Дмитрий Янковский

Логово тьмы

(ВОИН 3)

Глава 1

Боги даровали Тризору способность за версту чуять любую опасность. Даже когда все тихо кругом, на душе будто камень лежит. Тяжелый, замшелый… И давит.

А сегодня привычное чувство настороженности и страха было слишком сильным, вонзалось в спину чьим-то выжидающим взглядом, как топор в вязкую глину. Тризор сбавил шаг и заставил себя дышать спокойнее. Что же такое? Чего ему бояться так далеко от Киева?

Тризор вслушивался в задумчивую осеннюю тишину, но только шелест падающего листа нарушал иногда ее сонное молчание. Дорога под ногами мягко пылила, покрывая сапоги светлым налетом, правой стороной прижимаясь к густому осеннему лесу. Слева тянулось убранное хлебное поле. Близкий закат окрасил безоблачное тихое небо не привычным уже кровавым заревом, а цветом румяной сдобы. Вечер жадно впитывал дневной зной, неся ему на смену мягкую, приятную прохладу. У дальнего края леса виднелась безобидная деревенька в три десятка домов. Столбы дыма тянулись ввысь любопытными шеями, легкий ветерок доносил последние петушиные крики, а блеянье коз напоминало о теплом молоке.

Но все же что-то не так, сердце бьется тугими рывками, руки стынут от липкого холодного пота.

Хотя сейчас это неприятное ощущение нельзя было назвать предчувствием опасности. Предчувствие – это когда ощущаешь стремительное приближение опасности, а последние несколько седмиц тревога не покидала Тризора ни на миг. С того самого дня, когда незнакомый ромей дал ему странный подарок, взбудораживший душу до самых глубин.

Тризор поправил у пояса подаренный меч, прибавил шагу и опасливо обернулся.

Никого…

Только темнеющий лес и бескрайнее поле, хранящее запах теплой соломы. Тут и напасть-то некому… Хотя в дороге всякое может случиться, да и за сорок прожитых лет предчувствие никогда не изменяло бывшему старосте киевской окраины. Надо успеть к закату добраться до приветливой придорожной деревни. И отдохнуть, наконец, а то ноги даже в мягких дорогих сапогах покрылись кровавыми волдырями.

Меч не имел ножен, его клинок продевался в большое медное кольцо, вшитое в добротный оружейный пояс. Да не сильно-то и нужны были ножны – лезвие заточено худо, на германский манер. А вот резы на клинке явно выбивал русич – все знаки понятны, и даже чувствуется рука новгородца.

«И ты вместе с нами».

Эта надпись для Тризора могла означать только одно – он влип в нехорошее приключение. И мало радости, что кроме него точно так же влип кто-то еще. Не хотел он быть вместе с ними. Не просился.

Леший бы побрал этого ромея!

Тризор вздрогнул, вспомнив, что его мысли теперь перестали быть его личным достоянием. Меч читал их без всякого труда, и одни боги ведали, что за сила таилась в необычном клинке. Кому она подчиняется, чего добивается? Одно было ясно без сомнения: кто-то или что-то может говорить через меч с его владельцем, причем неслышно для посторонних. И с такой же легкостью читает все era мысли.

Тризор уже дважды пытался выбросить меч, но тот запугивал его столь жуткими картинами возможных последствий, что кровь леденела в жилах у киевского старосты, а руки отнимались, не в силах сделать роковое движение.

В первую седмицу он чуть не сошел с ума, полагая, что страшный подарок может захватить его тело и превратить в слепое орудие чьей-то воли. Но ничего не происходило, напрасно он давал денег корчмарям, чтоб снаружи затпирали на ночь двери постоялых комнат. Меч не требовал никого убивать, пить кровь постояльцев и выкапывать из могил свежие трупы.

Первый панический страх прошел, но спокойствия не прибавилось. Многолетний опыт не давал спать спокойно, староста чуял в мече скрытую, но серьезную угрозу. Ладно бы для других, это бы еще полбеды, но терпеть угрозу для себя Тризор долго не мог.

Солнце коснулось багряным краем желтого моря скошенной ржи, казалось, солома вспыхнет, но лик Ярилы уже утратил мощь звенящего полуденного жара, и его сил хватило лишь на то, чтобы зашуршать в желтеющей листве пробежавшим закатным ветром. Тризор снова вздрогнул и оглянулся.

Никого…

Ни стука копыт, ни поднятой пыли, ни злобных татей, настигающих легкую жертву в богатой одежде. Надо будет подпортить кафтан, а то и впрямь зашибут ненароком за красивые тряпки. Тьфу… Ну и мысли вечерней порой. Удавиться впору.

Говаривают, что даже для самого жуткого труса есть предел, за которым он просто устает бояться. Тризор в себе такого предела не знал.

Любое путешествие для него быстро превращалось в настоящую пытку, а после совершенного предательства о возвращении в Киев и речи быть не могло. Хуже некуда. Теперь остается только бежать без оглядки. Или уж сразу головой в омут.

Но это пугало не меньше.

И в тот самый момент, когда злые мурашки в очередной раз липко пробежали по уставшей спине, лес мягко выпустил из себя быструю, грозную тень.

Тризор чуть не вскрикнул, разглядев в пяти шагах впереди на дороге хмурого незнакомца – крепкого, без доспеха и шлема, оборванного и заросшего, но в каждом движении которого сквозили боевой опыт и выучка витязя. Закатный ветер тяжело колыхал грубую белотканную рубаху, огромный сверкающий меч в руках чужака пламенел угасающими лучами солнца.

Ветер дрогнул и стих, а Тризор с ужасом понял, что именно так, наверное, должна выглядеть его смерть.

Дождался… Накликал…

Незнакомец бесшумным приставным шагом сместился к краю дороги так, чтобы стоять по солнцу. И хотя скудный вечерний свет уже не слепил глаз, но огромная фигура на фоне багряного, застрявшего в земле диска выглядела безжалостной и неотвратимой Судьбой. Наказанием.

– Вытяни меч, – чуть насмешливо молвил воин. – Не в моих правилах убивать безоружного.

– Я все отдам! – поросячьим голосом взвизгнул Тризор. – На мне сапоги, кафтан почти новый, три гривни серебра в калите! Меч иноземный, тоже денег стоит!

Неожиданно незнакомец разразился громовым хохотом:

– Ха! Денег, говоришь? Бестолковая тварь… Денег! Я гнал тебя, как оленя по следу, в каждой деревеньке и веси выспрашивал про путника с иноземным мечом. Думал, гоню ромея, а вышло вон как. Русич… Христианин небось?

– Да спасут меня боги! Какой же я, к Ящеру, христианин?

– Да плевать мне на твою веру… – устало сплюнул в пыль витязь. – Доставай меч!

– Погоди ты! Что ж я тебе сделал такого… А! Меч?! Да забирай его и делай с ним что хошь! Я-то при чем?

– Ты уже хворый… – грустно ответил незнакомец. – Неизлечимо. Для тебя же лучше будет расстаться с жизнью. Меньше лиха сотворишь, может, в Вирый попадешь.

– В Вирый? – Тризор снова вздрогнул от страха, представив ледяное солнце подземного мира, куда после смерти попадают предатели. – Не-е-е-е-ет! В Вирый уж никак.

– Вот видишь… – Витязь усмехнулся в густую бороду. – Сам понимаешь, что хворый.

Он вздохнул и выше поднял меч:

– А я лекарь. Не тебя уничтожить берусь – твою хворь. Вот только вы с ней уже неразделимы. Так ты берешь меч или я заколю тебя, как свинью?

Тризор, не помня себя от страха, потянул оружие из кольца и на ватных ногах сделал первый шаг навстречу Судьбе. Невероятный ужас заставил сердце ломиться в ребра, как пьяного мужа в запертую женами дверь. Волосы вздыбились на затылке, ладони покрылись скользким ледяным потом, от чего рукоять еле держалась в дрожащих руках.

«Конец…» – успел подумать Тризор, прежде чем незнакомец зло замахнулся мечом.

* * *

Невесомая прозрачность солнечного света заполнила простор под небесным куполом. Она незримо пронизывала наполненные ветром высоты и мягко струилась на бескрайнюю спину земного диска, сгущая марево лениво звенящего зноя.

Зной, словно могучий чародей, заставил мир замереть, застыть, и только реки, будто струйки пота, медленно несли свои воды к синему морю, не в силах отменить назначенное богами течение. Попрятались комахи в теплой земле, птицы блаженно укутались редеющей тенью деревьев.

Мир замер, но на головокружительной высоте чары зноя уже не имели силы.

Здесь царствовал только ветер.

Горный орел, вынырнувший из едва ощутимого облака, чутко нащупывал восходящие воздушные струи – крылья поймали невидимые глазу теплые потоки, поддерживая его тело в небе.

Здесь двигался только ветер, ничто в вышине не смеет с ним спорить.

Он посвистывал в трепетно дрожащих перьях, обдувал прикрытые кожистой пленкой глаза, наполнял грудь птицы размеренным дыханием жизни. Орел тяжело взмахнул крыльями, поймал ускользнувший поток воздуха и снова замер, сохраняя удивительную неподвижность парения, основанную лишь на верном расчете и подаренной богами сноровке.

А внизу необъятным лоскутным полотнищем раскинулась земная твердь, послушно несущая на себе золото убранных хлебных полей, огненное буйство осенних лесов, редкие людские города и недоступные громады Рипейских гор.

Зоркий взгляд хищной птицы выискивал добычу на прогревшейся за долгое лето земле, кожистая пленка подергивалась, не давая пересохнуть обдуваемым ветром глазам, свет солнца яростно поблескивал в них, будто в сверкающих черных бусинках. Но отъевшиеся хлебным колосом суслики отлеживались в глубоких норах, а осторожные зайцы терпеливо ждали в лежках скорой вечерней прохлады. И только три темные точки двигались без дороги по редколесью предгорий, убегающих к горизонту пиками скалистых вершин. Казалось, серые кинжалы утесов, покрытые неопрятной ржавчиной лишайников, пытаются оцарапать выглаженную бирюзу небесного свода. Но тщетно.

Только ветер может дотянуться до неба.

Микулка знал это лучше других. Он пробовал.

Пока срасталась кость на изломанной руке, они с верховным волхвом с утра до вечера рылись в рассыпающихся от древности, пропахших плесенью клочках бересты, испещренных малопонятными резами.

Тщетно.

Не было в них и намека на заветную тропку в поднебесную высь Вирыя, куда строгий Стрибог упрятал Микулкину жену – милую, ненаглядную Диву, зыбкую мечту, счастье, которое не продлилось долго. Теперь лишь в памяти сиял взгляд ее ясных глаз, лишь грезы струились теплым запахом ее мягких волос.

Но Белоян, верховный волхв князя Владимира, обещал найти путь на небо. Обещал… На Руси слово всегда ценилось выше денег, а значит, в сердце по-прежнему есть уголок для надежды.

Паренек с грустной улыбкой глянул в бездонную синеву и вздохнул так тяжко, будто на душу положили добрую половину высящихся впереди гор. Грусть наполняла душу до самых краев, полнилась, ширилась, но не могла вызвать слезы на глазах. Все они высохли долгими ночами, когда усталая дремота вяло боролась с бессильным отчаянием. Высохли, переплавив тревожную юность в твердыню ранней зрелости.

Ничто не заставляет так быстро взрослеть, как потери… Потери друзей, любимых, бесконечные версты, уносящиеся назад в теплой пыли дальних дорог.

За свои девятнадцать лет Микулка повидал больше, чем иные за долгую жизнь, но это не вызывало особенной радости. Только грусть горьких утрат, замешанную на гордости от нелегких побед.

Ближе к горным склонам лес кончился вовсе, будто отброшенный назад вырвавшимися из земли каменными кулаками, и трое путников снова выехали в чистое поле, только впереди виднелась густая рощица, укутанная листвой пожелтевших крон. Чужой рыжий конь под Микулкой бодро ступал копытами по высохшей за лето траве. Слушался он хорошо, но никакой, даже самый распрекрасный скакун не заменил бы парню Ветерка, оставленного в деревеньке под Киевом. Потери, потери…

Позади напряженно выпрямился в седле слепой Жур, так и не сменивший белую волхвовскую рубаху на подобающее дальней дороге одеяние. Следом за ним, на маленькой пятнистой лошадке, скакал молодой Мякша, сын рыбаря из Олешья, по собственной воле оказавшийся в самой гуще минувших событий.

И хоть был он на год старше Микулки, но в глазах его не читалось и тени жизненного опыта, в каждом движении сквозила неуверенность, чуть прикрытая неукротимым желанием стать лучше, смелее, сноровистее. Но спокойная, хоть и наполненная нелегким трудом жизнь на реке не выучила его никаким особым умениям, а уж воинской силы и ловкости в рыбаре вовсе не было. Ясные глаза и чистое сердце, высокий, тощий, черноволосый, доверчивый – лепи с него что захочешь. В какие руки попадет, то с него и станет. Благо, что Сершхан перед смертью успел завещать ему колдовскую сабельку, может, теперь он сумеет миновать кривые дорожки жизни.

Микулка с радостью оставил бы юношу в Киеве, но в дальней дороге может понадобиться любая помощь, а верные друзья, с какими и к Ящеру в подземное царство не страшно идти, остались в городе. Ратибор еще не совсем оправился от страшных ожогов и хоть и рвался в путь, но Белоян даже слушать ничего не хотел. Никаких, мол, походов, пока вся шкура на теле не сменится. А поскольку на честность хворого стрелка надежды было мало, пришлось Волку остаться с ним, не то убег бы точно, не придумали еще против Ратибора ни стен, ни ворот.

Пятидесятилетний Жур выглядел куда внушительнее. Крепкое жилистое тело и сосредоточенное лицо – все говорило о его ловкости и быстроте. Но слепой – он и в Царьграде слепой… Да и не шибко доверял Микулка новому знакомцу, слишком много тайн было связано со странным волхвом.

Взять хотя бы его слепоту. Глаза выжжены, только страшные шрамы под густыми бровями, а ходит без сторонней помощи, посохом разве что для виду в землю тычет. Дрова рубит сам, а из лука бьет краше, чем многие зрячие. Чудно… -Может, не врет, что не глазами мир видит, а выучился узнавать будущее на несколько мгновений вперед? Не надолго, говорит, не дольше, чем нужно человеку на переход в полсотни шагов, но хватает, чтоб метко стрелять и не тыкаться носом в каждое дерево.

О такой странной способности^ Микулка доселе не слыхивал, и доверия к Журу это не прибавляло. Да и рассказывал волхв о себе очень мало, неохотно, чуть не клещами каждое слово приходилось вытягивать. Зато многие из них бывали ценнее четверти пуда золота…

Уже с пяток верст трое путников ехали молча – Жур привычно погрузился в задумчивость, Микулка тоже помалкивал, устав из него словеса вытягивать, а Мякша стерегся зазря тревожить более опытных спутников. Только копыта мягко шуршали пожухлой травой, лишь кони тревожно фыркали, потягивая ноздрями знойный воздух последних дней бабьего лета.

А над багряно-желтыми кронами далекой рощицы синели скалистые глыбы Рипейских гор, зябкий холодок сползал из расщелин, напирая с огромного ледяного щита за студеным морем. Бушевавшая за горами стужа нетерпеливо рвалась в напуск на занятые людьми земли, словно не могла дождаться, когда догорит золотой костерок осени.

Микулка представил, какие злые ветры ревут сейчас в скалистых ущельях, и зябко поежился, несмотря на окутавший землю зной. Эта жара была похожа на приговоренного к казни – вроде еще жива, но уже наверняка мертва, обречена и даже забыта, погребенная под скрипучей снежной поступью приближающейся зимы. Следовало спешить, не то через седмицу-другую тут не пройдет ни пеший, ни конный, а злая стужа будет пожирать людское тепло, как стая голодных волков.

Паренек стукнул в конские бока пятками, и рыжий скакун перешел на неспешную рысь. Свежий ветер сорвал с лица Микулки капли жаркого пота – все же лето не спешило сдаваться осени, медленно отступая в теплые страны.

Неужели и вправду эта извечная борьба тепла и стужи, света и тьмы – лишь отражение настоящих войн между Добром и Злом, бушующих по обе стороны Яви? Так говорил Жур… И в это очень хотелось верить. Очень хотелось чувствовать себя причастным к чему-то огромному и до конца не понятному, но в то же время четко знать свой долг и свое место. Стража…

Это слово будоражило воображение, уже пятую седмицу превращая и без того нелегкие сновидения в битвы с жуткими порождениями Тьмы, но оно же радостной гордостью распрямляло плечи, подавляя затопившую сердце грусть. Быть витязем Стражи…

Жур много говорил об этом, но все рассказы меркли в сравнении с главным – витязем Стражи был дед Зарян. Теперь Микулка не мог вообразить большей чести, чем продолжить дело первого и самого главного своего учителя. И пусть слепой волхв не раз повторял, что не витязь выбирает Стражу, а Стража через колдовской меч выбирает его, но паренек знал – его путь особый. Не успел дед Зарян завещать меч с выбитой надписью, а значит, именно он, Микулка, сам выбрал себе дорогу, хотя запросто мог свернуть.

Теперь Стража и он – одно целое…

Даже после смерти его душа уйдет в колдовской булат, сохранив для других полученный опыт и знания.

Навсегда…

И вся жизнь превратится в заслон между Злом и Добром, в бесконечную битву извечных сил, воплощенных по эту сторону Яви.

Микулка чуть придержал коня, и Жур поравнялся с ним, чутко прислушиваясь к окружающему пространству. Молодой Мякша чуть приотстал из почтительности.

– Я уже чувствую горы, – не поворачивая лица, молвил волхв.

– Скоро закроют половину неба, – подтвердил Микулка. – Надо принять на восход, там дорога проще, идет меж двух высоченных гор. А перевал левее… Нам там делать нечего. Худое место. К городищу аримаспов нас вели вдоль скальной гряды, другой дороги я просто не знаю, так что придется доехать прямиком до нее, а там вдоль скал на восход. Еще верст двадцать, не меньше.

– Тогда заночуем в роще, – кивнул Жур. – Аримаспы – народ ночной, в темноте видят как кошки, да и стреляют из луков так, что никому из людей даже не снилось. Зато поутру с них толку мало – сонные, да и видят по свету куда хуже. Подойдем поближе к городищу, а там уже прикинем, как быть.

– А откель ты про рощу знаешь? – удивился паренек. – Слухом ее не слыхать, а глаза у тебя…

– Чувствую, – коротко ответил волхв совершенно бесстрастным голосом.

Жаркое солнце перевалило через полудень, и зной потихоньку начал спадать, как это бывает ранней осенью. Ветер запел вечную песню в сухой траве, щекоча ноздри смесью бархатистой пыли и горького полынного запаха.

– Надо было взять кого-нибудь из княжьих людей, – вздохнул Микулка. – Там этих аримаспов как мух на навозе…

– Камень – дело Стражи, – покачал головой Жур. – Потому нам его и добывать. Другим сюда соваться незачем.

Микулка снова подогнал рыжего скакуна, оставив волхва чуть позади. Больше из него слова не вытянешь, леший его понеси…

Роща протянулась на версту вдоль горной гряды, зато в ширину оказалась не больше полусотни шагов, но для ночлега сгодится.

Микулка выбрал удобную прореху в густой стене спутавшихся ветвей, конь довольно фыркнул и въехал в мягкую сыроватую тень. Мир тут же словно вывернули наизнанку, звенящий зной сменился шуршащей прохладой, сухая трава под копытами превратилась в толстый ковер прелой листвы, а безжизненность пересохшей степи осталась позади, теперь все кругом затопил гомон птиц, через поляну проскочил перепуганный заяц, а среди ветвей можно было разглядеть беличьи гнезда.

– Без еды не останемся! – довольно улыбнулся Микулка, хлопнув по туго набитому колчану у седла. – Ну что ж, на полянке и станем. До вечера еще далеко, но лучше остаться тут, чем в чистом поле или холодных горах.

Он соскочил с седла и принялся снимать удила с конской морды – пусть отдохнет конячка, травку пощиплет.

– Вы тут устраивайтесь, а я пойду поохочусь, – распорядился Микулка. – По всему видать, что тут это дело недолгое. Наберите дров, мешки разберите. Я скоро. А ты, Мякша, остаешься в дозоре.

Сын рыбаря серьезно кивнул, тронув ладонью рукоять завещанной сабли. Он вообще ко всему относился слишком серьезно. Какой тут дозор, если в трех десятках верст вокруг жилья ^людского не сыщешь? Так, больше для порядку. Но Мякше приятно будет почувствовать себя нужным. Пускай… Его время еще придет. В эдакой жизни долго без дела не просидишь.

Наконец пальцы справились с ремешками и пряжками, пропахшими лошадиным потом. Микулка снял с седла лук, закинул колчан за плечо и, пройдя по едва приметной звериной тропке, скрылся среди деревьев.

Лес вокруг щебетал, насвистывал на тысячу голосов, в желтеющих кронах порхали подросшие за лето птенцы, становясь на крыло перед зимними стужами. Друзей было еле слышно – неясный звон, бормотание. Паренек прислушался, пытаясь различить в нескончаемом гомоне голос доброй добычи. Не стрелять же соловьев! В них, кроме перьев, и есть-то нечего.

У края рощи, в высокой сухой траве, чвиркнула куропатка. Не одна… Главное теперь – подойти без шума. Микулка вытянул стрелу и мягким шагом двинулся меж древесных стволов, выискивая взглядом проплешины сияющей солнцем степи. Куропатка – глупая птица, взлетает почти из-под самых ног и летит ровно-ровно, слепой не промахнется. Хотя, вспомнил паренек Жура, есть такие слепые, что зрячим нечего и тягаться с ними.

До края рощи оставалось не больше двух десятков шагов, когда Микулка почувствовал нарастающую тревогу. Он даже остановился, прислушиваясь к нахлынувшим ощущениям, – лес кругом настолько спокоен, что не напугал бы даже ребенка, но сердце учащенно забилось, звуки стали отчетливей, ярче.

Микулка попробовал себя успокоить, но сердце, будто с цепи сорвавшись, застучало еще быстрее, рубаха, недавно выстиранная до белизны, прилипла к спине. Лес какой-то шибко густой… Хмурый… Черный… Не водились бы тут волки! И чего ему вздумалось охотиться без кольчуги?

Микулка тряхнул головой, словно пытаясь скинуть наваждение, но тревога не отпустила, еще плотнее сжала грудь ледяным обручем.

– Тут нечего бояться! – вслух произнес он. Вокруг ничего не менялось, но внутри него все дрожало, жилы и мышцы напряглись чуть не до треска. Что за напасть? Точно так накатывает головная боль в худую погоду. И сколько ни прикладывай ко лбу влажных тряпиц, а толку мало – боль остается, будто живет в голове.

Микулка и раньше порой испытывал страх, но тогда хоть было с чего, а сейчас все вокруг оставалось с виду прежним, но воспринималось иначе. Тени таили опасность, звуки несли угрозу. Страх накатил с новой силой – это паренек испугался собственного беспричинного ужаса. Обмякшие ноги подогнулись, Микулка опустился на сырой ковер мха.

Паренек жутко вскрикнул, когда на него из густых кустов бросилась огромная тень, смяла, выдавила из груди последние остатки крика. Уже лишаясь чувств от удушья и страха, он разглядел перед собой кошмарно перекошенное лицо с безобразными шрамами вместо глаз. И тьма навалилась на него, поглотив окружающий мир без остатка.

Глава 2

Уже вечерело, когда Микулка пришел в себя. На западе бушевал закат, какие можно, увидать лишь в короткую пору бабьего лета, золото и багрянец небес смешивались с золотом и багрянцем осенних листьев, печально шуршащих над головой. Некоторые из них нетерпеливо срывались с веток и в последнем танце падали в сырую тень рощицы, а один широкий кленовый лист, кружась, опустился на Микулкину грудь.

– Очнулся? – совсем рядом буркнул Жур, и паренек, с трудом повернув голову, разглядел слепого волхва, сидящего у сложенного, но еще не разведенного костра.

– Это ты меня так? – скривившись, спросил Микулка. – Ящер… Шею не повернуть…

– Вот и полежи. Эй, Мякша! Пора костер разжигать. Нанизал мясо-то?

– Ага! – Сын рыбаря вынырнул из-за кустов, держа в обеих руках по толстому прутику с нежно-розовыми кусками мяса.

Лицо у него сияло неподдельной радостью, даже начищенный бронзовый таз не так блестит на солнце. До чего же иногда мало надо человеку для счастья, а этому и вовсе достаточно просто почувствовать себя нужным.

– Да погодите вы о еде! – Микулка с трудом сглотнул застрявший в горле ком. – Что со мною случилось?

Жур только махнул рукой:

– Погоди, это разговор особый. В двух словах не расскажешь…

– Да хватит туману-то напускать! – обиделся паренек. – Чуть шею мне не свернул, а теперь отмахивается!

Он выкрикнул это громче, чем хотел, тут же закашлялся, сорвав пострадавшее горло, и целая стайка кленовых листьев закружила в воздухе над ним разноцветный хоровод.

– Чего кричишь, птиц пугаешь? Им уже ночевать пора, – шикнул на него Жур, прислушиваясь к мерным ударам кремня, из которого Мякша с трудом выбивал вялые искры. – Возьми тебе сразу и расскажи… Я сам пока толком не понял! Надо подумать, а на голодное брюхо какие мысли, кроме худых?

Микулка раздраженно стиснул зубы, но промолчал. Есть и вправду хотелось, тут уж ничего не попишешь, а Мякша, как назло, без всякого толку молотил кремнем по булатной пластине. Хорошее у Жура кресало, таких и в Киеве-то раз-два и обчелся. Как же можно не высечь из него нормальной искры?

Мякша уже порядком притомился, посбивав кресалом ладони, когда волхв не выдержал, отобрал кремень из неумелых рук и сам с двух ударов высек такой жаркий сноп искр, что пересохшая древесная труха мигом выпустила сизые струйки дыма.

– Раздувай, – отдал он кресало юноше. – И живее, а то хорошо, если этим мясом позавтракаем, хотя думалось все же повечерять.

– Ладно тебе мальчишку мучить! – шутливо одернул его Микулка, с трудом принимая сидячее положение. – Загонял совсем. Он вон каких крупных зайцев подбил, а тебе все мало. Гоняешь, покрикиваешь…

Сын рыбаря сразу помрачнел, будто вспомнил что-то не очень хорошее.

– Это Жур… – виновато вымолвил он. – Как без глаз можно так стрелять?! Я стрел десять извел – все без толку, а он вжик-вжик – и готово. Две стрелы – пара зайцев.

– Научишься, – неопределенно пожал плечами слепой волхв. – Когда проживешь на этом свете по-боле.

– Да уж прямо… – махнул рукой Мякша. – Микулка вон помладше меня будет, а умеет в десять раз больше.

– В десять… – рассмеялся Жур. – Ладно тебе воздух языком трясти, лучше учись всему, до чего дотянуться сможешь. Тогда будет толк. А ты только и делаешь, что смотришь, как у других получается.

