.

– И Агния Семенова. Пожалуйста, будьте с ней максимально деликатны. Только узнал, она в положении.

– В интересном?

– Ну, в достаточно интересном.

– Мне нужно поговорить с фотографом. Мне сказали, здесь был фотограф. Хотя бы фотограф у вас тут не писатель?

– Нет, фотограф не писатель. И даже не поэт. Честно говоря, даже не помню, как его зовут. Фотограф приехал с киношниками.

– Он еще здесь?

– Да, остался разбирать съемку.

Кроссворд

Илья Борисович намочил волосы, пригладил их одноразовой расческой и услышал звук проворачивающегося в замке ключа. В номер неторопливо вошла женщина лет семидесяти в фартуке, со связкой ключей и ведром.

– Доброе утро! Уборка номеров! Я вас не побеспокою, – женщина поставила ведро и почему-то села на кровать.

– Ничего, я сейчас ухожу, – Илья Борисович постарался не заметить бесцеремонности горничной и начал запихивать бумаги в сумку.

– Как у вас душно! – женщина выставила вперед ногу и стала растирать ее ладонью. – Это погода все. И возраст уже такой. Вы ведь следователь? А у меня ведь тоже есть версия… Мы, персонал, все замечаем. Мы ведь не витаем в облаках, как эти, – она неопределенно махнула рукой. – Зачем только устроилась сюда. Врач сказал, надо дышать воздухом… А чем я тут дышу? Хлоркой! Тут еще медицинский пункт есть. Там мне посоветовали растирать ногу жидкостью. Такой, со спиртом. Как же меня пугает это ружье у вас на стене!

Илья Борисович присмотрелся к горничной – она неуловимо напоминала его собственную тещу. «Неприятная женщина», – подумал Илья Борисович.

– Вы говорите, у вас есть версия… Можете изложить? Только коротко, будьте добры.

– Конечно, могу! А у вас ничего не болит?

– Ничего.

– Счастливый вы человек! Ну а что в нашем возрасте нужно? Чтобы ничего не болело! Я позавчера потаскала чемодан – из одного конца номера в другой. А вчера уже спина. Беспокоила сильно. Я, конечно, сразу к врачу. А он говорит: «В вашем возрасте нельзя поднимать».

– Зачем же вы поднимали?

– Зря поднимала. Себя надо беречь, – горничная взяла с журнального столика газету. – У вас есть карандаш? Тут кроссворд. Я прямо не могу, когда вижу кроссворд – сразу решаю. Продукт умственной деятельности сивой кобылы. Четыре буквы. Раньше говорили, от кроссвордов голова лучше работает, сейчас новые сведения. Вроде бы американские ученые обнаружили, что от кроссвордов склероз быстрее наступает. Но я американским ученым не доверяю.

– Вы хотели изложить.

– Да, именно. У меня, знаете ли, богатый жизненный опыт. Вот что я думаю. Его жена убила. Не машите на меня рукой, вы послушайте! Я ведь тоже свекровь. Я такие вещи понимаю! Всю жизнь детям отдала. Сыну и невестке. Казалось бы, теперь их черед. Заботиться о родителях.

– Бред.

– Что? – женщина обиженно привстала.

– Ваше слово из четырех букв. Кроссворд, – напомнил Илья Борисович и начал осторожно надевать ботинки.

– Не торопитесь! В вашем деле важно выслушать все версии. Так вот, – она вынула из кармана передника ручку и вписала слово в кроссворд, – подходит! Так вот, у нас в семье было точно такое же дело! Моя невестка, бывшая. Первая жена моего сына. Она покончила с собой. И сделала это так, чтобы подозрение пало на моего сына, на ее мужа! Как по мне, все признаки самоубийства были налицо. Да и повод был. Она никак не могла родить ребенка. Но она написала предсмертную записку его почерком, представляете?! Чтобы подумали на него! У него, к счастью, было алиби. Он был у меня в тот вечер. Спал в моей квартире. Так что дело закрыли, но сколько нервов на это ушло! Я эту невестку не любила. Но это не потому, что я такая классическая злая свекровь. Ну знаете, бывают такие, которые все время придираются к невестке. Я не из них, не из таких. Просто мы с ней очень уж разные люди, понимаете? Бесконечное кино. Шесть букв.

– Сериал.

– Подходит, – горничная, кажется, никуда не торопилась.

– Мне пора идти, вашу версию я выслушаю позже, – строго сказал Илья Борисович.

Стало ясно, что горничная может бесконечно говорить не по делу.

– Я думаю, он или сам выпил яд, потому что устал от жены, или жена ему подлила.

– Откуда вы знаете про яд?

– Да все говорят, – горничная взяла пульт и включила телевизор. – Я сделаю тихонько. Нам не помешает. Нравится, когда все время фоном. Я что-то делаю – а телевизор работает. С ним веселее.

– Вот уж не знаю, что веселого в телевизоре. У вас есть хоть одна улика? Что вы видели своими глазами?

– Мой муж был преподавателем университета. Худой, элегантный, очень любил каждый день чистую сорочку носить. Начищенные ботинки. Великолепный математик. Москвич! В третьем поколении! Закончил политехнический институт и сразу же сделал научную карьеру. Так считал в уме! Моментально давал ответ. С сыном задачки по арифметике решал. Несколькими способами. Помните вот эти задачки? Про бассейны воды и две трубы? Когда меня спрашивают, в кого сын, – думаю, в него! Даже не в способностях дело. А в интересе! Знаете, меня муж просил его прах развеять, а я не стала. Не хотелось мне, чтобы прах его где-то валялся. Я решила, что не буду его слушать. Всю жизнь слушала. Готовила ему, и все на свете.

– Вы совсем ушли от темы.

– Вовсе нет! Артур – тоже такой элегантный. Не худой, но все равно приятный мужчина. И пахнет от него приятно. То есть… пахло. Чем-то восточным. Сейчас не знаю… Номер, наверное, проветривать придется.

Илья Борисович решительно встал и пошел к выходу.

– Подождите! Во время уборки в номере Артура я нашла очки! Это в первый же день было! Очки валялись под кроватью. А он ведь не носил очки, верно?

– Вроде бы не носил.

– Но, если говорить серьезно, его, Артура, убил алкоголь. Алкоголь всех убивает. Мой муж никогда даже близко не приближался к крепкому спиртному.

– И все-таки умер.

– Умер. Болезнь у него была нераспознаваемая. Могли бы пересадить печень, но не от кого было. А вот соседу нашему повезло. Вот такая же была история – но ему повезло, умер подходящий человек. Ему пересадили. Любимец судьбы. Восемь букв.

– Везунчик?

– Нет. Баловень. Баловень подходит. А у вас внуки есть?

– Пока нет, – Илья Борисович заглянул в зеркало.

«Я тут успел состариться, или просто так паршиво выгляжу?»

– Радуйтесь! Это такая обуза! Эти крики я вообще плохо переношу. Давление поднимается, голова болит! Когда ненадолго, и при родителях, – можно, конечно. Какое-никакое развлечение на старости лет. Только я прошу, чтобы игрушек в дом не приносили, меня все это мельтешение раздражает. Опять же, фотографии мы делаем, ну и на праздники. Мы же всегда на праздники соседей зовем в гости. Вы не подумайте, я хозяйка радушная. Приготовить, накрыть – это обязательно. Невестка толком готовить не умеет. Это уже новая невестка. Приходится всему учить. Воздействие на клетки органов чувств. Одиннадцать букв.

Картинки и зацепки

В светлой «малой библиотеке» никого не было. Илья Борисович выбирал между глубоким креслом и кушеткой. «Как у психотерапевта», – подумал он и выбрал кресло. «Воздействие на клетки органов чувств. Это же раздражение». Через пару минут зашел Доспехов с ноутбуком.

– Простите, меня задержала горничная.

– Нестрашно.

– Очень настойчивая женщина.

– Еще какая! Я принес фотографии. Скачались наконец. Видео – пока ждем.

Доспехов поставил ноутбук на низкий круглый столик и встал у следователя за спиной.

– Можно воды? Кажется, жара не спала. Хотя гроза…

– Да, аномальное лето, – Доспехов достал из холщового мешка две бутылки воды и поставил на столик. – Я останусь, могу прокомментировать фотографии, – он склонился над ноутбуком. – Здесь две папки – день первый и день второй. Я сам еще не успел посмотреть.

Илья Борисович листал фотографии и искал зацепки. Все те же люди и одно и то же место.

– Почему почти все фотографии сняты в холле? И почему в первой папке фотографий в два раза больше, чем во второй?

– Все просто. В холле стоял пресс-волл. Плакат с названием мероприятия. Фотографа оплатили киношники, им для отчета нужны были официальные кадры с логотипом ассоциации кинодеятелей, и фонда, и спонсоров. Смотрите, вот первый день. Артур читает лекцию… Вот каждый на фоне пресс-волла… Вот тут группы, это уже сами писатели просили сфотографировать. Понимаете, фотограф… Он вообще всех снимает с одного ракурса. Не самый творческий человек. А вот второй день.

– А почему на этих фотографиях нет этого вашего пресс-волла? Место то же, но здесь просто стена, – Илья Борисович почувствовал, что что-то нашел.

Где-то здесь была нестыковка. А нестыковка – это всегда ошибка преступника.

Доспехов виновато пожал плечами.

– Понимаете, первого числа, вечером, Лева Иванов сломал пресс-волл…

– Это как?

– Задумался. С писателями такое бывает. Просто не заметил его. Наступил на ножку, и вся конструкция сложилась. А собирать ее уже не стали. Все равно она была только для фотографий.

– Допустим, но почему во второй день было снято так мало?

– Потому что ничего нового не происходило. Смотрите, Артур в похожей одежде. А писатели переоделись. Почти все. Киношники подарили им футболки, они думали, будут хорошие кадры… Ну, для отчета. Когда все наденут футболки.

– Но в футболках только Иванов и Свайбер. Почему остальные не надели?

– Ряхин всегда ходит в одной и той же рубашке, сколько я его помню.

– Но я видел его в этой футболке. И она явно ему мала!

– Это я его попросил надеть. Все-таки… Очень жарко. А у него рубашка с длинным рукавом. Потеет немного, понимаете…

– Хорошо. Что с остальными?

– Девушки редко носят мерч, а уж эти тем более. Слушайте, проще сказать, почему Иванов и Свайбер надели. Иванов хотел понравиться киношникам, он давно мечтает писать сценарии, за них ведь хорошо платят. А Свайбер был без багажа, а свою футболку практически сразу, как приехал, прямо при мне залил супом. Он очень обрадовался, что дарят футболки. Сказал, что это счастливый случай.

– Получается, во второй день просто нечего было фотографировать?

– Илья Борисович, для хорошего фотографа было. Меня там не было, но я могу вообразить, в каком напряжении пребывали писатели и что пережили. Но это не тот фотограф, который стал бы ловить эмоции. Он снимал для отчета, этим все сказано. Вот лекция, вот прощальный ужин.

Илья Борисович внимательно рассмотрел последние фотографии. За длинным столом сидели его подозреваемые с бокалами, кадров было несколько, но ни на одном не было хорошо видно всех. В темноте на заднем плане было сложно разобрать лица. Илья Борисович пересчитал фигуры. Их было десять. Зацепки как будто здесь, на фотографиях, но мысли ускользали, и Илья Борисович тонул в жарком, пропитанном запахом флоксов воздухе. Он отодвинул ноутбук и залпом выпил всю воду из бутылки. Доспехов протянул следователю влажную салфетку. «Какой предусмотрительный», – подумал Илья Борисович, вытирая пот с шеи. Он еще раз внимательно просмотрел фотографии.

– Ни на одной фотографии я не увидел Бойцовой, это вы можете как-то объяснить?

– Не все любят фотографироваться, – Доспехов пожал своими худыми плечами и удобнее устроился на кушетке. – Киношники могут заманить сюда писателей, могут поставить пресс-воллы и нанять плохого фотографа. Но они не могут заставить людей фотографироваться против их желания. Как говорится, можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить ее пить, – Доспехов усмехнулся и поднял одну бровь.

– Мне нужно поговорить с фотографом, – Илья Борисович решительно встал.

– Сидите, сидите! Я позову его!

– Я не могу больше здесь сидеть! Мне нужно выйти на свежий воздух! Мне нужно пройтись. Дайте мне двадцать минут.

Доспехов удивленно посмотрел на следователя, но не возразил. Только кивнул головой и сделал шаг в сторону двери.

– Нет! Не ходите со мной. Мне нужно побыть одному! Нужно подумать! – и добавил себе под нос: – Просто слов не хватает.

– Должно хватить. Чувствуйте себя свободно. Возьмите карту, чтобы не заблудиться, – Доспехов протянул Илье Борисовичу непонятно откуда появившуюся в его руке карту Лесково и прошел вглубь библиотечного зала.

Илья Борисович взял ноутбук под мышку, положил карту в карман брюк, бодрым шагом вышел из библиотеки, спустился по лестнице, вышел из здания и пошел по аллее. Здесь было хорошо. Здесь была тень.

Прогулка

Илья Борисович обошел небольшую территорию по всем дорожкам и тропинкам, но никак не мог сосредоточиться.

– Илья Борисович? – это был голос Жанны Зверевой.

Она сидела на пеньке у кострища. На ее коленях лежал компактный этюдник, на другом пеньке – небольшой холст. Чуть подальше в пластиковой бутылке стоял букет, составленный из розовых флоксов. Илья Борисович подошел ближе. Жанна рисовала розовые цветы, а пустой холст оставила для белых. Илья Борисович сразу понял, что здесь будут белые. Он залюбовался картиной и тонкими пальцами Жанны, испачканными розовой краской.

– Это для вас, – улыбнулась Жанна. – Садитесь. Комаров не бойтесь. Я жгу палочку от комаров.

– Я не боюсь. Шляпа у вас красивая, – Илья Борисович неловко склонился над холстом, и капля пота упала прямо в середину ярко-розового цветка. – Простите! Я все испортил, – он резко отодвинулся и вытер лицо руками.

Жанна улыбнулась.

– Ничего не испортили. Это масло, все очень легко поправить. Не переживайте. Потеть в такую жару – это нормально. Хотите воды?

– Не откажусь, – Илья Борисович потянулся к пластиковому стаканчику.

– Ой, не пейте, это растворитель! Вода в чашке. Я ничем не болею, не бойтесь.

– Что вы, мне бы и в голову не пришло! – Илья Борисович смутился и неловко прикоснулся к чашке в том месте, где отпечаталась розовая помада Жанны.

– Не уезжайте, пока я не закончу. Вы мне нравитесь. Я хочу, чтобы у вас что-то осталось на память об этом месте. Что-то кроме раздражения.

– Почему вы решили, что я раздражаюсь? – Илья Борисович присел на бревно и почувствовал запах средства от комаров и другой, какой-то густой, сладкий запах специй.

Он нахмурился, вспомнив слова горничной о восточном запахе от Артура. Эта было похоже на еще одну зацепку, но такая зацепка Илье Борисовичу не нравилась.

Жанна не ответила. Она разглядывала букет и смешивала красный цвет с белым на пластиковой дощечке.

– Вы не подскажете время?

– Я не взяла телефон, хочется посидеть в тишине. Мы ведь скоро уже уедем. Я понимаю, надо следить за временем, но сейчас оно бежит слишком быстро. Кажется, если не смотреть на часы, можно сделать вид, что у меня очень много времени. А мне уже тридцать семь.

– Вы прекрасно выглядите. Я бы не дал вам больше тридцати.

– Дело не во внешности. Я иногда чувствую себя ужасно старой. В тридцать семь уже хочется быть кем-то. А я так и не решила, кем стану, когда вырасту.

– Вы же писатель! И художник!

– Знаете, очень сложно понять, хороший ты писатель или нет. Есть ли у тебя талант. Вот я пишу и думаю – кому это все надо? Зачем это? Не лучше ли устроиться на нормальную работу и заняться делом? И тогда я действительно устраиваюсь куда-нибудь в офис. Какое-то время все идет хорошо, а потом мне начинает казаться, что все, что я делаю, не имеет никакого смысла. Мне становится неловко, стыдно получать зарплату просто так.

– Но вы ведь что-то делаете?

– Делаю. Но мир от этого не становится лучше. Я восхищаюсь людьми, которые создают что-то… Большое, классное. То, что меняет все. Лекарства, самолеты, искусственный интеллект… Кто-то строит красивые дома. Я ничего из этого не могу. Даже готовить не умею. У меня все сгорает, даже если ставить на самый маленький огонь. Единственное, что у меня получается, – сочинять истории. Мне иногда пишут разные люди… О том, что прочли мои книги, и это как-то изменило их жизнь. В такие дни я счастлива. Еще я счастлива, когда у Сержа что-то получается. И когда в голове появляется идея, и я понимаю, что из нее получится повесть или рассказ. И когда пишу, я счастлива. И только этим я могу приносить пользу.