Мякша замолк и принялся усердно раздувать костер, щурясь от едкого дыма сыроватых ветвей. Микулка дождался, когда трепещущий огонек разгонит густую шипящую гарь, и тоже подсел поближе. Что-то знакомое было в Журовой манере говорить, да и шуточки тоже… Оно и понятно, ведь его учил дед Зарян, может, даже дольше, чем Микулку. Но сколько паренек ни выспрашивал о тех днях, добиться чего-нибудь от волхва было тяжко.

На жарком огне еду можно только испортить, никак не испечь, и хотя крепкие Микулкины зубы запросто перемололи бы даже полусырое, обуглившееся снаружи мясо, но Жур любил все делать на совесть. Он дал костру прогореть до углей, пышущих во тьме гранеными рубинами, и только после этого позволил Мякше вбить в-землю четыре рогатины и навесить на них прогибающиеся под тяжестью мяса прутья.

Ровный густой жар мигом окутал аккуратно порубленную заячью плоть, запузырил стекающим розовым соком, начал растапливать нагулянный жирок. Угли ответили жадным шипением и струйками нетерпеливо рвущегося ввысь дыма. Кое-где живучее пламя вырывалось наружу, но Жур, словно предугадывая его появление, тут же заливал смешанной с заячей кровью водицей.

Микулка с Мякшей глядели на это действо будто завороженные – один привык поедать чуть ли не сырое, а другой видал, только как мамка в печке готовит. Но тут, в дрожащем мареве углей, в ароматном дыму от подкидываемых в пекло трав, в шипении истекающего сока было больше от тайной волшбы, чем от простой и неприхотливой готовки.

– Слюни подберите… – добродушно буркнул волхв. – Раньше чем пропечется все равно есть не дам.»

Мясо зрело… Купалось в густом дыму, аппетитно шипело и исходило ароматным паром. Лес замер, будто тоже ждал, только ночной ветерок лениво шептал в листве. Микулка даже позабыл на время о странном происшествии, все внимание без остатка отдав предстоящему ужину. Еда еще только готовилась, а он уже мысленно пробовал ее на вкус, смаковал, наслаждался.

– Может, уже? – не выдержал он наконец. Жур молча отломил от ветки тонкий сучок, ткнул в запеченную корочку и покачал головой – рано еще. Терпения слепому волхву было не занимать, научился ждать за долгие годы одиночества.

Только когда тупой сучок стал легко протыкать мясо до самых косточек, Жур позволил снимать прутья с жару. Микулка мигом разложил на опавших листьях чистую тряпицу, развернул хлеб, поутру купленный в последней встретившейся деревне, и достал баклажку с густым осенним пивом.

Зато когда его зубы наконец впились в нежное, горячее, тающее во рту мясо, паренек понял, что до этого и не ел никогда, а только брюхо набивал с голодухи. Он и не думал, что от еды можно получать столько удовольствия. Даже сравнить было не с чем.

Пропеченная плоть отставала от размягченных костей, сок наполнял рот, запах щекотал ноздри и пьянил сильнее, чем доброе пиво.

– Вот это еда… – с набитым ртом промычал Микулка. – Ты что, всегда так готовишь?

– Когда есть из чего, – хмыкнул волхв.

После ужина сытая усталость пригвоздила всех к земле. Осенняя прохлада, затаившаяся днем, теперь вылезала на ночную охоту за теплом человеческих тел, пробиралась под одежку, зябко студила плечи. Пришлось раскатать притороченные к седлу тулупы, подаренные самим князем. Только Жур будто и не мерз вовсе, таращился в стынущие угли слепым взором.

Микулка медленно засыпал, в приятной сытости позабыв о недавних тревогах, но вдруг крепкая рука ухватила его за плечо.

– Что? – еще плохо соображая, разлепил он отяжелевшие веки. – Тьфу… Напугал!

Над ним, приложив палец к губам, тихонько склонился Жур:

– Тихо! Пусть Мякша спит. Разговор есть, не для его ушей. Отойдем.

Микулка недовольно потряс головой, сбрасывая остатки сонного оцепенения, нехотя откинул тулуп и, ежась от подступавшей прохлады, двинулся за волхвом.

– Ты хочешь поведать о том, что случилось? – полюбопытствовал он.

– Хочу сам разобраться. Не вяжутся тут концы с концами.

– Да говори ты яснее! Что за манера туман напускать?

– Яснее… – усмехнулся во тьме Жур. – Кабы все было просто, я бы тебя не будил среди ночи. Ты мне вот что скажи: что ты почуял перед тем, как я на тебя кинулся?

– Нет уж! Это ты лучше поведай, отчего чуть шею мне не сломал!

Волхв не ответил, словно слившись с ночной тишиной. Где-то недалеко взвизгнула ночная птица, прохладный северный ветерок пробежал по ветвям, колыша звезды.

– Чего молчишь?

– На тебя напали… – глухо ответил Жур.

– Напали, конечно! Еще бы чуть-чуть, так и придушили бы! Хватка у тебя, как у медведя…

– Я не о себе. На тебя действительно напали… И мне пришлось ударить тебя, чтобы лишить чувств. Только так можно вырваться. Да и то не всегда, – еще более жутким тоном пояснил волхв.

Микулка замер. До него только сейчас дошла вся серьезность предстоящего разговора, словно самым краешком открылся завес какой-то страшной тайны.

– Кто? – непослушными губами спросил он.

– Тот, кто напасть на тебя никак не мог… Это меня и напугало. Или что-то изменилось, или я чего-то не знаю.

– Но никого ведь не было рядом! Только птицы кругом… Я бы почуял!

– Ты и почуял. Если бы нет, то я мог бы не успеть. И теперь мне нужно точно знать, что именно ты почувствовал. Не таи, это слишком важно. И не только для тебя. От этого может зависеть жизнь всех твоих друзей. Даже больше, чем жизнь. Говори же, не тяни кобылу за хвост! Что?

– Страх… – вымолвил Микулка. – Такой, какого я в жизни не чуял… Даже стоять стало трудно. Казалось, будто опасность за каждым «кустом, я даже о волках подумал, в этой-то роще! Да и не боюсь я волков, у меня двое друзей могут…

– Помолчи. Именно страх? Что ты собирался делать?

– Куропатку выцеливать. А что?

– Куропатку… Может, тебе стало все равно, подстрелишь ты ее или нет? Ты не чувствовал равнодушия к тому, что собирался делать?

– Да нет… – неуверенно пожал плечами паренек. – Наоборот даже… Крался, стрелять приготовился. Их там много было!

– Много? – Жур заинтересованно поднял слепое лицо. – Тебе захотелось набить их побольше? Бить, бить, пока стрелы не кончатся? Унести целую гору мяса?

– Да что я, умом тронулся? Скажешь тоже… Нет. Хотел каждому по птице принесть. Хотя и мог бы, конечно, переколотить всю стаю… Стреляю я быстро.

– Так мог или хотел?

– Мог, – уверенно кивнул Микулка.

– Значит, жадности в тебе не было… Только страх?

– Даже не страх… Бояться было нечего! Просто как волна накатила… Я испугался еще и того, что сам над собой перестал быть хозяином.

– Пока еще нет, – задумчиво кивнул волхв. – Но дело очень худо. Ты даже не можешь представить насколько.

Микулка поежился от пронизавшего до костей дуновения ветра, словно тайный враг уже подкрадывался из густой тени, таился между деревьями, выверяя жестокий и точный прыжок. Непослушные пальцы туже затянули распахнутый ворот рубахи, и паренек присел на поваленное давними бурями дерево, внимательно слушая странные, волнующие слова Жура.

– Ты знаешь, как устроен созданный богами мир? – внезапно спросил волхв, в упор глянув на Микулку жуткими шрамами на месте глаз.

Тот даже отшатнулся от неожиданности.

– Нет… – тихо вымолвил он, чтобы не прерывать рассказа.

– Правильно, – довольно кивнул Жур. – Ни хрена ты не знаешь… Боги создали не только земной диск, стоящий на панцире исполинской Родовой черепахи. Не только небо, не только солнце и звезды… Да и чушь это все, по большому счету. Так… сказки для лучшего понимания. Мир намного сложнее, Ми-кула! Намного… Боги мелочиться не любят.

Он немного успокоился и присел рядом, его пересохшие было губы снова налились здоровым блеском.

– Самое важное в том, что мир поделен на две половины, – продолжил он почти шепотом. – На Явь и Навь…

– Тоже мне тайна, – разочарованно буркнул Микулка. – Это знает и дитя пяти весен от роду! Вместе они складываются в Правь, которая и есть созданный Родом мир.

Жур чуть не рассмеялся при этих словах:

– Слышал ты звон, да не знаешь, где он! Не с того боку глядишь! Не состоит Правь из Нави и Яви… Не складываются они в нее. Как раз наоборот! Изначальная Правь разделена на две половины. Вот в чем суть…

Микулка недоуменно сощурился:

– Так это что выходит – когда-то только Правь и была? Все до кучи было замешано?

– Быстро до тебя доходит, – улыбнулся Жур. – Так и было. Еще до того, как Великие Боги сотворили себе помощников – обычных богов, а потом те плодились и размножались, постепенно теряя огненную кровь Рода, пока не родился первый человек, в котором той крови была лишь капля, а все остальное – обычная красная жижа. Но и первые люди жили в мире, не поделенном на Явь и Навь. Не было ни Вирыя, ни подземного царства Ящера, мертвые жили вместе с живыми, а боги вместе с людьми.

Микулка слушал раскрыв рот, все пытался представить такое диво.

– Мир не имел красок, был серым, поскольку Свет и Тьма не существовали раздельно. Не было ни стужи, ни жары. – Жур говорил уже почти нараспев, как Баян под звонкие гусли.

И вдруг умолк, словно собираясь с мыслями.

Ночь уже полностью вступила в свои права, завладев степью и лесом, горами и небом, полыхающим холодным звездным огнем. Медленно, натужно поднималась над темными верхушками деревьев огромная красноватая луна, изъеденная темными шрамами. Она с утомленным безучастием взирала на мир, жутковатая, будто лицо прокаженного. Наверное, она помнила то, о чем сейчас говорил Жур, а может, уже забыла, потому что никто не может удержать в памяти целую вечность.

Микулка дрожал всем телом, то ли от холода, то ли от странного тона, каким говорил Жур. Нарушать молчание не хотелось, но все же он спросил:

– Что же тогда разделило мир?

– Красная жижа, что течет в наших жилах вместе с каплей огненной крови Богов.

Микулка удивленно глянул на волхва, все никак не мог привыкнуть, что тот не видит выражения лиц. Но Жур почувствовал его взгляд.

– Она сделала нас смертными. И это все изменило. Она разделила все людство на мертвых и на живых. В одних течет кровь, в других нет. Так появилось Добро и Зло.

– Смерть – это Зло… – кивнул Микулка.

– Не только, – сказал Жур. – Смерть и то, что с ней связано узами родства, – Тьма и Стужа. Напротив же, Жизнь, Тепло и Свет стали Добром. Так мир обрел краски.

– Значит, не по воле Рода мир разделился, а наше собственное умение умирать разделило его?

– Конечно! Для бессмертных нет ни Добра, ни Зла. Все это существует лишь по отношению к смертным. Только человек может различить злое и доброе.

Микулка задумался.

– Но разве появление Добра и Зла могло разделить мир? – тихо спросил он. – Навроде они как раз должны были сцепиться в лютом двоебое?

– Ты задаешь верные вопросы, – одобрительно кивнул Жур. – Да, Границу между Добром и Злом сотворил Род. А нужным это стало потому, что Добро имело очень важное отличие от Зла. Их непременно надо было разделить. По большому счету Добро созидает, приводит разрозненные вещи в определенный, все более строгий порядок. Разрушая простые вещи, оно создает гораздо более сложные. В этом и есть суть жизни. Созидать. Жизнь – это постоянное разрушение простых вещей, сотворение из них вещей сложных. Из чего, к примеру, состоят смертные твари и люди? Из простого воздуха, из простой воды, из растений, которые мы едим, из мертвого мяса. Жизнь постоянно строит. И живые твари тоже постоянно строят. Из простых веточек – сложные гнезда, из простых бревен – прекрасные резные терема.

– А Зло наоборот… – почесал макушку Микулка. – Из сложных вещей создает простые. Из живых тварей – мертвое мясо, из теремов – уголья и бревна…

Жур снова замолчал, прислушиваясь к редким ночным звукам. Микулка не торопил, ему самому нужно было осмыслить услышанное. Где-то недалеко копошился еж, у края поляны сонно пофыркивали утомленные кони, а над головой яркой зарницей чиркнула через все небо упавшая звезда.

– Пока Добро и Зло были смешаны, – неожиданно продолжил волхв, – мир был в равновесии. Но с появлением людей, когда Добро и Зло разделились, между ними началась борьба. Непрерывная цепь созидания и разрушения.

– Понятно, – усмехнулся Микулка. – Род испугался, что Зло разрушит весь мир без остатка… Потому и провел Границу?

– Не совсем так. – Голос Жура прозвучал как-то странно, словно говорил он через силу, против своей воли. – Люди как раз и стали Границей.

– Что? – Микулка даже вскочил, оскользнувшись рукой о замшелый поваленный ствол. – Что ты несешь?

Жур грустно опустил голову, слова его падали нехотя, как тяжелые капли черной смолы:

– Да. Никому, кроме них, разделение извечных сил помехой не было. Какая разница богам и лесному зверью до наших терзаний? Мы противопоставили Добро и Зло, мы и стали гранью, разделяющей их. Против нас в общем-то Зло и окрысилось. Да к тому же сразу, как началась битва, оказалось, что Зло намного сильнее Добра.

Микулку от таких слов бросило в холодный пот, он вздохнул и заставил себя сесть на место.

– Почему? – тихо спросил он.

– Потому что рожать и строить намного дольше, чем убивать и разрушать. Зло оказалось просто быстрее. Вот тогда Род и разделил Правь на Явь и Навь – чтобы хоть немного оградить людей от страшного напуска. Все же, как ни крути, мы его дети. Явь стала обителью Света, а Навь – логовом Тьмы.

– Но если Род сумел провести границу, то почему же Зло существует и по эту сторону Яви? – задумчиво поинтересовался Микулка.

Жур ответил не сразу, паренек с изумлением заметил, что тот прислушивается не к ночным звукам, а к чему-то иному, не доступному обыденным чувствам. Прислушивается настороженно, словно ожидая нападения со спины. Микулке снова стало не по себе, но он быстро совладал с подкравшимся было страхом.

– Хоть оно и не могло пройти в наш мир напрямую, но все же сыскало лазейку, – пояснил волхв.

– Но как именно? – сощурился Микулка.

– Понимаешь, Зло хоть и существует само по себе, как и Добро, но по обе стороны Прави есть существа, принявшие ту или иную сторону. Это как бы две дружины. Явь населена людьми, стоящими на стороне Света, а Навь – разными злобными духами, божками и прочими тварями. Только Великие Боги стоят выше всех этих дел. Когда люди умирают, мертвое тело уже не может удержать душу по эту сторону Яви, и она уходит в Навь. Зато когда уничтожается тело жителя Нави, его душа переходит в наш мир, вселяется в наших покойников, рождая упырей, русалок и прочую нежить. Так души оказались дырами в Границе, проведенной Родом. Но для Зла этого оказалось мало, ведь нежить – безмозглые твари, толку с них не очень-то много. Тогда Злу захотелось привести в наш мир злой разум. И это ему удалось – опять-таки через людей. Ведь каждая душа одновременно пребывает и в Нави, и в Яви, именно поэтому мы можем чувствовать невидимые глазу вещи и тревогу от взгляда в спину. А Зло через души может воздействовать на людей. Хотя, казалось бы, такое невозможно вовсе, ведь разумный человек, по сути своей стоящий на стороне Света, не может творить Зло. Это все равно что рубить сук, на котором сидишь. Но именно так и случилось, хотя темным силам для этого пришлось шибко постараться. Но раз уж человеческая душа оказалась открытой для нападения со стороны Нави, Зло научилось заставлять людей забывать о том, что они – дети Света.

Жур со вздохом поднял к небу слепое лицо, в каждой морщинке читалась тень застарелой грусти.

– В черных просторах Нави водятся разные твари. Человеку дано их чувствовать, но не дано осмыслить. Когда темные твари нападают на души людей, мы чувствуем себя худо, волнуемся, ленимся, завидуем, злимся. Даже иногда умираем от тяжких хворей, супротив которых не придумано снадобий. И вот одну из таких тварей Зло решило приручить и использовать для того, чтобы отвлечь людей от охраны Границы между Навью и Явью. При нападении этого чудища человек становится равнодушным. Казалось бы, дело сделано, теперь людям станет наплевать на Добро и Зло, и они скоро оставят Границу открытой. Но нет… Оказалось, люди способны бороться с этой напастью. Очень многие, хоть и меньшинство, чувствуя нападение со стороны Нави, могли заставить душу ответить на такой напуск. Человек как бы напрямую вступал в бой с чудовищем, и эта битва почти всегда заканчивалась победой человека. Почти, но не всегда… Некоторые не чувствовали нападения, и злобная тварь логова Тьмы пожирала их душу, заполняя ее равнодушием. Правда, и тогда еще оставалась возможность спасти человека.

– Как? – чуть слышно спросил Микулка.

– Научить его чувствовать. Объяснить, что нахлынувшее равнодушие – это не просто так, что это нападение живого врага. Тогда душа могла противостоять напуску. Тут уже все зависело от сил человека – иногда побеждал он, иногда чудовище.

– На меня напала такая тварь? – чуть побледнев, спросил паренек.

– Нет, по всему видать, не такая. Хуже. Когда темным силам стало понятно, что многие люди способны побороть Равнодушие, они приручили еще одну тварь, куда сильнее первой. С ней уже не многие могли совладать… Выгрызая душу, она заполняла ее жадностью. Человеку тоже становилось наплевать на Границу, он только и думал, как набить мошну. И все же некоторые, зная, что на них напало живое чудище темного мира, могли заставить душу сопротивляться. И тогда Зло сыскало самую жуткую тварь мира Тьмы. Нападая на человека, она взамен выгрызенных кусков души оставляла трусость. Не страх, который присущ и зверю, а именно трусость – неспособность с этим страхом справиться. Раз напав на человека, чудище брало след и не отпускало жертву, нападая снова и снова, пока несчастный окончательно не превращался в труса – безвольное и никчемное существо. Эта тварь выедала душу не сразу, а кусками, не давая человеку оправиться от ран, неспешно, но уверенно делая его рабом страхов.

Жур снова тяжело вздохнул.

– Эти твари так покромсали человеческий род, – сердито вымолвил он, – что теперь Злу не хватает самой малости, чтобы прорвать Границу. И эта малость – витязи Стражи. Я уже говорил, что все вы защищены от нападения со стороны Нави. Защищены свойствами колдовских мечей, которые носите.

– Но на меня эта тварь все же напала? – передернул плечами Микулка, невольно ощупывая кадык, за которым, как известно, спрятана человеческая душа. – Как же так?

– Вот этого и я не пойму! – стукнул кулаком в бревно Жур. – Быть такого не может! Все, кому завещаны колдовские мечи, становятся защищенными со стороны Нави.

– Погоди… – До Микулки начал доходить ужас его положения. – Мне меч напрямую не был завещан!

– Что? – Слепой волхв даже на ноги вскочил, чуть не оскользнувшись на прелых листьях. – Вот Ящер! Я же знал… Совсем из башки вылетело! Привык – раз колдовской меч вруках, значит, завещан. Но ты же его нашел только после дедовой смерти!

– Вот именно… – почесал макушку Микулка. – И как мне теперь быть? Эта дрянь что, может напасть в любой миг?

– Пока я рядом – нет. Когда-то, очень давно, она куснула и меня, теперь же я выучился чуять ее приближение загодя и давать отпор. Надо иметь в себе силы бороться, это помогает… Какое-то время… Главное – знать, что это не просто хандра, а нападение. Тогда все силы души становятся на защиту.

– И долго я так продержусь?

– Не знаю… Зависит от мощи, скрытой в тебе.

– А потом?

Жур не ответил, отряхнул с длинной рубахи приставшие волокна коры и медленно направился к топтавшимся в темноте коням.

– Постой! – громче, чем хотелось, крикнул Микулка. – Я хочу знать! Ты ведь можешь зрить будущее!

Небо роняло падающие звезды, рвущие черноту ночи беззвучными молниями, равнодушные осенние листья падали под ноги умирать. Слепой волхв остановился и глухо сказал, не поворачиваясь:

– Есть только один способ избавиться от этой твари навсегда. Можно, конечно, бороться с нею всю жизнь, как делают другие, но можно напасть самому. Напасть и уничтожить. Твой меч, хоть он и не был завещан, может проложить тебе путь в логово Тьмы.

– Мне что, придется биться по ту сторону Яви? – испуганно прошептал паренек.

– Испугался? – глухо спросил Жур.

– Нет! Но я не знаю как!

– Вся мощь витязя Стражи раскрывается только рядом с Камнем. Я это на своей шкуре испытал… Погоди немного. Сам говоришь, что осталось не боле двух десятков верст. Добудешь Камень, сможешь пройти сквозь Границу. Эта сила вкладывалась в Камень намеренно, создавший его знал, что когда-то придется сразиться со Злом в его же логове. Видимо, время пришло… Иначе ты, поддавшись Злу, станешь слабым местом Стражи. Как я когда-то… Да избавят тебя боги от моего пути!

– Но почему я? – со страданием в голосе спросил Микулка.

Жур отвернулся и пошел к угасшему костру. Больше в эту ночь он не проронил ни слова.

Глава 3

Стрела, послушная крепким пальцам, уверенно оттянула тетиву до уха. Рыжее перо, надежно зажатое в расщепе, трепетало от задувавшего в левый бок ветерка.

– На палец левее… – шепотом подсказал Ратибор. – Учись чувствовать.

Волк послушно повернул лук и разжал пальцы.

Желтеющая листва обступившего леса дрогнула на пути рвущего воздух наконечника, с десяток листьев сорвались и закружили грустный танец в тугих лучах солнца.

Далеко впереди раздался мелодичный звон – дрогнули бронзовые колокольчики, закрепленные на прицельном шесте.

– Надо же! Попал… – искренне удивился Ратибор, почесывая ежик недавно проросших после ожога волос. – Ладно, попробуй выделить следующий.

– Ну не видно же ни хрена! – насупился Волк. – Листья мешают!

– Ну ты даешь! А что тут с глазами стрелять-то? На сотню шагов… Просто срам, честное слово. Тут и без глаз-то попасть – чести мало, а коль видеть цель, так только позориться. Давай, давай, учись целить ушами. Для чего я колокольчики на шесты навесил?

– Так ведь не звенят!

– Это только кажется. Учись слушать то, что не слышно сразу.

Волк размял уставшие пальцы и нехотя вытянул из колчана стрелу. Ратибор глядел посмеиваясь, уже придумывал шуточку на случай промаха. Последние несколько дней тело перестало ныть нестерпимой болью от ожога, а разве этого мало для счастья? Белоян запретил пока надевать грубую одежду, поэтому Ратибор выглядел потешно без привычного синего кафтана и таких же портков. Как дитятя – в просторной белой рубахе до колен и в портках, больше похожих на исподнее. Когда шел по Киеву, девки и бабы стыдливо отводили взор, но стрелка это только потешало – совести в нем и на ломаную деньгу не сыскалось бы.

Волк же, напротив, в одежде был безупречен, в теле чист, в мыслях светел. Ладная одежка из черной кожи подчеркивала скорее его стройность, чем худобу, больше проявляла удивительную быстроту, нежели излишнюю порывистость.

Он слегка натянул лук и чутко прислушался. На лице его читалось искреннее непонимание, куда же, собственно, надо стрелять.

– Продышись, – посоветовал Ратибор. – А то еще задохнешься… Дыхание надо задерживать перед выстрелом, а не загодя за три дня!

Волк только плотнее сжал губы, к неуклюжим шуткам стрелка он привык уже давно. Пальцы напряглись и побелели, все сильнее оттягивая стонущую тетиву, глаза тщетно пытались разглядеть в пестрой листве то, что разглядеть не могли.

– Ящер тебя дери… – зло шикнул он и отпустил толстый жильный шнур.

Стрела со звоном покинула насиженное место и незримо рванулась вперед, оставляя за собой целый дождь желтых листьев. Ратибор картинно приложил ладонь к уху, будто прислушиваясь к далекому звону колокольчиков. Точнее, к его отсутствию.

– Н-да… – Он разочарованно оттопырил нижнюю губу. – Пошла баба на базар прикупить молочка. Вообще-то надо бы тебя заставить стрелу сыскать. Следующий раз метче станешь целить.

– Иди ты… – отмахнулся Волк, откладывая лук с колчаном подальше. – Не мое это дело – стрелять. Тем более вслепую…

– А это не тебе решать, – вдруг совершенно серьезно вымолвил стрелок. – Это жизнь за тебя решит. Понял? Учись, учись… Я тоже не бессмертный. Без стрелка Дружину оставлять нельзя.

– Стражу! – поправил его Волк. – Жур называет нас Стражей. Наверное, так правильней.

– Не все ли равно? Хоть горшком назови, лишь бы в печь не садили. Тебе только бы увильнуть от науки… Что угодно придумаешь.

– Зря ты так, – всерьез обиделся Волк. – Когда я увиливал? Ну не получается у меня! Что я сделаю? Учи Микулку, когда вернется, хотя он и так стреляет тоже.

– Микулка не подойдет. В нем слишком много силы. А когда много силы, мало чутья. В стрельбе же без чутья никак. Понял? А вот у тебя его навалом. Ты ж у нас певец! Знамо дело, умеешь чувствовать. Али не так? Тебя если выучить, так ты получше меня стрелять сможешь.

Певец только усмехнулся:

– Сдурел? Куда уж лучше-то? Что богами дано, никакой учебой не переплюнешь. И что чуять? Ни глазам, ни уху уцепиться не за что.

– Тебе богами дано больше, чем мне, – вздохнул Ратибор. – Можешь поверить на слово. Такие вот дела. А насчет зацепиться… Дай-ка лук и пару стрел.

Стрелок нарочито медленно взял лук, одну стрелу привычно ухватил зубами, другую аккуратно пристроил на тетиве.

– Гляди… – буркнул он сквозь зубы и мощно натянул тетиву, плавно разжав пальцы у самого уха.

Звонко щелкнуло, и будто вихрь пробежал по листве, отвлекая внимание от молниеносного движения, уложившего вторую стрелу на стонущий от напряжения лук. Короткий поворот тела – и она, коротко свистнув, ушла чуть в сторону, а Волк с суеверным ужасом расслышал двойной звон колокольчиков – обе стрелы угодили в невидимые за листьями цели.

– Быть не может… – тихо вымолвил он.

– А ты поди проверь, – усмехнулся Ратибор и, блаженно потягиваясь, уселся в еще не высохшую траву. – Заодно разомнешься. И колокольчики сними, мне их княжьей ключнице вернуть надо.

– Но как же…

– Поди, поди! – Стрелок подтянул к себе дорожный мешок и принялся выуживать на свет божий всякую-разную снедь. – И возвращайся быстрей, не то без обеда останешься.

Волк поправил длинные черные волосы и, чуть задрав подбородок, скрылся среди листвы. Он так и не мог поверить в увиденное, еле сдерживался, чтоб не рвануть бегом ощупывать торчащие стрелы. Но мешала гордость. Потому он ступал неспешно, почти лениво.

Ратибор выудил из мешка половину запеченной курицы, придирчиво оглядел и вцепился зубами в румяный бок.

Место для обучения стрельбе он приготовил еще прошлой весной, когда лес без листьев был прозрачней горного ручейка. Шесты вбил тогда же. Одни боги ведают, сколько времени и стрел он извел, пристреливаясь к едва видным средь деревьев целям толщиной с руку. Хорошо хоть не напрасно. Вскоре он с пристрелянного места мог попадать в них легко, а потом, помня въевшиеся в тело ощущения, выучился всаживать стрелы даже вслепую. Это и было нужно. Главное – не потерять пристрелянное место, но хитрый Ратибор выбрал для него самую середку поляны, так что пока не зарастет, можно будет народ удивлять.

Мешок пустел куда быстрее, чем Ратибор насыщался, но все же стрелок был не настолько прожорлив, чтобы оставить соратника совсем без обеда. Он со вздохом бросил взгляд на оставшиеся полкаравая хлеба, вторую половину курицы и пару вареных яиц. Снова вздохнул и, через силу завязав мешок, отложил, от лиха подальше, шага на два в сторону. Ладно, ближе к вечеру можно будет в корчме восполнить недоеденное.

Волк вернулся не скоро, видимо, с присущим ему старанием разглядывал цели. Его ноги ступали настолько бесшумно, что Ратибор вздрогнул от неожиданности, когда соратник тенью явился из-за кустов, держа в руках обломки стрел и колокольчики с зажатыми в пальцах язычками. Ветер играл его густыми красивыми волосами.

– Обе в самую середку столбов, – сухо вымолвил Волк.

– А твоя? – Стрелок заинтересованно поднял брови.

– Одна мимо ушла, а первая в левом столбе. Я ее там и оставил.

– Красоваться? А мои зачем взял?

– Отнесу Белояну, – с поразительной честностью ответил Волк. – Пусть проверит, нет ли какой волшбы. Если нет, то поверю, что ты стрелял честно.

– Ну-ну… – одними глазами усмехнулся Ратибор. – Проверь, проверь.

– Но если все честно, – словно не замечая язвительности, продолжил певец, – то будь я проклят, если не выучусь стрелять так же. Только объясни мне, как же ты узнаешь, куда посылать стрелу, если цели не видно?

– Не знаю… Что-то чую, – не моргнув глазом соврал стрелок. – Привык уже… Может, слышу, как ветер свистит в шестах, может, что-то еще.

– Хорошо, я попробую. Но по всему видать, что одними ушами тут не обойдешься. Что можно расслышать за сотню шагов?

– Но ведь ты первую стрелу послал точно в цель! – Ратибор сощурился и склонил голову набок. – Как умудрился?

– Не знаю… Может, случайно?

– Да уж хрен там! Случайно… Лучше прислушайся к своим ощущениям. Разберись, пойми.

Сам он прекрасно знал, почему первая стрела легла точно в цель. Просто Волк направил лук почти верно, достаточно было на палец подправить в нужную сторону. С пристрелянного места это легко. Только певцу знать об этом совсем ни к чему, пусть ищет решение, может, и впрямь найдет. Ратибор верил в звериное чутье доброго друга, не зря ж его сызмальства кличут Волком!

Стрелок протянул соратнику мешок с едой, а сам осторожно улегся на траву. Шкура чесалась невыносимо, но уже не горела огнем, перелезала ломтями. Только грудь и спина приобрели замысловатый рисунок, оставленный раскаленными кольцами кольчуги. Ничего! Будет чем перед девками хвастать. А то кого нынче удивишь обычными шрамами?

Вспомнив о девках, Ратибор припомнил и Микулкин наказ – забрать из деревни оставленного Ветерка. Вот Ящер… Позабыл совсем. А для паренька этот конь, по всему видать, значит слишком много.

– Не хочешь прогуляться до вечера? – спросил он уплетающего курицу Волка. – Тут, верст пять на полудень, есть деревенька, мы там с Микулой коней оставили. Ветерка точно надо забрать, а то Микула с меня последние лоскуты шкуры спустит, заодно заберем и мою лошадку. Ее можно неплохо продать, а то с деньгами у нас сам знаешь… Татей ведь мы ловить перестали…

– А у князя просить не хочется. Хотя дал бы, конечно, – скривился певец.

– Ну а я о чем? Давай махнем прям сейчас? Тебя что-то держит?

– Только этот мешок, – весело улыбнулся Волк.

– Значит, решили. Ты доедай, доедай. Или тебе помочь?

Полтора десятка избенок далекой от Киева деревушки схоронились на лесистом холме, как зайцы при разливе реки. Дорога изгибистой лентой скатывалась оттуда и услужливо подстилалась под ноги Ратибора, босые ступни утопали в теплой пыли чуть не по щиколотку. Шкура меж пальцев еще не утратила беззащитный розовый цвет, и Белоян обувку носить пока не давал, ждал, когда ступни огрубеют после ожогов. Но казалось, стрелок был этому даже рад – шел скоро и легко, разве что не напевал по обыкновению себе под нос, наслаждаясь последним осенним теплом. На тонкой белотканной одежке, как седло на корове, потешно перекосился на один бок матерчатый пояс с коротким ромейским мечом в кожаных ножнах.

Волк, наоборот, ступал хмуро, никак не мог позабыть неудачный выстрел и довольную ухмылочку друга. Темный и грозный шагал он, заставляя тонкую пыль виться под подошвами низеньких черных сапог, за спиной яростно сверкали рукоять меча и кожаный чехол с непривычной на Руси лютней.

– Ты чего насупился, словно туча в бурю? – хлопнув певца по плечу, спросил Ратибор. – Просыпайся давай, а то спишь на ходу. Э-э-й!

– Да ну тебя… – отмахнулся витязь. – Чего шумишь?

– Что-то стряслось? – мигом посерьезнев, глянул ему в лицо Ратибор.

За долгие годы дружбы он выучился доверять удивительному чутью соратника.

– Ну… – Певец снова махнул рукой. – Сам не знаю… Ты мне вот чего скажи – это та деревенька, куда мы идем?

– Нет, та должна быть подальше. Мы ведь с Микулкой шли от нее через Собачий Овраг, а он сейчас прямо за лесом. Как кончится, так и будем искать. Хотя дорога небось сама выведет.

– Тогда эту лучше обойти стороной, – насупившись посоветовал Волк.

– Не понял? – поднял брови стрелок. – Ты ясней говорить можешь? Что случилось?

– Смертью пахнет, – коротко буркнул певец. Ратибор принюхался, но Волк только раздраженно фыркнул:

– Стрелять ты меня, может, еще и научишь, а вот чуять – навряд ли. Я не носом чую… Сам не знаю чем.

– Могу подсказать… – усмехнулся стрелок, глянув другу пониже спины.

Волк зыркнул на стрелка, но смолчал – знал уже, что сколько ни кори, а от дурных шуточек тот не избавится.

– Но если честно, – вздохнул Ратибор, – так мне без разницы, чем ты чувствуешь. Хоть носом, хоть тем местом, о котором я подумал. Лишь бы верно. Но скажи хотя бы приблизительно, что там могло приключиться?

– А я знаю? – Волк остановился, прислушиваясь. – Тихо сверх меры. Неужели не приметил? Где дым из труб? Хоть один человек мелькнул?

– Н-да… Верно кажешь.

– Дошло наконец, – с удовольствием поддел друга певец. – Как до гуся через длинную шею. Давай лучше лесом обойдем, какого лешего соваться Ящеру в зубы?

– А вдруг там кому помощь потребна?

– На тебя, как я погляжу, Микула дурно влияет, – насупился Волк. – Того тоже, хлебом не корми, дай только в драку влезть за правое дело. Но мы-то с тобой знаем, что кривду от правды отличить куда сложнее, чем кажется.

– Да. Только он как-то отличает. Приметил? Завсегда встает на нужную сторону.

– Тоже чутье… – пожал Волк плечами.

– Вот нам бы такое… – тяжко вздохнул Ратибор. – Пойдем поглядим. Да не зыркай на меня! Осторожненько глянем со стороны леса и пойдем своей дорогой. Ладно, если тати напали, это на Руси дело обычное, но вдруг новый ворог объявился заместо поляков? Нужно узнать.

Певец спорить не стал, молча повернулся и, сойдя с дороги, зашуршал ногами в густой траве.

Желтеющий лес шумел совсем рядом, в полусотне шагов, беспрерывно роняя листья в незримые ладони легкого ветра. Волк добрался туда первым, раздвинул нависшие ветви и растворился в густой мешанине теней с яркими пятнами света. Ратибор поспешил следом, стараясь не обращать внимания на колючки и валявшиеся в траве сучья. Он догнал друга на чуть заметной тропке, пробитой в цветастом пологе тихо шуршащих крон, босые ступни проминали густой ковер прелых листьев, а это куда как приятней, чем ступать по колкой сухой траве.

– Ну чего ты дуешься? – примирительно спросил стрелок, глядя на гордо расправленные плечи соратника. – Чай, обидел тебя?

– Да ну… – не оборачиваясь буркнул Волк. – Ведешь себя как дитятя. Разве что на одной ножке озорно не прыгаешь… Где твоя былая серьезность?

– Сгорела, – по-доброму улыбнулся Ратибор. – Вместе с одежкой и половиной шкуры. Когда побываешь одной ногой на том свете, сразу понимаешь, какая жизнь кругом замечательная.

– Тогда это быстро пройдет, – уверенно сказал певец и надолго умолк.

Тропка вилась меж деревьев, грозя увести далеко от деревни, поэтому иногда приходилось пробираться через густой подлесок, как медведям, без дороги. Ратибор дважды наколол ногу, и веселость из него повыветрилась, зато Волк теперь посмеивался без всякой утайки. Стрелок от этого злился еще сильнее, не любил чужой правоты в ущерб собственной, а уж когда ее напоказ выставляют, просто бесился в душе.

Он хмуро топтал босыми ногами опавшие листья, не замечая, что лес все больше погружается в странную тишину. Изредка с тихим посвистом крыльев почти из-под ног взлетали стайки мелких птиц, сухо шуршал ветер в листве, но не слышалось веселого щебета и привычного гомона леса.

Внезапно послышался отчетливый шорох – кто-то не скрываясь пер через лес да еще бормотал бестолково и громко, невнятным, но явно человеческим голосом. Волк сбавил шаг и предупреждающе поднял руку, но Ратибор только фыркнул:

– Размахался… Я еще с полдороги услышал! Интересно, кого это леший несет?

В наступившей тишине звук шагов и треск сучьев звучали странно, нелепо – никакой нормальный человек в лесу так ходить не станет. Даже если ни от кого не хоронишься, то зачем же шуметь?

Друзья настороженно обернулись на звук, но только стая пичуг вспорхнула в той стороне да не в согласии с ветром колыхались золотистые от листьев ветви. Ратибор бессвязно ругнулся, чтобы отогнать нависшее чувство тревоги, шевельнувшее волосы на затылке.

Волк был взволнован не меньше, медленно потянулся за плечо, сжав в ладони сверкнувшую навершием рукоять, его глаза зорко впились туда, где чаща должна была выпустить то, что скрывала. Клинок с тихим шелестом выполз из ножен, а Ратибор сам не понял, как успел вытянуть и наложить на лук оконеченную булатом стрелу.

Шаги приближались.

– Он там застрял? – зло прошипел стрелок. – Или нарочно издевается? Так бы и стрельнул на звук…

– Погоди! – остановил его Волк. – Меткость не на ком опробовать? Сейчас выйдет, тогда и узнаем, кто таков.

Ветви качнулись ближе, недовольно фыркнул потревоженный еж. Ратибор потянул тетиву, уверенно ведя наконечником невидимую за листьями цель.

– Стой! – коротко рявкнул он, когда лес наконец позволил разглядеть бредущего меж кустов человека.

Незнакомец словно и не услышал – шел как шел, бормотал под нос и помахивал сломанным прутиком. Был он невероятно грязен, даже не ясно, какого цвета ткали на него портки и рубаху, самому весен двадцать пять от роду, а густые всклоченные волосы серебрились сплошной сединой. Взгляд больших голубых глаз не хранил и тени осознанной мысли, безумная улыбка вяло гуляла по перепачканному лицу.

– Лук убери… – выдохнул Волк, засовывая меч в ножны. – По всему видать, это местный дурачок из деревни. Домой идет.

Запоздало разглядев витязей, дурень остановился и радостно протянул прутик, мол, берите, не жалко.

– Тебя как звать? – угрюмо спросил Ратибор, взмахом руки отвергая столь ценный подарок. – Сам из деревни?

– Де-е-вня.. – пустив слюни, подтвердил дурачок.

Он натужно сморщился, изображая работу мысли, и, собравшись с духом, добавил, указав рукой в сторону.

– Там.

Тишина кругом никак не хотела растворяться в привычных звуках осеннего леса, окружала, давила, заставляла дышать беспокойно и часто.

– Н-да… – Стрелок сплюнул под ноги и засунул лук в болтавшийся за спиной налуч.. – Умная беседа. А главное, полезная. Ну так что, из деревни ты, али как?

– Де-е-вня… – повторил сумасшедший, чуть изменившись в лице.

Друзья с удивлением и тревогой разглядели в голубых глазах нарастающий страх, дуновение ветра показалось сырым и зябким, словно дыхание черной пещеры.

– Де-е-вня… – Дурень пустил пену и мелко затрясся.

Витязи недоуменно переглянулись, и Ратибор, скривившись, постучал у виска пальцем. Но тут же оба вздрогнули как ужаленные – дурачок неожиданно издал жуткий, ни на что не похожий рык. Он рычал и рычал, краснея с натуги, глазищи навыкате, а сам трясся, будто его везли на худой телеге.

Волк, побледнев, наотмашь отвесил дураку оплеуху, и тот внезапно умолк, втянув голову в плечи, только, стуча зубами, пучил повлажневшие от слез глаза.

– Де-е-вня… – виновато вымолвил он. – Там. Ратибор вытер со лба ледяной пот и сказал, стараясь держать голос ровным:

– Деревня, деревня… Ну так веди! Стоишь, слюни пускаешь. Давай показывай, что там случилось.

Но дурачок никуда не пошел, уселся на корточки и громко, взахлеб зарыдал, размазывая слезы по чумазому лицу.

– Что-то ему совсем худо… – вздохнул Волк.

– Ну и леший с ним, – махнул рукой стрелок. – Пойдем поглядим. Только осторожнее.

Они направились по еле приметной тропке, а стоны и всхлипы деревенского дурня еще долго слышались позади. Вдруг они смолкли, будто ножом срезали, снова сменившись жутким клокочущим рыком.

Ратибор вздрогнул и ускорил шаг, стараясь все же не наступить на что-нибудь колкое.

– Вот Ящер… – тихо ругнулся он. – Как людская глотка может такой рык издавать? Свихнуться ведь можно…

Булькающее рычание прекратилось так же внезапно, как началось.

– Де-е-вня… – донеслось сзади уже совсем тихо. – Там.

– Кажись пришли, – тихо молвил певец и внезапно остановился.

Ратибор, глядя под ноги, налетел на него как таран на ворота, разве что кости не хрумкнули.

– Ящ-щ-щер-р-р… – глухо ругнулся он. – Чего зад подставляешь? Совсем умом тронулся?

– Да тихо ты! Лучше погляди на деревню! Стрелок хмуро раздвинул густые ветви и замер будто прибитый, лишь по спине пробежала волна крупной дрожи.

– Великие Боги… – ошарашенно прошептал он. Деревенька прижалась околицей к самому лесу, а особенно наглые вековые дубы, не поддавшиеся топорам, стояли прямо на улочках и во дворах ладно срубленных изб. В этих же дворах и на тех же улочках валялись трупы. Много.

На них было жутко смотреть, словно кто-то огромный топтался по истерзанным телам, – побелевшие обломки ребер торчали во все стороны, одежда потемнела от высохшей крови, а руки и ноги вывернуты так, словно костей в них отроду не было.

Мужики, бабы, дети…

Ратибор насчитал с десяток, прежде чем Волк тихонько тронул его за плечо.

– Что это? – ледяным шепотом спросил певец. – Не похоже на павших в сече.

– Не иначе какая-то тварь порезвилась. Чтоб ее… Пойдем поглядим, может, кто-то остался? Интересно, давно они так лежат?

– Дня три… – неуверенно предположил Волк, потянув носом воздух. – Или чуть больше. Трудно сказать, на такой жаре тлен быстро свое берет.

– Почему же тогда ни собаки, ни волки, ни лисы…

– А почему так тихо? – вопросом на вопрос ответил певец. – Словно все замерло с перепугу.

– Не ладное тут дело… – выходя из леса, буркнул Ратибор. – Пойдем, только будь наготове.

Глава 4

Вялый послеполуденный ветерок заставлял трепетать пыльные листья деревьев, грустно склонивших ветви возле домов. Пыль запорошила неопрятно лежащие трупы, раздавленное корыто, отброшенный кем-то и уже заржавленный меч, забилась в щели серых рассохшихся срубов.

Ратибор чихнул с громким присвистом, но тишина сожрала этот звук, едва тот вырвался на свободу.

– Ишь как запылило все… – почесывая кончик носа, вымолвил он. – Я уже сколько раз замечал – где неподвижность, там обязательно пылюки навеет. Н-да… Ну и досталось же деревенским!

– Не меньше седмицы тут лежат, – сморщился Волк. – Тленным духом все кругом пропиталось. Но ни один зверь сюда не сунулся, даже те, кто мертвечину за лучшую сыть считают. Ох и худое тут место! У меня внутри все аж дрожит…

– Слушай, а тебе не кажется странным, что столько народу на улицах разом загинуло? Тут, почитай, как раз вся деревня. Неужто в домах никого не было?

– Повылезали с перепугу… – пожал Волк плечами.

– Да ну… С перепугу-то как раз по домам хоронятся! А тут вывалили от велика до мала. Странно…

– Ящер… Даже мух нет! А я-то думаю, отчего так тихо? Ни жужжания, ни птичьего щебета. Может, какая зараза? Зверь, он заразу чует.

– Ага… – Ратибор хмуро оглядел ближайшее тело, по которому даже трудно было сказать, мужское оно или женское. – Такая зараза, что подавила народ, как рухнувшая скала. Разве что камней не видать, а так очень похоже. Нет такой заразы! Уж я в целительстве кое-что смыслю. Это точно какая-то тварь. Или целая стая.

– А следы? – с сомнением покачал головой Волк. – Следов не видать. По следам я бы, может, понял, что за зверюга.

– Пылью, наверно, запорошило…

Со стороны леса отчетливо донесся клокочущий рык, он двигался, приближался, Волк даже ухватил рукоять меча, но Ратибор остановил его:

– Это дурень снова рычит. Неужто не слышишь? Пойдем до дальней околицы, может, сыщем какие следы.

– Зря мы сюда пришли. Толку нет, а чувствовать себя будем худо. Эх… Ладно бы в бою люди загинули, а то вот так, совсем зря. Жалко…

– Жалко у пчелы в заднице, – буркнул Ратибор. – А что случилось, того уже не исправить. Вот только надо бы эту дрянь сыскать, чтоб еще чего не наделала. Где-то ведь бродит… Вот Ящер! Не видал я такого еще.

Они прошли мимо распростертых тел, яркое солнце охотно оттеняло желтоватым светом каждую мелкую черточку жуткой картины. Пыль, запустение, тишина, запах смерти.

Волк провел рукой по шершавому срубу стены, глянул на пальцы, даже понюхал для верности:

– А вот мне кажется, что я знаю, кто тут мог столько лиха натворить. Но лучше бы я ошибался.

– Так говори, не молчи! – поднял взгляд Ратибор. – Ну?

– Ты когда-нибудь слышал о жряке? – тихо спросил певец, как бы подчинясь окутавшему их безмолвию.

Но слова били в уши, словно звучали в огромном пустом тереме. Гулко, четко.

– Бабкины сказки! – отмахнулся стрелок. – Не бывает их, это уж точно. Что мы с тобой, по болотам мало лазили? Боровиков видали, чугайстырей тоже, упыри за ноги хватали. Но чтобы жряк… Выдумки это! Я даже не слыхивал о человеке, который бы видел его. Или хотя бы следы.

– Тогда считай, что мы первые, – недобро усмехнулся Волк, протянув руку под самый нос соратнику. – Погляди.

Ратибор, скривившись, оглядел пересохшие зеленоватые хлопья на протянутых пальцах. Будто высохшая болотная слизь. Но больше всего удивили его два прилипших листочка водяной ряски.

– Что скажешь? – сухо спросил певец.

– И впрямь, грязь болотная… – почесал затылок стрелок. – Ну и что? Мало тварей в болотах водится? Все, хватит меня стращать. Не бывает жряков! И не суй ты мне в нос эту гадость! Бабки повыдумывают разную дрянь, чтоб дитяти за двор не ходили, а ты веришь каждому слову. Тьфу…

– Я и не верю… – Волк отвернулся, вытирая пальцы о бревна стены. – Думаешь, не знаю, что про жряка лишь детские сказки да страшилки? Но как их не вспомнить, коль все кругом точь-в-точь как в тех сказках?

– Ну конечно… – Ратибор вздохнул безнадежно. – В одном заросшем травой болоте живет огромный страшный жряк. Жрет все подряд. Рыбу жрет, лягух кушает, даже упырями не брезгует – все в ход идет. И когда он сожрет в том болоте все, что только можно, вылезет на свет, чтоб забраться в другое болото, где еды вдосталь. А по пути станет людям чинить злое лихо: И не будет от него спасения, потому как имеет он власть над людьми, заставляет лезть чуть не в самую пасть. А власть та от особого крика, от которого все живое замирает и ждет своей участи. Участь же проста – кого жряк не сожрет, передавит огромным телом. Так? Ничего не забыл? Мне мамка это рассказывала, когда я еще под лавку ногами ходил!

– Мне тоже, – коротко молвил Волк и в упор глянул на соратника. – И что ты видишь кругом?

Ратибор осекся на полуслове. Он внезапно понял, что друг говорит совершенно серьезно. Сердце забилось чуть чаще, но стрелок все же выдавил из себя улыбочку:

– Да ладно тебе. И себя и меня стращаешь! Сейчас походим, разберемся, что тут к чему. Я думаю, это смок болотный али лягуха-переросток, что в общем-то одно и то же. Больше подавила, чем поела. И при чем тут жряк? Ну, пойдем, пойдем, может, сыщем ее нору. Я ей стрелу в глаз – и поминай как звали! Еще и покушаем. Немцы вон, говорят, лягух поедом жрут. Честно! Чем же мы хуже?

Теперь Волк знал, что искать… Одному ему приметный запах высохшей болотной тины быстро вышел к околице, но норы там не было, только в сухой траве виднелась уходящая вдоль леса борозда, промятая тяжким телом. За деревней пыли было поменьше, все же травы и лес брали свое, но тишина давила, целая все вокруг каким-то ненастоящим, словно вылепленным из желтоватой глины. Даже свет солнца отливал желтизной.

Ратибор, присев, оглядел борозду.

– Странно… – пожал он плечами. – Никаких следов лап. Наверно, земля тут твердая. Пойдем-ка, друже, по борозде, а то мне это все меньше нравится. Тем более, что ведет она как раз туда, куда нам и надо.

– К другой деревне? – Волк поднял глаза. Взгляд у него был напряженный, даже какой-то растерянный. – Интересно, а как быстро эта твоя лягуха ползает? А то может статься, что идем зря. Мне и этой разоренной деревни надолго хватит, на вторую смотреть не очень охота.

– Ящер… – Стрелок встал в полный рост, глаза горели яростным блеском. – Откель мне знать ее прыткость? Давай поспешим, хотя если седмица прошла, то вряд ли поспеем к сроку. Но не сидеть же на месте!

Они двинулись по борозде скорым шагом, потом не выдержали, перешли на бег.

– Леший меня понеси… – ругнулся Ратибор. – До чего же босяком неудобно! Чтоб меня… Удружил Белоян…

– Помолчал бы, – буркнул певец. – Бежать далеко, а ты дух перебиваешь.

Высокая сухая трава звучно шуршала в навалившейся тишине, хлестала по ногам и локтям, отчего белая одежка стрелка до пояса стала бурой от приставшей пыли. Солнце медленно валилось к заходу, удлиняя густые осенние тени.

Волк бежал впереди, широко расставив локти, чтобы не мешали встречному ветру наполнять разгоряченную грудь. Ратибору бежать было легче, привык за нелегкую жизнь, даже успевал беспрестанно ругаться на подворачивающиеся под голые пятки сучья и острые камни. Он и смотрел только под ноги, лишь краем глаза выбирая направление по чернеющей впереди спине друга.

К концу третьей версты борозда начала странно петлять, то кидаясь к лесу, то уходя далеко в сторону.

– Воду ищет… – останавливаясь, сказал Ратибор. – Погоди! Дай оглядеться.

– С чего ты решил, что воду?

– Погляди, как борозда идет. Выискивает каждую впадинку. Я тебе говорю – лягуха это огромная. Без воды не может никак. Стала сохнуть, вот и заметалась. А ты – жряк, жряк… Еще бы кикимору болотную помянул. Про них ведь тоже сказки рассказывают. Но ты видал на болоте кикимор? Во! Они ведь только в домах и живут.

Волк присел, даже стал на карачки, принюхиваясь к застарелому следу.

– Если уж на то пошло, – хмуро фыркнул он, – то жряк, по сказкам, без воды тоже долго не может.

– Да ну тебя, – отмахнулся стрелок. – Лучше попробуй отыскать короткую дорогу к воде. Что мы, совсем без ума, чтоб искать ее по следу безмозглой твари? Я и так все ноги сбил.

– А вдруг она издохла, до воды не добравшись?

– Ну и леший тогда с ней. Пойдем в деревню, коль у воды ничего не найдем. Погляди, у тебя ведь чутье как у зверя… А зверь воду за версту чует.

– - Ладно тебе языком-то… – довольно улыбнулся Волк. – Сейчас, погоди.

Он привстал и внимательно оглядел близкую стену леса, бушевавшую осенними красками, ноздри дрогнули, впитывая почти неподвижный воздух.

– Вон там, в лесу, есть омут. Или даже озерцо небольшое, – уверенно указал он рукой. – И версты до него не будет. А лягуха твоя тупоголовая, видать, совсем от жары очумела, поперлась в обход. Небось сдохла на полпути.

– Поглядим, поглядим… Давай веди. Только не забывай, что у меня ноги босые.

Это действительно было скорее озерцо, чем омут, поросло по берегам высокой осокой, по воде раскинулись пятна густо-зеленой ряски. Сходы глинистые, как и все кругом, у дальнего берега до самой воды склонили желтеющие ветви две густые плакучие ивы. Тонкие опавшие листики плавали, словно сотни маленьких лодочек, послушные любому дуновению ветерка, а меж них, будто на коньках, скользили крупные водомерки. Осенний лес плотно обступил озеро, скрывая дальний край, извилисто убегавший к невидимому, тихо журчавшему ключу. Тихо, спокойно…

– Погляди туда… – шепнул Волк, подчиняясь витавшему духу спокойствия. – Видал, как осока примята? Не иначе влезла в воду твоя лягуха. Доползла…

Ратибор уселся на густой ковер влажной зеленой травы и принялся вытягивать из ступней колючки.