– Вы простите, что помешал!..

– Это вы простите, что накричала на вас вчера. Удалось что-нибудь выяснить? По вашему делу. Точнее, по нашему делу.

– Ну… Здесь действительно есть калитка. И камер над ней нет.

– Значит, любой, кто пришел пешком, мог убить этого Артура?

Ее голос звучал низко, мягко и очень приятно. Илье Борисовичу хотелось слушать его бесконечно.

– Мотив. Для преступления нужен мотив, – Илья Борисович вгляделся в кострище. – Как будто недавно жгли? Угли свежие. Тут был какой-то праздник?

– Не думаю… Вообще, мы собирались встретиться здесь после прощального ужина. Аня хотела спеть. Но потом, когда выяснилось, что ничего не будет, настроение у всех испортилось. Разошлись.

Илья Борисович подошел к кострищу и расковырял угли палочкой. На палку намотались какие-то тряпки. Где-то он видел что-то похожее. В голове вспыхнуло и сразу погасло. Нужно было вспомнить, но все уже ускользнуло. Он машинально оторвал кусочек тряпки и положил в пакетик для улик.

– С вами все хорошо? – Жанна отложила краски и обеспокоенно смотрела ему в глаза.

– Просто не выспался. Никак не мог уснуть.

– Если сегодня опять не сможете, заходите к нам. У нас есть мелаксен. У Сержа с детства проблемы со сном. Ему мелаксен давно не помогает, больше от нервов его пьет. Но вам поможет, если не злоупотребляли раньше. О! Серж! Как раз о тебе и говорим!

Четве́ргов появился откуда-то из-за спины Ильи Борисовича.

– Не могу тебе дозвониться! Куда ты дела телефон? Рисуешь? Жанка, пойдем на обед! Я прошу тебя! Не оставляй меня с ними! Там Иванов опять хвастается статистикой. Четыре авторских за два дня. Хочется его убить. Да, я завидую. Да, я так не умею. Ну что ты смотришь? Семенова сейчас зачитывала вслух рецензию Скоповой… И там все эти «пронзительно точный, безжалостный текст», «точка боли» и прочая пошлятина. Нет, я не завидую. Мне правда противно это слушать. Пожалуйста! Пойдем вместе, а то я опять скажу что-то бестактное… – Четве́ргов говорил так, как будто вообще не замечал следователя. – Я не хочу пропустить обед, там все очень вкусное!

– Сержик, как же я тебя люблю, – Жанна обняла Четве́ргова.

Илья Борисович хотел предупредить, что она сейчас испачкает мужа краской, но промолчал. Только поморщился от того, как неуместно прозвучало это признание в любви на фоне затянувшегося каприза Четве́ргова.

– Илья Борисович, вы пойдете обедать?

– Попозже. Вы не боитесь оставлять здесь ваше рисование?

– Нет, не боюсь. Тут, конечно, убивают людей, но вряд ли здесь воруют краски и флоксы.

Они ушли, а Илья Борисович затушил палочку от насекомых и медленно двинулся дальше, стараясь держаться тени. Он попытался представить себе свою жену, но ничего не получилось. Ему как будто уже не хотелось домой. Но и на обед он не пойдет. Они все будут на него смотреть.

Среди пустых лежаков на траве сидела поэтесса Анна, та самая, которая проверяла на нем рассказ. Илья Борисович решил незаметно пройти мимо.

– А вы почему не идете на обед?

Заметила. Илья Борисович обернулся.

– У меня свой график.

– Прекрасно понимаю. И у меня тоже. Свой график и своя жизнь. Мы же не в детском лагере. Меня здесь не любят, вы еще не заметили? Считают стервой. Хотя я просто одиночка. Хотите, научу вас расслабляться? Мне кажется, вы не можете сосредоточиться. Наблюдаю, как вы тут ходите.

Илья Борисович поморщился.

– Знаю, знаю, я тоже не доверяю таким необязательным штукам, как психология и самопознание, но это вроде правда работает.

Илья Борисович почувствовал, как отяжелел. Он послушно сел и положил ноутбук на траву. Откуда-то сверху раздавался голос поэтессы Анны.

– Вот я сижу и вспоминаю свои занятия йогой. Вообще, я люблю что-то нормальное – плавать или поднимать штангу. А на йогу я случайно попала. Давно. Когда мне было очень плохо, а бассейн был на профилактике. Пришла поздно, никаких занятий, одна йога. Точнее, две йоги. Йога один и йога два. Так они называются. И с тех пор я ходила туда раз или два в год, когда совсем плохо. Я сижу на коврике и слушаю тренера Надю. Такая взрослая женщина с лицом, прической и телом девочки-подростка. Я знаю, что ей лет сорок. Знаю, потому что уже лет пятнадцать хожу в этот клуб рядом с домом. И она пятнадцать лет назад была такая же. Я сижу здесь и представляю, что я на йоге. И вы представьте. Закройте глаза! Надя в моей голове говорит: йога – это про полное расслабление и идеальный закат и пейзаж. Ничего этого у вас сейчас не будет, но вам нужно представить себе, как будто это все есть. Дышите медленно. Дыхание замедляется, слушайте себя и получайте ответ. Почувствуйте в ногах силу. Сосредоточьтесь на своих ощущениях, услышьте, как расслабляются мышцы. Перенесите внимание на свое дыхание. Сделайте вдох. Как будто вы пришли на рынок и вам сказали, что можно взять черешни, сколько сможете унести. Вот такой вдох. Если вас бесит йога, значит, она вам нужна. Учитесь контролировать себя. Свое тело. Думайте телом. Ваше тело решает, что сейчас самое время притвориться спящим. Тянемся в бесконечность. Голос Нади успокаивает. Вы засыпаете.

Кто-то другой

Илья Борисович открыл глаза. «Кажется, уснул», – промелькнуло в голове. Рядом никого не было, по ощущениям было уже больше трех дня. Он нащупал телефон, но время по-прежнему не отображалось. Связи и сети тоже не было, и это уже нисколько не удивляло. Он встал и пошел по тропинке к корпусу.

– Это последняя капля. Вот почему я выкинул, не посмотрев! – послышался из-за кустов голос Четве́ргова.

Илья Борисович прислушался.

– Злой, неспавший, после тяжелой недели, даже не позавтракал – поесть ведь мне нормально не дали! И не поужинал. Не мог есть. Ты зря это все на свой счет приняла! Я был один, я ходил и до*бывался до людей. Я просто хотел выйти из этого номера. Мне там плохо! Было очень тяжело на душе… Как еще объяснить?! Не мог там оставаться! Я зашел, посмотрел, увидел, что тебя нет, спустился вниз и демонстративно сел в фойе.

– Тебя кто-то видел?

– Конечно! Меня видели все. Никто же не спал!

– Сержик, но зачем ты ему сказал, что сразу после ужина лег спать? Все же знают, что ты никогда не спишь!

– Да он все равно ничего не поймет!

– Ты его недооцениваешь! Пойдем отсюда, жарко!

Сержа с женой было слышно все хуже. Илья Борисович задумался. «Нужно поговорить с фотографом. И все-таки почему Маша меня не ищет вторые сутки? Неужели ей совсем все равно?..»

Навстречу шла эффектная женщина с длинными черными волосами, заплетенными в две небрежные косы. Она цокала каблуками по каменным плитам и выглядела среди деревьев неуместно. Черные колготки, кожаная юбка, которая почти ничего не прикрывала. «Неуместно», – подумал Илья Борисович и вспомнил женщину по фото. Агния Семенова. «Красавица» – так о ней сказал Доспехов. «Видали и красивее», – решил Илья Борисович и кивнул головой, здороваясь.

– Это вы – следователь? – женщина медленно провела руками по косам, а потом средним пальцем – по губам.

– Агния? Агния Семенова? Мне нужно задать вам несколько вопросов, я как раз иду…

Женщина подошла совсем близко, она была чуть выше его и смотрела сверху.

– Вы здесь совсем один. Я решила вас поддержать. Я понимаю, как вам трудно. Мы все… Непростые. Нервные люди. Я тоже, но вы мне симпатичны, я давно за вами наблюдаю. Давайте зайдем в шатер…

– Мы можем поговорить в библиотеке. Там вода… – Илья Борисович вытер пот со лба рукавом рубашки и показал в сторону корпуса, но Агния нежно и настойчиво взяла его под руку и повела к беседке, которую называла шатром.

– У меня есть вода, – она вынула из маленькой лаковой сумочки малюсенькую бутылочку. – А я как раз вас искала. Хотела вас спросить, о вас кто-нибудь беспокоится? Кто-то вас ищет?

– Почему вы спрашиваете? Жена беспокоится, конечно.

– Я спрашиваю, потому что увидела вас и поняла, что вы очень одиноки. Если у вас кто-то и есть, то ему на вас наплевать. Если бы у меня был муж и он пропал на двое суток, я бы уже приехала его искать.

Она как будто читала его мысли.

– Здесь нет связи.

– Это не оправдание. От города всего минут двадцать на машине. Знаете, мне кажется, вы тоже человек творческий. Вы когда-нибудь писали стихи?

– В детстве, – Илья Борисович не понимал, как так получилось, что вопросы задавала она, а отвечал он, хотя все должно было быть наоборот.

– Я так и думала. Почему перестали?

– В этом нет никакого смысла.

– А вы показывали свои детские стихи жене?

– Зачем? Она не интересуется такими вещами, – Илья Борисович совсем растерялся от этих странных вопросов, но сидел и слушал, как заколдованный.

Надо было как-то прекратить это все, но он почему-то не мог.

– А какими вещами она интересуется?

– Не знаю.

– Вы с ней не разговариваете? Не болтаете просто так?

– В последнее время… А почему вас это интересует?

– Я вижу, что вы застряли в каком-то болоте. Я хочу вам помочь. Вы мне нравитесь. Вы… зарыли свой талант в землю. А это большой грех. Посмотрите мне в глаза.

Она придвинулась ближе, взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала. От неожиданности Илья Борисович замер и только потом испуганно спросил:

– Что вы делаете?

– Мне просто захотелось так сделать. Меня тянет к вам. И вы, вы достойны большего, – она облизала губы и смотрела не отрываясь.

Илья Борисович почувствовал, что тонет в этих серо-зеленых глазах, и сердце как будто стало стучать сильнее и громче. Она потянулась и легко поцеловала его в щеку.

– От вас пахнет флоксами…

– Скорее по́том, – он улыбнулся.

– Покажите мне вашу машину.

– Не понимаю, что происходит, почему вы…

– Здесь такое особенное место. Немного волшебное. Покажите мне вашу машину! – шепотом повторила Агния.

Она встала, поправила юбку и протянула ему руку. Илья Борисович, как заколдованный, поднялся и пошел за ней. Агния оглянулась:

– Я не знаю, где она стоит.

Он пошел вперед и почувствовал, как стало еще жарче. Ему захотелось повернуться, наброситься на Агнию и прижать ее к дереву. Быстрыми шагами пошел вперед. «Может, это галлюцинация. Солнце печет. Или сон. Или…» – он оглянулся и увидел ее за спиной. С трудом вспомнил, где стояла машина, дернул дверь, понял, что она заперта, нащупал в кармане ключи и нажал кнопку. Дверь щелкнула, Агния открыла водительскую дверь и села за руль. Ему пришлось занять пассажирское сиденье. Агния покрутила руль и улыбнулась.

– Я не умею водить машину. Так и не получила права. Научите меня, – она все еще говорила хриплым шепотом.

Положила руку на ручку переключения передач, потом повернулась к нему всем телом и, не отрывая взгляда от его глаз, села с ногами в кресло, наклонилась к его коленям, и тронула рукой ширинку на брюках. Все поняла и улыбнулась. Он застыл, а Агния резко перелезла к нему на колени, стала целовать в шею, в щеки и, наконец, нежно прижалась губами к его губам. Он почувствовал язык и с усилием оттолкнул ее.

– Господи, – прошептал Илья Борисович.

– Закрой глаза, – она продолжала целовать его, он отвечал и чувствовал, как проваливается.

За последние лет десять с ним не происходило ничего более чудесного. А может, и за всю жизнь ничего такого не происходило. «Но как?» Она оторвалась от его губ и зашептала на ухо:

– Давай будем вместе. Просто уедем, будем просто жить как люди. Во мне очень много любви, и вся она будет твоей. Ты будешь счастлив со мной. Тебе хотелось когда-нибудь стать кем-то другим?

Он представил, как мог бы жить с этой длинноногой, длинноволосой женщиной, которую ему так хотелось прямо сейчас. Ей не нужны будут деньги, они поселятся в провинциальном городке. В маленьком домике. Прохладный ветер, из окна – песок и кусочек моря. Он станет кем-то другим. И этот другой будет трахать ее с утра до вечера. Нет, не трахать. Любить. Они будут вылезать из постели только для того, чтобы перекусить свежими фруктами. Он начнет бегать по утрам. Диабет пройдет. Не будет диабета. Он больше не будет потеть. Загорелый, красивый, никто не даст ему больше сорока лет. Они будут ловить рыбу, может быть, он опять начнет писать стихи…

Агния резко оторвалась от него, Илья Борисович открыл глаза. Она перелезла обратно за руль, брезгливо вытерла рот тыльной стороной руки и посмотрела холодно.

– Знаешь, что я думаю, у нас ничего не выйдет! Мне не нравится, как ты целуешься. И потеешь сильно.

Она вышла из машины и захлопнула дверь. Илья Борисович сидел растерянный и пришибленный. Обидно. Очень обидно. Пот стекал с лица на рубашку крупными каплями. «Чертовщина», – пробормотал он.

Илья Борисович посидел еще немного, потом вышел из машины, сел на водительское сиденье и повернул ключ. Машина завелась, он поехал. «К черту, домой, не могу больше здесь», – у ворот лежало огромное поваленное дерево и намертво перекрывало выезд. Следователь вышел, перешагнул дерево, побежал к сетке ограждения и с силой врезался в нее всем телом, сетка спружинила. Он сел на землю, обхватил себя руками и сидел так, зажмурившись, до тех пор, пока не почувствовал, что отпустило. По дороге к машине он заметил в кустах огромный муравейник… Или… нет, это был холмик недавно разрытой земли. Илья Борисович подошел ближе и подкопал землю ботинком.

– А вот и клад, – подумал следователь, доставая из ямы одну за другой две бутылки со стеклоомывающей жидкостью.

Он вернулся к машине, сдал назад, развернулся и запарковался на прежнее место.

– Илья Борисович, – у входа в библиотеку его приветливо встретил Доспехов. – Пройдемте, вас уже ждут. Вы пропустили обед, я принес поднос с легкими закусками. Он там, на журнальном столике.

– Не стоило, – резко сказал Илья Борисович, стремительно поднялся на второй этаж и вошел в библиотеку.

На кушетке, скрестив ноги, сидела Агния.

– Вы?..

– Вам было неприятно? – спросила она мягко и легко улыбнулась. – Утром я говорила с Федей. Он сказал, вы не понимаете, что мы… почувствовали. Не понимаете… Я просто хотела вам показать. Вот так. Вот так нам было… Вот такое мы почувствовали… Ничего личного, вы не обижайтесь.

Илья Борисович тяжело выдохнул и сел в кресло.

– Спрашивайте. Вы хотите знать, кто я?

Агния Семенова

– В восемнадцать лет я влюбилась в своего преподавателя в Литинституте. Банальная история. Он, конечно, был женат, а я и не думала навязываться. Наоборот, старалась держаться дальше. Но он что-то почувствовал, как-то понял. И, так скажем, проявил интерес. Разводиться не собирался и чувствовал себя виноватым. Поэтому он помог мне. Понимаете, в нашем мире многое зависит от того, издают тебя или нет, пишут о тебе или не пишут, подают на премии или не подают. Моя первая книга… Я сейчас понимаю, она была слабая, ученическая. Я слушала все, что говорили преподаватели, и переписывала ее несколько раз. Так вот, моя первая книга была написана по всем правилам, но… Одним словом, он мне помог. Ее издали в редакции Петра Тулупова, это такое модное издательство. Да, вы не знаете, никто не знает, но в нашем кругу это очень крутая история. Моя книга вошла во все шорт-листы всех известных премий. Во все списки рекомендаций к прочтению. Меня снимали для телека, писали, что это пронзительно точная, самобытная новая проза, а у автора, то есть у меня, настоящее романное дыхание.

– Какое? – без энтузиазма переспросил Илья Борисович.

Ему неловко было смотреть на Семенову. Хотелось скорее закончить этот разговор, но еще более неловко было его прервать.