– От, леший… Впилась-то как… Зараза… Давай помыслим, как эту тварь на свет выманить? Я бы ее из лука быстро приговорил…

– Может, на живца? – чуть усмехнулся певец.

– Это как?

– Ну… Обвяжем тебя веревкой, закинем в озеро… Что, не видал, как рыбари рыбу удят?

– Иди ты… – сплюнул в кусты Ратибор. – Сам полезай. Я серьезно спрашиваю, а он зубы скалит.

– Верно, верно… – Волк присел у кромки воды, стараясь не оскользнуться на мокрой глине, зачерпнул темную студеную воду, омыл покрытое пылью лицо. – Из тебя наживка худая. Лягухи ведь больше комарами да всякой летучей мелочью сытятся, а ты летать не умеешь. Хотя от хорошего пинка, может, и полетишь.

Стрелок все же улыбнулся, вставая:

– Давай обойдем озерцо. Ни лягухи, ни смоки подолгу на дне не сидят. Они же воздухом дышат, а не водой. Где-то нора должна быть. Скорее всего, у ключа, там вода чище.

Они двинулись вдоль берега, разводя руками густую осоку. Над гладью озера роились мошки, Волк дважды шлепнул себя по щеке, пытаясь прибить наглого комара.

– Стой! – внезапно вскрикнул он, застыв, словно скальная глыба.

– Ты чего? – Ратибор чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Лягухи!!! – Что?

Волк обернулся, лицо его было,.таким бледным, что у стрелка кровь едва не застыла в жилах. Он разлепил непослушные губы и пояснил чуть слышным шепотом:

– Лягухи не квакают. А их тут тьма должна быть! Одна на другой сидеть должны и третьей еще погонять.

– Ну и что? – уже чуя недоброе, спросил Ратибор.

– Это жряк… – ледяным тоном молвил певец. – Это точно жряк, Ратиборушко. Точно как в сказках! Выполз из болота, разорил деревню, сманив люд чудным криком, -и пополз к новой воде, где насытиться можно. Забрался сюда и пожрал все, даже лягух не оставил.

Стрелок почувствовал, как под рубахой поползли ледяные мурашки.

– Ладно, успокойся, успокойся… – сказал он, стараясь не выдавать волнения. – Как говаривал мой отец, надо надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Допустим, это сказочный жряк, коль тебе от этого легче. Ну?

– Пойдем к ключу. – Волк отвернулся и первым шагнул через заросли осоки.

Ключ хрустально журчал, выбиваясь меж двух отглаженных белых камней, широким извилистым ручейком убегая к темнеющему за спиной озеру. И тут же, у самого озера, в осоке зияла здоровенная брешь, замазанная глиной, тиной и ряской, будто огромный грязный червяк выполз из воды, направляясь в шумящий желтой листвой лес.

– Великие Светлые Боги… – прошептал Ратибор, меняясь в лице. – Уж это точно не смок, леший меня забери…

– След совсем свежий. – Волк провел рукой по примятой осоке. – Даже грязь не успела высохнуть!

– Э… Погоди! А как… Ну… Как по сказкам этот жряк выглядит, а?

– Не знаю, – честно пожал плечами певец. – Все сказки сходятся в одном – большой, мол, и страшный.

– Что велик, вижу и сам, – почесал макушку стрелок. – А вот насколько он страшен? Чего от него вообще ожидать можно, если станем с ним биться? Сказка ложь, да в ней может оказаться намек.

– Крик! – сказал певец. – Тот самый, каким он власть над людьми имеет.

– Верно… От него люди прямо в пасть этой твари и лезут. Ну а мы сдюжим?

– Да уж прямо… Не люди, что ли?

Ратибор многозначительно похлопал по висящему на поясе мечу.

– А это? – прищурясь, спросил он. – Как думаешь, защитят нас колдовские мечи?

– Ну ты спросил… – бессильно развел руками Волк. – В какой же сказке ты слыхал про наши мечи? Разве что в той, которую Барсук рассказал. Но там про жряка ни слова не было. Надо придумать что-то верное.

– Ага! – радостно воскликнул Ратибор. – Глина! Живем, Волчара! Глиной ухи замажем. Никакой крик не пробьется!

Он первым нагнулся, отщипнул вязкий комок глины и скатал в шарик.

– Пойдет! Суй в ухи.

– Так ведь друг друга не услышим! – испугался Волк.

В нем вдруг всплыл и разросся застарелый страх одиночества, будто стена глухоты может страшной межой отгородить его от верного соратника.

– Я тебе сколько раз говорил? – назидательно молвил стрелок. – Учись стрелять вслепую, учись по губам читать. Не могу, не получается… Допрыгался? Ладно. Я завсегда по губам пойму, а тебе уж как-нибудь втолкую. Но если останемся живы, то с сего же дня станешь учиться. Ну?

– Баранки гну… – буркнул Волк. – Выучусь.

Они расплющили в ушах податливые шарики глины, и Волк, не оглядываясь, рванул по пробитой чудовищем борозде. Тишина навалилась,» словно замшелая стена старого склепа явственно разграничила мир на тот, что внутри, и на тот, что снаружи. Беззвучно бухали ноги в опавшие листья, беззвучно проносились мимо распростертые ветви, только кровь гулко стучала в висках, только дыхание врывалось в нос надсадным шипением.

Иногда борозда проходила возле недавно поваленных деревьев, будто чудовищу в спешке было лень огибать толстенные дубы и оно валило их, как кошка, играя, валит пустую сметанную крынку. Ратибор, приноровившись к бегу, уже не замечал колющих ноги камней и сучьев, он весь рвался в драку, несся вперед, словно собака по следу.

Выскочив из леса на холмистый луг, по которому разбежалась домиками большая деревня, Волк остановился, тяжело дыша.

– Бери лук! – прочел по губам Ратибор. – И погляди вон туда!

Сам певец в нереальной тишине вытянул из ножен меч, свободной рукой указав прямо перед собой. Ратибор едва не присел, когда его глазам предстала картина, которую не во всяком бредовом сне увидишь. Деревня в сотню домов раскинулась широко, раздольно, на обширном лугу, со всех сторон зажатом сплошной стеной леса. Некоторые избушки стояли тесно, другие не лепились друг к другу, давая место редким березовым рощицам. И изо всех этих домов валом валил народ. Напористо, бодро, в запале не замечая подворачивающихся под ноги ребятишек. И полная тишина, только гул крови в ушах.

Ошеломленный увиденным, Ратибор даже не сразу понял, куда все бегут, но, разглядев, едва не лишился чувств от смятения и накатившего ужаса.

Наверное, это был именно жряк, потому что более кошмарную тварь вообразить было трудно. Он полз от леса к деревне: огромный, грязный, но, несмотря на длину в две избы, удивительно подвижный. До него было полсотни шагов, не больше, стрелок явственно видел каждую мелочь – приставшие комья грязи, изгибы влажно блестящего тела, огромные костяные плавники, оралом пахавшие каменистую землю.

Больше всего тварь походила на помесь громадного дождевого червя с жуком-плавунцом. И хотя различий было больше, чем сходства, но ни с чем другим сравнить увиденное Ратибор не смог. Ему даже послышался грохот, с каким костяное брюхо молотит в дорожные камни, поднимая целые клубы пыли. Но он знал – это лишь кажется, иначе уже бежал бы, как деревенские, с выпученными глазами и раскрытым ртом. Только глина, забитая в уши, удерживала от власти жуткого зазывного крика чудовища.

Он не знал, насколько шумно в наружном мире, орут ли обезумевшие люди или бегут молча, громко ли шумит сама тварь. Поэтому он набрал в грудь столько воздуха, сколько вместилось, и гаркнул так, что потемнело в глазах:

– Эй, червяк-переросток! Обернись-ка, Ящерово отродье!

Для подкрепления своих слов стрелок изо всех сил натянул лук и пустил стрелу, стараясь попасть меж панцирных щитов, туда, где треугольная голова сходилась с изгибистым телом. Булатное острие глубоко впилось в незащищенную плоть, жряк остановился как вкопанный и молниеносно развернул голову, глянув на появившуюся со спины опасность.

Панцирные бугры вместо глаз слепо глянули Ратибору в самую душу, короткие ершистые усы, казалось, ощупывают витязей через расстояние в полсотни шагов. Огромные губы квадратной пасти развернулись, как лепестки влажного бурого цвета с манящей черной середкой, а ряды изогнутых желтых клыков шевелились, словно щетинки. Гладкий лобовой щит подергивался в такт биению мощного сердца.

Краем глаза стрелок заметил, что Волк медленно уходит вбок стелющимся шагом, узкое лезвие pro меча туманно блестит в лучах желтого солнца, отбрасывая блики на жуткую морду чудовища. Жряк качнул головой и резко развернулся всем телом, расшвыряв острыми костистыми плавниками целую гору камней и сухих земляных комьев.

Ратибор молниеносно выхватил вторую стрелу, до боли в жилах натянув лук. Толстенные костяные пластины и покатый лобовой щит надежным заслоном укрывали зверя от разогнанного тетивой булата, оставляя стрелку только одну возможность – бить в огромную пасть, дрожащую четырьмя слюнявыми лепестками губ. Он разжал пальцы, и длинная стрела с рыжим огоньком оперения исчезла в смрадном чернеющем зеве. Лук дернулся еще дважды – одна стрела так же канула в темной утробе, а вторая, пробив левую губу, накрепко впилась в подвижную боковую челюсть.

Чудище дернулось и молниеносным рывком вздыбило червеподобное тело, покрытое кольцами и пластинами шипастого панциря. Так встает на хвост степная гадюка, перед тем как нанести разящий удар. Острия длинных суставчатых плавников ножами прорезали землю на половину людского роста, легкий ветер накрыл пыльным облаком добрую четверть деревни, но это не помешало Ратибору разглядеть, что деревенские перестали бежать, остановившись в ужасе и недоумении. Через несколько гулких ударов сердца они так же резво бросились назад, подхватывая детей и помогая перепуганным девкам.

Тварь судорожно вздрогнула всем телом и, растопорщив спинные шипы, как вынутый из воды ерш, двинулась на витязей. Ратибор понял, что жряк от ранения в горло перестал кричать зазывным криком и теперь у деревенских появилась хоть какая-то возможность уцелеть, особенно если они перестанут бежать толпой и бросятся врассыпную. Нужно дать им время хоть немного очухаться.

– Что, подавился стрелами, погань? – сквозь зубы процедил стрелок, смещаясь в сторону вслед за Волком. – Теперь не поверещишь!

Он выковырял из уха уже подсыхающую глину, и все звуки мира разом ворвались в голову, наскакивая и перемешиваясь друг с другом. Это походило одновременно на лавину воды и на глоток свежего воздуха после удушья. Ратибор и думать не думал, что слух столько значит для человека.

Толпа деревенских рвалась меж домов с отчаянными криками, визгом и руганью, сливавшимися в один сплошной многозвучный рев, чудовище хрипло и болезненно выло, громко чавкая мокрыми лепестками губ. Его тело при каждом движении издавало звук камнепада – панцири щелкали меж собой, звонко били в дорожные камни, твердые, как булат, плавники со скрежетом рвали утоптанную землю.

Жряк приближался.

Казалось, что оставшиеся три десятка шагов он может одолеть одним могучим рывком. Но что-то мешало ему, и Ратибор вдруг понял, что это яркие блики от сверкающего меча Волка не дают чудовищу видеть добычу.

Певец удобнее перехватил меч, сияние на жуткой морде чудовища дрогнуло и поплыло в сторону. В следующий миг жряк рванулся вперед, оставляя в земле две огромные борозды с отвалами, как от орала.

Грохот и скрежет ударили в уши, пыль заполнила ноздри. Ратибор рванулся едва не быстрее кошмарной твари, в три прыжка настиг Волка и, ухватив за ноги, повалил в окаймлявшую дорогу траву.

В трех пядях от них земля вздыбилась, вспаханная покрытым пылью плавником, над головами пронеслась тень, как от косматой тучи.

– Глину с ушей вынь! – выкрикнул стрелок в лицо другу, брызгая кровью из разбитой губы. – Ухи прочисть, чтоб тебя…

Он для убедительности выковырял комок из другого уха и протянул его под самый нос соратнику.

Жряк был настолько тяжел, что его пронесло по мелким камням на добрых два десятка шагов. Лишь глубже вонзив плавники в землю, он сумел остановиться и рывком развернул свое гибкое тело, глядя на витязей сверху вниз. От пристального взгляда слепых костяных комочков на месте глаз дрожь пронизывала тело с макушки до пят, Волк даже испугался, что сердце замрет и больше уже никогда не захочет стучать, прогоняя по жилам живую горячую кровь. Солнце теперь светило друзьям в спину. Тягучая слюна вперемешку с зеленоватой кровью потянулась из пасти чудовища к земле, и Ратибор невольно отдернул ногу, хотя до мокрого пятна, сбившего дорожную пыль, было не меньше полутора десятка шагов.

Волк, не отрывая взгляда от замершего жряка, вынул из ушей глину, еще и поковырялся там мизинцем для верности.

– Он ни хрена не видит, – вымолвил Ратибор. – Пока у него блики от меча на морде. А когда не видит, то и не дергается, будто его в землю вкопали. Постарайся светить постоянно, а я что-нибудь придумаю.

– Солнце сзади… – обреченно шепнул певец, пытаясь подняться. – Зайти бы с другой стороны!

– Ага,.. – буркнул Ратибор, поднимаясь на четвереньки. – Попроси еще солнце передвинуть…

Жряк снова стал на дыбы и бросился на витязей с такой яростью, что спрессованный воздух ударил в уши, подняв вихри клубящейся пыли.

Друзья кувырком разлетелись в разные стороны, сапог Волка слетел с ноги, прилип к огромной бурой губе чудовища и тут же скрылся в мерзкой пасти. Жряк сдуру шарахнулся башкой оземь, да так, что полевые камни с воем и визгом полетели в деревню, срывая с крыш деревянные чешуйки гонты. Пыль поднялась до небес, в траву дождем посыпалась сухая земля.

Чудище замерло, червяком распластавшись на дороге, привыкшие к воде глазищи с пылью ладили худо. Из пасти снова вырвался жуткий клокочущий вой, но зазывного крика не вышло, мешали впившиеся в глотку стрелы.

– Меняемся мечами! – неожиданно крикнул Волк, тут же прямо через голову жряка швырнув Ратибору сверкающее оружие.

– Сдурел? – невольно отпрянул стрелок, когда лезвие впилось в землю почти у самого его лица.

– Свой меч давай! Нашел время спорить! Ничего не понимая, Ратибор вытянул тускловатый ромейский клинок и швырнул другу.

– Не молчи! – Он утер пот со лба. – Зря, что ли, я глину из ушей выковыривал? Чего задумал?

Жряк быстро приходил в себя. Ратибор выдернул из земли сверкающий меч, закинул лук за спину и что было сил бросился прочь от деревни.

– Свети ему в морду! – еле расслышал он утонувший в грохоте и реве крик соратника. – Я знаю, что делать!

Вообще-то стрелок сам любил указывать и от роли помощника был не в восторге, но тут уж делать нечего – предложить чего-нибудь путное он все равно не мог.

Жряк лихо развернулся, вонзив плавники в землю. Ратибор понял, что бегом не успеет увернуться от метнувшегося под ноги костистого хвоста, и прыгнул так, как не прыгал никогда в жизни. Головой вперед, словно в воду, струной вытянув руки с мечом. Со стороны оно, может, смотрелось красиво, но земля встретила его не очень приветливо. Ратибор на выдохе шарахнулся в густую траву у обочины, прокатившись с пяток шагов, как чугунный горшок по полу. Вскочить сил не было, в глазах расплывались разноцветные круги, голова гудела, как наковальня после молодецкого удара пудовым молотом. Еще и непривычно острый меч неловко подвернулся под руку, кровь мигом залила рубаху, фонтанчиком вырываясь из глубокой раны в левом предплечье.

– Чтоб тебя… У-у-у… Зараза! – Стрелок все же поднялся, пытаясь разглядеть в клубах пыли соратника. – Хорошо, что не шеей!

Волка нигде не было видно, жряк порывисто дергался, пытаясь глядеть сразу в две противоположные стороны. Грохот при этом стоял отчаянный, но Ратибор не мог бы поклясться, что это грохочет шипастый панцирь о камни, а не кровь в его зашибленной голове.

Он двумя руками поднял меч и, поймав яркий солнечный луч, послал его прямо в морду чудовища.

Жряк замер лишь на пару мгновений, потом медленно, неуверенно стал продвигаться на свет, постепенно поднимая голову и добрую половину тела для решающего удара.

Ратибор попятился.

Ноги путались в высокой сухой траве, камни подворачивались под босые пятки, стрелок неотрывно глядел в два костяных бугорка, заменявших жряку глаза. Кровь с поднятой руки перестала заливать кисть и липко потекла по груди, пропитывая запыленную ткань рубахи.

Чудище продвигалось короткими рывками, подтягиваясь на втыкаемых в землю суставчатых плавниках. Пыль немного осела, и неожиданно для себя Ратибор разглядел Волка. Тот, словно муха по стене, полз по покатой спине жряка, в одцой руке сжимая меч, а другой цепляясь за дрожащие иглы шипов. Полз медленно, осторожно, стараясь не выдать себя раньше срока. Он неотрывно смотрел на стрелка, словно пытаясь усилием мысли передать одну-единственную просьбу.

– Не подведи, друже! – прочел по его губам Ратибор.

Меч чуть дрогнул в руках, уводя в сторону спасительные блики. Ратибор неожиданно почувствовал, что по щекам настырно ползут горячие слезы.

– Когда я тебя подводил? – шепнул он, зная, что друг все равно не поймет.

Руки крепче ухватили гладкую рукоять, направив отражение солнца точно в костистые бугорки.

Волк нашел на спине место, где лобовой щит примыкал к панцирным кольцам туловища, ухватился за длинный шип и зло размахнулся мечом. Ратибор разглядел, как после второго удара разлетелись осколки панциря, а после третьего в пыль потекла густо-зеленая кровь. Певец рубил и рубил, словно пытаясь пробить во льду прорубь для рыбной ловли, обломки панциря валились в пыль неопрятными бурыми лоскутами.

Жряк, почуяв лютую боль, завертелся волчком с такой быстротой, что пыль взвилась в небо закрученным столбом, но перевернуться на спину не мог – мешали торчащие вбок плавники. Ратибор понял, что светить ему в морду уже бесполезно, но не мог ума приложить, что же делать дальше. Да и что сделаешь с крутящейся каменной глыбой, поросшей шипами в руку длиной?

Он никак не мог взять в толк, чего, собственно, Волк добивался таким отчаянным шагом. Ведь рана, пусть и с дверь величиной, для такой туши все равно, что для человека ссадина на спине.

И тут он вздрогнул от нахлынувшего страха – Волка нигде не было видно, а жряк остановился, как собака, поймавшая надоедливую блоху. По телу чудовища прошла волна сладкой дрожи, как у сытой змеи.

– Ах ты, тварь… – прошептал стрелок, не в силах кричать от стиснувшего грудь отчаяния и бессильной ярости. – Да я тебя за это… Голыми руками…

Он, весь дрожа от переполнивших чувств, перехватил меч для удара и двинулся прямо на зиявшую кошмарным цветком пасть. Жряк не двигался, только губы его дрожали. Ратибор, будто рысь, подскочил в три прыжка и тут же с ходу рубанул в эти склизкие губы, разрубив вместе с плотью древко торчавшей стрелы.

– Нажрался, тварь… – глухо бурчал он. – На тебе, дрянь, на закуску…

Он рубанул еще и еще, ожидая ответного рывка жряка, сжал рукоять покрепче и самозабвенно стал молотить мечом, вышибая огромные зубы.

– Эй! – раздался сверху насмешливый голос. – Тебя Ящер на том свете заставит себя под хвост целовать за то, что ты над покойниками издеваешься.

Ратибор вздрогнул и поднял взор.

Волк, по грудь высунувшись из прорубленного панциря, широко улыбался вымазанной в зеленой крови рожей.

– Я и не думал, – поддел он стрелка, – что ты с мечом так лихо управляешься.

– Живой? – не поверил глазам Ратибор.

– Нет. Это мы все втроем сдохли и сидим в Нави, дожидаемся участи.

– Иди ты… – обидевшись, фыркнул стрелок. – Я тут думал, его сожрали, а он еще шутки шутит… Хрен я в следующий раз за тебя мстить полезу. Так и знай! Будешь потом знать, когда в Вирые посидишь неотомщенным.

– Да ладно тебе! – примирительно махнул рукой Волк. – Помоги вылезти, а то тут скользко, как в полном жаб колодце. И воняет гадостно.

Чудовище еще несколько раз вздрогнуло и затихло, изрубленные губы обвисли, как драные тряпки. Пыль медленно садилась на гладкий панцирь, на траву, на дорогу и на вымокшую от крови рубаху. Звенящий гул в ушах неохотно отступал под натиском живых звуков мира.

– Ты там мой меч не посеял? – недовольно спросил Ратибор.

– Было бы из-за чего убиваться! – усмехнулся певец, бросив под ноги соратнику измазанный слизью клинок. – Ты его хоть раз в жизни точил? Я еле до сердца прорубился!

Стрелок с опаской взобрался на спину дохлого жряка и подал другу руку.

– Вылазь давай. А то устроился. Лишь бы не делать ни хрена. И забери свою бритву. Ей не столько врага порубишь, сколько сам покалечишься.

Они спрыгнули в дорожную пыль и засунули оружие в ножны. Ратибор стоял бледный, пошатываясь от потери крови.

– Руку рассадил… Зараза… – буркнул он. – Помоги затянуть.

Волк недолго думая оторвал рукав от Ратиборовой рубахи и накрепко затянул рану.

– От себя бы чего-нибудь оторвал. Или чужое добро цены не имеет? Ладно скалиться! Пойдем в деревню, может, перекусим чего.

Глава 5

Волк оперся руками о позеленевший от сырости сруб и глянул в темную глубину колодца. Принюхался.

– Добрая водица. Давай обмоемся, а то эта слизь едкая, как известка, я уже весь чешусь. Да и ты на упыря похож пересохшего. Пыльный, в кровище по колено.

Колодец стоял в глубине деревни, сделан был ладно, на совесть – канавка для стока воды, деревянное ведро с обручами, даже ворот железный. По всему видать, деревенька не из бедных.

Ратибор бросил в уходящую вниз темень привязанное ведро и стал ждать, когда вода наполнит его до краев. Вокруг не было ни единой живой души, перепуганные жители попрятались по избам, как тараканы от яркого света, только иногда осторожно поскрипывали ставни, пряча опасливые, полные страха взгляды.

Когда веревка натянулась, стрелок налег на хорошо смазанный ворот, кривясь от боли в порезанной руке.

– Давай помогу, – предложил Волк.

– Ладно тебе… Сейчас я тебе полью, хоть обмоешься. Подставляй шею! И не снимай одежку, заодно выстираешь. Она же кожаная, что ей станет?

Ратибор подхватил ведро и с видимым удовольствием окатил соратника с головы до пят.

– Ух-х-х-х! – вытаращив глаза, выдохнул певец. – До чего же студеная! Полегче лей! Бр-р-р-р!

Чуть-чуть привыкнув, он принялся обтираться, а Ратибор без устали тягал и тягал полные ведра.

– Разошелся! – смеялся Волк. – Тебе только дай волю меня постудить! Застудишь до смерти. Ну, хватит, хватит, а то рана опять разойдется.

– Какой ты стал заботливый! – хохотал стрелок. – В бане бы еще упрашивал полить, не шибко глядел бы на рану.

– А давай я тебе полью? – весело предложил певец.

– Не! Благодарствую. Я уж как-нибудь сам. Ты же знаешь, холод и голод – два моих злейших врага.

– А я?

– А ты только когда с похмелья.

Ратибор, хохоча, принялся умываться, то и дело брызгая с ладони на Волка, вокруг них быстро выросла маленькая веселая радуга.

Деревня выглядела невероятно пустой. Словно чьи-то заботливые руки срубили сотню новеньких изб в окружении леса, покрыли душистой сухой соломой, разукрасили ставни затейливой резьбой, но никто так и не захотел вселиться в эти уютные домики. Напрасно шумели между избами тенистые березки, роняя в пыль желтеющие листья, напрасно солнце золотило лохматые соломенные крыши. Ни один звук не напоминал о живших здесь людях, ни одна собака не тявкнула, даже ни разу не вскрикнул за плетнем потревоженный петух. Словно никогда тут и не было никого. Разве что неясное шевеление за ставнями нарушало эту картину да постоянное ощущение множества настороженных взглядов.

Наконец наплескавшись вдоволь, витязи присели на край колодезного сруба.

– Смотри вниз не грохнись, – разглаживая длинные волосы, улыбнулся Волк. – А то будет потеха тебя оттуда вытягивать. Лягухи засмеют!

– Что-то жрать охота… – мечтательно потянулся Ратибор.

– Так ведь недавно полный мешок харчей приговорил! – удивился певец.

– А бегали сколько? Теперь три дня отъедаться! Сыскать бы только чем… А то деревенские так перетрусили, что не только еды, а их самих дождемся лишь к завтрему. Забились в дома, как перепуганные суслики в норы. Не видно, не слышно. Даже собаки притихли…

– Ничего странного. – Волк со вздохом стянул уцелевший сапог и отшвырнул его подальше от колодца. – Они после крика жряка в себя прийти не могут! А собакам, видать, ничуть не легче, чем людям.

Стрелок изредка поглядывал через плечо, все чаще замечая за углами домов и за приоткрытыми ставнями заинтересованные взгляды местных. Кое-кто даже осмелился слегка отворить двери, но таких было мало, еще не отошли от пережитого ужаса.

Самые храбрые из деревенских, прихватив вилы и колья, потихоньку выбредали на улицу. Двигались опасливо, то и дело подталкивая друг друга в спину. Детишки и бабы уже смелее глядели из окон, во взглядах виднелся не столько страх, сколько настороженное любопытство. Вскоре улочка, убегающая к середине деревни, на всю ширину заполнилась народом.

– Собираются, – почесал макушку Ратибор. – А вооружились-то как! Слушай, может, мы еще одного жряка не разглядели?

– Не. Это они просто для храбрости. С оружием завсегда веселее.

– А, понятно… – Стрелок встал и поднял руки, показывая, что оружия в них нет. – Да идите смелее! Мы не кусаемся.

Народ чуть подался вперед, некоторые, видимо главные деревенские храбрецы, подошли даже шагов на пять.

– А где ЭТО? – недоверчиво спросил крепенький рыжебородый мужичок, поудобнее перехватив двузубые вилы.

– Там, за околицей, – небрежно отмахнулся Волк. – Вы только собак к нему не пускайте, а то подохнут, дурного мяса нажравшись.

Толпа быстро густела, уже не только мужики, но и самые любопытные бабы выходили на свет, прихватив голопятых детишек.

– Так вы его… – удивился рыжебородый.

– Ага, – кивнул Ратибор. – Издох, сердешный.

Такие вот дела…

Он поморщился и, опершись на сруб, вытянул колючку, нагло впившуюся в голую пятку. Почему-то именно это мигом заставило мозги деревенских работать иначе, настороженность и недоверие на лицах сменились радостью и неуклюжей благодарностью.

– Так ведь это выходит что… – почесал рыжую шевелюру мужичок. – Выходит, герои это. Как есть! Спасли, значица, нас от неминучей погибели.

Он обернулся к толпе и гаркнул уже гораздо тверже:

– Чего стали? Дуйте столы рядить! Будем им честь и хвалу воздавать. Тут без пива и меду никак обойтись не можно!

– И без жратвы… – еле слышно буркнул Ратибор, но внезапно наступившая тишина разнесла его слова на всю улицу.

Толпа замерла.

Волк чуть в колодец от смеха не грохнулся, а мужик пару раз лупнул глазами и как ни в чем не бывало добавил:

– И еды наготовьте. Видите, витязь голоден.

И хотя в драной рубахе да без сапог Ратибор меньше всего походил на витязя, но дважды можно было не повторять. То ли праздники в деревне были редки, то ли впрямь народ проникся истинной благодарностью, но бабы, похватав ребятишек, рванули по домам, а мужики, пошептавшись и прихватив топоры, двинулись в лес по дрова. Улица быстро опустела, словно дырявая кадка с водой.

Только рыжий мужичок стоял как вбитый кол посреди чистого поля. На друзей глядел с интересом, моргал редко, а рот его медленно, но уверенно открывался.

– Муха залетит, – съязвил Ратибор. Мужичок так схлопнул челюсти, что зубы клацнули. Волк почему-то подумал, что, если ему предложить сигануть в колодец, прыгнет не задумываясь.

– Ну, чего вылупился? – недовольно вздохнул стрелок. – С кормежкой мысль была гожая, но излишнее внимание нам ни к чему. Непривычные мы. Можно сказать – сама скромность.

– Вы уж извиняйте, добрые витязи, коль что не так, – поспешил оправдаться рыжебородый. – Но в наши края герои заезживают редко, так что для нас такие, как вы, – диво дивное. И добрый знак богов. Кабы не вы, так незнамо что эта тварь бы тут понаделала.

– Знамо, – коротко ответил Волк. – Извела бы деревню под корень. Чуть на полуночь отсюда одни избы да мертвяки остались. Мы и. сюда-то еле поспели.

Мужичок кивал, но все же чувствовалась в нем какая-то настороженность, будто хвалил через силу, а глаз не спускал вовсе не из любопытства.

Ратибор искоса глянул на Волка, тот украдкой кивнул. Непонятное всегда настораживает, а тут все вели себя странно, но что именно не так, сказать было трудно.

– Ну, что же мы тут стоим? – встрепенулся рыжебородый. – Пожалуйте ко мне в избу! Отдохните с дороги да после тяжкой битвы. Пиршество мы устроим, знамо дело, на вольном воздухе, а почить лучше под крышей. Али не так? Я тут старостой в этой деревне, хоромы у меня не малые, как полагается, так что милости прошу…

Он тарахтел без умолку, а Ратибору происходящее нравилось все меньше. Певец тоже улыбочку убрал, потягивал носом воздух, что выдавало в нем крайнюю осторожность, не сильно приметную для других.

Они пошли за старостой по улочке, ведущей от околицы в глубину деревни. Стрелок, напустив на себя беззаботный вид, цепко оглядывал все вокруг, на всякий случай запоминая, где какая изба, где с сарая можно запрыгнуть на крышу и как можно самым коротким путем уйти в темный лес за околицей.

– Чем мне не нравится биться с- разными тварями, – невесело вздохнул он, – так это тем, что с них никакого толку нет. С них даже сапоги не стянуть после боя.

Староста глянул через плечо:

– А где ваши сапоги-то? Не видал я доселе витязей без сапог.

– Ну так погляди, – сплюнул в сторону Рати-бор. – Так спешили вашу деревню из беды выручить, что едва из порток не выскочили, не то что из сапог. Теперь вот маемся.

– А здеся знатный сапожник имеется, – похвастался мужичок. – Вообще деревня у нас богатая…

– Так сапожник, чай, денег попросит? – приценился Волк.

– Не… Для вас сделает даром. Я ему скажу. За ночь две пары сладит, как выпить дать. Пойдемте, снимет с вас мерку.

– А сам он что, не пьющий? – удивился стрелок. – Пир ведь на носу!

– Да у него такие жены… Чуть явится во хмелю, так прямо поедом жрут, спасу нет. Вот и отвадился.

– Бывает… – сочувственно хмыкнул певец. Народ, не занятый подготовкой к пиршеству, без

утайки глазел на босоногих витязей в драных, вымазанных глиной одежках. Дети, бабы, хмурые мужики провожали нежданных спасителей долгими взглядами, и друзья быстро приметили, что в этих взглядах есть что-то общее. Не страх, недоверием тоже не пахло, но что-то странное сквозило в блеске десятков пар глаз. И Ратибор внезапно понял, что это озабоченность. Словно хотят сказать что-то важное, но не могут. Или боятся.

Большая изба сапожника стояла посередке деревни, рядом с хоромами старосты, но сам мастер оказался почти стариком, причем здорово жизнью пришибленным. Пока снимал мерку с наскоро обмытых ног, все прятал глаза, но исколотые иглами руки работали споро, таким можно доверить самую тонкую работенку.

В дальнем углу стояли три немолодые жены, недоверчиво зыркая темными очами. Не поздоровались, ни словечком не перемолвились, а просто торчали в углу, как деревянные столбики, обтянутые дорогими одежками. То ли боялись, что вместо платы подсунут мужу крынку хмельного, то ли так было в доме заведено, но друзья чувствовали себя неуютно и даже староста как-то сгорбился, будто не он в этой деревне был главным.

Выбрав кожу, друзья поспешили на улицу, и, притворив за собой дверь, Волк вдруг явственно представил, как разом ожившие жены накинулись на сапожника с причитаниями, что разбазаривает нажитое, что шьет кому попало задаром да еще позволяет выбрать самую лучшую кожу. Бедный старик… Хотя всякое в жизни бывает, может, муженек раньше пил крепко, а теперь только жены от погибели да разорения и спасают. Хорошо хоть не срамят мужа перед гостями, потому как все, что творится в доме, – деле семейное. Хуже нет, когда свару прямо при чужих затевают.

Староста, бормоча что-то о женах сапожника, повел витязей к своему роскошному терему, где у самого крыльца грелись на солнце два лохматых волкодава, поднявшие медведистые головы при виде хозяина. На заднем дворе заржал конь в конюшне, беспрестанно кудахтали бродившие по заднему двору квочки. Ратибор приметил, что крыша на тереме гонтовая, а не соломенная, как повелось в деревне, да и весь дом сделан на совесть, старательно.

– Вообще мы тут не случайно, – сощурившись от солнца, признался он старосте. – Ищем в вашей деревне кое-кого.

Староста не выказал даже тени удивления, только согласно кивнул.

– Есть тут у вас такие девицы-красавицы… – начал было стрелок.

– А! – встрепенулся рыжебородый. – Ясное дело! Только я думал, что вы до вечера потерпите. А вообще, да. Как же в деревне не заиметь приплод от таких витязей? Я же староста! Коль две девки от вас не понесут, каково мне будет людям в глаза смотреть? Что ж, если невтерпеж, то можно и сейчас…

Друзья несколько опешили. Не то что они были против, но… Хотя Ратибор как раз никакой неловкости и близко не чувствовал, просто чуть оцепенел от возможностей, мигом прорисованных в метнувшихся мыслях.

– Только мужних не трогайте, – продолжал тарахтеть староста, семеня по пыльной улочке к своему дому. – Все же Покон…

– А много у вас… немужних? – заинтересованно спросил стрелок.

– Да навалом! Жизнь у нас не шибко тяжелая, бабы все здоровые, приплод большой. Вон какая деревня… А девок, как в любом здоровом роду, больше, чем парней.

Волк коротко пихнул друга под ребра.

– Сдурел? – одними губами спросил он. – Тут незнамо что творится, а он на сеновал мостится! Узнавай про коней!

Рыжебородый бормотал без умолку, перечисляя все достоинства местных девок:

– Есть даже одна ромейка захваченная… Но живет она вольно, наравне с нашими. А красивая… Эх! Ноги как две осинки…

– Вообще-то нам нужны кони, – на полуслове оборвал его Ратибор.

Староста замер. Открытый было рот так и остался распахнутым, в глазах появилось виноватое выражение.

– Так ведь… – сглотнув, вымолвил он. – Коней-то… Ну… Покон не велит!

– Вот дурень… – сконфузился стрелок. – Нам наши кони нужны, понимаешь? Чтоб ездить на них.

Он пару раз прищелкнул языком, изображая стук конских копыт.

– Ну? Понял? Скакать!

Он подождал, когда староста выйдет из ступора.

– Мы их у девок из вашей деревни оставили. Шли забрать, а тут, откуда ни возьмись, появился этот жряк. Пришлось пришибить между делом.

Ратибор убедился, что рыжебородый понимает, что ему говорят.

– Одну девицу зовут Власа, а другую Лада, Щитомирова дочь, – закончил он, не спуская глаз с мужичка.

Если бы земля с небом поменялись местами, друзья не удивились бы сильнее, чем от нежданной смены настроения местного старосты. За считанные мгновения простоватый глупенький мужичок превратился в серьезного, умудренного жизнью человека.

– Ящер… – устало вытер он лоб. – Значит, вот вы кто… А я тут перед вами ваньку валяю. Тьфу… Стыдоба… Так это вы поляков побили?

– Подсобили маленько Владимиру, – кивнул Ратибор. – Уже досель слухи дошли?

– О таком слухи быстро доходят. Тем более до меня. Я ведь и есть Щитомир, отец Ладушки. Сейчас мамка отослала ее по грибы для пира, но ничего, скоро явится. А один из коников у меняв конюшне стоит, Ладушка его Ветерком кличет, ухаживает как за дитем малым. Разбаловала скотинку совсем.

– А за кого ты нас принял? – прищурился Волк. – То-то мы глядим, встречаете нас как-то странно. Ну?

– Долгий сказ. Пойдемте в дом, там и поведаю.

Жена старосты была на удивление молода и хороша собой и хотя по приходу гостей прикрыла густые русые волосы ярким платком, но разве испортишь чем настоящую красоту? Ратибор, как вошел, глаз с нее не спускал, видать, быстро забыл про наказ старосты не трогать мужних жен.

– Ты бы поостыл маленько, – выбрав случай, шепнул ему Волк. – Вылупился как баран на новые ворота. Обижаешь ведь хозяина!

– Дурень ты… – беззлобно фыркнул стрелок. – Разве этим можно обидеть? Да если бы на мою жену так глядели, я бы от гордости лопнул, поди.

– Ты ее заимей для начала… – молвил было Волк, но тут же осекся.

И чего Ящер за язык тянул? Знал ведь, что у Ратибора с этим не все ладно. Кругом витязи как витязи, у некоторых уже по три жены в таком возрасте, а этот все тянет… Никому еще не клялся пред Лелей! Хотя девки вокруг него так и вьются, да и сам он до них сверх всякой меры охоч.

Как-то давно, в забытой всеми богами корчме, Волк возьми да спроси об этом. То ли хмель ударил в голову, то ли замучили недосказанность и глубоко упрятанное любопытство… А может, тревога за друга заставила начать выведывать потаенные мысли и чувства. Но ответ его поразил больше, чем собственная смелость.

– Знаешь, что такое ответственность? – спросил тогда Ратибор, до треска сжав почти пустую деревянную кружку. – Это когда, рискуя жизнью, ты рискуешь и теми, кто тебя любит. Ты помрешь – и все, сиди себе в Вирые, мед пей. А им тебя оплакивать, жить в кручине долгие годы. Тяжко это, Волчара, ох тяжело… Коль женюсь, так ведь от каждой битвы хорониться стану, а для меня это похлеще любого позора.

– Но ведь другие живут?

– У других своя башка на плечах, – в два глотка осушив кружку, сморщился Ратибор.

– Это все оттого, что ты еще свою ладушку не сыскал, – с умным видом предположил тогда Волк, через слово икая хмельным перегаром.

Стрелок не ответил, но глянул так, словно вся грусть мира серым льдом застыла в его глазах. Больше Волк об этом не заикался, но иногда, темными ночами у костра, в отблесках пламени на глазах друга видел отражение той ледяной тоски.

Уж пару лет прошло с той странной беседы, может и более, но Ратибор и сейчас старался избегать разговоров об этом. На жену старосты пялиться перестал, лишь мелькнул из-под его ресниц ледяной блеск застарелой грусти. Волк почувствовал себя виноватым и поспешил увести разговор в сторону.

– Эй, староста! Ты нам чего-то рассказать обещал, – напомнил хозяину певец.

– Да вот… – замялся тот. – Не знаю, с чего начать.

– Ну, с чего-нибудь да начни! – подбодрил его Ратибор. – А та\1 уже одно за другое зацепится.

Друзья поудобнее устроились на лавке за длинным дубовым столом и приготовились слушать. Хозяйка торопливо хлопотала, со стуком выставляя на белую скатерть глиняные миски, кружки и кувшины, от печи шел густой запах печеного мяса и горячей похлебки. На Ратибора женщина старалась не глядеть вовсе, даже встречаясь взглядом нарочито опускала ресницы, отчего Волк почему-то чувствовал себя совсем неуютно.

– С седмицу тому назад пришел к нам в деревню один странный витязь, – начал староста. – Не молодой уже, постарше вас будет, крепкий, и бородка ему шибко к лицу… В белую рубаху одет, почти до колен, грубые штаны и сапоги, а за спиной меч болтается. Но как глядел… Вспомнить страшно! Будто в глазницах притаились две ядовитые змеи.

Друзья чуть удивленно переглянулись, у обоих в мыслях возник один и тот же знакомый образ.

– Он тоже искал девку, – пояснил хозяин. – Одну из наших, ее Марой звать. Все спрашивал-расспрашивал, да только зря, потому как не было ее тогда в деревне, уехала к тетке. С полсотни верст на полудень отсюда.

– Мара? – нахмурился Ратибор. – Что за странное имя? Так ведь когда-то смерть кликали…

– А у нее мамка была какая-то странная, – отмахнулся Щитомир. – Уж больно хотела дитятю, да все понести не могла. Поэтому, как девочка родилась, нарекла ее Марой, чтоб смерть за свою принимала, не трогала.

– Имя-оберег… – Стрелок вспомнил рассказы волхвов. – Ну а мы тут при чем?

– Да при том, что пришлый витязь сказывал и про двух могучих воинов, вроде вас.

– Добром отзывался или худые слова говорил? – поинтересовался певец.

– Больше худые… – насупился хозяин. – Говаривал, что они тоже Мару будут искать, но лишь затем, чтоб убить, да и нас всех заодно. Вроде как знает она страшную тайну, в которой их погибель. И хотя вы на тех витязей не больно похожи, но мы все же остереглись. Мало ли что? Уж не обессудьте!

– Не похожи? – поднял брови стрелок. – И как же он их описал?

Староста вздохнул и наполнил из кувшина три добрые глиняные кружки.

– Да вы угощайтесь, угощайтесь, – подбодрил он гостей. – Тот витязь говорил, что один из пришельцев совсем молод, волосы как буйное пламя и сила в нем дремлет злая, нечеловеческая. А другой одет во все синее, и огромный лук у него. У вас тоже лук, да только одежкой вы явно не вышли. Да и гусли у вас чудные, заморские, он бы про такие обязательно помянул.

Волк пристально глянул на Ратибора, снял с плеча лютню и поставил, прислонив к лавке.

– А еще он сказал, – староста отхлебнул из кружки, – что Мару мы должны в жертву принесть. Иначе быть беде неминучей. Мы его ослушались, зачем здоровую девку губить? Да только зря, видать… Вон какое чудище явилось! Кабы не вы,.так в деревне уже никого не осталось бы. Богов гневить не след. Завтра же поутру соберу волхвов, пусть жертву готовят. Негоже из-за одной девки всей деревне пропадать. Али не так?

– Ты староста, тебе виднее… – неопределенно буркнул Ратибор, окуная нос в густую пивную пену. – А эта Мара теперь тут?

– Да, вернулась недавно… Сегодня праздник в вашу честь, пусть погуляет напоследок. Поутру ей и скажем. Нечего раньше времени слезы лить. Родни у ней, кроме тетки, не осталось, так что горевать некому будет. К тому же людскую жертву так и так давать придется, никуда не денешься. Только раньше мы хворых отбирали да тех, кто умом тронулся. Здоровую девку на капище класть все же как-то не с руки.

Он снова приложился к кружке и, довольно фыркнув, позвал жену:

– Хозяйка, давай похлебку наливай! А то от ее духа кишки в узел вяжутся.

Когда густая грибная похлебка наполнила миски, стало не до разговоров, над столом разносились только дружное чавканье и разноголосый перестук ложек да клубилась пелена ароматного пара. Ратибор не забывал отпивать пенный ол из кружки, что здорово удивило Волка, он-то знал, что друг до хмельного не больно охоч. Видать, на душе совсем хмуро…

– Вы не больно-то наедайтесь-напивайтесь, – посоветовал староста. – А то перед народом неудобно будет. Они вовсю готовят, стараются… Мужики на охоту пошли, бабы по грибы. Их сейчас в лесу видимо-невидимо!

– Да что ты… – облизывая ложку, усмехнулся певец. – Моему соратнику это лишь на один зуб. А с меня и впрямь пока довольно. Давайте я лучше спою!

Он глянул на друга, хмуро наливающего из кувшина, словно хотел угадать внутреннее состояние души, которое гложет его сердце горькой тоской. Но только серый лед под ресницами серых глаз… Серые тучи, серые лужи в размокшей грязи…

Певец взял лютню, и его пальцы мелодичным переливом пробежали по струнам. Он прислушался, подтянул струну, ударил по струнам, и вдруг терем наполнился такой чудной музыкой, что даже рыжебородый староста удивленно раскрыл чуть хмельные глаза. Жена его тихонько вышла из соседней комнаты и, не спрашивая разрешения, присела на краешек лавки. Хозяин даже внимания на нее не обратил, так заслушался. А Волк играл и играл, раскидав по плечам длинные черные пряди, глаза его глядели куда-то вдаль, словно пытаясь заглянуть в недалекое будущее.

Все так заслушались, что никто не заметил, как в сенях тихо скрипнула дверь и на пороге, изумленно раскрыв глаза, появилась девушка в белом сарафане до пят.

Она была прекрасна, как ласковая теплая осень, волосы цвета червонного золота мягко ниспадали на округлые девичьи плечики, а в ясных голубых глазах светились небеса последних погожих дней. Венок из осенних цветов покрывал голову, подчеркивая струящуюся по лицу печаль, сарафан обтягивал упругую грудь, не в силах скрыть стройную фигуру и тонкую талию.

Волк заметил ее первым, и музыка бессильно замерла на кончиках его пальцев, лишь струны еще пару мгновений пели, словно имели собственную волю.

Все обернулись. На пару мгновений в комнате повисла тишина, только мухи жужжали под потолком, только дрова в печи потрескивали, отдавая миру накопленный солнечный жар.

– А, это ты, Мара… – привстал с лавки староста. – С чем пришла?

– Бабы прислали спросить, будем ли на праздник мед выставлять? – не спуская глаз с Волка, отвечала она. – Ежели будем, так пора бочки выкатывать, меду ведь продышаться надо, прежде чем гостям подавать.

Ее голос звучал так нежно, что Волк не сразу нашелся, с чем его можно сравнить. Наверное, так поет ласковый ветерок, навсегда уносящий вдаль паутинки бабьего лета.

– Будем, будем! – поспешил закивать хозяин. – Эти гости и впрямь дорогие, надо уважить их по всем правилам. Это ведь они поляков из Киева вышибли! Представляешь? Они, когда на битву шли, коней у нас оставили, помнишь, Власа и Ладушка о них говорили? Вот, вернулись за своим добром, а заодно и нас всех от погибели уберегли. Пусть мужики идут к амбару, мы с хозяйкой сейчас подойдем, покажем, какие бочки выкатывать.

Мара бросила на Волка последний взгляд, развернулась, словно вихрь золотых осенних листьев, и тихо скрылась в полумраке сеней. Певец даже чуть подался вперед, словно пытаясь удержать ее, но Ратибор цепко схватил друга за грубую кожу одежки. Лютня, коснувшись лавки, издала такой печальный звук, что у стрелка недобро заныло сердце.

– Вы тут кушайте, пойте, – чуть поклонился староста. – А мы с женой пойдем в амбар, надо к пиру распорядиться.

Он взял за руку хозяйку, и они вышли из терема, а сквозняк-баловник гулко бухнул дверями в сенях.

– Это та Мара?! – уставился на друга Волк.

– Можешь не сомневаться… – криво усмехнулся стрелок. – Были бы уже не мы, если бы все гладко прошло. Н-да… Почему-то мне кажется, что поутру у них с жертвой не все ладно станет. Я прав?

Теперь уже Волк хмуро взялся за кувшин с олом, а Ратибор только усмехнулся, качнув головой.

– Может, мне теперь спеть? – прищурясь, потянулся он за лютней.

– Иди ты, – беззлобно отпихнул его руку Волк. – Не хватало только твоего бормотания… Что будем делать?

– Пировать! – ухватив кусок печеного мяса, пожал плечами стрелок. – Девка хороша, спору нет, но она в жертву назначена, понимаешь? Против воли богов ходить – понапрасну народ гневить. Такие вот дела…

– Да что мне воля богов! – ухнул певец кулаком по белой скатерти, кувшины отозвались испуганным звоном. – Ты когда-нибудь видел такую красу? И ее под нож? Лучше меня пусть режут!

– Ага… Тебя зарежешь, – усмехнулся Ратибор. – Им всем для этого надо годка три поучиться прилежно. Я того и боюсь, что не подумав устроишь тут бойню, а у меня нет стрелы с тупым оконечьем.

– Зачем?

– Чтоб тебе по башке врезать, если ерепениться станешь.

Волк сверкнул глазами и отхлебнул из кружки.

– Только попробуй… – прорычал он. – Со свету сживу.

– Ну, для этого тебе годка три поучиться придется. Очень прилежно, – беззаботно пожал плечами стрелок. – Думаешь, мне такую девку не жаль? Но надо все решить миром.

– И с каких пор ты стал таким миролюбивым?

– С давних… – нахмурясь, ответил стрелок. – Ладно. Пока я вижу два пути, как все решить без драки.

Волк аж подпрыгнул от неожиданности.

– Ты серьезно? – удивился он.

– Тебя, дуралея, жалко, – усмехнулся Ратибор. – Вот и приходится мозги напрягать. Значит, так. Первый путь – сделать все по Покону. Всякий знает, что девку своего рода, если за ней нет явного лиха, на капище класть нельзя, коль она дитятей беременна. Но тут тебе поспешить придется, чтоб успеть до полночи. Иначе не докажешь. У волхвов есть трава, в отвар которой если капнуть бабьей крови из ранки, то сразу видать, понесла она или нет. Но видать не раньше, чем через полдня. Понял?

– Ты в своем уме? – густо покраснел Волк. – Прямо так завалиться к ней и покрыть, как кобылу? Ну ты даешь… Да вокруг такой девки надо седмицу ходить, носить пряники да подарки, песни петь под окном! А ты…

– Думаешь, у тебя в первую ночь не выйдет? Ну ладно… Чего для друга не сделаешь? Давай я сам попробую.

– Убью! – добела сжал кулаки певец.

– Тьфу на тебя… – скривился Ратибор. – И сам не ам, и другому не дам. А ведь хороший способ! И девку спасем, и нам слава, поскольку приплод от героев все ценят. Подумай! Может, все-таки попробуем?

– Говори второй способ, добром прошу… – еле сдерживаясь, прошипел Волк.

– Ладно, ладно… Остынь! Второй способ, – обсасывая косточку, продолжил стрелок, – это побег. Ночью забираем Мару в охапку, вскакиваем на коней и… Только нас и видали.

– Это мне нравится больше!

– Ну, о себе я бы так не сказал… – вздохнул Ратибор. – К тому же есть тут одна загвоздка. Если хотим обойтись без крови, то мы на Мару до назначенного часа вообще не должны глядеть. Даже искоса. Иначе деревенские, от лиха подальше, запрут ее от нас. Придется ходить, выискивать, а в такой кутерьме, не ровен час, кто-нибудь сдуру под меч обязательно подвернется. Так что и тебе, и мне придется с другими девками на пиру миловаться. Такие вот дела… Сможешь?

– Одно другого не многим лучше… Как я ей потом в глаза погляжу? – грустно опустил голову Волк.

– Ну так выбирай! А то сам как красна девица – и хочется, и колется. Тьфу!

– Ладно, не кипятись… Второй способ все же лучше. Потом я ей все объясню.

– Наконец-то… – Ратибор картинно утер пот со лба. – Тогда сговоримся так: на пиру надо будет узнать, в какой избе ночует Мара, а после полуночи берем коней и деру. Про Мару лучше разузнать мне, ведь я на нее как ты не пялился, так что меньше будет подозрений.

– Идет! – кивнул певец. – Хорошая задумка.

– Она хороша еще и тем, что после побега мы с Марой сможем переговорить без помех. Как ты думаешь, на кой Ящер эта девка сдалась Витиму?

– Ты тоже решил, что тот витязь и есть Витим? – Волк поднял заинтересованный взгляд.

– Можно подумать, на целом свете еще один такой сыщется… – грустно усмехнулся стрелок. – И про нас ведает!

– Вот это меня и насторожило. Не про нас, Ратиборушко, а про тебя и Микулу! Помнишь? Молодой, волосы цвета огня… И твой синий кафтан. Все верно. Но если это Витим и если он вдруг решил, что нам за каким-то лешим понадобится именно эта девица, то почему он не описал всех нас? Тебя, меня, Микулу, Сершхана? Откуда он может знать, что Сершхан погиб? Хоронили ведь без особого шума! Почему-то он решил, что Мару будете искать именно вы с Микулой. Может, ты не договариваешь чего?

– Да уж прямо… Вечно я у тебя виноватый, – отмахнулся Ратибор.

– Нет, ты скажи как есть – знал Мару раньше или нет? Вы ведь с Микулой этими местами шли на Киев! И коней именно тут оставили.

– Через деревню мы не шли! Просто встретили в поле девок, что рожь убирали. Они нас накормили, залатали одежду, а мы им коней оставили, чтоб через Собачий Овраг пройти. Одну звали Власой… – мечтательно припомнил стрелок. – Другая все на Микулу поглядывала. Ладушка, дочка местного старосты. С ними была еще третья, немного постарше, но имени своего не назвала. Высокая, рыжеволосая, на Мару совсем не похожа.

– Но при чем тут тогда Мара? – Волк оторвал кусочек мяса и задумчиво бросил в рот. – Непонятно… Может, Витим узнал что-то, что до нас не дошло? Ведь это он надоумил старосту принесть девку в жертву! Чем она ему помешала?

– Стой! – встрепенулся Ратибор. – Погоди! Помешала, говоришь? Так… Есть в твоих словах какая-то зацепка… Давай разберемся. Может, Мара действительно чем-то помешала Витиму?