– Это когда ты можешь долго писать. Проще говоря, когда у тебя железная задница. А потом я залетела. И решила рожать. Как он меня уговаривал, как ныл, что мне еще рано, что все еще будет. Знаете, самые сложные люди становятся очень банальными, когда дело касается таких вещей. Когда он понял, что я не передумаю, разозлился. Вот тут я увидела его настоящего. И поняла, какое в этом книжном мире все фальшивое. Я дописала книгу. Хорошую книгу. О нем, обо мне, о жестокости и лицемерии. И он сделал все, чтобы эту книгу никто не прочитал. Запретить ее печатать он не смог, я нашла небольшое независимое издательство, но не было ни рецензий, ни номинаций, ни вообще каких-либо упоминаний. Даже звездочек в интернет-магазинах не было. Ни-че-го. Многие говорят, что хорошая книга сама дойдет до читателя, но это не так. Скорее, верно обратное. Любую книгу можно сделать бестселлером, если приложить к этому достаточно усилий. И ни одна книга не дойдет до читателя, если читатель о ней не знает. Если ее нет в магазинах, в топ-листах, на ярмарках… Все знакомые делали вид, что ничего не произошло, только Федя пытался мне помочь. Организовывал поездки, встречи с читателями. Почему я вам это все рассказываю? А почему бы и нет. С тех пор многое изменилось: я дважды выходила замуж, разводилась, у меня двое детей, а сейчас я снова жду ребенка.

– Да. Доспехов, кажется, говорил, – вспомнил Илья Борисович. – Поздравляю.

– Спасибо. Только одно осталось как было – меня не замечают. Обо мне не пишут. Я спрашивала у критиков, у журналистов, у знакомых писателей. Напрямую спрашивала: «Почему меня нет ни в одном списке?» Они отвечают разное. Кто-то вроде бы успокаивает, что второй роман – это всегда сложно, кто-то говорит, что надо просто забыть и двигаться дальше. Я двигаюсь.

– Я понял. И еще я понял, что Артур Князев не был вам симпатичен.

– Ну почему, в самом начале был. Симпатичен.

– Зачем вы подсели к нему за ужином?

– Вам рассказали? Ну да, подсела. Я хотела узнать, как все-таки можно поучаствовать в программе для сценаристов. Он сказал, что писателям в ней делать нечего, что это навредит творчеству. Что каждый должен заниматься своим делом. Сценаристы – писать сценарии, а писатели – книги.

– И все?

– Нет, не все. Накануне я отправила ему рассказ. Он сказал, что персонажи размыты, что ему хотелось бы порельефнее, к тому же герои не меняются. Сказал, что это типичная ошибка дилетантов и что мне требуется серьезная подготовка. Думаю, он не читал рассказ. Дорогой следователь, – она подмигнула Илье Борисовичу и провела пальцем по губам, – мы все возненавидели Артура, но никто из нас его не убивал. Это Рублев. У них были свои дела. Я помню, как он стоял у меня за спиной и ждал, пока мы закончим разговор в ресторане. Он сказал, что пил с Солярским и фотографом. Но Солярский не пьет. Это все знают. Он же завязавший алкоголик. Подумайте об этом.

– Спасибо. Думаю, достаточно, – Илья Борисович уткнулся в блокнот.

– Хотите меня обыскать? – Семенова улыбнулась, поставила на столик свою крохотную сумочку и подняла вверх руки.

– Думаю, нет.

– Как хотите.

Семенова вышла, стуча каблуками, и тихо прикрыла за собой дверь.

Перерыв

– Мне нужен перерыв. У вас здесь есть что-то из книг этой Агнии Семеновой?

Доспехов кивнул и прошел вглубь библиотеки.

– К сожалению, книг нет, но есть подборка журнала «Закат Европы и Азии». Там должен быть рассказ… Вот, правда журнал трехлетней давности, но…

Доспехов вышел с журналом, положил его на столик перед следователем и встал в позу официанта.

– Еще что-нибудь?

– Нет, спасибо, дайте мне несколько минут. Мне нужно побыть одному.

– Это хорошо, потому что фотограф уже успел принять, то есть выпить. Сейчас я попробую привести его в чувство. Или, может, без него обойдемся?

– Нет, не обойдемся, – сказал Илья Борисович и открыл новую бутылку воды.

– Уборная здесь, за дверью, – Доспехов кивнул головой и вышел.

Илья Борисович прекрасно понимал, что рассказ Семеновой никак не поможет ему в расследовании. Он толком не мог понять, зачем читать, но чувствовал, что это единственный способ избавиться от обиды и от желания вернуться на час назад, оказаться в шатре, а потом в машине, и повторять этот маршрут до бесконечности.

Он сразу открыл журнал на нужной странице и пролистал рассказ до конца. «Тут немного», – решил он и начал читать.

Агния Семенова

Никому не нужные

На новой работе, в редакции журнала о дизайне на проспекте Мира, я подружилась с коллегой – Димой, многодетным отцом, тихо подбухивающим по пятницам. Он был такой же ненужный своей жене, какой ненужной я была мужу Вите. В тридцать Дима выглядел и вел себя на сорок пять. Жену по телефону называл «моя милая» и казался совершенно безнадежным. Но мне сразу понравилась его улыбка, и рядом с ним с первого дня было весело и легко. Он вслух осуждал меня за измены мужу (я не стеснялась рассказывать истории про Сеню на работе), хвастался тем, какой он верный супруг. Много говорил о том, как счастлив со своей семьей. Но на работу приходил с бутылкой шампанского и задерживался допоздна. Они жили на Рублевке, в коттедже из девяностых. Этот коттедж оставил Диминой жене в наследство отец, и вся небольшая журналистская зарплата Димы уходила на оплату коммуналки и обслуживание этого огромного дома с баней, тренажерным залом, площадкой для игры в большой теннис и бильярдным столом. Никто в семье не занимался на тренажерах, не играл в бильярд, и уж тем более в большой теннис. В бане Дима ночевал, когда приезжал домой слишком поздно и в таком состоянии, в котором появляться дома было неловко.

Мы много времени проводили на работе. Вполне содержательный ежемесячный журнал на двести сорок полос научились делать втроем с Димой и арт-директором за неделю. Еще три недели мы собирали материал: болтали, смотрели мультсериалы, ездили на интервью, объедались хинкали, пили вино и шампанское. По вечерам Дима бывал злым и начинал хамить, если выпивал больше, чем обычно. Тогда я сбегала домой.

Потом начались пресс-туры. Пресс-туры заменяли нам зарплату. Наш издатель развелся с женой, которая до развода занималась экономикой журнала и сводила концы с концами. Издатель к деньгам относился свободно, считать их не умел, его не пугали долги, кредиты и не волновали проблемы сотрудников. Он устраивал свою личную жизнь, на это требовался бюджет, бюджета у него не было, и поэтому просто тратил все, что журнал зарабатывал на рекламе, на иллюзию красивой жизни, какой он ее себе представлял: водил девушек в рестораны с цыганами и медведями и летал с ними на экзотические острова. Время от времени он забывал заплатить нам зарплату. Можно было бы просто уволиться и найти нормальную работу, но мы успели здорово привыкнуть друг к другу. Тогда нашли странный выход и заменили заработок бесплатными поездками. Ездили по всему миру и писали в журнал об отелях и крупных компаниях, которым в то время было выгоднее пригласить журналиста на пару дней в поездку, купить ему билет, поселить в лучшем номере и накормить до отвала, чем оплачивать рекламные полосы в глянце. Эйфория от первых путешествий быстро сменилась легким разочарованием. Поездки получались очень одинокими. В компании приятных, но чужих людей путешествовать оказалось уныло, но от постоянной смены впечатлений было уже невозможно отказаться. Будни смешались с праздниками. Точнее, праздники не кончались, но превращались в будни.

Сначала я привозила Вите из поездок сувениры, со временем стала ограничиваться яблоком с завтрака и тапочками из отеля. Цели у этих поездок не было: бесконечное бегство, погоня за впечатлениями. Совсем неплохая жизнь. Очень хорошая. Жизнь, в которой тебе не нужны деньги, чтобы делать все, чего хочется, dolce vita, которой ты ни с кем не можешь поделиться.

Через пару лет наш арт-директор умер от рака. Накануне издатель обещал заплатить ему долги по зарплате. Деньги нужны были на операцию. Издатель не заплатил, вместо этого он нашел другого арт-директора и поставил нас перед фактом. Вот тут мы с Димой уж точно должны были уволиться. Так мы и собирались сделать. Сидели растерянные, с каменными лицами и молчали. И издатель о чем-то сам начал догадываться. Не знаю, сознательно или нет, но он сделал то единственное, что могло заставить нас задержаться. Он отправил нас с Димой в наш первый совместный пресс-тур.

Наверное, мы этого ждали, и давно хотели друг друга или, как минимум, друг другу сильно нравились. Издатель организовал поездку на мебельную выставку в Эмираты. Витя и Димина жена легко нас отпустили, не задавая никаких вопросов. Доверие, граничащее с полным пофигизмом.

Летели с пересадкой в Риге, в полете выпили бутылку коньяка и посмотрели «Касабланку». Это могло стать началом большой дружбы. В каком-то смысле, оно и стало. Еще одну бутылку коньяка выпили в Риге. Сонные и пьяные, встречали розовый дубайский рассвет в первом вагоне беспилотного поезда. Мы как будто высадились на луне.

В отель приехали в шесть утра, и на ресепшене нам предложили два варианта – ждать чек-ина до обеда или заселиться прямо сейчас, но в один номер. Мы еле стояли на ногах и точно не дотянули бы до обеда. Поэтому виновато переглянулись и согласились на один номер.

Это был номер для новобрачных с разбросанными по кровати лепестками роз, разложенными журналами Wedding и прозрачной стеной между ванной и спальней.

Мы не сразу заметили эту стену. Только после того, как я пошла в душ, разделась и открыла воду. До начала выставки оставалось несколько часов – поспать. Мы завернулись в махровые отельные халаты и легли по разные стороны огромной кровати – боялись влезть под одно одеяло, чтобы случайно не дотронуться друг до друга. Оба понимали, как это глупо, и чувствовали себя кроликами, загнанными в одну клетку. Мы без сна пролежали до самой выставки, потом переоделись и поехали работать. Весь день мы задыхались от смеха над собственными странными шутками. Микроскопическую выставку обошли за час, гуляли по жаркому городу, плавали в море и в бассейне. Возвратиться в номер и оказаться под одним одеялом боялись. Тянули время, как будто надеялись, что номер, пока нас нет, преобразится, а огромная кровать и стеклянная стена исчезнут. Наконец, в городе, где повсюду запрещен алкоголь, все-таки нашли и купили за безумные деньги еще одну бутылку коньяка, дошли до отеля, приложили карточку к замку и осторожно заглянули внутрь. Кровать и стеклянная стена, конечно же, никуда не делись. На двери номера могла бы висеть табличка «просто сделайте это». Спать все еще не хотелось, и так и не захотелось. Открыли бутылку и смотрели кино, сидя в креслах. Потом мы сидели уже вдвоем в одном кресле. Кажется, целовались. Да. Мы целовались, но это было уже под утро. Потом лежали в кровати, переплетя ноги, и говорили о том, почему мы не трахаемся.

– Почему мы не трахаемся? Ты меня не хочешь?

– Я думаю о том же. Потому что это было бы глупо. Нас отправили сюда, чтобы мы трахались. И потом, мы же друзья. Если мы это сделаем – мы испортим дружбу.

– Точно! Совершенно точно. Я думаю о том же.

За завтраком пили кофе и говорили о судьбе и творчестве Достоевского. И пожали друг другу руки.

– Все-таки мы молодцы. Мы этого не сделали!

– Сила воли!

– Сила воли!

– А тебе хотелось?

– Еще как.

– И мне.

– Но мы молодцы.

Потом мы ждали свой рейс на дубайском пляже. Пели русские народные песни, пока солнце не ушло в море, а потом в темноте слушали «Голубую луну» Элвиса Пресли через одни наушники и танцевали, медленно покачиваясь из стороны в сторону, как танцуют на школьных дискотеках. Мы были молодцы.

Молодцами мы вернулись в Москву и продержались еще два дня. На третий мы трахнулись в убитой подворотне ближайшего к редакции дома.

С той подворотни нам с Димой стало совершенно наплевать на зарплату. Мы работали на совесть и часто задерживались на работе. Ждали, пока все уйдут. А потом мы нашли еще один выход. Диму позвали в пресс-тур в Сочи, и он сказал, что хочет поехать с фотографом. Организаторы неожиданно легко согласились. Фотографом была я. Вообще, я тогда почти везде ходила с фотоаппаратом, но в ту поездку фотоаппарат взять забыла. Целый день мы стояли в пробке от аэропорта до отеля, всю ночь делали то, о чем мечтали последние несколько месяцев, а утром, сонные и все еще пьяные, пошли на экскурсию по отелю. Журналист и фотограф без фотоаппарата. Тактичная женщина-пиарщица сделала вид, будто так и надо. Был декабрь. Мы гуляли по саду, слушали про безбарьерную зону. От отеля до пляжа была устроена бетонная горка, по которой вроде бы без препятствий могли передвигаться инвалиды и мамы с колясками. Ближе к пляжу бетон был уложен неаккуратно, там образовалось что-то вроде трамплина. Таким образом безбарьерная зона превращалась для человека в инвалидной коляске в плацдарм для эффектного, но смертельного трюка.

Я искупалась в море и не почувствовала холода. Мы долго сидели в баре, пили и говорили. Постоянно трогали друг друга, слушали музыку и смотрели сложное кино. Он показал мне Кустурицу и Мингеллу, я ему – Бертрана Блие и Бертолуччи. Мы не спали и не хотели спать.

Вернувшись в Москву, сразу же придумали, как уехать еще дальше. Меня позвали на выставку в Париж, и я, краснея, спросила, можно ли поехать со своим фотографом. На этот раз фотографом был Дима, который вообще ни разу в жизни не держал в руках камеру. Нам выдали целых два номера. В одном мы курили (да, тогда в отелях еще были номера для курящих), в другом – делали все остальное. За четыре дня и четыре ночи мы перепробовали все позы и все напитки, пересмотрели горы хороших фильмов и нагуляли тысячи шагов по январскому бесснежному Парижу. Я прекрасно знала город, была в нем десяток раз, но тогда не узнавала улиц и домов. Мы гуляли без цели, катались на колесе обозрения, пили глинтвейн и чувствовали себя так, как будто можно вообще не возвращаться назад. Из дорогого отеля, который предоставили организаторы выставки, переселились в простенькую трешку у северного вокзала. Не сговариваясь, решили покончить с романтикой именно там. В последнюю ночь мы не прикасались друг к другу и обсудили, как будем жить дальше. Вернемся к дружбе. И никто ничего не узнает. В самолет купили еще одну бутылку коньяка. Прощальную. Вылет задержали, в самолете четыре часа целовались на прощанье. Потом застряли в курилке в Шереметьево. Там тоже прощались. Делили совместно нажитые парижские сувениры. После паспортного контроля нас, пьяных, похудевших, счастливых, встречали. Меня – Витя. Диму – жена. По дороге домой Витя, который обо всем догадался по моему довольному лицу, спокойно сказал, что он не против моего романа. Главное, чтобы меня хватало и на него тоже. Я не отвечала.

На следующий день мы заболели – я и Дима. Видимо, нельзя столько пить и столько не спать. Через неделю появились в редакции с виноватыми лицами.

Дима отвел меня в сторону и сказал, что признался жене.

– Зачем?

– У меня болела спина. Мне было так плохо, она меня так жалела. И мне стало ужасно стыдно. И я сказал…

– Как ты это сказал?

– Так и сказал. Сказал, что это было много часов подряд, что такого со мной еще не было.

– Как можно было так сказать?

– Мне нужно было с кем-то поделиться.

– Ты не мог поделиться с кем-то другим?

– Но у меня больше никого нет. Она и ты. Ты и так знаешь.

– И что теперь?

– Она сказала, что ей все равно. Потому что она очень занята детьми.

Мне стало жалко Диму. И себя тоже стало жалко. И Витю. И Димину жену.

Надо было как-то заканчивать. Я предложила избавиться от романтики.

– Мы никогда не остановимся, если будем продолжать вместе летать в разные красивые места и трахаться в пятизвездочных отелях.

– Да, пожалуй.

– Но мы же хотим перестать?

– Конечно.

– Значит, надо ухудшить условия.

Я предложила встречаться в дешевых гостиницах «на час». Казалось, унылая обстановка должна была нас успокоить, но это не сработало. Мы продлевали «час» на три-четыре часа. В одной из таких гостиниц Дима снял с руки часы и подарил мне.

Вечером мне позвонила Димина жена.

– Верни часы и не лезь больше к моему мужу.

Я даже позавидовала немного Диме. Все-таки кто-то вспомнил о его существовании и решил вернуть его на место. Или все дело было в часах?.. На следующий день я отдала часы и выслушала нотацию от очень трезвого и серьезного Димы. Он говорил о том, что вспомнил, как они познакомились с женой, и решил восстановить отношения. И теперь «фотографом» будет она.

Я решила тоже попробовать что-то восстановить. Мы с Димой организовали два сложных декабрьских пресс-тура в Италию. Он – с фотографом-женой, я – с фотографом-Витей. Что-то вроде медового месяца. Они путешествовали из Флоренции в Венецию через Рим. Мы – из Рима во Флоренцию через Венецию. Мы прилетали в Рим почти одновременно, но разными самолетами, и по всем законам природы не должны были встретиться. Димин поезд уезжал во Флоренцию в тот же день, а мы оставались в Риме. Но в Риме бастовали железнодорожники. И поезд не уехал. Пятизвездочный отель во Флоренции ждал Диму с женой, но им пришлось снять комнату в привокзальном хостеле. Витя уснул, а мне пришло сообщение от Димы, что жена его тоже спит, а он просто сидит. Мы встретились и прогуляли почти всю ночь, перемещаясь из одного кафе в другое, били бокалы «на счастье», незаметно пьянели, и, кажется, между нами опять было много всего. На следующий день мы с Витей сидели в каком-то очень красивом месте, ели что-то безвкусное. Я говорила, что мне плохо и, наверное, нам надо расстаться, потому что у нас не осталось ничего общего. Витя как заклинание повторял, что я буду счастлива только с ним. Я ревела и повторяла, что все закончилось. Он был совсем чужим, и я пыталась вспомнить, с чего все начиналось, но ничего не получалось вспомнить. От его слов становилось совсем страшно и холодно. Витя говорил, что жизнь не может быть праздником, что ему не может быть хорошо, потому что он несет ответственность за «старшее поколение». Я думала о том, что ничего хорошего у нас не будет. В Венеции нас немного отпустило. Я пыталась шутить, а он – не раздражаться на мои шутки. Мы «официально» встретились с Димой и его женой и провели полный неловкости вечер в ресторане. Жена вышла со мной покурить и рассказывала историю о подруге, которая увела у кого-то мужа, после чего они с Димой перестали с ней общаться. Я поняла намек и заверила ее, что не планирую уводить никого из семьи (и чужие часы мне, кстати, тоже не нужны). Я и правда не собиралась. Было очень весело пробовать разное в необычных местах и совершенно невозможно представить нас с Димой в повседневной семейной жизни. Он много пил, а я догадывалась, что жить с пьющим человеком – совсем не то же самое, что летать с ним в трехдневную командировку в Париж…

Все четверо вернулись в Москву и стали жить. Долго и счастливо.

«Обижена на всех мужиков, – подумал Илья Борисович. – Видимо, это и называется “женская проза”. Наверное, такое нравится женщинам. Рассказы, в которых все мужики ведут себя как мудаки, а бабы безвинно страдают». Он бросил журнал на столик, откинулся в кресле и закрыл глаза. Воспоминания о шатре и машине никуда не делись. Наоборот, теперь он представлял себя с ней в Сочи, в Дубае, в Италии… Илья Борисович прошел вглубь библиотеки, нашел полку с «Закатами», взял несколько журналов и последовательно просмотрел содержание. Было неловко перед самим собой, и все-таки себе можно было признаться. Да, он хотел найти еще какой-нибудь ее рассказ. И он его нашел. Посмотрел, не стоит ли кто-то у двери, сунул журнал в сумку и завалил бумагами. «Как украл. Можно же было просто попросить. Да нет, не тот случай!..» Он прочитает рассказ и вернет журнал на место. И никто не заметит его нездорового интереса к современной литературе. Страница восемьдесят восемь.

– Федор!

– Да, я здесь.

– Тут есть хоть одно место, откуда можно позвонить?

– Нет, тут всегда была плохая связь. А сейчас ее нет совсем. Но это нестрашно! У нас есть все необходимое.

– Это для вас нестрашно. Обо мне беспокоятся!

– Вы, главное, сами не беспокойтесь. Мы найдем способ сообщить вашей жене, что с вами все в порядке. Мой ноутбук вам больше не нужен?

– Черт! – Илья Борисович не помнил, в какой момент пропал ноут. Он был с ним на прогулке, кажется, в последний раз он видел его в беседке. – Я оставил его в беседке. Сейчас схожу.

– Не беспокойтесь, я сам схожу. Беседку мы называем шатром.

– Нет, мне все равно надо на свежий воздух. Пусть фотограф приходит к этому вашему шатру.

Котов

– Котов, – представился немолодой опухший мужчина с огромным фотоаппаратом, висящим на груди, и протянул руку следователю. – Михаил.

Илья Борисович сделал вид, что не заметил руку и, не отрывая глаз от блокнота, показал на плетеное кресло напротив. Котов послушно сел.

– Михаил, вы снимали все два дня?

– Ну… Я снимал основное. Главное. Поворотные моменты.  Федор вам показывал? Я ему все скинул.

– Вы скинули все-все?

– Ну конечно! Все, кроме дублей и брака. Знаете, искусство фотографа состоит не в том, чтобы хорошо снять, а в том, чтобы не показывать заказчику неудачные кадры… – он издал звук, похожий на попытку рассмеяться и схватился за голову. – Болит, зараза! Ничего не помогает. Главное, привезли же нормальный алкоголь, но нет, эти писатели везде найдут дрянной спирт!

– Я слышал только о коньяке.

– Это Рублев пил коньяк, я пил водку.

Илья Борисович мрачно посмотрел на фотографа и вернулся к блокноту.

– Да разве тут не запьешь? Они все поехавшие! Вы разве не видите? Они психи! Конченые психи!

– Солярский пил с вами?

– Ну как пил?.. Что-то пил, да.

– А Рублев никуда не отлучался?

– Да кто же их помнит? Я вообще уснул в этом шатре. И проснулся в нем же. Они же поехавшие, я говорю!

– Послушайте, только не надо мне жаловаться! Меня интересуют ответы всего на два вопроса, – устало сказал следователь. – Первый вопрос: по какому принципу вы осуществляли съемку. Второй: почему в свойствах файлов, то есть фотографий, стоит одна и та же дата, третье июля, хотя съемку вы должны были проводить первого и второго!

– А какой был первый вопрос?

– Принцип! Что вы снимали?

– Ну как что?.. Вот знаете… – Котов как будто разозлился. – Я сотрудничаю с премиум-брендами, с фэшн… Я не буду сейчас всех перечислять.

– Не нужно.

– Может быть, в ходе нашей беседы я расскажу об этом подробнее. Жизнь так повернулась. Я работал слесарем четвертого разряда. Фотоаппарат подарили на день рождения. Сначала просто ходил с камерой везде и абсолютно все, что снимал, выкладывал в соцсети. Слесарем тогда мало зарабатывал. Но и фотографии не лайкали. А потом меня тесть пристроил фотографом в кино. У меня тесть в пожарной инспекции работает. Они как раз инспектировали один фильм…

– Послушайте, меня интересуют только последние два дня вашей жизни. Даже менее того, меня интересуют только ваши фотографии за эти два дня.

– Я всегда понимал, что не для этого создан. Я всегда хотел творчества. Писал кое-что, кстати говоря…

Илья Борисович подавил острое желание наброситься на этого Котова и пару раз сильно ударить его по почкам. Котов продолжил.

– Мне говорили: «Какой фотограф? О чем ты? Это несерьезно!» Вы спросите, почему они так за меня зацепились в этой ассоциации. Потому что я мог им и по слесарке что-то поправить. Я совмещал две работы в одном своем лице.

– Давайте немного ускорим события. Вы приехали снимать… Кто вас позвал?

– Не кто, а что. Я постоянно работаю при ассоциации кинопроизводителей. Я их аккредитованный фотограф. Ассоциация и позвала. Но я постоянно в развитии. Я быстро достиг своего потолка. Мне нужен был следующий шаг, и я начал снимать небо. Небо! Вот что бесконечно разнообразно! Как падает свет, как соединяются облака. Вот это по-настоящему важно! В отчет, конечно, такие фотографии я не кладу. Не поймут. Но для себя… Вот, посмотрите!

Котов в один шаг оказался над креслом Ильи Борисовича, сунул ему под нос свой фотоаппарат и включил маленький экранчик. Илья Борисович с трудом разглядел очертания размытого облака и чей-то лоб.

– Что это? – взревел Илья Борисович.

– Вы замечали, что облака гораздо разнообразнее и фотогеничнее людей?

– Дайте сюда фотоаппарат. Просто дайте. Вы отправили Доспехову не все, так? Вы отбирали фотографии.

Котов протянул следователю камеру.

– Как получилось, что у всех файлов – одна дата последнего изменения?

– Очень просто. Я их обрабатывал вчера. Дата последнего изменения и стоит. Сработал за один день. Один экшен у меня для баб, один для мужиков. Я с обработкой не заморачиваюсь. Женщины же любят, когда губы большие, носы узкие, скулы высокие. Морщины все убрал, все как положено. И мешки под глазами. Арта немного добавил. Размытия вот здесь, – он ткнул пальцев экран.

Илья Борисович листал картинки.

– Почему вы ни разу не сняли Бойцову?

Котов смотрел с непониманием. Почти со страхом.

– Рыжая, крупная такая женщина. В веснушках!

– А-а!.. Так как же? Я ее снимал. Я всех снимал! И с этим, как его… Главный у них.

– Федором?

– Да! Они все хотели с ним сфотографироваться. Ну, может удалил случайно… Я вчера был не в лучшей форме… После позавчерашнего… Знаете, как меня тошнило? И до сих пор… Можно, я оставлю вам альбом с творческими снимками? Так красиво напечатали! А какой был второй вопрос?

Проверка материала

– Спасибо, что вернули ноутбук, – Доспехов аккуратно засунул ноут в чехол и спрятал его в сумку. – Рощина готова говорить?

– Илья Борисович, она как раз сейчас в холле проверяет материал. У нее такой нестандартный стендап, в диалогах. Что-то вроде сценки. Ну, или читка рассказа. Не хотите послушать?

– Федор, я бы очень хотел отсюда уехать…

– Понимаю. Все понимаю. Но она сочинила зарисовку как раз по мотивам разговора с потерпевшим. То есть с убитым. С Артуром. Пойдемте послушаем, возможно, в рассказе она будет откровеннее, чем потом, в разговоре с вами…

В холле уже собрались почти все. Даже официантка и горничная. Не было только Агнии и Четве́ргова.

Илья Борисович не сразу увидел очень маленькую женщину с красными волосами. На фотографиях она казалась выше и старше. Рощина читала диалог: щебетала за себя и хрипела за… Видимо, за Артура. Илья Борисович прислушался.

…И тут он мне говорит:

– Вам нужно с этой сказкой на наш сценарный конкурс податься! Такая сказка хорошая! Во всяком случае, что-то в ней такое есть. У нас как раз в жанре хоррор маловато проектов.

– Но у меня же не хоррор…

– Это как посмотреть. Если просто так прочитать – может и не хоррор. А если между строк… Ваш герой – он ведь не просто становится малюсеньким! Он оказывается в пугающем мире огромного всего – огромных игрушек, огромных людей, огромной мебели… Он ищет себя среди всего этого большого, тут даже есть философская подоплека. А она в хорроре очень нужна! Она выводит хоррор из низкого жанра… Дает ему новое звучание. И вся история становится очень страшной!

– Думаете?

– Уверен!

– Только он ведь во сне… Герой. И потом, ему всего четыре года, а у вас хорроры – для взрослых!

– Так вы можете легко прибавить ему несколько лет. Пусть ему будет, скажем, четырнадцать!

– Тогда непонятно, почему он вначале выпрашивает у мамы пожарную машину.

– Что вы так держитесь за эту пожарную машину? Она ведь у вас ничего не символизирует?

– Вроде бы нет.

– Видите! И нечего за нее держаться! Он может выпрашивать у мамы банку пива. Нет, лучше банку кваса.

– Кваса?

– У нас все-таки двенадцать плюс, алкоголь лучше не трогать, сами понимаете. Вам ручку дать?

– Для чего?

– Сделайте пометки! Потом будет легче работать с текстом.

– Ну да, точно! Я растерялась немного.

– Еще бы неплохо про права женщин добавить.

– Про что?

– Права женщин. Гендерное неравенство. Эта тема в кино освещена плохо. А тема важная, сами понимаете!

– Как же я такую тему сюда введу?

– Элементарно! Мама у вас уже есть! Она может как-то ненавязчиво вставить такую, например, фразу: «Я сама себе подам пальто!»

– Там же лето…

– Где?

– В рассказе.

– Ну тогда не пальто. Панаму. Вы записываете?

– Пишу. «Я сама подам себе панаму», – сказала мама.

– Вот! Уже и социальный контекст появился. Вы поймите, важно не то, что вы пишите, а что у вас скрывается между строк. Дети как бы считывают первый слой вашего контента, а родители – второй. Так мы получаем дополнительных зрителей в лице родителей.

– Понятно. Только как же подросток окажется посреди разбросанных игрушек? Подростки ведь уже в игрушки не играют…

– Ну вы же автор! Придумайте хоть что- нибудь! Он может оказаться посреди разбросанных бутылок. Из-под кваса. И сразу вырисовывается интересный конфликт! Большая проблема современных писателей – отсутствие конфликта. Я вам и так достаточно подсказал!

– Все-таки мне кажется, у меня для маленьких получилось.

– В каждом взрослом живет ребенок! Не забывайте об этом! Подросток – это маленький герой в развитии! В вашей истории, кстати, герой практически не меняется к концу повествования. У него нет арки как таковой. А это печально.

– Ну нет, он многое начинает понимать…

– И антагониста у вас нет. Должен вам сказать, что история без антагониста – не очень перспективная история. И суперспособности!..

– У моего героя нет суперспособностей.

– Вот именно! А они должны быть! Запишите: добавить антагониста, суперспособности и, конечно, конфликт!

– Конфликт вроде бы есть!

– Это с мамой, что ли?

– Ну да.

– Ну что это за конфликт? Мама у него родная, даже не приемная. Сразу ясно, что в конце концов она его простит. С героем-подростком вам будет куда интереснее работать! Особенно если он будет употреблять наркотики!

– Но я о наркотиках совсем ничего не знаю…

– Ну так почитайте! Современные писатели совсем ни о чем не хотят знать. Раньше все прекрасно в наркотиках разбирались! Писатель – это большая работа. Надо посидеть в архивах, копнуть глубже! Поговорить с людьми. У вас что, ни одного наркомана среди друзей нет?

– Нет.

– Понятно. Ну, может быть, хотя бы алкоголики? Сейчас фильмы о подростковом алкоголизме – на гребне волны!

– Вы же говорили, алкоголь лучше не трогать… Двенадцать плюс…

– Не обязательно прямым текстом писать! Все это можно вставить между строк! Чтобы было как бы понятно, но Кодекс РФ не нарушался.

– ???

– Н-да… Вот что… Пусть герой ненавязчиво сменит ориентацию. Сексуальную. Только чтобы это тоже ни в коем случае не было заметно. Сможете?

– Не уверена.

– Ну, если вы вообще ни в чем не разбираетесь, пусть он хотя бы будет больной!

– Простудится?

– Что за детский сад? Нужно что-то смертельное. Ну, или…

– Давайте я напишу, что у него было три ноги!

– Три ноги – это неплохо. Опять же, немного абсурда – это актуально! Нужно балансировать на грани, понимаете? И для заявки у вас текста маловато. Я вот что подумал – если вы полный метр не потянете, можно легко превратить этот рассказ в новеллу! Как у Пушкина! Рассказ в стихах!

– У него роман.

– А у вас будет новелла!

– Зачем?

– Так у нас же в конкурсе есть отдельная категория. Там с претендентами еще хуже! Никто не хочет писать новеллы! И помните, главное – между строк!..

Тихо и прохладно

Пока Рощина читала, только Доспехов и Солярский смеялись в голос. Остальные стояли с каменными лицами. Но аплодировали все.

– Лерочка, познакомься! Илья Борисович, наш следователь. Тебе надо будет ответить на пару вопросов, – Доспехов подвел красноволосую Рощину к Илье Борисовичу.

– Хотите, пройдем в кинозал? Там тихо и прохладно, – Рощина с сочувствием разглядывала вспотевшего следователя.

В кинозале действительно было тихо, прохладно, а еще довольно темно. Здесь шел ремонт, местами не хватало кресел, пахло сырой шпаклевкой. Рощина с ногами уселась на табуретку, Илья Борисович втиснулся в узкое кресло напротив.

– Так… Валерия Рощина, тридцать девять лет… Род занятий?