– Ну, – с набитым ртом кивнул Волк.

– Но в людной деревне расправиться с ней он не решился, куда проще это сделать руками старосты. Напугал народ страшными бедами и намекнул, как от них избавиться.

– А при чем тут вы с Микулой?

– Кони! – назидательно поднял указательный палец стрелок. – Пока Витим был в деревне, узнал про чужих коней. Ветерка он узнал сразу, такое чудо ни с чем не спутаешь, а про хозяина другой лошадки мог расспросить у тех же девок.

– Это ладно, – снова кивнул Волк. – - Наверно, так и есть, но зачем он сказал, что вы станете именно Мару искать?

– Очень просто! Значит, она действительно знает про Витима какую-то нехорошую тайну, о которой нам ведать нельзя. Он ведь понял, что именно мы с Микулой явимся за конями! Потому и остерег старосту, чтоб не дал нам встретиться с Марой.

– Похоже на правду… – Певец запил мясо. – Но меня пугает другое. Витим обещал деревенским страшные беды. И вдруг, невесть откуда, появляется кошмарный жряк, о котором до сей поры лишь сказки сказывали! Случайность?

– Не верю я в эдакие случайности, – нахмурился Ратибор. – Но страшно даже представить, что кто-то из смертных может вызывать из небытия таких жутких тварей. Ладно, порасспросим у Мары, а там поглядим. Такие вот дела…

Глава 6

Утро выдалось неожиданно хмурым, промозглым, а неопрятные обрывки туч то и дело закрывали и без того холодный диск солнца, низко плывущий над вершинами гор. Микулка, надув губы, зябко кутался в отсыревший тулуп, уже изрядно попахивающий мокрой псиной, Жур, как обычно, ехал молча, зато голова Мякши вертелась по сторонам с неустанностью мельничного колеса. Все вокруг было ему интересно, все ново, он и Киев-то повидал совсем недавно, а тут и вовсе рот раззявил, поскольку гор отродясь не видывал.

Над притихшей троицей всадников уже давно кружили здоровенные вороны, хрипло каркали, словно захлебываясь низкими тучами. Микулка попытался их разогнать, сбил двух птиц меткими стрелами, но остальные со странным упорством продолжали кружить в небесах жутковатым черным хороводом.

– Жур! – обратился к волхву Мякша. – Скажи, правду говорят, что вороны загодя смерть чуют? Мол, еще жив человек, а они уже собираются.

– А отчего же, по-твоему, их вещими птицами кличут? – спокойно отозвался Жур. – Оттого как раз, что могут зрить будущее.

– Ну а тут чего кружат? – поежился юноша. – Неужто из нас кто помрет?

– Необязательно. Они, кроме всего прочего, поумнее других птиц будут. Видят оружие, вот и пристроились. Где три витязя при сброс, там до смерти рукой подать. Микула, далеко еще до городища аримаспов?

– Расщелину, в которой нас тогда полонили, я уже вижу. А от нее до городища меньше версты. Только напрямик ехать глупо, заметят нас как пить дать. Ох, нарвемся мы, не ровен час… Не к добру тишина такая. И вороны эти… Говорю тебе, Жур, надо было дружину набрать побольше! Еще не поздно воротиться, все равно никто, кроме нас, не знает, где Камень лежит! Сотню лет сюда никто не доберется! А?

– Что, опять прихватило? – нахмурился волхв. – Успокойся и не трусь! Только Мякшу зазря пугаешь. Я никакой опасности не чую, словно на многие версты ни одной живой души. Ты точно не ошибся? Может, городище подальше будет?

– Вот еще… Никогда не плутал! – обиделся паренек. – И не трушу я! Осторожность никогда лишней не будет! Вот скажи, в чем разница между страхом и трусостью? Ведь только дурак ничего не боится!

– Верно… Но страх предупреждает об опасности, дает силы к борьбе, а трусость лишает воли, заставляет хорониться или бежать без оглядки.

Микулка лишь вздохнул тяжело. Он понял, что Жур прав, и вспомнил, как год назад бился с упырями у домика на соленых болотах. Тогда от страха волосы шевелились как змеи, а от липкого пота едва меч не выскальзывал из дрожащих ладоней. Все казалось нипочем, поскольку и так помирать лютой смертью, но напряженные до треска руки без устали рубили отточенной сталью, глаза мигом откликались на малейшее изменение света и тени, тело слушалось беспрекословно, как верный боевой конь. Не возникало и мысли о бегстве, да и о спасении не очень-то думалось.

Ныне совсем иначе… Ничего страшного кругом нет, только хмуро и грустно, но душа так и рвется отсюда куда-нибудь в теплый уютный дом. Закинуть меч в чулан, затопить баньку, отмыться, насыпать на лавку теплой душистой соломы и улечься спать. Эти мысли страха не вызывали, но стоило оглядеться вокруг, на жуткие острые скалы, на кружащих в небе воронов, почувствовать за спиной тяжесть меча, как под рубахой начинали ползать мурашки, а руки, не слушая разума, сами пытались развернуть коня обратно.

– Я хворый… – грустно шепнул Микулка.

– Не хворый, а раненый, – подъехав ближе, поправил Жур. – Это очень разные вещи! В боевых ранах позора нет. Не зараза тебя одолела, а злобный враг, и если будешь помнить об этом, сыщешь силы бороться. Иначе, укус за укусом, удар за ударом, темная тварь тебя свалит. Не в могилу, а на теплую печь. Вот и подумай, что хуже.

– Смерть все же лучше… – непослушными губами вымолвил паренек, хотя мысль о сырой могиле холодом свела сердце. – Смерть лучше позорной лени.

– Видишь! – довольно улыбнулся Жур. – Умом понимаешь, а тело всегда можно заставить подчиняться. Надо только иметь в себе силу. Когда-то, очень давно, я в себе эту силу нашел, придется и тебе поискать, коль ты витязь Стражи! И запомни – всегда есть выход. Надо только найти смелость сделать правильный выбор.

Жур отъехал, и вдруг такая злость взяла Микулку, что он позабыл и о холоде, и о хмурых скалах, и о воронах, упрямо кружащих над головой. Перед живыми врагами никогда не кланялся, всякую нежить бил, а тут скуксился от того, чего даже увидеть нельзя! Не соромно ли? Подумаешь, мечется по ту сторону Яви. бешеный пес Тьмы, кусает всех без разбору. Что с того? Укусов упырей и полуденниц не боялся, а от них похуже лихо, чем от собственной трусости. «Все! Хоть помирать буду от страха, никто в целом свете этого не заметит. Пусть хоть на части рвут! А добуду Камень, сам в логово Тьмы пожалую, поглядим, какова эта тварь, один на один!»

Он перестал ежиться в отсыревшем тулупе и гордо расправил плечи, хотя завывания ветра в камнях

студили кровь в жилах отголосками страха. Никто не заметит! Никто в жизни не назовет его трусом. Лучше в первом же бою сложить голову, чем кто-то скажет, что он от этого боя ушел. Микулка стукнул коня пятками. За ним прибавили ходу Мякша и Жур и еще резвей поскакали на восток, навстречу светлому пятну солнца, будто прорубленному в серой пелене туч.

Вороны отстали. Наверное, были не так голодны, чтобы лететь невесть сколько за витязями, которые и сами не знают, чего в этой жизни ищут.

– После расщелины придется оставить коней, – предупредил Микулка. – Там по скалам надо будет карабкаться, только пешему и пройти.

– Значит, с собой возьмем оружие, а остальное оставим с конями, – кивнул Жур. – Правда, боец у нас пока будет только один.

– Что?! – вытаращил глаза Микулка. – Как это один?

– Да вот так. Сам же говоришь, что нас маловато, вот я кое-что и придумал для твоего успокоения. Я тебе рассказывал, как без глаз вижу?

– Зришь будущее на миг вперед… – пожав плечами, буркнул паренек. – Это если тебе верить.

– Ну-ну, посомневайся еще, – улыбнулся волхв. – Но я могу зрить не только на один миг вперед, но и гораздо дальше.

– Брешешь небось… – В Микулке снова проснулось давнишнее недоверие, уж больно дивные вещи говорил Жур.

– А ну, слезай с коня.

– Это еще зачем? – подозрительно спросил паренек.

– Слезай, говорю! Сейчас узнаешь.

Волхв и сам спрыгнул с лошади, снял с седла посох с загнутой крючком верхушкой.

– Сейчас ты отойдешь на десяток шагов и начертишь на земле резу. А пока будешь идти, я гляну в будущее, узнаю, что ты выписал, и нарисую то же самое.

– Ну и ну… – покачал головой Мякша. – Неужто получится?

– Вот и попробуем! – усмехнулся Микулка, неуклюже доставая меч.

В тулупе это оказалось вовсе не просто, руки сгибались не полностью, да и лохматый промокший воротник мешал ухватиться за рукоять.

Не успел он отойти и на пять шагов, как Мякша удивленно вскрикнул:

– Жур уже вычертил! Давай, Микула.

– Подождете! Я хочу поглядеть, как далеко он может заглядывать.

Паренек неспешно прошел пятнадцать шагов, обернулся на довольного Жура и Мякшу, державшего поводья коней, потом ступил еще пяток шагов для верности и быстро вычертил острием меча резу «добро» – первое, что пришло в голову.

– Готово! – сощурившись, сказал он. – Только по-честному, Жур, подыми посох!

Усмехнувшись, волхв отдал посох Мякше.

– Ну, что у вас начертано? – Микулка с трудом сдерживал нетерпение.

– «Добро»! – Жур насмешливо склонил голову набок. – Сходится?

– Ну и ну… – возвращаясь, молвил Микулка. – Так, значит, ты любую опасность загодя разглядеть сможешь? Это тоже. Зато я теперь знаю, как ты из лука стреляешь! Видишь, куда попадет стрела, и чуток подправляешься.

– Так и есть, – кивнул волхв. – Только не все так гладко. Худо то, что когда я смотрю в будущее дальше чем на пару мгновений, то под ногами ничего не вижу! Слеп становлюсь, словно крот. Тут уж что-то одно – либо под ноги зрить, либо в будущее. Поэтому и говорю, что боец у нас будет только один. Я, чтоб беду загодя разглядеть, буду смотреть как можно дальше в будущее, а Мякша пойдет поводырем, дабы я где-нибудь со скалы не грохнулся. Ну а драться, коль чего, придется тебе, Микула.

– Обрадовали… – нахмурился паренек, снова чувствуя подступающий страх.

Только показывать его никак нельзя… Жур хоть и слеп, а разглядит лучше, чем кошка мышку во тьме.

– Ладно, – уже бодрее кивнул Микулка, стараясь унять дрожь в коленях. – В первый раз, что ли, одному против целой рати выходить? Как-нибудь сдюжу, не маленький. Только тулуп мешает, окаянный, а без него зябко.

– Я же говорю. – Волхв взял у Мякши посох и присел на валун, поросший рыжим лишайником. – Всегда приходится выбирать. Чуть ли не на каждом шагу. И порой от выбора зависит куда больше, чем мы можем себе представить. Одно тянет за собой другое, мелочи сплетаются в сложную сеть событий, и даже те, кто зрит будущее гораздо дальше меня, не могут с точностью сказать, как все в конце концов повернется.

– Значит, никакого будущего нет! – снимая тулуп, молвил Микулка. – Точнее, оно все время меняется. Ежели ты видишь, как в будущем стрела попадает мимо цели, потом поправляешься и посылаешь ее точнехонько куда надо, значит, в силах людских делать будущее по собственному хотению. Разве не так?

– Так, – кивнул Жур. – А иначе зачем было бы видеть грядущее? Ради одного любопытства? На самом деле будущее, как я говорил, сплетается из множества мелочей, и ежели изменить самую малость, то все пойдет иначе. Причем чем дальше, тем сильнее, вроде того, как от одного оброненного камушка с гор срывается грозный обвал.

– Наверное, никто так не меняет грядущее, как человек, – неожиданно подал голос Мякша. – Вода всегда течет сверху вниз, искры от костра летят кверху, камни вообще лежат и не двигаются. Такое движение и такая неподвижность никак не меняют будущее. Даже звери чаще всего ходят по проторенным тропкам, в одно время года родятся, в один час ложатся спать. И только человек делает все так, как нужно ему. Не знаю, как сказать, но в людях есть что-то особое…

– Воля, – пояснил волхв. – Воля менять свою жизнь и жизнь других, а значит, и будущее. Будущее камня, который мы берем в руку, будущее озера, в которое мы этот камень кинем, будущее леса, в котором озеро, а значит, будущее всего мира, которому принадлежит этот лес. Только люди и боги обладают волей, только они могут что-то менять. Все остальное – случайность. Без разницы, будь то раздавленная оленем бабочка или сошедшая с гор лавина. Случайности не меняют будущего, оно из них складывается, а вот люди меняют. Ладно, пора бы и нам его немножко поменять, а то грибами порастем, на одном месте сидя.

Микулка повесил тулуп на седло, сняв оттуда лук с колчаном. Мякша проворно стреножил нерасседланных коней и, закинув на плечо моток припасенной веревки, подал руку Журу.

– Давай веди, – обратился к Микулке волхв.

– Можно было еще проехать, – вздохнул паренек.

– Ничего, ноги не отвалятся. Зато меньше шуму наделаем, да и я немного приноровлюсь.

Паренек повесил за спину меч, нацепил колчан на пояс и, взяв лук, начал карабкаться по камням. Мякша оказался неопытным поводырем, поэтому сзади раздавалось беспрерывное бурчание Жура, иногда перемежавшееся именами недобрых богов. Дорога и впрямь была не из самых удобных – мелкие острые камни то подворачивались под ноги, то предательски выползали из-под ступней, с гулким стуком прыгая вниз по скалам. От этого звука кони испуганно фыркали, но Микулка их разглядеть уже не смог, скрытых каменным лабиринтом из валунов и расщелин. Хорошо хоть спутников было видно.

Каменный палец на востоке не давал потерять направление, хотя петлять между скал приходилось изрядно, то опускаясь в затхлую сырость расщелин, то взбираясь на пересохшие, потрескавшиеся от морозов и талого снега глыбы. Жур двигался все увереннее, чаще доверяясь посоху, чем полагаясь на неловкого Мякщу, лицо его стало совсем отрешенным, шрамы на месте глаз устремленно глядели в будущее.

– Тут повсюду были стрелки, – поделился воспоминаниями Микулка. – Если бы тогда кто-то дернулся, нас бы мигом превратили в ежиков с перьями на концах деревянных иголок. Именно здесь мы впервые увидали Громовника. Ого! С этого камня даже видать обломки летающей ладьи! Не слишком размыло за год.

Мякша с любопытством вытянул шею, и оступившийся Жур чуть не сбил колени о камень.

– Ящер! – уже откровенно ругнулся он, чего раньше за ним не водилось. – С вами только в грядущее зрить! Идите вы… Шею сломаешь! Да чтоб его…

Очередное ругательство утонуло в грохоте осыпающихся камней.

– Хватит! – махнул рукой Жур. – С таким поводырем лучше глядеть под ноги, чем в будущее.

– Ну хоть чего-нибудь успел рассмотреть в тумане грядущего? – чуть насмешливо поинтересовался Микулка.

Жур облизал оцарапанный палец и уже спокойней ответил:

– Я же мест не знаю… Но видел, как мы поднимаемся по каменистой дороге к странной стене, скорее не стене даже, а валу, насыпанному из камней.

– Это и есть аримаспово городище! – уверенно кивнул Микулка. – Много там народу? Надо подумать, как обойти с той стороны, где нас меньше всего ждут.

– Нас там не ждут… – странным голосом молвил волхв. – Я не разглядел ни одной живой души.

– Что?! – Паренек почувствовал себя совсем неуютно, недоброе предчувствие пронизало душу. – Неужели ушли на другое место после того, как мы их потрепали маленько?

Жур не ответил, встал и гораздо уверенней двинулся между глыбами, направляясь к еще не видимой за скалами стене, его посох с хрустом вонзался в слой каменистого крошева. Только пройдя шагов двадцать, волхв тихо сказал:

– Там полное городище трупов… Так что бояться некого, можно идти.

Тут уж расспрашивать было не о чем, Микулка окликнул зазевавшегося Мякшу и поспешил вперед, поглядеть на все своими глазами.

Еще не доходя до стены городища, путники разглядели первые мертвые тела. Промозглая сырость не шла им на пользу, да и вороны от души постарались, выклевывая лица, животы, собирая копошащихся белесых червей. В давящем безмолвии сгущавшегося тумана, нарушаемом лишь шорохом кустов да песней вечного ветра, топорщились острые обломки костей, а высохшие скрюченные пальцы, застывшие в агонии, тянулись к скользящему в тучах солнцу.

– Седмицы полторы лежат… – глядя прямо перед тобой, молвил Жур. – Никак не меньше. Одежка от сырости вся разлезлась…

– Кто же их так? – удивленно озираясь, поежился Мякша. – А там, за воротами, вообще целая рать! Только мертвая… Это сколько же тут по ночам упырей бродит?

– Дурень! – беззлобно фыркнул Жур. – Где ты видал, чтоб павшие в бою упырями становились? Скажешь тоже…

Мякша даже не думал обижаться, ловил каждое слово опытных соратников, как пересохшая земля ловит капли дождя.

– Истлели сильно… – брезгливо поморщился Микулка, оглядывая один из трупов. – Не разобрать, от чего померли. Но бой был, по всему видать…

Городище и впрямь выглядело как после набега степняков. Разбросанные кругом трупы сжимали заржавленное оружие, а дома, крепости и казармы все еще хранили на себе следы лютого боя. К тучам тянулись не только изломанные кости аримаспов, но и обгорелые потолочные балки да разваленные стены из необработанного дикого камня. Никто из защитников городища не был поражен стрелами, словно кто-то безжалостный и целеустремленный прошел сквозь рать, как нож через мед, рубя и выжигая все на своем пути. Городище выглядело как царство смерти и покоя, только серые тучи спешили угнаться за бушующим на недоступной вышине ветром, только солнце плясало среди них, размытое рваным туманом, будто еще не развеялся дым недавно бушевавших пожарищ.

– Ладно… – опершись на посох, вздохнул волхв. – Недосуг нам такие загадки разгадывать. Веди, Микула, где эта проклятая яма…

– Рукой подать! – Паренек, склонив голову, двинулся внутрь городища. – Мякша, готовь веревку, полезешь вниз.

– А чего я? – надул губы Мякша. – Знаю я эти ямы для пленников! Там дерьма небось по колено…

– Не по колено! – успокоил его Микулка. – Целых два пальца недостает. Так что не боись, полезай. Или ты предлагаешь слепому волхву в дерьмо лезть?

С этим спорить было трудновато, поэтому Мякша снял с плеча веревку и, подойдя почти к самой яме, принялся обкручивать себя вокруг пояса.

– Мастак ты, Микула, шутки шутить! – глянув вниз, улыбнулся Мякша. – Нет тут никакого дерьма!

– Что?! – Микулка быстрее ветра рванулся к яме, не жалея ног грохнулся на колени и глянул вниз. – Великие Боги… – прошептал он.

– Что там стряслось? – встревоженно повернулся Жур.

– Камня нет! – едва не срываясь на слезы, широко раскрыл глаза Микулка. – Яму словно языком кто-то вылизал!

– Может, ты место спутал? – наивно спросил Мякша.

Но Жур уже понял – Камень снова оказался невесть в чьих руках.

– Кто, кроме вас, знал место? – Лицо волхва стало жестким и холодным, как скала.

– Никто, – покачал головой паренек. – Я, Сершхан, Волк, Ратибор. Ну и Витим тогда с нами был.

Он запнулся, словно в темноте налетел на пень, его и без того широко раскрытые глаза раскрылись еще сильнее.

– Витим… – коротко шепнул он. Потом вздохнул и добавил: – Больше некому! Да, он. мог бы и аримаспов один переколотить… И про Камень только он знал! Сершхан погиб, Ратибор еле ходит, Волк с ним носится, словно нянька.

– Ясно… – грустно вздохнул Жур. – Значит, время тратить не след! Нужно поскорей воротиться в Киев, собрать всю Стражу, тогда и решим, что делать.

– Может, Витим его для нас и добыл? – с надеждой спросил Микулка. – Оказался поблизости, отчего не забрать? Сейчас сидит себе в Киеве, с Ратибором и Волком пиво пенное пьет.

– Если это так, – уже на ходу буркнул Жур, – то мне богов просить больше не о чем.

Глава 7

Вся деревня уместилась за тремя длинными столами.

Едва солнце склонилось к закату, душноватый вечерний воздух содрогнулся от здравиц, завывания дудок, перезвона гуслей и хлюпанья наполняемых кружек, блеснули ножи, разрезавшие мясо, жадно застучали о донышки мисок деревянные ложки.

После нескольких погожих дней бабьего лета в воздухе густо запахло грозой, быстро темнело и мягкий восточный ветер лениво раздувал прелую духоту. Народ все прибывал, занимая места на сколоченных за день лавках, мужние бабы и девки непрестанно подносили еду и питье, но и они, до отказа заставив стол, присоединялись к шумному пиру.

Скоро стало совсем темно. Сияющая мошкара звезд роилась, улетая в запредельную вышину бездонных черных небес, тонкие перья серебристых облаков тихонько ползли по ним, как струйки светящегося дыма.

Ратибор сменил белую одежку, схожую с исподним, на взятый у старосты кафтан, темно-красный, с тугим стоячим воротом и золоченой вышивкой. Штаны тоже сыскались под стать, а вот обувку сапожник только начал мастерить. Ратибор пошевелил пальцами босых ног и махнул рукой – под столом все равно не видать.

Волк остался в своем, не любил он бестолковых ярких побрякушек.

Витязей посадили на самое почетное место, во главе среднего стола, по правую руку от нарядно одетого старосты. Кругом развели большие костры, а на столах, чтоб ложкой мимо рта не пронести, расставили еще и зажженные масляные плошки.

Девки глаз не спускали со славных витязей, каждой хотелось, чтобы выбор пал именно на нее. Приодевшись по-праздничному, с непокрытыми волосами – чтоб сильней приглянуться гостям, – они неустанно крутились рядом, спеша поднести новое блюдо или кувшин со студеным квасом. Но даже ворчливые старухи глядели на них снисходительно – такой праздник бывает не каждый день, пусть порезвятся девицы.

По старому обычаю героям, зашедшим в деревню, на пиру хмельного не подавали, только квас и еды вдосталь, чтоб потомство, зачатое в ночь, не вышло ущербным. Но Ратибору и без того было весело. От страстных девичьих взглядов он хмелел куда сильнее, чем от самого крепкого меду, а вот Волк сидел хмурый, старался больше в миску смотреть, чем по сторонам. Он до холода в животе боялся встретиться взглядом с Марой,?боялся увидеть ее глаза, пылающие, как у всех остальных девок, снующих вокруг.

– Вон она сидит… – осторожно пнул его под столом Ратибор.

– Отстань… – сквозь зубы шикнул певец.

– Погляди, говорю! Когда я тебе худое советовал?

Волк чуть заметно поднял взгляд над миской, стараясь спрятать лицо за густыми прядями только что отмытых в бане волос.

Мара сидела за тем же столом. Волк на миг встретился с ней взглядом и вздрогнул, будто ожегшись о застывший в чужой душе холод. Словно черная вода лесного омута, глядела в ее глазах сквозь искры радости глубокая грусть. Певец снова поднял глаза и увидал, что девушка не спускает с него глаз, будто и нет ничего вокруг, кроме них двоих, а музыка, шум, гомон и готовящиеся к танцу девки пребывают в каком-то ином слое Яви. Даже про Ратибора забыл, хотя тот, что-то нашептывая, вовсю пихался ногами. Волк уже представил, как прикоснется к этим душистым волосам, как они будут рассыпаться огненным водопадом в его руках, как он наклонится к нежной шее Мары и…

Из мечтательного забытья Волка вырвал добрый удар локтем по ребрам.

– Ты что, сдурел так на нее пялиться? – в самое ухо прошептал стрелок. – Не хватало, чтоб тебя за этим приметили… Давай старосте подливай, а то его уши и глаза нам нынешней ночью не в помощь.

Волк с такой невыразимой болью глянул на друга, словно тот отнял у него пять лет жизни. Мара, вдруг смутившись, потупила взор.

Волк вздохнул. С куда большей радостью он бы остался вдвоем с рыжей красавицей в уютной, придуманной им Яви, где нет войн, обмана, погонь и разлук. А вокруг гудела, шумела радостная толпа, музыканты наяривали, будто ошпаренные, девки игриво перешептывались и прыскали смехом, готовясь завести большой хоровод вокруг жаркого костра.

Волк обернулся к старосте и добавил ему, и без того захмелевшему, еще меду из крынки. Тот отхлебнул, встал из-за стола и, пошатываясь, отошел к оживившимся мужикам. Вид у него был решительный, того и гляди пустится в пляс.

– Вот уж на славу вышло веселье! – рассмеялся Ратибор. – Этой ночью все, кроме девок, так укушаются, что можно будет не только Мару, а всю деревню умыкнуть. Никто спросонья и не почешется. К утру мало кто на ногах останется… Так что спешить не след, я тоже своего упускать не хочу.

– Да у тебя только одно на уме… – брезгливо скривился Волк. – Захапать девицу да на сеновал. Грубый ты совсем…

– Зато ты у нас певец! Тонко чувствующий. Это только жерди в частоколе одинаковые, а средь людей должна быть разница. Иначе не народ выйдет, а толпа, которая от стада не сильно разнится. Я такой, какой есть – обычный. А вот ты какой-то чудной, честное, слово! Пряники девкам, подарки, песни петь до зари… Ну какого лешего, если за версту видать, чего этим девкам надо и что они могут взамен предложить? Подарки и пряники надо женам дарить. И песни для них сочинять. Такие вот дела…

– Всякая жена когда-то в девках ходила, – совершенно серьезно вымолвил Волк. – Их ведь в жены надо еще уговорить, словом приласкать да подарками ублажить.

– Да? – искренне удивился стрелок. – Надо будет помыслить над этим. Хотя, по мне, не хороша та жена, которая лишь из-за сладких речей да подарков за тебя пошла. Я бы так и смотрел – коль нужен ей без красных слов и медовых пряников, значит, нужен именно ты, а не подарки эти. А вот за то, что выбрала такого, как есть, полюбила, можно потом и на ушко жаркие речи шептать, и ожерелья из самоцветных камней дарить.

– Да кому ты такой тогда нужен? – пожал Волк плечами. – - Грубый да неотесанный… Девка должна заранее знать, что ей в замужестве светит! Полно вокруг мужиков с домами, набитыми добром, в красных кафтанах да с табунами коней длинногривых, а ты думаешь, что за тебя, без кола без двора, кто-то пойдет? Какое же в этом счастье?

– На себя погляди… – обиделся Ратибор.

– А чего на меня глядеть? У меня какая-никакая, а все же светлица в Киеве, домик в Таврике, да к тому же вместо злата и серебра я могу предложить ласку свою, уважение и почет. А ты даже это не выказываешь. Оттого и пялишься на каждую девку, что в полюбовных делах ты не пахарь, а охотник – только бы ухватить кусок послаще да ничего взамен не давать.