– Стендап-комик. Еще я писатель. Но меня никто не воспринимает всерьез. Смешно, правда? Когда ты пишешь смешное, тебя всерьез не воспринимают. Казалось бы, это неплохо. Значит, получается смешно… Но вы бы видели эти отзывы о моих книжках – «легковесное», «на один раз», «гилти плеже»… Поэтому я решила стать стендапером. Сначала стендапером стал мой бывший муж. Он был очень бедный. И очень тихий. Незаметный. Знаете, бывают такие мужья, когда не поймешь – есть он вообще или нет. Он всегда так тихо лежал, что я иногда думала, что он на кухне например. И орала во всю глотку, чтоб он водички принес. А он так мрачно из-за спины мне: сама сходи! Я очень пугалась. Или звоню ему, говорю, мол, не знаю, где ты, но, если можешь, купи макарон. А он подползает и прямо в ухо мне – я тут! Знаете, и такое выражение лица у него постоянно, как у человека, который получил свой первый загранпаспорт в две тысячи двадцатом году. Ну, такое… Нереализованный потенциал.

Потом он просто исчез, перестал отвечать на сообщения. Ну, как бы можно было подумать, что он от меня ушел. Но я подумала, что он попал в аварию. Или еще куда. Сейчас же всякое может быть! Ну так вот, по- ехала я к нему, а он лежит и стонет. Еле-еле объяснил, что у него похмелье. Я решила мужика спасать. Нагуглила, как лечить похмелье. «Съешьте банан, выпейте витамин С…» Нет, думаю, у него не похмелье. Такое бананом не вылечишь. Тут, в принципе, лучше скорую вызвать. А он мычит, что скорую не надо. Написала подруге, а она советует: ты уезжай, пока у него делирий не начался!

Такое слово красивое, я думала, это какой-то по- этический размер. А оказалось, это какой-то полный трындец. Он икать начал и никак не мог остановиться. Я нагуглила, что, если столько икать, можно помереть. Так что я ему все-таки скорую вызвала и по-тихому уехала. И развелась. А теперь он жалуется друзьям: «Ну кому я нужен? Одинокий отец с тринадцатилетним младенцем на руках?» И выступает со стендапами про бывшую жену-стерву. А я подумала: «Чем я хуже?» И вот!..

– Ясно. Расскажите о вашем разговоре с Князевым. О последнем разговоре. В ресторане.

– А-а… Так вы его слышали только что, я почти дословно записала. Буду рассказ делать.

– Вы разозлились на него?

– Еще как!

– Кто-то из ваших коллег сказал, что вы «ветеран питчингов».

– Наверное, Солярский? Да-а. Я часто хожу. Все пробую. Во всех конкурсах участвую. Ну а куда деваться?

– Получилось хоть раз?

– Нет… Ну и к черту! Все равно буду продолжать. У меня большой запас терпения. А все-таки смешно, что этого Артура убили. Я бы не удивилась, если бы его молнией треснуло. Так он тут всех выбесил… Слушайте, а ведь у меня для вас кое-что есть! Пойдемте на смотровую площадку!

Новые улики

– Зачем? – напрягся Илья Борисович.

– Покажу вам что-то, что поможет вам продвинуться в вашем деле! Такое особенное место. Там могли остаться улики!

– Это далеко?

– Нет, это здесь, на территории, – Рощина схватила Илью Борисовича за руку и потащила за собой через весь зал к выходу, а потом по дорожке мимо беседки, к старой кирпичной водонапорной башне.

Внутри было темно и сыро.

– Тут всего сто двадцать ступенек! Вас удивит то, что вы увидите наверху! У меня есть фонарик, давайте я освещу вам путь! – она говорила и двигалась так быстро, что Илья Борисович не успевал вставлять свои возражения.

Он поддался, закрутился в водовороте, который создавала вокруг себя красноволосая.

Рощина подсветила дорогу, и Илья Борисович покорно пошел вверх. Ступени заворачивались вокруг тонкой ржавой трубы, лестница не заканчивалась, от жары и тесноты у следователя закружилась голова. Сердце стучало в ушах, рубашка прилипла к телу, он считал ступени.

– Там действительно что-то есть? – прохрипел Илья Борисович.

– Еще как есть! – Рощина легко поднималась выше, унося с собой слабый огонек фонарика.

На пятьдесят пятой ступеньке захотелось лечь, он бы так и сделал, если бы было где. Под ногами сыпались мелкие камушки и падали куда-то в темноту. Спускаться одному? Поздно, слишком опасно. Илья Борисович продолжал идти, проклиная себя за то, что согласился подняться, и надеясь, что улики Рощиной стоят того.

– Пришли! – казавшийся бесконечным подъем закончился, они оказались на круглой бетонной площадке, где с трудом можно было поместиться вдвоем.

Из треугольного окошка в башню попадало немного яркого света. Илья Борисович сел на пол, прислонился к стене и пытался отдышаться.

– Где улики?

– Я не говорила, что они здесь есть. Хотя могли остаться, конечно. Вы поищите. Но это не главное! Это такое волшебное место! Вы посмотрите в окошко! Дать вам бинокль? Он у меня всегда с собой. Мало ли что, – Рощина протянула следователю бинокль.

Он подошел к окну.

– Здесь просто парк!

– Не просто! А с высоты птичьего полета! Нельзя приехать в Лесково и ни разу не полюбоваться этим видом!

– И как мне это должно помочь?

– Не знаю. Мне помогает. Очень! – она смотрела, глупо улыбаясь.

Илья Борисович злился на нее, на себя, и вдруг почувствовал, как завибрировал в кармане телефон. Неужели ловит! Видимо, здесь, на высоте, есть связь! Он схватил трубку и прижал к уху. Очень хотелось услышать нормальный человеческий голос. Кого-то, кто еще помнит о его существовании.

– Илья Борисович? – мужской голос в трубке был незнакомым.

– Только не кладите трубку, – заволновался следователь. – У меня здесь плохая связь, может быть плохо слышно.

– Я вас услышал. Не волнуйтесь, я с вами на связи. Вас беспокоит куратор Нагорного района ФСБ города Москвы. Вы слышали о проверке? Есть ряд вопросов, которые мне необходимо вам задать. Разговор должен быть строго конфиденциальным. Подскажите, с вами сейчас кто-то есть? Может быть, кого-то ожидаете?

– Никого я не ожидаю.

– Подскажите, пожалуйста, совершали ли вы в последнее время переводы в запрещенную организацию на территории нашей федерации…

– Да черт! – взвыл Илья Борисович и отбил звонок.

– Мошенники? – посочувствовала Рощина. – Будьте осторожнее! Мне в этом году пришлось квартиру продать… Попалась, да. Не я, мама, но деваться некуда. Думаю, банки с ними сотрудничают. Иначе не дали бы так просто пенсионерке кредит на шесть миллионов. Кстати, я узнала, что есть способ не отдавать потом кредит. Нужно лечь в дурку и доказать, что ты невменяемый. Только мне маму было жалко после всего этого к психам сдавать. Хочу про это стендап написать. Когда-нибудь потом. Пока мне совсем не смешно. Это хорошо, что вы сразу догадались.

Илья Борисович с надеждой разглядывал экран телефона, связи опять не было.

Прогулка с Солярским

Илья Борисович вышел на свежий воздух и сразу об этом пожалел. Во-первых, жара усилилась, во-вторых, едва он оторвался от Рощиной, появилась необъяснимая тревожность. Он свернул с мощеной дорожки на тропинку, пытаясь скрыться в тени, но там как будто было еще жарче. Илья Борисович постоянно оглядывался и никак не мог избавиться от ощущения, что кто-то на него смотрит. И следует за ним. Сверху послышался писк. Илья Борисович замер и прислушался. Что-то вроде мяуканья. Мяуканье и есть. А еще кукушка. Илья Борисович невольно начал считать. Насчитал два «ку-ку», и все стихло. «А я и не считал!» – отмахнулся он от суеверных мыслей и двинулся дальше. Снова раздалось мяуканье, на этот раз еще громче. Следователь поднял голову и вгляделся. На сосне, не слишком высоко, но и не так чтобы низко, цеплялась за ветку рыжая кошка. Она и мяукала. Илья Борисович позвал кошку, показал ей, что будет ловить. Но кошка не доверяла следователю и продолжала жалобно мяукать. Илья Борисович положил сумку, подтянулся и влез на широкую низкую ветку, изловчился и захватил кошку одной рукой. Она царапнула следователя за палец, оттолкнулась, спрыгнула на траву и убежала по тропинке к ресторану.

– Что, Марсика спасли? Правильно! Теперь мои будущие читатели вас полюбят, – это был Солярский. Он так неожиданно появился из-за дерева, что следователь чуть не отпустил ветку. – Давайте я помогу вам слезть.

– Вы давно там стоите? – спросил Илья Борисович.

– Не очень, я шел за вами. Знаете, я решил использовать все приемы, о которых рассказывал Артур. Напишу детективный роман по всем правилам. Чтобы он точно подходил для экранизации. Но есть одна проблема… Мне сложно писать о том, чего я не переживал, не видел, поэтому…

– Я прошу вас оставить меня в покое!

«А ведь он казался мне самым нормальным!» – раздражаясь на самого себя, подумал Илья Борисович. Он оттолкнул протянутую руку Солярского, неловко сполз с дерева, отряхнулся, взял сумку и быстрым шагом углубился в парк.

– Вы простите меня! Есть такое правило в кино – вначале герой должен спасти котенка. Тогда зрители его полюбят. Вот, пришлось Марсика закинуть на дерево. Главное, Свайберу не говорите, – Солярский догнал Илью Борисовича и пошел с ним в ногу. – Это нам Артур рассказал. Но и не только Артур. Это все ОНИ говорят. Ну и в каком-то смысле они правы! Вот вы спасли Марсика, и я уже сопереживаю, волнуюсь за вас! Правда, вы могли бы быть поинтереснее. Не как человек, а как герой. Вы должны меня понять, я хочу написать о вашем расследовании! Неужели вы не хотите стать прототипом?

– Нет, Юрий! Я хочу побыть один! Мне надо подумать!

– Вот и отлично. Вы подумайте, а я просто буду рядом и понаблюдаю. Вот я заметил: не так много деталей, которые можно с вами ассоциировать. Только сумка и блокнот. Оружия у вас нет. Значит, выстрелить должен блокнот…

– Что?.. – Илье Борисовичу захотелось позвать на помощь.

– Случайных деталей быть не должно. Если у вас есть блокнот, он должен выстрелить, то есть сработать. Это воля покойного Артура. И еще вам, как герою, нужна какая-то странность. Вы не левша случайно?

– Нет, я не левша, – медленно проговорил Илья Борисович, стараясь звучать угрожающе.

– Ладно, особенностей я добавлю при редактуре. Давайте разберемся с главным. Антагонист. Кто ваш антагонист? Ну, кто вас здесь больше всех бесит?

– Как вам сказать…

– Я понимаю, вы намекаете на меня, но у нас с вами ничего не получится. Конфликт. Его нет! Вы мне симпатичны. И я вам тоже не противен. Может, у вас есть какой-то внутренний конфликт?

– У меня нет внутреннего конфликта!

– Плохо. Ладно, будем считать, что у нас вселенский конфликт. Или социальный. Вы богаты, а мы бедны.

– С чего вы взяли, что я богат?

– Вам хватает на еду?

– Ну конечно!

– Вот видите! Цель ваша ясна и не ясна одновременно. Казалось бы, цель – раскрыть преступление. Однако… Вот мы и подошли к выбору. У вас был выбор или видимость выбора, когда Семенова вас разыграла. Не удивляйтесь! Конечно, все в курсе…

Илья Борисович резко обернулся и сжал кулаки.

– Ну, извините, – продолжил Солярский, пожав плечами, – это была не моя идея, это она сама придумала. У вас был кризис, так? И вы сделали неправильный выбор. Опыт кричал, что нельзя, но вы не устояли, потому что Семенова вам очень понравилась. Только сцена с выбором должна быть ближе к началу. Я переставлю. Вот почему вы здесь остались? Вы должны были остаться из-за Семеновой! А не потому, что вас Федя попросил. Поправим. Ваш характер должен раскрываться постепенно. Выбор сделан. А цель вам нужно обрести не просто в начале, а в какой-то яркой сцене. Если ваша цель – раскрыть преступление, найти убийцу – это одна история. Если ваша цель заполучить Семенову – другая. И вот еще. У нас здесь нет интернета, и телефоны не работают. Это удобно для развития сюжета детектива, но отсутствие связи уже превратилось в жанровое клише… В каждом детективе все проблемы следователя объясняются тем, что он вынужден один, в крайнем случае с бестолковым помощником, расследовать дело, не имея той дополнительной информации, которую предоставляет лаборатория: отпечатки пальцев, анализ ядов… Как вы считаете, может мне, в моей версии, обойтись без грозы? Пусть у вас будет интернет. Он ведь все равно может вам не помочь?..

Илья Борисович резко сменил направление и ускорил шаг, но Солярский не отставал.

– Но больше всего меня беспокоит финал. Может, вам все бросить? Сомневаетесь? Вот этот момент! Вам нужно совершить какой-то подвиг… Если вы хотите остаться главным героем…

– Я не хочу остаться главным героем. Мне нужна тишина.

– Одно другому не мешает. Может, вам признаться ей в любви?

– Кому?

– Семеновой. И любовь поможет вам раскрыть дело.

– Какой-то дурдом! Где Федор?

– Знаете, какая у меня главная проблема?.. Артур говорит, писать надо каждый день, надо быть в тонусе.

– Меня не интересуют ваши проблемы, – Илья Борисович посмотрел Солярскому в глаза, но никакой реакции не последовало.

– И все-таки цель у нас, то есть у вас, не слишком яркая, скучная. Герою должно быть что-то очень сильно надо! Цель должна быть сложно достижимой. А тут и так все понятно.

– Что вам понятно?

– Рублев – убийца. Все улики против него. И у него нет алиби. А мотив есть. Так какие препятствия у вас для достижения цели?

– Вы! Вы препятствие! Уйдите, иначе я…

– Достанете свой блокнот? Без этой сцены можно обойтись. Если в сцене идет повтор, она просто не нужна. Это не я придумал, это кто-то из сценаристов Артура… Один из авторов книг о том, как конструировать сюжет. Но и не только. Весь этот схематоз толкают во всех школах писательского и сценарного мастерства.

– Я не имею отношения к таким школам! – Илья Борисович прикрыл глаза, опять начинала болеть голова.

– Это вам только кажется. Они повсюду! А я, знаете, ничего не придумываю. Написал детективный рассказ про серийного убийцу. Представьте, три жертвы лежат в больнице маленького городка с тяжелыми отравлениями. Следователю удается выяснить, что, перед тем как попасть в больницу, все они ходили на свидание в кафе с одним и тем же человеком. Изучая соцсети этих женщин, детектив замечает большое количество орфографических ошибок в их постах. В конце концов, он собирает улики и понимает, что преступник – корректор в местном издательстве. Он находил женщин, пишущих с ошибками, приглашал на свидания и травил. Так сказать, очищал русский язык. Рассказ у меня не приняли – сказали: «Неправдоподобно!» А я же, говорю, ничего не придумывал. Просто слегка докрутил Четве́ргова, с него писал.

– Хотите сказать, Четве́ргов все-таки способен убить человека?

– Конечно, способен! Но нет, не Артура. У Артура в презентациях ни одной ошибки не было. Грамматической. Он грамотный, Артур. Вот если бы у него там лишние запятые стояли или гиперкоррекция какая, тогда да. Это была бы веская улика. Четве́ргов много лет корректором работал. Ему просто крышу сносит, когда кто-то пишет с ошибками. Но я не буду вас задерживать! Я просто понаблюдаю, с вашего позволения…

– Я не давал своего позволения! – Илья Борисович оглянулся на Солярского, но тот куда-то пропал…

«Может, он мне померещился?» Шевельнулся куст жасмина, и следователь понял, что от Солярского так просто не избавиться.

Илья Борисович бегом пересек парк, вернулся к корпусу, обошел его сзади и спустился в небольшой овраг. Отсюда, по крайней мере, он сразу увидит, если кто-то из этих психов надумает его преследовать. В овраге стояла небольшая полуразвалившаяся беседка. Следователь забежал внутрь, сел на остатки скамейки и достал из сумки журнал. «С кем поведешься…» – мелькнуло в голове. Он убедился, что поблизости никого нет, и открыл журнал на странице восемьдесят восемь.

Агния Семенова

Грустный чиновник

Рассказ

После развода я решила пожить «полной жизнью» и начала встречаться с немолодым мужчиной на пике спада, бывшим журналистом и бывшим областным чиновником с печальным лицом и нереализованными писательскими амбициями. Мне нужно было отвлечься от своей развалившейся семьи, ему – поныть. Много лет он собирался уйти от жены, которая когда-то была «такая хорошенькая», а теперь стала не такая хорошенькая. Но только он решился, как его бросила злая девушка, к которой он как раз собирался уйти, отдав предпочтение богатому велосипедисту.

Грустный чиновник ездил на огромной неповоротливой черной машине, которую парковал с трудом, постоянно жаловался на то, что зарыл в землю свой талант писателя и вынужден влачить жалкое существование, работая политтехнологом. Еще он жаловался на женщин, которые легко находят ему замену. На коллег, которые его не ценят. На ипотеку, которую надо платить. И в целом на жизнь, которую нужно как-то проживать. Он говорил красивыми запоминающимися фразами и специально понижал голос, чтобы к нему прислушивались. Я тоже жаловалась – прежде всего, на бывшего мужа и бывшую свекровь. Вообще-то, я тоже была унылая. Секс у нас был короткий – как прелюдия к нытью. Никто из нас не мог позвать другого к себе, поэтому короткий секс происходил в основном в этой самой большой машине, которая, возможно, и была куплена с этой целью. Не ради секса со мной, конечно, а ради секса вообще.

– Мне нужна женщина, которая точно будет только со мной. Только ради такой женщины я готов изменить свою жизнь, – говорил он.

– Я не хочу никому врать.

– Мне нужно обнулиться.

– Ты меня, похоже, совсем не понимаешь.

Я ездила в пресс-туры одна и писала ему из путешествий длинные письма. Тогда мне еще не приходило в голову, что у писем не обязательно должен быть адресат. Можно писать и просто так, если хочется что-то записывать. Он отвечал короткими сообщениями о своей депрессии и транквилизаторах, о том, как у него ампутировали счастье, и как опять испортилась погода.

Через пару недель после начала нашего вялотекущего романа мне позвонила его жена, которую он называл бывшей, и взволнованно требовала не разрушать ее семью. Я вежливо согласилась не разрушать, и на этом все закончилось.

Еще через пару недель мне написала та самая «злая» девушка, которая предала и бросила бывшего чиновника, и рассказала целую историю. Во-первых, ни к какому богатому велосипедисту она не уходила. Она встречалась с грустным чиновником в своей съемной квартире несколько лет, но он никогда не оставался до утра. Приезжал голодный и несчастный, с тоской в глазах, и уезжал в середине ночи, оставляя пустой холодильник и горы грязной посуды. «Злая» девушка любила и жалела любовника, верила ему и ждала предложения, а о жене ничего не знала. На тридцатилетие получила от него в подарок будильник с громким неприятным сигналом.

«Тебе тридцать, детка, проснись!» И она спросила: «А что дальше?» И получила красивый запоминающийся ответ в таком духе, что все сложно, жизнь трудна, и все у них, конечно же, будет, но не сейчас, а позже, но без нее он умирает и умрет». А потом ей позвонила жена. И тут уж она поняла, что означали его слова: «В принципе, я свободен». И ушла. Тихо, без прощальных разговоров и заламывания рук. На работе попросила перевести ее в другой офис и переехала в Питер. Грустный чиновник писал вдогонку, что «уже готов был на ней жениться». Наконец, чтобы дать понять, как много она теряет, он прислал ей свои наброски художественной прозы – это был роман, в котором лирический герой, утонченный и печальный бывший чиновник, находящийся в разладе с самим собой, встречается с красивой, но нехорошей молодой женщиной, мещанкой, не способной его понять. Он решает, что настал предел его терпению и пониманию, но просто так он не уйдет. Внезапно, после многих лет безденежья, он открывает невероятно успешный бизнес, который за считанные недели делает его миллионером. Он покупает красную спортивную машину, бросает ключи в лицо нехорошей женщине и уходит вдаль. Женщина понимает, как неправа она была, что не верила в бывшего чиновника, и рыдает, но поезд ушел, и зубную пасту не запихнешь обратно в тюбик. Такая история.

«Так и есть. Ненавидит всех мужиков», – успел подумать Илья Борисович, как вдруг…

– Читаете! Увлеклись все-таки!

Он даже не понял, откуда появился Федор с этой своей фирменной вежливой улыбкой.

– Я занимаюсь расследованием, и мне надо знать больше о подозреваемых. А сами они о себе ничего нормального рассказать не могут, – Илья Борисович старался говорить как можно спокойнее, без раздражения, но оно все же прозвучало в голосе, никуда не деться.

– Тогда я вам рекомендую в этом же номере рассказ Жанны Зверевой-Лебедевой. Это был тематический номер о любви. Хорошо, что вы его нашли. Можете себе оставить!

– Он мне не нужен, спасибо, – Илья Борисович положил журнал обратно в сумку и решительно встал со скамейки. – Скоро вечер! Я не останусь здесь до завтра.

– У вас есть версии?

– Да, версий достаточно. Мне нужно поговорить с Родионом Ряхиным, с Ксенией Бойцовой, с фотографом, с Рублевым, к ним у меня появились кое-какие новые вопросы. И с любителем животных, как его…

– Свайбер. Марк Свайбер. Вы же его уже читали!

– Не помню! – соврал Илья Борисович и тут же понял, как глупо и по-детски это прозвучало. – Ну да, помню, конечно.

– Конечно, помните, – повторил Доспехов и тронул следователя за локоть. – Где бы вы хотели с ними поговорить?

– Почти у самого выхода есть что-то вроде кострища. И пеньки вокруг. Вот там было бы отлично. Но сначала я все-таки хотел бы посмотреть видео. Неужели за столько времени не удалось его скачать?

– Обращения? К сожалению, не удалось. Знаете, их можно посмотреть прямо в кабинке. Там все запускается, все работает. Это в корпусе, на первом этаже… Ну вы знаете. Будете смотреть?

– Буду.

Видеообращения

Доспехов подвел следователя к кабинке наподобие фотобудки, только вместо шторки здесь была прикручена тяжелая дверь.

– Тут все еще очень жизнерадостные, ведь это первый день. Никто еще не знал, чем все закончится, – как будто извинялся Доспехов, пропуская Илью Борисовича вперед. – Я помогу вам разобраться!

Илья Борисович втиснулся в узкую дверь кабинки, прикрыл ее за собой и закрылся на цепочку. Внутри было довольно просторно, но все равно ощущалось давление со всех сторон. Как на верхней полке второго этажа двухэтажного поезда. Или в вертикальном гробу. Дверь задергалась, и послышался приглушенный голос Доспехова.

– Разберусь, не беспокойтесь! – Илья Борисович старался говорить вежливым тоном, но вышло грубовато.

Дверь отпустили. На небольшом экране зажглись зеленые треугольнички старта и перемотки. Следователь ткнул пальцем наугад. Перед ним появились Жанна и Четве́ргов. Жанна гладила мужа по плечу и отпивала из небольшого стакана.

– Чтобы пошла запись, надо вот эту кнопку нажать. Ты не нервничай, держись. Там сегодня еще круглый стол какой-то.

– Лучше бы тебя на нем разложить.

– Серж, давай серьезно настроимся.

– Давай. Подожди, не нажимай пока.

– Там уже очередь собралась.

– Убери стакан, он разобьется, я буду ползать и собирать осколки, а потом ходить по ним.

– Сержик, постарайся успокоиться. Все, я нажимаю.

– А что говорить? Попросили пожелать чего-то новому проекту, но мы пока не знаем, что это за проект. Само слово проект – такое унылое, офисное.

– Давай нормально. Вежливо.

– А тебе не кажется, что это нае…

– Тихо!

– Да что ты, запись же еще не идет!

– Давай. Скажи спасибо за приглашение! Ну и что там полагается в таких случаях.

– Если честно, бесит меня это все. Не думаю, что из этого что-то выйдет.

– Я включаю, соберись.

Жанна нажала на кнопку и запись прекратилась.

Следом появился Свайбер. Видимо, он догадался, как включить камеру. Свайбер молча стоял и смотрел прямо перед собой, гладил кота одной рукой и приминал волосы другой. Простояв так несколько минут, он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

– Мне сказали, тут лучше не петь, – Анна Синюшина говорила с камерой доверительно, как с подружкой. – Я и не собиралась, откровенно говоря. Меня тут все считают поехавшей. Но я тут нормальнее многих. Мне бы хотелось поучаствовать в этом проекте. Нет, правда. Как говорит Надя, маленькая амплитуда – это тоже движение.

Затем включилась запись Рощиной. Она влетела в кабинку и заговорила, бодро жестикулируя.

– Если бы, когда мне было шестнадцать лет, меня предупредили: «Начнешь сейчас курить – лет в двадцать пять задумаешься о том, сможешь ли зачать ребенка. Ты же куришь!.. И тогда выйдешь замуж за первого попавшегося придурка, чтобы проверить. Проживешь с ним лет пять, и тебе станет уже все равно, сможешь ли ты зачать, потому что этот придурок достанет тебя до печенок. Когда ты с ним разведешься, тебе будет уже тридцать два или тридцать три. Никаких детей, испорченное настроение и выброшенные на помойку пять лет жизни…» Так вот, я бы никогда не начала курить, если бы они писали на пачках с сигаретами правду. «Курение убивает» – ну кого это может напугать? К чему это все? Я торжественно клянусь бросить курить, если из этой встречи что-то получится. Раздам долги! Устрою настоящий праздник для всех! Классную вечеринку! И вы приходите, слышите?!

Ряхин вломился в кабинку и чуть не упал лицом на экран. Он постучал кулаком по кнопкам. Изображение запрыгало и остановилось. Потом снова запрыгало, и запись продолжилась.

– Дорогие организаторы этого славного мероприятия. А идите вы знаете куда?..

Ряхин поднял стакан, чокнулся с камерой и выпил залпом. Немного постоял, не моргая глядя в камеру, еще раз стукнул по экрану кулаком и вышел, толкнув дверь ногой.

– Сказали, можно что-то предложить… – Бойцова покраснела и веснушки на ее лице стали почти невидимыми. – Я бы хотела предложить увеличить гонорары за корректуру. Вот сейчас мне предложили триста пятьдесят рублей за авторский лист. Это же получается две тысячи пятьсот за всю книгу. И еще сказали, нужно о чем-то хорошем сказать. Вот я скажу. Хороших людей мало, сами понимаете. А талантливых среди них вообще единицы. Это я к тому, что здорово, что нас тут собрали. И еще я хочу передать привет своему редактору. Я знаю, что все время не дотягиваю до нужного объема. Когда-нибудь у меня обязательно получится написать действительно большую книгу, которую не придется печатать на пухлой бумаге с кучей картинок. Я же знаю, что иллюстрации – это дорого. А еще мне понравилось, когда мороженое в креманках приносили. Как в детстве.

Семенова подкрасила губы, глядя в камеру, улыбнулась и повернулась в три четверти.

– Пожалуй, не буду тратить ваше время. Лева, ты зайдешь?

В кадре появился бодрый Лев Иванов.

– Дорогие организаторы, обожаю такие встречи! Делайте их больше! Спасибо, что собрали суперзвезд!.. Понимаю, с нами непросто, но я уверен, что мы сможем понять друг друга… Люблю книжные ярмарки, люблю фестивали, встречи с читателями, с издателями, вопросы, ответы, интервью очень люблю, подкасты, влоги, «открытые микрофоны», все это дает силы. И поездки просто обожаю! Я не понимаю Жюль Верна, который писал о путешествиях и приключениях, не вылезая из кабинета. Кстати, а ты знала, что в его книгах полно неточностей и неоправданных допущений?

Агния поправляла макияж, используя экран как зеркало.

– Нет, не знала.

– Например, в романе «Пятнадцатилетний капитан» он на полном серьезе пишет о том, что гориллы умеют добывать огонь трением.

– А я думала, ты ничего не читаешь.

– Да читаю я!.. Это больше для красного словца.

Последним в кабинку зашел Солярский. Он огляделся и поправил воротник рубашки.

– Что ж, это выглядит как начало интересной истории. Рад быть здесь и во всем участвовать.

Солярский выдержал паузу, поклонился и медленно, с достоинством, вышел.

В ожидании развязки

– Федор, позовите мне всех четверых сразу. Так будет даже лучше. Ряхина, Бойцову, Свайбера и Рублева.

– Конечно. Я все помню, собрать всех у кострища.

– Не всех, а только четверых!

Доспехов как будто удивился и даже улыбаться перестал, но кивнул, сделал несколько шагов в сторону ресторана и неуверенно обернулся.

– Там полдник заканчивается. Подождете минут пятнадцать?

– Сколько же раз в день тут кормят?

– Хочется, чтобы люди не чувствовали себя пленниками. Кстати, а вам уже кто-то говорил, что в номере убитого Артура нашли очки Рублева? Под кроватью…

Доспехов не стал дожидаться ответа, а Илье Борисовичу очень хотелось ответить. Очень хотелось сказать, что это он, Илья Борисович, чувствует себя здесь пленником. И что его уже задолбали бессмысленные слова и улики, которые только путают след и сбивают его с толку. Он дошел до кострища, порадовался, что на этот раз обошлось без провожатых, сел на поваленное бревно и вспомнил, как утром здесь сидела и рисовала Жанна. Этюдника с картиной уже не было, но букет с флоксами стоял на том же месте. Илья Борисович посмотрел в левый верхний угол телефонного экрана. Время по-прежнему не отображалось. Он убрал телефон и открыл журнал на десятой странице.

Жанна Зверева-Лебедева

Квартира

Я ему сразу тогда сказала: «Два писателя в одной квартире – это ту мач». А он: «Да нет, это пикантно».

1

Нитки

В швейном наборе у него две катушки ниток – синяя и красная. И много иголок. Я спросила, почему синие и красные нитки, а не черные и белые. Он не понял вопроса.

Дым

В его квартире можно курить. Когда-то курить можно было везде. Нездоровый дым был частью здоровой жизни. Может быть, из-за этого дыма мне стало у него так уютно и захотелось к нему переехать. Прямо вот так, сразу.

Чужие туфли

С них все и началось. Но это было в другом рассказе, который нельзя никому показывать.

И все-таки это были чужие туфли. Потом туфли исчезли. Оказалось, вещи бывших девушек он складывает в мешки и отправляет на антресоли. Я еще тогда оценила размер антресолей и подумала, что мои вещи туда вряд ли поместятся. Даже если выкинуть все остальные девушковые наборы.

Ключи

Он мне их почти сразу дал. Потому что у него нет домофона, а код от подъезда он не знает. «Вот тебе ключи, чтобы мне каждый раз за тобой не спускаться». Я подумала – это, наверное, знак доверия такой. Или что?

Мясорубка

Это он ее так называет. На самом деле, это гейзерная кофеварка. Удобная вещь. Она переехала к нему первой. Сама я тогда вообще не собиралась надолго задерживаться. Но даже ненадолго – без кофе не просидишь. А я сразу заподозрила, что нормального кофе у него нет. Есть какой-то странный порошок, на котором написано, что он – кофе. Так что первым делом я привезла кофеварку и упаковку кофе. Маленькую.

– Ты предлагаешь экспериментировать с этой штукой? – спросил он.

– А что с ней экспериментировать? – отвечаю. – Я прекрасно знаю, как она работает.

– Как мясорубка, – сказал он.

Стол

Это было в последние выходные перед карантином. Мы поехали в магазин за столом. То есть мы поехали за взбивалкой для молока и заодно купили стол. Очень большой. Я сомневалась, что он поместится в мою маленькую машину, но почему-то поместился. Тютелька в тютельку. К вечеру мы добрались до квартиры, затащили туда стол, и весь остаток дня он собирал его и закручивал шурупы отверткой, а потом разбирал старый и выносил его на помойку. Таким воодушевленным я не видела его ни до, ни после. Ни разу. Это было похоже на какой-то ритуальный танец.

– Какой прекрасный день, – улыбался он, провожая меня до шлагбаума, – и мы даже не испортили его сексом.

Заколки и сережки

Они завелись как-то сами. Просто снимаешь вечером заколку или сережки – они теряются. У меня теряются. А он их находит и складывает в маленький ящик. Так у меня в этой квартире появился свой ящик. Через неделю он уже был набит всякими полезными мелочами – сережками, резиночками, цепочками, браслетами. Зажигалками. Очень удобно. Только подумаешь – чего-то нет, открываешь ящик, а оно там. Лежит себе.

Чашки

Как-то раз я убедила его, что взбивалка для молока изменит всю его жизнь. Ведь добавить в кофе молоко и добавить туда молочной пены – это совершенно разные вещи. Вот тут и выяснилось, что у него нет удобной чашки для взбивания молока. И я привезла такую чашку. И она тоже прижилась. А потом я и для него привезла чашку, немного побольше, потому что он любит, когда кофе много, и его не бесит, что он холодный, как меня. Обе чашки прижились и всегда стоят на столе.

Маски

Они тогда из всех аптек пропали – в связи с карантином. А без маски на улицу даже как-то неловко выходить. Да и вид у меня тогда был такой, не очень. В маске лучше. Так что первые три маски я сшила сама. Из многоразовых салфеток. По инструкции с ютуба. Там такая уютная сказочная бабушка без головы рассказывала и показывала, как сшить. То есть на экране помещались только бабушкины руки и то, что она ими делала. Оказалось, проще простого. Делаешь три складки и прошиваешь. И резиночки еще – для ушей. Шито красными нитками, потому что белые тогда еще не привезли.