– Много ты ведаешь… – Стрелок, нахмурившись, ухватил зубами запеченную козлиную ногу. – Я не охотник, я мельник, отделяющий зерна от плевел. Если какая девка разглядит за грубостью настоящую душу мою, то я ни на красу ее глядеть не стану, ни на достаток родичей, а в тот же день поклянусь ей перед Лелей. И получит она за мной все, что у меня есть, худое и доброе, на все время до скончания нашего веку. А та, что пойдет за тобой лишь из-за песен и пряников… Лопнут струны на лютне, голос сорвешь в лютой сече, недостанет денег на пряники, что удержит ее возле тебя? Напускное все это! Такие вот дела…

– Такую прозорливую, чтоб душу в тебе разглядела, ты и за сотню лет не сыщешь! Я тебя вон сколько знаю, и то до конца не разглядел…

– А я никуда не спешу, – откусывая добрый ломоть мяса, пожал Ратибор плечами. – Не тебя же брать в жены.

– Тьфу! Типун тебе на язык! Не язык, а помело! – ругнулся Волк и, скривившись, сплюнул под ноги.

Ратибор закатился в громком хохоте.

Певец отвернулся и молча принялся за еду. Кинул взгляд исподлобья – Мара уже отошла к остальным девкам. Те наконец завели хоровод, полилась над темными избами сладкоголосая песня.

Ночь наваливалась парная, удушливая, за лесом перекатывалась далекая воркотня сердитого, словно раздраженного чем-то грома. Отблески дальних молний стелились по мутному бесцветному видно краю, а с востока наплывала завеса какой-то угрожающе-неопределенной тьмы. Но в деревне никто не думал о непогоде.

Гулянье ширилось и росло, вокруг столов стоял сплошной гул, и уже нельзя было разобрать отдельные голоса, только песня звучала чисто, кружила над головами и улетала к далеким звездам. Иногда к столу выбегала какая-нибудь девка из хоровода, озорно зазывая жующих витязей. Но у Волка не было ни малейшего желания танцевать, а Ратибор томился, не знал – оставить друга один на один с подступившей кручиной или посидеть с ним вместе.

– Скоро мы одни за столом останемся! – предупредил стрелок. – А нам нынче ни к чему обращать на себя лишние взоры. Пойдем покружим со всеми, развеемся…

– Ну, пойди, коль не сидится…

Вскоре на них и впрямь обратили внимание, потому что за столом остались только мужние бабы да старики.

Девкам надоело кружить попусту, дразнить праздничными нарядами подпитых мужиков, они разорвали круг и заструились по улице живым ручейком. Ручеек тек меж костров, петлял от одного дома к другому, но неуклонно приближался к столу, где сидели гости. Взявшись за руки, девицы весело и звонко смеялись, а некоторые продолжали тянуть бесконечную песню.

Возле края стола ручеек завернулся в петлю. Каждая из девушек проходила мимо витязей с поклоном, кружилась, стараясь показать себя со всех сторон. Воздух наполнился запахом осенних цветов и чисто вымытых душистых волос, цветные платочки овевали прохладой пылающие щеки Ратибора.

– Все, пойдем ко всем! – шепнул другу стрелок. – Не то про нас худое подумают. И не вздумай девок чураться, они обиды не заслужили и не виноваты, что ты такой тонко чувствующий. Пойдем, говорю!

В ручейке из русых, черных, светлых волос и цветных платков теперь мелькали золотистые локоны Мары. Ратибор поднялся и потянул за собой Волка, тот скинул с плеча лютню, прислонил ее к лавке и послушно поплелся следом. Ратибор быстро затерялся среди смеющихся девок, а Волк все боялся упустить Мару, но его тянули, что-то шептали в уши, просили спеть. Он переходил от одной девицы к другой, заглядывал в лица, словно выбирая, улыбался, но душой был там, рядом с удивительной девушкой, так похожей на грустную светлоокую осень. И когда он коснулся ее руки, время остановилось, а весь мир снова перестал существовать.

Вокруг них тут же закружили хоровод, но они стояли ничего не замечая и нежно держали друг друга за руки. Сверкали далекие молнии, полыхали костры, а промелькнувший в веселящейся толпе Ратибор многозначительно постучал себя пальцем у виска. Но Волк не хотел ничего замечать вокруг. Ни угрозы, ни страх разоблачения уже не могли разорвать их рук.

– Забери меня отсюда… – прошептала она.

– Все что ты хочешь… – тихонько кивнул он.

– Ты обещаешь?

– Клянусь богами! Сегодня же…

– Тогда нам надо вести себя как ни в чем не бывало, – нежно улыбнулась она. – Сделай вид, что ты меня выбрал на эту ночь! Староста не посмеет отказать герою, хоть меня и назначили в жертву.

– Сделать вид? – напрягся певец.

– Ну… Если хочешь, можно и взаправду.

Она с улыбкой провела пальцами по его лбу, отводя с глаз непослушные пряди волос, и Волк почувствовал, что щеки его наливаются стыдливым пунцовым жаром. Наверное, именно это привело его в чувство, позволило снова ощущать краски и звуки мира.

– Так ты знаешь о том, что назначена в жертву? – попытался сменить тему разговора Волк. – Откуда? Ведь староста только сегодня…

– Помолчи… – Мара прижала палец к его губам. – Придет срок, все узнаешь. Пойдем танцевать!

Со смехом она потащила его за собой. Они влились в веселый, смеющийся и поющий хоровод, крепкая рука Волка сжимала мягкую ладонь Мары, огромные костры полыхали светло и жарко, разбрасывая ярко-красные рои искр. Время обилия падающих звезд миновало вместе с укатившимся летом, и теперь лишь редкие огненные спицы беззвучно пронзали ночь да восток иногда вспыхивал мутными зарницами, отдаваясь в ушах недовольным бурчанием грома. Деревенские улочки даже не думали засыпать, хрустальные осколки смеха рассыпались над ними, залихватский присвист пляшущих мужиков поднимал над лесом черную кутерьму разбуженных птиц.

Сжимая девичью ладонь, Волк чувствовал себя странно. Не то чтобы худо, не то чтобы хорошо. Скорее как-то тревожно, какое-то новое чувство наполнило грудь. Только этой удивительной ночью Волк понял, что ответственность может не только тяготить, не только прибавлять или отнимать силы, но быть просто приятной, как ласковое солнце после грибного дождя.

Деревенскому старосте все же удалось упиться до потери подвижности, и в этом маленьком счастье он не был одинок. За столами, беспомощно уронив головы в миски с недоеденным мясом, мирно посапывали еще трое, а двое лежали прямо в уличной пыли, не добравшись до плясового круга.

Но те, что помоложе да поздоровее, на ногах еще стояли, разве что оступались на каждом третьем шаге, морды красные, довольные, потные руки пытаются ухватить зазевавшихся девок. Да только куда им! Девки на пиру хмельного и не пробовали, теперь лишь смеялись да уворачивались от назойливых хлопцев. Но Ратибор знал, что, когда их с Волком выбор будет окончательно сделан, те, на кого он не пал, пойдут доедать со стола и заливать неудачу оставшимся медом. Так было испокон веку, а на Руси все меняется медленно.

Наконец-то Волк дождался, когда стрелок устал водить хороводы и ручейки, выбирая приглянувшихся девок, и друзья уселись рядом на лавочке у ближайшей избы. Ратибор все пытался обнять сразу троих девок, но те только смеялись над ним да подшучивали, хотя в сторону и шагу не делали. Рядом с Волком тихонько, как перепуганная пичуга, присела Мара, а остальные девицы пошли рассаживаться за столом.

– Во г и кончился праздник… – глядя на прячущиеся среди облаков звезды, молвил певец.

И действительно, костры прогорели, песни стихли, музыканты уже по струнам с трудом попадают, а игру дударей можно спутать с воплем прищемившего хвост кота. Вскоре и этот жалобный вой стих, впустив в деревню звуки ночного леса.

– Кончился? – с улыбкой пожал плечами стрелок. – Для меня все только начинается. Эй! Девки! – Ратибор игриво шлепнул ближайшую по круглому крепкому заду. – Сходили бы к столу да принесли бы кваску!

Когда девки со смехом кинулись прочь, Ратибор наклонился к певцу:

– На что Мару выбрал? Ведь решили все загодя!

– Да какая теперь разница, если старосту жена еле до дому доволокла? – отмахнулся Волк. – Из мужиков никто на ногах не держится, а к рассвету все будут спать как убитые.

– С этого все начинается… – вздохнул Ратибор. – Поначалу в одном себе слабину дашь, потом еще в чем-то, а как объявится настоящий противник, так силы воедино не соберешь. Худо это.^ Ладно, что сделано, того не воротить.

Он махнул рукой и подмигнул девкам, вернувшимся с чарой кваса.

– Надо коней сыскать, – напомнил Волк. Мара молчала, затаив дыхание.

– Где Ветерок, мы знаем. А Власа, – Ратибор указал на одну из своих избранниц, – держит у себя второго коника. Когда понадобится, сразу возьмем.

Ратибор отхлебнул из чары.

– А чего тянуть? – краем глаза глянув на Мару, спросил певец.

– Надо рассвета дождаться, – сладко потянулся стрелок. – Чего по темноте коням ноги ломать? К утру все задрыхнут, словно медведи зимой, тогда все и сладим спокойно. Ты если не идешь никуда, то посиди тут, девице своей песню спой… Только подлиннее, ладно? А я вскорости ворочусь. Ну… Может, не вскорости, но ты обожди, не надо меня по всей деревне искать. Аида, девоньки!

Он поднялся с лавки и в окружении девичьей стайки скрылся в сгущавшейся тьме. Волк с какой-то неясной тоской поглядел ему вслед, но было в этом взгляде не столько осуждение, сколько непонимание.

– Погоди немного, – тихо сказал он притихшей Маре. – А я сейчас ворочусь. Только до стола и обратно.

– Что такое? – Она подняла на него взгляд прекрасных голубых глаз.

– Я лютню там оставил. – Что?

– Ну… Гусли свои заморские. Хочешь спою?

– Хочу! – нежно улыбнулась она. – У тебя голос даже без песни сладкий как мед. И такой же хмельной… Так, значит, ты не затем меня выбрал, чтоб…

– Не затем, – поспешил оборвать ее витязь. – Погоди, я сейчас приду.

Он встал и мимо мерцающих угольев костра направился к столу, у которого оставил лютню. Наглые тучи полонили ночное небо толстой лохматой сетью, только редкие звезды виднелись в ее прорехах, но восточный ветер старался, надувал все больше зыбкой небесной пряжи, заставляя мир погрузиться в почти первозданную тьму.

Длинный пиршественный стол тянулся вдоль улицы, будто мощенная досками дорога. Волк подумал, что шипящие масляные плошки похожи на угли еще не угасших пожарищ. Захмелевшие девки, словно упырицы во тьме, доедали куски еще теплого мяса, белые зубки обгладывали тонкие птичьи косточки, губы причмокивали, отпивая пенное пиво и мед.

Волк зябко передернул плечами, взял лютню и, не оглядываясь, вернулся к поджидавшей его Маре.

– Расскажи, кто ты такая? – усаживаясь на лавку, попросил он. – Ведь все это неспроста… И назначение жертвы, и интерес Витима к тебе, и даже жряк, чувствую, попался нам неспроста.

– Витима? – удивленно подняла брови Мара.

– Того витязя, что подсказал старосте, кого в жертву принесть.

– Я не знала, как его звать… – Ее плечи дрогнули, словно от холода, и Волк не удержался, прижал ее к себе, опасаясь, что девушка оттолкнет его.

Но Мара не, отстранилась, а крепче прижалась к обтянутому грубой кожей плечу. Даже сквозь одежду певец явственно почувствовал жаркое тепло девичьего тела. Волк потянулся губами к рыжим волосам, но так и не решился поцеловать, словно на преграду наткнулся. Мара повернула к нему лицо и улыбнулась. Погладила ладонью по щеке и рассыпалась серебристым смехом.

Волк заулыбался, чувствуя, как сладкая истома охватывает уставшее за день тело. Он осторожно подул на волосы Мары, не смея дать воли рукам.

На свет угасающего костра со всех сторон слетались крупные мотыльки, некоторые, не долетев до губительной цели, ползали по лавке, шевеля серыми мохнатыми усиками. У них тоже свой Путь… Из кромешной тьмы к свету. И далеко не все долетают до конца, усталые крылья нередко роняют нежные тельца в сырую траву.

Но неужели конец Пути всегда предполагает смерть? Почему нельзя, достигнув желаемого, просто запереться в маленьком домике на соленых болотах, пить пиво из почерневшей от старости бочки и сочинять новые песни? Почему в жизни есть только два выхода – либо без устали лететь к Свету, зная, что концом пути может стать только смерть, либо отказаться от цели и вот так вот обреченно ползать по лавке обыденности, никогда уже не в силах взлететь?

Волк не знал ответа на эти вопросы, но Сершхан погиб, выбрав первое, до дна испив терпкую чашу жизненных радостей и горестей, выполнив все предначертанное богами. А Микулка хотел выбрать второе – тихое счастье с молодой женой в затерянном среди гор домике, но Путь не отпустил его, не дал ослабнуть крыльям, заставил прийти на помощь друзьям. Видать, и впрямь витязь Стражи не волен распоряжаться своей судьбой. Вся жизнь его проходит на границе Добра со Злом, и даже всесильная смерть не может полностью вырвать его из этого круга..

Но разве имеет он тогда право связывать свою жизнь с чьей-то еще? Разве имеет он право обнимать горячие девичьи плечи, целовать влажные губы и вдыхать теплый запах, струящийся от волос?

Певец вдруг с оглушительной ясностью понял многоопытную правоту Ратибора – женой воина может быть только та, которую не удержишь ни серебром, ни золотом, ни сладкими песнями, которая не задумываясь уйдет за мужем из светлого терема в гнилую землянку, а потом без гордыни и чванства займет с ним терем, в сотню раз лучше прежнего. Жизнь воина полна неожиданностей… Сегодня герой, а завтра калека, сегодня никто, а завтра на княжьем столе. И лишь та способна это вынести, которой нужен именно ты, а не то, что вокруг тебя.

Другие же без слез и сожалений остаются в теплой тиши сеновала, когда ты хмурым утром уходишь в неизведанную туманную даль. Они знают, что не могут уйти с тобой. Им нужно другое. Добрый приплод или горсть золота, необычная ночь или часть твоей славы.

Вот уж кому улыбнулась удача, так это Микулке… Его жена – сама часть Пути, часть недостижимой светлой цели, к которой нужно постоянно идти для того, чтобы она была рядом.

– Расскажи о себе, – стараясь не нарушить зыбкого единения, попросил Волк.

– Лучше спой… – тихо ответила Мара. – Всему свое время.

Витязь стянул чехол с лютни и, проведя пальцем по звонким струнам,.спросил:

– О чем тебе спеть? О грустном или веселом?

– А разве так можно? – удивилась девушка. – Я думала, что песня идет от самого сердца, что по заказу петь – все равно что любить нелюбимого. Разве не так?

– Так…

– Тогда спой, – молвила Мара. – Я хочу знать, какую песню выберет твое сердце.

Волк и сам не знал, какие чувства сейчас властвуют в его душе. Ударил по струнам, и густая полнозвучная музыка полилась из диковинного для Руси инструмента. Сладкой была печаль, источаемая серебряными струнами, а когда Волк запел, в глазах Мары мелькнули, отразив яркую белую луну и тусклый свет догорающего костра, хрустальные слезинки.

Осень плачет светлыми слезами.

Кто ж ее тихонько успокоит?

Волосы пригладит золотые,

Снежным пуховым платком прикроет?

Кто коней удержит медногривых,

Приносящих холод и печали?

Кто отвадит вольных и ретивых

Проноситься хмурыми ночами?

Осень, моя верная подруга,

Укрывает день сырым туманом.

Только осень, старая подруга,

Любит меня честно, без обмана.

Когда слова песни угасли и только музыка струн еще продолжала мягко струиться над притихшей ночной деревней, Мара горячо прошептала:

– Спой еще… Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась подольше. Кто знает, что будет дальше?

Глава 8

Зарождающийся свет хмурого утра чуть коснулся опущенных ресниц Ратибора, раскинувшего руки на теплом душистом сене. Стрелок проснулся мгновенно, словно выскочил из горячего пара бани в искристый морозный воздух, но глаз не открыл, привычно прислушиваясь к окружающему.

Все спокойно… Где-то рядом уныло мается криком последняя ночная птица, охрипший петух попробовал было крикнуть, но клубящийся туман превратил эту попытку в подобие визгливого карканья. Рядом сопели спящие девицы, и хотя ни одна из троих не должна держать на него обиды, Рати-бор с удовольствием бы ушел не прощаясь. Он так и сделал бы, но Власу все же придется будить – только она знает, где второй из оставленных в деревне коней.

Он открыл глаза, встал, зябко поежившись, надел валявшуюся в сене рубаху, портки, кафтан, поискал сапоги, плюнул, вспомнив вчерашнее, и присел возле спящей черноволосой красавицы.

– Проснись… – позвал он, ласково коснувшись ее плеча.

Власа довольно улыбнулась во сне и перевернулась на бок. Или это солнце выше поднялось над лесом?

– Вставай, милая… – Ратибор наклонился и поцеловал девушку в щеку.

Ее ресницы дрогнули, как тонкий пух от легкого ветра, огромные черные очи ласково глянули в лицо стрелка.

– Ты уже встал? – удивилась она. – Давай ложись со мной рядышком…

– Тихо! – Он прижал палец к губам. – Перебудишь всех… Одевайся, хорошая моя, нужно коня забрать.

– Уже уезжаете? – Легкая печаль, бросила на ее лицо тень. – Так рано? Остались бы…

– Никак нельзя! От этого жизнь человеческая зависит. Одевайся, милая, богами прошу!

Он подхватил ее на руки и отнес к лежавшему в сене сарафану.

– Твой? – отпуская девушку, спросил Ратибор.

Она лишь вздохнула и принялась одеваться.

Стрелок не стал ждать, подобрал оружие, спрыгнул на земляной пол и решительно толкнул дверь в утро. Сзади уже шлепала босыми ногами Власа.

Клочья сырого тумана лениво ползли по деревне, словно лохматые белые псы, объевшиеся после ночного пира. На столах кавардак творился немыслимый, посуду никто не прибрал, объедки отсырели за ночь и воняли гадостным бродилом, под лавками кто-то ворочался, храпел во сне, облезлые собаки вычесывали блох вместе с клочьями шерсти. Ратибор грустно вздохнул, переступил через чьи-то босые ноги и пошел за Власой.

Конюшня ее отца была совсем рядом, не доходя пяти изб до терема старосты. Ратибор прислушался – в доме было тихо, даже храпа не слышалось через открытые ставни. Стрелок расслабленно присел на завалинке, ожидая, когда девица выведет скакуна, выну; лук из налуча, размотал тетиву и натянул толстый жильный шнур. Спроси Ратибора, он и сам не смог бы точно сказать, зачем изготовил оружие. Просто утро такое, птицы не так кричат, туман слишком низко… Боевое чутье.

Иногда оно обманывало, но не так уж и часто, чтобы можно было ил* хоть раз пренебречь. Ничего, за полдня с натянутым луком худого не станет, а в Киеве можно будет и отпустить. Лучше так, чем если опасность застанет врасплох.

Власа вывела откормленного коня и, не прощаясь, убежала в дом. Ратибор глянул ей вслед с благодарностью – он до жути не любил долгих прощаний. Ни к чему это.

Взяв повод, витязь направился к дому сапожника, может, тот и впрямь непьющий, а то ступни уже начинало саднить от босого ходу. И правда, староста не соврал – в окошке мелькал свет лучины, явно с ночи, так что хоть одна пара сапог готова, а это уже кое-что.

– Эй, хозяин! – тихонько позвал стрелок в закрытые ставни. – Можно работу забрать?

На миг полоску света заслонила непроницаемая тень, и тут же ставни раскрылись настежь.

– А, это ты… – сощурил покрасневшие глаза сапожник. – Готовы сапоги ваши. Зайдешь?

– Ч го, обе пары? – не веря в удачу, спросил Ратибор.

– Ага… Заходи.

– Не, что-то не больно охота. Ты уж не обижайся, да только жены у тебя не очень приветливы, смотрят как сычи из угла.

– Так они спят нунечку.

– Еще хуже. Того и гляди, проснутся, будут потом корить, что я тебе меду со стола принес.

– Вообще, да… Ну, как хочешь. На, только померяй при мне, охота поглядеть, как вышло. Где второй витязь-то?

– Занят. К дороге готовится, – наобум ляпнул стрелок.

Он взял две пары сапог, выбрал свои и с наслаждением погрузил ноги в мягкий кожаный плен. Сапоги сидели как влитые, бархатистая подложка ласкала кожу, каблук какой надо да удобный разрез по бокам. В таких не в походы ходить, а на пирах в княжьем тереме сиживать. Вторая пара была не хуже, Волк порадуется.

– Золотые у тебя руки, хозяин, – от души похвалил Ратибор, разглядывая обновку. – И не жаль такую красу задарма отдавать?

– Задарма? Ты как скажешь… Я свою жизнь ценю не в копейку, а вы не только ее спасли, но и всю деревню уберегли от погибели. Сколько ж я теперь сапог сошью, сколько продам, не подумал?

– Ну… Будь по-твоему, – улыбнулся витязь. – Видать, ты свою жизнь и впрямь высоко ценишь, коль не поленился столько труда вложить. Ну ладно, бывай!

Он потянул конский повод и направился мимо столов туда, где вечером оставил Волка. Еще с полсотни шагов оставалось до того места, а слух уже уловил перезвон струн и полный печали голос певца.

– Сдурел совсем… – усмехнулся Ратибор. – Он что, всю ночь так и пел? Вообще это даже не худо, горло утомил, может, полдня помолчит.

Странный он все же… Ну ладно, если и Мара такая же странная, то еще ладно, но другая девка бы разобиделась, что одними песнями все обошлось. Неужто он не понимает, что, кроме красных слов, еще и дела иногда надо делать?

– Эй, Волчара! – окликнул он друга через туман. – Я вам там помехой не стану?

– Иди ты… – прервав песню, отозвался певец. – Нет бы с утра сказать что-нибудь приятное.

Еще через десяток шагов Ратибор разглядел в хмурых клочьях тумана знакомую лавочку. Волк, встав и отряхнувшись, засовывал лютню в чехол, а Мара, все еще сидя на краешке лавки, держала его меч и с любопытством разглядывала чуть вынутый из ножен клинок.

– Какие странные резы… – обернувшись на глухой топот копыт, сказала она.

– Просто очень древние, – пожал Волк плечами и, забрав у нее меч, повесил за спину. – Вот и коник наш прибыл. А где другой?

– У старосты в конюшне, – напомнил Ратибор. – Сейчас мы твою подружку оставим с этим, а сами пойдем заберем Ветерка. Заодно спокойненько попрощаемся со старостой, если того какая-нибудь шаль поднимет с похмелья. А пока примерь это.

Он протянул соратнику сапоги.

– Я таких отродясь не нашивал! – надев обновку, обрадовался Волк. – У князя и то похуже небось.

– Зато у него их больше, – махнул рукой стрелок. – Мара, у тебя какие-нибудь вещи в дорогу есть?

Девушка осторожно кивнула.

– Ладно, тогда возьми коня, забери свои пожитки и жди нас у полуночной околицы. Мы скоро.

Витязи скрылись в густеющем тумане.

– Ты что, так всю ночь песни и пел? – отойдя на пару десятков шагов, спросил Ратибор.

– А ты так всю ночь и провалялся на сеновале? – съязвил Волк. – На себя погляди, потом уж других суди.

– А чего… – пожал плечами стрелок. – На меня вроде никто обиды не держит.

Они добрались до терема старосты и бесшумно прошли на задний двор, туда, где по глухому конскому всхрапыванию и тихому ржанию угадывалась конюшня. Ратибор с шуршанием отодвинул толстый деревянный брус засова и, толкнув скрипнувшие ворота, скрылся в непроглядной, пахнущей сеном и навозом темени.

– Вот и Микулкин коник, – тихо молвил он изнутри. – Ящер… Надо бы хоть уздечку сыскать… А вот она! Тут и седло, и попона… Вот и хорошо!

– Седлай быстрее, – поторопил друга Волк. – Нас же Мара будет ждать у околицы.

– Ты что, не знаешь, как девки собираются? Мы ее еще заждемся! Попомни мои слова.

– С нами ничего не случится, а ей, может, страшно одной. Она вообще чего-то боится, ты не заметил?

– Ну… Я особо и не глядел…

– Конечно! Тебе не до того было… – скривился певец. – Она меня знаешь чем удивила?

– Чем?

– Представляешь, ей известно, что она в жертву назначена! Прямо попросила меня забрать ее отсюда.

– Если учесть первое, – раздался из темноты голос Ратибора, – то второе как раз понятно. Но откуда она могла знать, если староста только при нас решил это сделать? Правду говорят – что знают трое, то знает и порося. Или староста нам чего-то не договорил…

– Ты там долго копаться будешь? – просунув го лову между створок ворот, спросил Волк.

– Взял бы и помог, – недовольно буркнул стрелок

– А стеречь кто будет?

– Тогда помолчи.

Он еще немного повозился, седлая коня, и вскоре вышел, ведя Ветерка в поводу. Несколько соломинок пристало к новому кафтану Ратибора.

– Совсем привык к тебе коник. – удивился Волк. – А то все артачился, чужих к себе не пускал.

– Так сколько мы с Микулой промаялись! Вот его лошадка ко мне и привыкла.

– Тогда ты на ней и езжай, а мы с Марой на твоей поскачем, – сказал Волк.

Ближе к околице избы стояли реже, оставляя заросшие лебедой пустыри и небольшие березовые рощицы. Деревня вот-вот должна была кончиться, но густеющий туман не позволял глядеть далеко, приглушая звуки и скрадывая расстояния.

– Вот зараза… – сплюнул Ратибор. – Ни хрена не видать. Где кончается эта деревня?

– Вроде вон последняя изба, – показал рукой Волк. – Помнишь? Вот и колодец, у которого мы умывались. Только Мары не видно.

– Я же тебе говорил, что мы ее еще устанем ждать…

– Погоди! – Певец поднял руку и чутко прислушался. – Слышишь?

– Ага, слышу, как сердце бьется в груди.

– Да прислушайся! – не унимался Волк. – Явно же конский топот!

Стрелок изо всех сил напряг слух, и ему действительно показалось, что сквозь туман послышался удаляющийся стук копыт. Он бухнулся на карачки и чуть не уперся носом в землю.

– Точно! – вставая, кивнул он. – Свежий след в пыли. Это Мара твоя на нашей лошадке уехала! Леший… Прыгай в седло, чего стоишь! И скачи что есть мочи, я буду за стремя держаться! Вот и верь девкам!

– Да она не могла…

– Полезай, говорю! – теряя терпение, воскликнул Ратибор.

Пока Волк запрыгивал на коня, стрелок привесил к седлу лук, колчан и пояс с мечом, уверенно взялся за стремя, ноги налились горячей волной силы.

– Но! – крикнул Волк и шарахнул Ветерка пятками по бокам.