С доставкой на дом

Никогда не любила ничего заказывать на дом. Потому что, чтобы это что-то получить, надо знать, когда будешь дома, чтобы встретить курьера. А разве можно заранее знать, когда будешь дома? А тут мы почти все время были в квартире. Карантин. Выход только по специальному разрешению. А мне шапочка для душа очень нужна. В продуктовые магазины пускают, но там-то ее как раз и нет! А если мыться без шапочки – каждый раз голова мокрая и смешная. А мне смешная голова не нравится. Полезла на сайт с разным. А я давно не делала покупок – назаказывала всякого полезного. Тушь для ресниц. Шампунь, кондиционер (а то у него и шампунь, и кондиционер – как в рекламе, то есть в одном флаконе). Блокнот (а вдруг надо будет что-то записать?). Колготки (про запас). Наушники (вдруг мои испортятся?). Маски многоразовые (карантин же!). Белые и черные нитки (у него ведь только синие и красные). Платье, майку с надписью. Носки. Все это привезли. Все, кроме шапочки для душа. Ее забыли.

Шапочка для душа

Ее привезли отдельно. И она висела в ванной на крючке. А однажды пропала.

– А где моя шапочка для душа? – спрашиваю.

– Я ее убрал, ты же ею не пользуешься.

– Это с чего ты взял, что не пользуюсь?

– Никогда ее на тебе не видел, – говорит.

– Так она же для душа!!!

Пожал плечами и достал откуда-то из шкафа. Я ее на место повесила.

Утка

– Давай купим утку!

Он это сказал как будто во сне. Уж не знаю, что там ему снилось. «Может, сразу корову?» – думаю. У него же детство в деревне прошло… Утки, свиньи, коровы – все это их, деревенских жителей, друзья. Или это из-за карантина? Нужно какое-то домашнее животное, чтобы из дома выходить под предлогом. Почему бы не утка? А потом он эту утку купил. Через пару недель. Такую, огромную. Неживую, конечно. А чтобы съесть. И яблоками набил! Как в сказке – утка с яблоками. «Это яблоки невкусные, они только для утки годятся». И она, утка, стояла, то есть лежала в духовке, а он ее «проведывал». И поливал ее же собственным жиром. Она там неплохо себя чувствовала, по его словам. Ну не знаю!.. Наверное, ей было уже все равно. По плану она должна была «томиться» целый день. А я все думала про вечер, когда она «дойдет», и что тогда с ней делать. Потому что она и правда очень большая, а нас только двое, и в гости никого не позовешь, карантин же. Но как-то она «ушла» за пару дней. Вкусная.

Коврики

– Опять как будто пьяный дед прошелся, – это он так говорил про коврики в ванной комнате, когда я оттуда выходила.

Не знаю, как люди умудряются аккуратно мыться, не намочив все вокруг, и вылезать из ванной, не сдвинув коврики.

Поехавшая соседка

Такая интеллигентная женщина была. До карантина. А как объявили, что эпидемия, – у нее крыша поехала. Почему-то она решила, что он болен этим самым вирусом. И вызвала полицию. Кричала, требовала забрать его, потом еще скорую помощь ему вызывала.

– Ходят тут к нему всякие женщины. Сегодня одна, завтра – другая.

Это она все про меня. Потому что я такая разная, да. Сегодня в одном, завтра в другом. И еще постриглась коротко. А она меня в глазок дверной наблюдает – вот ей и кажется, что сразу несколько женщин. Полицейские на него с таким уважением посмотрели – мол, каждый день новая баба… Его, конечно, не забрали – ни в участок, ни в больницу. Кому он там нужен? Но мы стали очень осторожно из квартиры выходить. Чтобы лишний раз соседку не тревожить. Прятались от нее как могли. А она все дверью нервно стучала. И жаловалась соседям на полицию и скорую помощь. И на нас, конечно.

Клоунский нос

Когда мне грустно – я наряжаюсь клоуном и сама себя веселю. А грустно мне бывает очень часто. И я этот клоунский нос к нему перевезла. На всякий случай.

Укроп

Это я его научила, что, если поставить укроп в стакан с водой, а не просто бросить в холодильник, он не только не завянет, но и будет радовать нас своим бодрым видом. Вроде как цветок. И он потом все говорил, что только укроп его и радует.

Мед

Никогда не видела раньше, чтобы кто-то столько съедал. «Мед ушел», – так он говорит. Это значит, закончился. Как утка в свое время. У нас все быстро уходит. Когда я приезжаю, всего много. А потом начинается. Сначала уходит творог, потом молоко, помидоры, шоколадки, лапша. А мед уходит не один, он забирает с собой орехи, груши, яблоки и все, что можно утопить в меду.

Пчелы

– У тебя последний шанс узнать, как устроен улей.

– Ну давай, расскажи уже.

– Пчеловод строит пчелам такие будки. И внутри каждой расставляет квадратные рамки. Пустые, из четырех палок. Без пчел. Пчелы уже потом. Почему пчелы оттуда не улетают, не знаю. Зимой пчелы спят. Едят они мед. Не знаю, может, и во сне. Мед у них не отнимают. Точнее, отнимают не весь, а так, чтобы им на зиму хватило. Нет, мед – это не дети пчел, это их запас еды на зиму. Если взять меда слишком много, пчелы помрут. Человек весь год работает с пчелами, а продукт у него – только летом. Вот, например, кто-то хочет завести пчел. С чего начать? Ты изучаешь рынок. Самое главное – это найти хороший рой. Собрать пчел в лесу нельзя. Хотя нет, сначала надо шапку с сеткой купить.

Вот о таком примерно мы болтали.

2

Поехавшая соседка

Уехала на дачу. Просто однажды утром дверь захлопала чаще обычного. Я сразу поняла, что что-то меняется. Вот просто что-то никогда уже не будет так, как раньше. Посмотрела в дверной глазок – так и есть. Таскает вещи к лифту. Мы, конечно, обрадовались. Потом долго еще смотрели в окно, как она вытаскивает из подъезда чемоданы, сумки, мешки, пакеты, загружает в багажник, потом в саму машину, на сиденья, до тех пор пока в каждое окно не уперлось что-то из дачного багажа. А потом машина уехала, и мне почему-то стало грустно. Хотя теперь можно было не прятаться от соседки и не ждать приезда полиции или скорой помощи. И дверь по утрам больше не хлопала.

Туфли и другая обувь

– Холодает… Вот сейчас достану зимние ботинки, а ставить их некуда, – и смотрит так выразительно на мою обувь. – Вот босоножки тебе зачем? Ты же в них уже ходить не будешь?

– А вдруг понадобятся?

– Разбери это все!

Я сгребла туфли, босоножки и кеды, запихнула, сколько поместилось, в рюкзак и уехала. Потом, правда, вернулась. И каждый раз, когда мы выходили гулять, пеняла ему на то, что кедов-то больше нет, гулять не в чем.

Коврики

Научилась залезать в ванну, ничего не сдвигая. Это оказалось несложно. А он потом заменил эти коврики на другие. Просто чтобы что-то поменять.

Маски

Остались. Их не отменили, когда закончился карантин. Только они всем надоели, и носили их под подбородком или вообще на руке, как браслет. На улицах появились осмелевшие девушки без масок, и он уже больше не смотрел на меня. Он жадно смотрел на них, пытаясь компенсировать месяцы, когда без маски он мог видеть только меня. А я стала смотреть в сторону и делать вид, что не замечаю, куда смотрит он.

Дым

Он бросил курить. Теперь его раздражал запах дыма, как всех завязавших курильщиков. Я выходила дымить на лестничную площадку. И стала курить меньше, потому что ведь лень выходить часто. Мы оба стали, конечно, более здоровыми. И даже жалели об этих долгих годах, когда травили себя дымом.

Мед

Надоел ему быстро. Ему вообще все очень быстро надоедает.

Всякое

Я постепенно начала исчезать, потому что стало ясно, что надоела ему так же, как мед. Так же, как многое другое и многие другие. Но если собрать и увезти свои вещи, которых накопилось ужасно много, это же будет как записка на подушке. Или как надпись губной помадой на зеркале. Поэтому я решила все оставить. У него на антресолях еще полно места.

Ключи

Когда уходила в последний раз (а я уже тогда знала, что не вернусь), думала ключи у него оставить. Только побоялась, что он меня остановит. Закрыла дверь ключами и спустилась по лестнице, чтобы он не поймал меня у лифта. В конце концов, если захочет – сменит замок. Делов-то! Правда, он и не ловил меня, конечно, ни у какого лифта. Я так думаю.

Мясорубка

Она осталась у него. Я уже не приезжала, мы не говорили об этом. Не говорили о том, что я больше не приеду, хотя о чем-то еще говорили. «Да, действительно, сейчас мне нужно поработать, и у тебя накопилось много дел». Мы все переносили и переносили встречу, а кофеварка оставалась у него. И он, наверное, варил в ней кофе. Или не варил, кофе наверняка тоже ему надоел. И, может быть, кофеварка уже давно стоит на антресолях, где-то рядом с чужими туфлями и моим ящиком с сережками. Как знать.

3

Мы встретимся случайно, через год. Он почти споткнется об меня. Будет идти, уткнувшись в телефон, а я остановлюсь у входа в метро, роясь в рюкзаке в поисках кошелька.

– Привет.

– Привет!

– У тебя все хорошо?

– Нормально. Не хочешь зайти? – спросит.

– Хочу. Но не сегодня.

– Да ты заходи в любой момент! У тебя же ключи остались?

– Ты, наверное, замок давно поменял?

– Не менял, все как было.

И я зайду. Выберу время, когда он должен был быть на работе. Открою дверь своим ключом и окликну его. Никого. На вешалке – две мои летние куртки, внизу – три пары туфель. Я скину ботинки и – в комнату. Там чисто так: ни пылинки. Открою шкаф, а там мои вещи висят. Как будто я ушла не год назад, а сегодня утром. Так же висят, когда тогда висели. А на кухонном столе – две чашки. Его и моя. Все как было – так он сказал. И я опять уйду. И ключи в почтовый ящик не брошу. На всякий случай. Вдруг он свой потеряет? А у меня есть.

Слишком много слов

– Вас комары еще не съели?

Илья Борисович вздрогнул и поднял глаза. Доспехов стоял буквально в шаге от него, чуть позади – Бойцова, Рублев, фотограф и Свайбер, с котом, разложенным на шее как меховой воротник. На траве сидел Родион Ряхин с фляжкой, рядом с ним – Солярский с блокнотом. «Расположились как актеры на сцене», – подумал Илья Борисович.

– Вас я не звал! – он обращался к Солярскому, но тот смотрел в сторону. – Юрий, это я вам.

– Уважаемый Илья Борисович, не лишайте меня такой возможности! Вы мне интересны. Вы сложный человек, о котором мало что известно! Загадочный герой! Разрешите мне остаться!

– Черт с вами, оставайтесь. Я прошу всех присесть.

– А я уже сижу, – пьяным голосом протянул Ряхин и неприятно хохотнул.

Остальные молча расселись на пеньках.

– Сейчас вы, как в детективах Агаты Кристи, расскажете нам, кто убийца и как вы раскрыли дело? – спросил фотограф и приготовился слушать.

– В герметичных детективах Агаты Кристи! – уточнил Солярский и занес ручку над блокнотом.

Илья Борисович проигнорировал реплики, закрыл журнал с рассказами и отложил его в сторону. Он достал из сумки папку и блокнот.

– До того, как здесь удивительным образом вырубились все виды связи, – Илья Борисович многозначительно оглядел присутствующих, как будто пытался понять, кто из них поспособствовал его полной изоляции, – я получил заключение о вскрытии.

Он выдержал небольшую паузу и продолжил.

– Специалисты считают, что отравляющее вещество – кстати говоря, это был метанол – попало в организм Артура Князева уже после того, как наступила смерть. Удивительно, правда? И этот факт наводит на множество разных мыслей… Зачем дважды убивать человека? Зачем убивать того, кто уже мертв?

– Жить надо так, чтобы тебя не хотелось убить дважды, это точно… – задумчиво проговорил Ряхин.

– Сначала я искал нестыковки в ваших историях. Потом я понял, что нестыковок слишком много, и опираться на них нельзя. У каждого здесь своя версия. И слишком много слов. Тогда я начал искать, где вы сходитесь. Общее в ваших рассказах. И знаете что?.. – Илья Борисович посмотрел в глаза каждому.

– Что? – мрачно спросил Ряхин.

– Вы все намекали мне, что убийца – Егор Рублев. А кто-то прямо говорил, что подозревает его…

На этих словах Рублев огляделся и сцепил руки.

– Вы все подсовывали мне улики. Я оказался просто завален ими. Вы сделали все, чтобы меня запутать. Чтобы я ходил кругами по этому чертовому парку и ломал себе голову, ища ответы на вопросы, которые вообще не имеют отношения к делу. Мне подсунули выписку со счета убитого, из которой стало ясно, что кто-то сделал две покупки в магазине «Пятерочка» уже после того, как Князев был убит. Сначала я решил, что это, конечно, кто-то из писателей.

– Почему вы так решили? – тихо спросил Доспехов. – Думаете, человек нуждающийся будет воровать с большей вероятностью, чем человек вполне благополучный?

– Да он давно поставил на нас крест! – снова хохотнул Ряхин. – Я бы в жизни не прикоснулся к этим грязным деньгам!

Он показательно сплюнул на землю.

– К счастью, карточка нашлась, – Илья Борисович медленно вынул из сумки толстую книгу, раскрыл, и из книги выпала черная банковская карта.

– Я ее нашел! – захрипел Котов. – Нашел карточку и решил потратить немного. Булка, сосиски, может, немного пива. Он бы даже не заметил! Вы знаете, как дешево они ценят мою работу?! Я хотел положить ее назад. Не помню, как она оказалась в альбоме с моим творчеством. Я просто забыл про нее. После всего…

– Знаю. Вас никто не обвиняет. Во всяком случае, в убийстве. А вот вас… – он перевел взгляд на Рублева.

– Я не буду говорить без своего адвоката, – Рублев встал и нервно пригладил волосы.

– Да успокойтесь, сядьте. Да, все указывают именно на вас, хотя вообще-то мотив для убийства тут был у всех. И возможность тоже. Понятно, что для этих людей вы чужой человек, и вас не жалко…

– Но я…

– Успокойтесь, я говорю! Так вот, я все проверил. Вы единственный, кому я сообщил, каким именно ядом был отравлен Князев. Если бы вы были отравителем, то, конечно, и без меня бы догадались, от каких улик нужно избавиться в первую очередь. Но вы не знали, как умер Князев. Я проверил вашу машину. До нашего разговора в ней было две бутылки со стеклоомывающей жидкостью. А после разговора вы зарыли эти бутылки в парке. Очень глупо так избавляться от улик. Совершенно очевидно, что в парке будут искать прежде всего. Если бы я не был здесь один… Так или иначе, я просто наткнулся на ваш «клад». Но вы зря тратили силы. Метанол давно уже запрещено добавлять в стеклоомывающую жидкость. По крайней мере, в ту, которую официально продают в магазинах. А у вас именно такая. Недешевая, кстати. Моя любимая марка. То, что вы ее спрятали, косвенно свидетельствует о вашей невиновности. Получается, вы испугались, что вас заподозрят в том, чего вы не совершали, и на всякий случай спрятали то, что могло бы быть орудием убийства, но им не было.

Рублев сел и с вызовом оглядел присутствующих.

– Итак, – продолжил Илья Борисович, – я позвал именно вас, потому что именно к вам у меня остались вопросы. Ксения… Вас нет ни на одной фотографии. А Михаил утверждает, что фотографировал всех. Как вы это объясните?

– Это я виноват, – встрял Солярский. – Ксюша считает себя нефотогеничной, и я решил…

– Это правда. Я ужасно получаюсь на фотографиях! – перебила его Бойцова. – Все говорят «живая мимика», но это правда страшно. Я когда вижу такие фотографии, потом месяц реву. Их же выкладывают везде без разрешения. Я один раз не выдержала, попросила убрать. Знаете, что мне ответил фотограф? Через десять лет вы их посмотрите и поймете, какая красивая вы были десять лет назад… – Бойцова сильно покраснела под взглядом Ильи Борисовича.

– Поэтому я взял у Котова камеру и удалил фотографии. Чтобы Ксюша не расстраивалась, когда увидит! – подхватил Солярский.

– Ну да, – почти про себя сказал следователь, – всегда найдется причина. И даже история. И рассказ мне еще подсунете. Или роман. Вот и получается, что фотографии больше не могут быть свидетельством, а видео – вообще сплошное издевательство. Я могу только догадываться о том, что именно от меня хотели скрыть, и что попало в объектив из того, что не должно было туда попасть. Или кто…

– Мне кажется, вы усложняете. Вы плохо знаете женщин… – Солярский поправил жилетку и что-то записал в блокнот.

– Знаете, я тоже не люблю фотографироваться. Ведь на фотографиях много неправды, на них не видно нашей разобщенности… – встрял Марк Свайбер.

– Вы не любите фотографироваться, но вы есть на фотографиях! И даже ваш кот есть! Даже кот!

– Марсик любит фотографироваться! – Ксения дотянулась до кота и почесала его за ушком.

Кот слегка напрягся, но не двинулся с шеи Свайбера. Илья Борисович встал и медленно подошел к Ряхину с Солярским.

– Родион Игнатьевич наверняка тоже не любит фотографироваться. Но он тоже есть на фотографиях. И на всех фотографиях он в клетчатой рубашке. Где ваша рубашка, Родион Игнатьевич?

– Понятия не имею, – Ряхин не поднимал головы.

– Думаю, вы действительно можете этого не знать, – Илья Борисович взял палку, подошел к кострищу и пошевелил угли. – Зато я знаю. Совсем недавно она была здесь, – он вернулся к сумке, достал пакет и вытянул оттуда кусочек обгоревшей клетчатой ткани. – Она сгорела в этом костре. Сгорела в костре, которого не было. У которого вы не собирались. Так ведь?

Никто не ответил.

– Почему кто-то решил сжечь вашу рубашку? Возможно, на ней были какие-то следы…

– Моя любимая рубашка! Я действительно ничего не помню, – Ряхин удивленно переводил взгляд с костра на фрагмент ткани в руке следователя.

– Возможно, возможно… Все, вы свободны. Можете идти. Вы все можете идти!

– А я? Зачем вы позвали меня? – тихо спросил Свайбер.

– А низачем. Вот Солярский пришел, хотя его никто не звал. Может, мне тоже захотелось вас запутать. Чтобы вы немного поволновались. От вас мне ничего не нужно. Этот долгий день заканчивается. Кажется, снова собирается гроза. К счастью, мне здесь больше нечего делать. У меня есть ответ.

Все переглянулись, но оставались на своих местах. Никто не решался встать.

– Мне собрать всех в библиотеке? Вы хотите что-то объявить? – с обычной мягкой улыбкой спросил Доспехов.

– Нет, представления сегодня не будет. Отдохните. Вы перенапряглись. Федор, давайте прогуляемся. Покажите мне дальнюю беседку…

– Конечно! Может быть вы хотите посмотреть «Лесково» с высоты птичьего полета?

– Нет, спасибо. Уже имел такое удовольствие.

Илья Борисович медленно пошел по тропинке вглубь парка, не оборачиваясь, остановился у клумбы с флоксами и стоял там, пока не услышал звук осторожных шагов за спиной.

Если убрать слова

– Слишком много слов, слишком много… А что будет, если убрать слова? Если оставить только действия? А получится вот что… Я расскажу вам, как это было. Вы можете спорить, а можете просто слушать, – Илья Борисович говорил тихо, вынуждая Доспехова идти рядом и напрягать слух. – Причиной смерти Артура Князева стал сильный удар по голове. Не от падения. И удар этот он получил не в номере, и не ночью, а вечером у ресторана. Ударил его Родион Ряхин. Хотя, возможно, он действительно этого не помнит. Может, он был слишком пьян. Кто-то, Солярский или Ксения, а может быть, Четве́ргов, который не спал, потому что мучается бессонницей, видел эту сцену от начала до конца. И даже, скорее всего, свидетелей было несколько. Что делают эти люди, когда им нужна помощь? К кому они обращаются, когда не могут заполнить документы, когда нет денег, когда критики не замечают их книг… Вот о чем я подумал. Они сами ответили – каждый. Они звонят вам, Федор. Вы их ангел-хранитель, они привыкли к вашей помощи. Они не стали звонить в скорую помощь и уж тем более в полицию. Они позвонили вам. И вы тут же примчались и помогли им, верно?

– Илья Борисович, вы проверяли камеры, я заехал на территорию «Лесково» только утром, – голос Доспехова ничуть не изменился, Илья Борисович не заметил никакого волнения или страха.

– А я и не говорил, что вы приехали. Вы пришли пешком! Вы ведь живете здесь недалеко. Над калиткой камеры нет. Вас могли видеть все, но никто мне об этом не сказал. Но именно вы принимали решение о том, что делать дальше. Вы поняли, что Артур не подает признаков жизни, отнесли его в номер. Кто-то должен был вам помочь. Кто-то сильный, с крепкими нервами. Скорее всего, Солярский или Иванов. Кому-то вы поручили переодеть Ряхина и сжечь его рубашку, на которой, вероятно, остались следы крови. Правда, рубашка не сгорела полностью, так что я нашел и сохранил важную улику. Ряхин ничего не помнит, однако именно он навел меня на мысль о том, что вы были здесь позавчера вечером. Он сказал «Я бы так и лежал там, если бы не Федя»…

Доспехов молча шел рядом. Илья Борисович продолжил.

– Итак, вы перенесли Артура в номер и представили все так, как будто его отравили метанолом, он упал и сильно ударился. Метанолом… Но в машине Рублева никакого метанола не было, а остальные приехали на такси. Никто не возит с собой метанол просто так, на всякий случай. Я стал размышлять и вспомнил. Жанна Зверева-Лебедева приехала с этюдником, красками, кистями и… растворителем для масляной краски. Прозрачная жидкость. Очень токсичная, очень опасная. Скорее всего, ее вы и использовали, чтобы залить в горло Артуру. Получается, Жанна тоже была в деле. Кто-то мог не знать о вашем плане. Например, пьяный Ряхин. Фотограф тоже ничего не запомнил, его напоили дешевой водкой. Напоили и Рублева. Я считаю, это было непреднамеренное убийство. Убийца – Ряхин, а вы… Вы его прикрыли. Но вы ведь не просто прикрыли убийцу, вы лгали, подкидывали улики, переводили стрелки на ни в чем не виновного Рублева. Все это я смогу доказать. Я соберу, да я уже собрал достаточно улик. Если вы признаетесь, это облегчит всем жизнь и смягчит приговор. Прежде всего вам. Признайтесь, и покончим с этим.

Илья Борисович замолчал и оглянулся. Доспехов смотрел ему прямо в глаза и нагло улыбался. Он заговорил пугающим низким голосом, слегка растягивая слова.

– Вы думаете, что собрали показания, улики, распутали дело и обошлись без слов?.. Вы думаете, можно оставить только действия, и все станет понятно? Почему же здесь не работают телефоны? Куда делся интернет? Ай-яй-яй…

В глазах у Ильи Борисовича замелькали черные точки, резко закололо в ушах, глаза Доспехова приближались, они темнели и как будто затягивали следователя в черноту.

– Почему никто не хватился вас? Почему никто вас не ищет? Почему вам так душно даже после грозы?

– Вы что-то сделали с проводами, – заговорил Илья Борисович и не узнал собственного голоса. – Я не знаю что. Но я точно знаю, что Артура убили вы, все вы. Может, он был жив после удара. Если бы вы вызвали врача… Неоказание помощи! Вот что это такое! Это вы убили его.

– Нет. Это не мы. Не было удобного случая. А может, это вы убийца?

– Что за чушь? – прошептал Илья Борисович и почувствовал, как подгибаются колени.

Он прислонился к дереву, Доспехов продолжал говорить:

– Вы раскрыли дело? Не-ет. Не думаю, что вам такое под силу. Ведь вы даже не следователь. Подумайте, может, это все-таки вы убили Князева?!

– Я не мог!

– Почему? – Доспехов улыбнулся, сомкнул руки на шее следователя и слегка надавил.

Илья Борисович обмяк и начал сползать вниз, в траву. Сил сопротивляться не было.

– Почему вы не могли убить его? Просто скажите это, просто ответьте на вопрос. Скажите это вслух, и все закончится!

– Потому что он жив, – хрипло ответил Илья Борисович. – Потому что он – это… я.

Необычное место

– Он очнулся, – услышал Илья Борисович.

– Артур, вы слышите меня? – Илья Борисович увидел склоненное над ним участливое лицо Доспехова.

– Что происходит? – свой голос казался ему чужим и слабым.

– Артур, вы потеряли сознание. Хорошо, что вы пришли в себя! Мы очень волновались. Точнее, я волновался.

Артур ощупал свое лицо и резко сел.

– Какое сегодня число?

– Третье июля.

– Мне приснился странный сон, – Артур ощупал свое лицо.

– Здесь такое случается. Это ведь такое необычное место. Место с историей. Здесь родилось столько великих романов! Тут писала Белла Ахмадулина, Арсений Тарковский… В том ресторане, где вы вчера ужинали, они обедали. До реставрации, правда. Хотите, заварю вам ромашку? Тут прекрасная ромашка!

– А где?..

– Писатели? Не волнуйтесь! Они уже садятся в микроавтобус, который вы им заказали перед тем, как отключиться. Жара страшная, вы вчера выпили. Видимо, перегрелись… В микроавтобусе, кстати, кондиционер не работает, но это нестрашно, они привыкли. А вы утром собрались ехать, но у выхода из здания вам стало плохо. Мы перенесли вас сюда и собирались вызвать скорую. Вам еще нужен врач?

– Нет, со мной все нормально, – Артур присел в кровати.

Горничная, как две капли воды похожая на его тещу, сидела на краешке его кровати и решала кроссворд.

– Решили? – Доспехов усмехнулся и заглянул в газету горничной.

– Одно слово осталось, – сказала женщина, не поднимая глаз.

– Какое?

– Последний титр. Это, наверное, что-то из области химии? – она обернулась на Доспехова.

– Нет, это «конец».

– Федор, чем все закончилось? Вчера. Я не могу вспомнить… Я им что-то объявил? Условия проекта? – спросил Артур.

– Нет. Вы предложили им присылать заявки на книги на общий адрес союза кинопроизводителей. Но вы не волнуйтесь, они и к такому привыкли. Никто на вас зла не держит. Вы, главное, поправляйтесь.

– Мне нужно…

– Вам нужно еще полежать. В таком состоянии за руль лучше не садиться. Я вызову вам такси, а за машиной приедете, когда придете в себя, хорошо?

– Все не должно вот так закончиться, – Артур заглянул Доспехову в глаза. – Вы можете их вернуть?

– Вернуть, чтобы что?

Артур молча смотрел на горничную, потом нащупал в кармане брюк телефон. Часы в левом верхнем углу экрана показывали 10:08.

– Сколько я здесь пролежал без сознания?

– Недолго. Если быть точным, минут восемь.

– Почему так темно?

– Гроза начинается. Уже громыхнуло несколько раз. А вы лежите, лежите… А я пойду попрощаюсь.

Федор исчез за дверью, а Артур все сидел и разглядывал комнату, натюрморт с букетом флоксов на стене, горничную, которая успела приняться за следующий кроссворд, корешки книжек на полках… Он сжал в руке телефон, с трудом поднялся, выдвинул ручку чемодана и быстрым шагом двинулся прочь из номера, из корпуса, из «Лесково».

Шел дождь. Машина стояла на своем месте, он нащупал ключи и почему-то подумал, что сейчас она не заведется. Завелась. Раскаты грома не пугали Артура. Он чувствовал, что стоит выехать за ворота, его отпустит. Все будет хорошо. Нужно уехать. Уехать прямо сейчас. Он выехал с парковки. «Дворники» метались по стеклу, не успевая смахивать потоки воды. Почти у самых ворот пришлось остановить машину. Дорогу перегородил старенький микроавтобус. Артур выбрался из машины, не глуша мотор.

– Что случилось?

– Там дерево! – промокший водитель автобуса развел руками. – Дерево упало! Оно огромное, никак не проехать!

Артур достал из кармана телефон и вгляделся в экран. Время не отображалось.

– Здесь должен быть другой выезд! Пожарный! Для экстренных случаев, – крикнул он водителю.

– Нет. Здесь нет другого выезда, – Доспехов выпрыгнул из автобуса и пошел на Артура. Белоснежная рубашка Федора вымокла и прилипла к телу. – Нам всем придется остаться в «Лесково». По крайней мере, до тех пор, пока не разберут завал. Пойдемте в корпус, вы простудитесь!

– Я не простужусь! Я вызову такси!

– К сожалению, пока это невозможно. Провода повреждены, мы без связи. Но ничего страшного. Я уже распорядился накрыть завтрак. Вы же знаете, тут очень вкусно кормят!

Артур бросился к поваленному дереву и попытался приподнять его. Дерево не сдвинулось с места. Из автобуса один за другим выходили писатели. Они болтали, смеялись, намокали под дождем.

– О-о, дорогой наш кинодеятель! – Солярский подошел к Артуру и подал ему руку. – Вставайте, здесь лучше не сидеть, смотрите, какие молнии. Каждый день кого-то убивает ударом молнии, и это не шутка!

– Что, остаетесь с нами? – хохотнул Ряхин и с силой ударил Артура по плечу. – Это правильно. Попасть в «Лесково» может каждый, а вот выбраться отсюда… Теперь будет время отвлечься от ваших важных дел и почитать книжки, верно?

Мяуканье рыжего кота слилось с громким оперным пением Анны.

– Знаете, я решил использовать все приемы, о которых вы рассказывали на лекциях. Напишу детективный роман по всем правилам. Чтобы он точно подходил для экранизации. Но есть одна проблема – мне сложно писать о том, чего я не переживал, не видел, не чувствовал, поэтому… – Солярский взял Артура под руку и повел к главному корпусу.

Приложение

Отзывы читателей

(орфография и пунктуация сохранены)

«Книга г-на Солярского напечатана на плотной качественной бумаге, но на этом плюсы заканчиваются. Кто убийца непонятно».

«Повелся на красивую обложку, но под ней оказалась фитюлька, не стоящая выйденного яйца. Не Пушкин, конечно, но, если совсем нечем заняться, можно и почитать».

«Автор этого чтива, Четве́ргов, явно неумеха и плохо учился в школе. Где нормальный грамотный литературный русский язык, которого мы ждем от литературного произведения?»

«Очередная эмоционально незрелая автор предлагает нам очередное легковесное чтиво, вываливает на нас свои проблемы. Один вечер можно занять, но не дает серьезной пищи для ума. Раньше писатели умели нормально писать. Что случилось?»

«Ставлю этой книге 1 из 10 по двум причинам. Первая из них содержание книги».

«В меня сейчас полетят яйца, но не могу молчать! Учишь ребенка вежливости, добру, в тут медведь наступил зайцу на ногу и даже не извинился! Разве можно с малых ногтей заставлять детей читать такое? Уж лучше куплю ребенку старую-добрую классику, а Бойцова пусть поучится еще писать».

«При всем уважении к писателю Ряхину, это отвратительная книга.

Произведение про алкоголь, слабаков, мрачняк и другие плохие ценности».

«После прочтения хочется помыть руки с мылом. Автор! Зачем в такое лезть? Напишите что-то светлое, тогда и жизнь вокруг нас станет лучше! К чему читать такие книги, когда на полках стоят прекрасные старые авторы.

Это вообще стихи или проза? Я не понял. Не зацепило».

«На последних главах заскучал. Заумно».

«На месте автора я бы образ бабушки выписала тоньше. Тогда мог бы получиться пронзительный и честный роман взросления, а не трагикомедия в духе глупенького ситкома».

«В свое время неплохо зашел ”Лес” этого же автора. Думал, получу удовольствие от нового романа, но не получил».

«Думал, что Лев Иванов наконец-то написал новую книгу, а оказалось, это вообще другой Лев Иванов, а тот давно умер! Обман! Возврат!»

«Книгу вообще не смогла читать, а аудиоверсия зашла! Респект чтецам, с такими актерами любая книга будет звучать как шедевр».

«Книга пришла в мятой упаковке. Возврат».

«Семьсот рублей за сто страниц? Серьезно? Хоть бы на иллюстрации не поскупились».

«Не понимаю тех, кто пишет восторженные комментарии. Видимо заказуха».

«Ерунда глупая, не понимаю, почему продолжаю читать».

Об авторе

Софья Ремез (1983 г. р.) – прозаик, журналист, редактор, сценарист. Родилась в Москве. Окончила отделение истории искусства исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор книг для детей и подростков: «Заметки Гоши Куницына, ученика 4 “А” класса», «Лампочка и Штакетина», «Лимоната» и др.

Лауреат премии им. В. Катаева.

Content

Софья Ремез
Личные мотивы

Второстепенные персонажи

Четве́ргов

Иванов

Синюшина

Ряхин

Бойцова

Солярский

Перерыв

Конец перерыва

Рублев

Зверева – Лебедева

Свайбер

Перерыв

Улучшенный комфорт

Желание бросить

Уснуть

Доброе утро

Кроссворд

Картинки и зацепки

Прогулка

Кто-то другой

Агния Семенова

Перерыв

Котов

Проверка материала

Тихо и прохладно

Новые улики

Прогулка с Солярским

Видеообращения

В ожидании развязки

Слишком много слов

Если убрать слова

Необычное место

Приложение

Об авторе