Конь рванулся с места в галоп, широкие копыта смешали с туманом пыль и мелкие камни, дробный топот ударил в уши, уносясь назад вместе с набегающим ветром. Ратибора рвануло так, что чуть руки из плеч не выдернуло, в суставах мокро чавкнуло, а мышцы отозвались острой тянущей болью. Рана на левом предплечье полыхнула огнем, но на красном рукаве кафтана крови не было видно.

– Полегче, чтоб тебя! – скривившись, выдохнул он.

– Сам просил поскорее! – ответил Волк. – Коль взялся за гуж, так не говори, что не дюж.

Земля прыгала под ногами, как ладья на порогах, из-под копыт летели камни и клочья травы, конь храпел, роняя с губ белесые капли пены. Невесомые клубы тумана неслись прямо в лицо, и Ратибору на миг показалось, что это не туман, а он сам вместе с конем летит с огромной высоты к спрятавшейся за облаками земле. Ощущение было столь сильным, что пальцы скрючились, до боли сжав истертую бронзу стремени. Слева, сквозь белесую морось, мелькнула огромная туша дохлого жряка, но затуманенный мир тут же съежился до крохотного рваного лоскутка, едва позволяя разглядеть бешено несущиеся навстречу камни. Ветерок скакал во весь опор, будто понимая, сколь многое зависит от этой скачки, осенняя трава большого холмистого луга хлестала по ногам, впереди, сквозь дыры в тумане, виднелась сплошная стена деревьев.

– Правь в лес! – прохрипел стрелок. – Только чуть правее, там вроде тропка есть. И попробуй следы разглядеть! Может, кусты где примяты или сломленная ветка висит…

Волк рванул коня вправо, влетая в густой подлесок, и ноги стрелка на три пяди оторвались от земли. Если бы не крепость рук, то закувыркался бы в траве, как камень, выпущенный из пращи.

Теперь бежать возле лошади-стало еще труднее – покрытые желтыми листьями ветви били нещадно, как мужики в кулачной драке на речке. Ноги бы еще сдюжили, но порезанная рука слабела с каждым ударом сердца, а одной держаться – никаких сил не хватит.

– Скачи один! – еле смог крикнуть Ратибор. – Догони ее обязательно!

– Садись на коня позади меня! – обернулся певец.

– Не догоним… тогда…

Стрелок изо всех сил сделал последний рывок, сорвал с седла пояс с мечом, попытался достать лук, но не удержался на ногах, споткнулся и полетел в кусты головою вперед.

– От… зараза… – Грохнувшись оземь, он перевернулся на «спину и стер кровь с оцарапанного лба, жадно хватая ртом сырой воздух. Руки, сжимавшие оружие, тряслись как осиновый лист.

Дробный гул копыт быстро удалялся на север, и вскоре тишина навалилась густым, вяло плывущим туманом.

– Вставай… – В трудные минуты Ратибор часто говорил сам с собой, чтобы слышать хоть чей-то ободряющий голос. – Разлегся как свинячья туша… Ну, поднимайся, вперед!

Он с трудом поднялся, ноги едва держали, но стрелок собрал волю в кулак и двинулся туда, где только что скрылся соратник. Медленно, больше скорым шагом, чем бегом, Ратибор пробирался через мокрые от мороси кусты, новые сапоги скользили по влажным опавшим листьям, желтеющие деревья обступили его со всех сторон безмолвной толпой. Он застегнул поверх кафтана пояс с мечом и прибавил шагу, дыхание постепенно возвращалось, руки покидали предательская слабость и дрожь. Неба не было видно, только белоснежные пряди тумана низко плыли над головой, пожирая звуки и скрадывая расстояние.

Пройдя четверть версты, Ратибор остановился. Он никогда не мнил себя отменным следопытом, но так быстро потерять след Ветерка было непростительной неумелостью. То ли сырость стала помехой, то ли туман, не позволяющий слышать даже пролетающих рядом птиц. Странный туман, надо сказать… Не то чтобы очень густой, но какой-то невероятно плотный, забивающий пространство, как ряска и тина забивает воду в пруду. Ни хрена не видать… Ни хрена не слыхать…

– Зараза, – выдохнул витязь и уселся на поваленное ветром дерево. – Теперь до вечера будем искать друг друга.

Нигде не было слышно даже отдаленного конского топота, только сердце колотилось в ребра, только кровь бухала в ушах гулким молотом неутомимого кузнеца. Но постепенно и эти звуки стали стихать, уступая место тягучей тишине крадущегося по лесу тумана. Казалось, что лохматые белые клочья с шелестом пробираются через густую листву, а трава, отяжелевшая от тысячи крохотных капель, пригибается под поступью неизведанного.

Сырое замшелое бревно источало накопленный за ночь холод, и Ратибор снова встал, досадливо отряхнув портки от приставшего бурого мха. Вдруг его ухо уловило едва слышный шорох, выбивающийся из всеобщего хмурого-спокойствия, как фальшивый звук выбивается из стройного лада песни. Словно еж крадется через низкий подлесок… Но вот глухо хрустнула под ступней отсыревшая ветка, утопив звук в опавшей листве, вот стукнуло железо о камень… Никакого сомнения – человек.

Ратибор медленно вытянул меч из ножен и кошачьим шагом двинулся на звук. Идти было сложно, туман искажал направления и расстояния, блудил, уводил в стороны. Когда становилось особенно тяжко, стрелок останавливался и ждал нового отчетливого звука, способного пробить себе дорогу через нависшее хмурое покрывало. Он уже понял, что это за звук. Кто-то осторожно рыл яму в мягкой лесной земле, звонким железом выковыривая попадающиеся камни. Очень далеко фыркнул конь, и Ратибор встревожился не на шутку, потому как деревенские вряд ли ездят в лес на конях. Значит, чужак… Какой леший его сюда занес? Да еще в такую погоду…

Вновь глухо стукнуло, уже совсем рядом. Стрелок присел на корточки, поплевал на ладони и, запачкав их грязью, мазнул по лицу, чтобы не белело, как бельмо на глазу. Потом хорошенько вымазал руки, прилепил ко лбу и щекам пяток желтых листьев и, дождавшись сильнее подувшего ветерка, ужом проскользнул через густые заросли. Он усмехнулся, в который раз подивившись удаче – бордовый кафтан, вместо привычного синего, замечательно укрывал в осеннем лесу от стороннего взгляда, сливаясь с желтеющей и багряной листвой. Даже золотистое шитье у ворота не мешало. Ну кто бы мог подумать, что так сгодится праздничная одежка?

Волхвы говаривали, что удача накапливается в роду добрыми делами предков, и хотя Ратибор не сильно в нее веровал, но иногда она настолько очевидно показывала свое насмешливое лицо, что отмахнуться от этого было никак невозможно. Уж сколько раз спасала жизнь оплошность, или порванная тетива, или непонятно для чего надетая кольчуга, или взятая на память от девки безделушка. Но один раз запомнился особенно крепко, когда пущенную татем стрелу остановила взлетевшая с дерева птица… От такого не отмахнешься!

Он раздвинул руками ронявший тонкие листья куст и замер, вглядываясь в прорехи тумана. Коня нигде не видать, но кто-то, сгорбившись на корточках, усердно долбит землю тяжелой длинной железкой… До чего же хреново видно! Мечом он роет, что ли? Сдуреть… Еще и оделся во все белое, словно нарочно задумал таиться в тумане.

Ратибор ополз куст стороной и медленно, тихо стал пробираться между толстых древесных стволов ближе к цели. Правая рука накрепко сжимала рукоять короткого ромейского меча, темно-серые глаза цепко держали неясную фигуру, присевшую под огромным вековым дубом. Клад он там хоронит, что ли? Очень даже может быть, местечко приметное, сыскать всегда можно. А клад никогда помехой не будет – денег вообще ни шиша не осталось. Хоть на большую дорогу иди… При случае надо будет смотаться к восходной границе, потрусить малость степняков, а то им тяжко шататься по степи с награбленным, а Покон велит помогать родичам. Правда, они не совсем родичи, но в каком-то колене все люди от Рода произошли. Так что для такой помощи сойдут в самый раз, заодно добрым делом удачу в роду накопим.

Он впервые задумался о том, сколько потомства после себя оставил. Выходило, что много. Жаль только, что жену себе так и не сыскал, все же дети под боком, это куда краше, чем неизвестно где.

Стрелок не стал лезть дальше, чтобы неосторожным движением не спугнуть незадачливого простака, решившего зарыть клад прямо у него под носом. Он даже дышать постарался тише и реже, отчего быстро зашумело в голове, а в глазах зароилась темная кутерьма. И чего он там возится так долго? Тьфу… Потом полдня раскапывать…

Туман становился то гуще, то реже, иногда казалось, что вот-вот неясная тень под деревом обретет необходимый объем и ясность, но каждый раз Ратибор напрасно вглядывался в невесомые клубящиеся клочья, текущие через лес подобно небывалой реке. Лишь звук доносился отчетливо и ясно – удар за ударом в рыхлую сыроватую землю. Где-то далеко впереди снова всхрапнул невидимый за туманом конь, и стрелок решил, что незнакомец, наверное, приехал издалека, а приметное место выбрал случайно. Вот она… Снова удача!

Высоко над головой зашуршали листья, разбуженные порывом свежего ветра, туман вздрогнул и потек быстрее, словно облака у самой земли. Может быть, туман – это и есть упавшие к земле облака, но почему тогда облака плотные, как овечья шерсть, а сквозь туман можно спокойно ходить и чувствовать только сырую прохладу? Наверное, облака бывают разными, ведь и небо иногда закрывает едва ощутимая кисея, а не плотные белые кучи небесного пуха.

Ветер усердно выметал лес от мягких комьев тумана, но им не было конца, они ползли и ползли из ниоткуда к неведомому краю земли,..куда бабье лето уносит серебристые паутинки с вцепившимися в них паучками. Но старания ветра не пропали даром – туман сделался не таким плотным, и Ратибор крепче вжался в упругую перепревшую листву, в которой суетились нагловатые рыжие муравьи. Он неотрывно следил за подножием огромного дуба и через пару мгновений увидел того, кто так долго копал неглубокую, но длинную яму в корнях мощного дерева.

Это была Мара… Белый сарафан трепетал от легкого ветерка, бесстыдно оголяя лодыжки, волосы золотыми струями стекали на лицо, спину и плечи, руки неустанно колотили в землю чем-то узким и длинным. И когда Ратибор, не веря глазам, пригляделся, он понял, что это меч. Большой и тяжелый, никак не вязавшийся с тонкими очертаниями девичьих рук.

Стрелок лежал и не мог сообразить, что делать. Он даже не мог разобраться, есть во всем этом опасность для него и для Волка или уезжающая из деревни девица просто решила зарыть в приметном месте отцовский меч, чтобы когда-нибудь передать сыну. Но зачем тогда прятаться, зачем брать без спросу чужого коня и нестись сквозь плывущий по лесу туман сломя голову, удирая от тех, кого попросила помочь? Сплошные вопросы, а источник ответов продолжал выдалбливать в земле узкую длинную яму. Мечом.

Ратибор со злостью утер лицо от листьев и грязи, но вышло худо – тут надо умываться, а не утираться такими же грязными руками. Ну и пусть… Чего стыдиться? Чай, не замуж за себя ее брать.

Он тихонько поднялся во весь рост и сделал несколько осторожных шагов, выбираясь из кустов на большую поляну под дубом. Девушка была занята работой больше, чем собственной безопасностью, казалось – ничего не почуяла.

Стрелок довольно осклабился, представляя до смерти перепуганную девицу, когда та, совершенно нежданно, заметит в двух шагах от себя перепачканного мужика с мечом. Вот будет потеха…

Он осторожно ступил пару раз, затем, задержав дыхание, проскочил еще пять шагов так, чтобы уверенно зайти девушке за спину. Ни звука. Только мерные удары меча в рыхлую землю. Упругая листва помогала ступать совершенно бесшумно, но в такой подмоге надобности не было – полная опасностей жизнь выучила его тихо ходить и по жести.

До спины Мары оставалось не больше двух шагов, когда Ратибор остановился, придумывая словеса посмешней для себя и нестрашней для беспечной девицы. Но только он собрался раскрыть рот, как меч в руках девушки из безжизненной железяки превратился в смертельное оружие.

Мара ударила не вставая, из совершенно невероятного положения, и стрелок едва успел уклонить голову от сверкнувшего в воздухе стального лезвия. Девушка вскочила, используя тяжелый клинок как противовес, раскрутилась вихрем золотых волос для большей силы удара и вновь полоснула мечом, целя наискось через грудь. Обе ее руки изо всех сил вцепились в рукоять, лицо исказилось в невероятном напряжении, вырвавшимся долгим стонущим вскриком.

Стрелку не оставалось ничего другого, как кошкой прыгнуть через клинок, в голос проклиная все на свете. Мечом остановить удар с такой раскрутки он бы и не помыслил – неважная ромейская сталь либо лопнет, либо вывернет руку к собачьим богам.

Прыжок вышел ладным, отточенный булат прошелестел под самым брюхом и снова пошел на раскрутку, используя всю силу неточного удара. Девушка вертелась волчком, не останавливаясь ни на миг, словно танцевала ужасающий танец смерти, да иначе и не сладила бы с таким тяжеленным оружием. Ратибор, понимая, что вечно так прыгать все равно не получится, кувыркнулся в траве и, встав на ноги, изо всех сил метнулся к девушке, пытаясь поднырнуть под свистящий клинок. На этот раз острие точно прорубило бы не защищенную кольчугой грудь, но накрепко зажатый в руке стрелка меч со звоном и искрами отклонил губительный удар, пропустив свистящее лезвие над головой. В мгновение ока Ратибор вплотную приблизился к девушке, а ее оружие снова ушло в молниеносный круговой замах. Бить Мару плашмя не хотелось, поэтому стрелок грузно шарахнул ее плечом в бок, сбив на землю, как прохудившийся плетень.

Она вскрикнула и растянулась в траве, ее меч отлетел шага на три.

– Все… – скривился Ратибор, засовывая свой клинок в ножны и потирая зашибленную страшным ударом ладонь. – Хватит, попрыгали…

– Это ты?! – Мара удивленно раскрыла глаза, с трудом угадывая знакомое лицо под слоем быстро высыхающей грязи.

– Нет, упырина болотная… Тьфу… – Он сплюнул кровавой слюной вперемешку с травой. Видать, лихой кувырок дался ему нелегко. – Ты что, умом тронулась, на людей бросаться?

– А чего крадешься, как рысь? У меня нет глаз на спине, чтоб тебя узнавать.

На это возразить было сложно, и Ратибор, хмуро усевшись на выпирающий из земли дубовый корень, поспешил перевести разговор в нужную ему сторону.

– Чего роешься? Не дает спать кротовая слава? – насмешливо спросил он.

– Меч прячу… – неохотно ответила она, поднимаясь и отряхивая запятнанный травой сарафан.

– От кого?

– Так ведь… Отберет кто… Я-то не шибко с ним управляться могу, а потерять жалко.

Ратибор почесал макушку и снова сплюнул под ноги.

– А то я и вижу, – хмуро фыркнул он. – Еле успевал уворачиваться. Ты где так выучилась железом махать? Сама весишь чуть больше того меча, а поди к тебе подойди…

Девушка улыбнулась, довольная похвалой, а у Ратибора постепенно угасала бурлившая злость. Чего злиться-то? Сам виноват. Хорош, сказать нечего…

– Тебе одежку сменить, – усмехнулся стрелок. – И можно ничего не закапывать. Поляницы вон с мечами повсюду ходят, и никто не косится. А к сарафану он, конечно, как к козе седло. Ладно бы, если б не умела с оружием справиться, а так чего? Не знаю… Зачем ходить без меча, когда можно с ним?

– Я думала, что вы не позволите…

– Оттого и сбежала?

– Ну… – понуро кивнула она. – Хотела успеть зарыть, а потом к вам.

– Значит, дорог меч, раз дома не оставила. Так? Мара снова кивнула, стараясь изобразить всю кротость и покорность, на какую только была способна.

– Отцовский? – продолжал допытываться Ратибор.

Он неплохо разбирался в людях и сразу приметил в глазах девушки внутреннюю душевную борьбу. Так бьются меж собой желание соврать и необходимость сказать правду. Очень интересно…

– Нет, не отцовский, – вздохнула Мара. В этот раз, похоже, победила честность. – Я его нашла, когда к тетке ездила. А выбросить жалко, он ведь денег стоит, да и защитит, если что.

– И давненько пришла в руки дорогая находочка? – сощурился Ратибор.

– Да уж четвертая седмица к исходу идет.

– Быстро ты выучилась с ним управляться.

– Меня еще раньше отец учил, – ответила девушка. – Он хотел сына, а родилась я, вот он и применил ко мне не девичье воспитание. А когда нашла меч, то было время приноровиться и вспомнить отцовскую науку. Я ведь живу одна, защищать меня некому…

Хотелось ей верить, но Ратибор не любил разочарований. Уж лучше подозревать человека сразу, чем довериться, а потом получить нежданный удар в спину. Такой красавице хотелось верить вдвойне, но слишком уж часто за кротким нравом и милой улыбкой скрываются странные, а порой нехорошие тайны… От Мары же таинственностью просто веяло, как сыростью и затхлым духом из мрачного подземелья. Каждый ее поступок с первого дня их знакомства был странным и навевал худые мысли, но ясные очи, источавшие невыразимую грусть, золотистые волосы и великолепное тело скрадывали ощущение опасности. Настолько неясной, что и сам себе в ней не мог бы признаться. Но тело, не дожидаясь повеления разума, само принимало решения, и только теперь Ратибор понял, что за тревога заставила его поутру натянуть лук и почему он, собираясь подшутить над копавшей землю девкой, не спрятал меч в ножны, подкрадываясь к ней со спины.

– Ладно… – Стрелок поднялся и попробовал оглядеться сквозь седую пелену тумана. – Где наш конь? Надо ехать, соратника искать, а то он поскакал за тобой как оглашенный. Видать, не на шутку ты ему понравилась.

– Конь тут, совсем рядышком… – показала она в сторону. – А что с мечом делать?

– Возьми с собой. Хорошо бьешься, зачем же такие руки оставлять без оружия? В Киеве сменим тебе одежку, пусть все думают, что ты поляница…

– Так вы меня не прогоните? И меч не заберете? – с надеждой спросила Мара.

– Тебя прогонишь… – усмехнулся Ратибор. – Волк мне враз шею за это свернет. Коль застанет сонным, конечно. Первый раз я вижу, чтоб он из-за девки так волновался. Его теперь если вовремя не остановить, так он и замуж тебя сдуру возьмет… Ничего смешного! С него станется. А про меч я уже сказал.

Он наклонился подобрать меч Мары и вдруг на мгновение замер, будто увидел под ногами ядовитую змею. Хорошо, что был вымазан подсыхающей грязью, не то Мара ужаснулась бы тому, как в единый миг побледнело его лицо.

У самого перекрестья на запачканном черноземом клинке явственно виднелись русские резы. «И ты вместе с нами», – выбила когда-то на гладкой поверхности рука неведомого кузнеца.

В траве лежал меч Витима.

Глава 9

Ратибор не стал поднимать колдовской меч. Он настолько привык к своему, говорившему голосом отца, что не хотелось даже касаться мира чужих неизведанных судеб, десятков, а может, и сотен душ прежних владельцев. Чужие души, чужой мир, чужие голоса. И хотя он без всякого лиха брал в руки меч Волка, да и Микулкин тоже, но те уже имели живых владельцев и не стали бы говорить с чужаком. Тут же дело совсем другое.

Если Мара говорила правду, то сейчас меч Витима не имел владельца. Он не был завещан. А незавещанный меч сам выбирает себе хозяина. Сам. И никто не знает, чем руководствуются души погибших, заключенные в холодном булате.

– А где от него ножны? – как ни в чем не бывало спросил стрелок.

– К седлу приторочены, – сказала девушка.

– Ладно, бери его. Твой меч, ты и таскай.

Мара могла говорить чистую правду… Всякое случается на бескрайних просторах Руси, и меч Витима действительно мог буквально подвернуться девушке под ноги. Мог. Но Ратибор иногда сознательно заставлял себя не верить в такие случайности. Просто ради собственной безопасности.

И если Мара солгала о том, как к ней попал один из колдовских мечей, то это многое могло изменить. Был меч завещан или нет – вот что волновало стрелка больше всего. Является ли девушка витязем Стражи?

Даже в мыслях трудно произнести это сочетание слов по отношению к хрупкой девице, но Ратибор привык называть вещи своими именами. Если же она и впрямь просто нашла меч, то он для нее обычная бездушная железяка. А если украла? Н-да… У Витима украсть что-то не легче, чем вырвать зуб у Змея, причем из самой средней головы. Вряд ли… Значит, Витим мертв… Тоже не верится. Немного на Руси сыщется витязей, способных его укокошить. Разве что кто-то из сильномогучих богатырей, но им дорогу перейти сложно, не сильно их волнуют простые люди.

Ни один конец с другим не вязался, и со всех сторон получалось, что Мара говорит чистую правду. Но как тогда мог Витим потерять такой меч? Это ведь не пара худых сапог! Может, выбросил? Но почему? Можно ли вообще выбросить меч? А сменить?

Ратибор поразился таким мыслям сильнее, чем увиденным на клинке резам. Вот леший…

Сменить! Тогда все концы с концами увязываются! Получается, что пошел Витим добывать колдовской меч Громовника. И добыл. Вот только тот ему чем-то так приглянулся, что взял он его, а свой выбросил. Может такое случиться? Знать бы…

Стрелок верил, что Витим не способен на сознательное зло по собственной воле, но кто знает, какой силой может обладать темный меч? Может, в его власти подавлять людскую волю и отдавать любые повеления? Худо дело! Врагом видеть Витима Ратибор не хотел. Это было бы и обидно, и опасно. Незнамо еще, что из того хуже.

Мара с видимым усилием оторвала от земли меч и, забросив на плечо, направилась к пофыркивающему за туманом коню. Спокойна. Мила. Спинка ровненькая, бедра так и играют под сарафаном… Но сейчас Ратибора больше волновали ее мысли, нежели тело. Что же скрыто в этой золотоволосой головушке? Что прячется за ясным светом голубых глаз?

Стрелок знал, что, распутывая тайны, главное – не спешить, не показывать излишний интерес и догадливость. Пусть все катится своим чередом. Сколько веревочке ни виться, а конец все равно сыщется. Обязательно. Главное – сыскать его раньше, чем эти тонкие рученьки выпустят тебе кишки во сне. Но это мысли совсем худые… Может, девица ничего и не знает про меч, никакого лиха не замышляет, а я уже трясусь, как простуженный заяц. Негоже.

Все равно кто-нибудь когда-нибудь кишки выпустит, так уж лучше такая красунья, чем вонючий бородатый мужик. Но расслабляться не след.

Конь стоял, перебирая ногами от нетерпения, заботливые девичьи руки накрепко привязали повод к ветке низкорослого клена, а у седла болтался небольшой дорожный мешок и знакомые Витимовы ножны.

Да… Собралась Мара явно не по-девичьи. Другая бы скрыню добра прихватила, а тут, надо же, невеликий мешочек и меч. Все, что с ней связано, будит тревогу нарочитой необычностью, а необычное, нежданное завсегда настораживает.

Но Ратибор виду не подавал, двигался расслабленно, беззаботно, то и дело отпуская плоские шуточки. Любил он, когда его недооценивают. Это всегда вселяло необходимую уверенность в собственных силах, а то с годами и опытом эта уверенность улетучивается, как туман над рекой теплым солнечным утром. Когда молод, кровь бурлит, кажется, что горы можешь свернуть, а как попробуешь, с десяток шишек набьешь, сразу начинаешь понимать, что на всякую силу сыщется более могучая, а каждому хитрецу уготована западня.

И как правило, сила проявляется там, где меньше всего ожидаешь, хотя и помощь может прийти, откуда не ждешь. Может, стрелок потому только и жив до сих пор, что вовремя это осмыслил, понял, что с любым лихом надо справляться, когда оно проявилось, – не раньше. А до этого нужно просто быть ко всему готовым, но готовности не выказывать. Поскольку никогда нет полной уверенности, случится ли вообще злое лихо, с какого бока появится, а с какого бока подмога придет. Жизнь вообще штука сложная и чаще всего состоит из одних неожиданностей, как приятных, так и не очень.

– И где твой соратник? – отвязывая мокрого от тумана коня, спросила Мара. – В какую сторону ускакал?

– Туда. – Ратибор неопределенно махнул рукой. – Понес же лешак… Так и будет мчаться до самого Киева. Ладно, надо ехать. Сядешь впереди меня, ладно? Я помогу.

Он легко вскочил на коня, дождался, пока девушка неумело всунет меч в ножны, и, подхватив за плечи, словно пушинку, усадил ее впереди себя. Сарафан не позволял ей сесть нормально, поэтому обе ноги она закинула на левую сторону, крепко ухватившись рукой за седло.

– Но, поехали! – Ратибор стукнул коня пятками, и тот, повернувшись на месте, сразу сорвался на спешную рысь. – Давай, давай! Хей!

Мара почти ничего не весила, хрупкая, нежная, наверное, конь даже не заметил, когда она села. Набегающий воздух сухо щелкал подолом сарафана, девичьи волосы струились подвижными волнами расплавленного золота, а опавшая листва поднималась из-под копыт скакуна огненно-рыжим вихрем и пропадала вдали, смешиваясь с белесым туманом. Пахло рыхлой землей, сыростью и подступающими холодами, низкие ветви деревьев посвистывали прямо над головой.

– Хей, хей! – подгонял коня стрелок. – Давай, конячка, наяривай!

Мара еле держалась на прыгающей спине скакуна, бугристый лошадиный хребет болезненно бил в бедра, сползавшие с быстро мокреющей шкуры босые ноги тщетно искали несуществующую опору. Только руки, накрепко вцепившись в седло, не давали свалиться под бьющие в землю копыта.

Туман, как назло, начал сгущаться. Видимо, ветер утомился и стих, но на бешено мчащейся лошади это почти не замечалось, и только когда молочная белизна укрыла даже подножия ближайших деревьев, Ратибор чуть натянул поводья, удерживая коня.

– Не погонишь, – недовольно фыркнул он. – Так и до беды недалеко.

– Ты хоть знаешь, куда скачешь? – спросила девушка.

Ее мелодичный голос обрывался и ухал на каждом скачке, из-за чего понять ее было сложно.

– Чего? А… Вперед, куда же еще?

– По-го-ди!

Стрелок натянул поводья, и конь остановился раскидав копытами прелые листья.

– Что такое?

– Места тут худые… – неопределенно пожал, плечами Мара, украдкой переводя дух. – Нельзя без разбору скакать.

– А точнее? Что за лихо?

– Слыхал про Змеиный Луг?

– Да уж, слыхивал, – припомнил недавнее Рати бор. – Но не бывал.

– Потому и живой. Оттуда еще никто не возвращался.

То же самое ему говорили и про Собачий Овраг, но ничего, выбрался, пройдя его из конца в конец. Правда, сейчас говорить об этом не стоило, иногда хвастовство дорого обходится.

– Кто же тогда о нем рассказал, если все померли? – усмехнулся стрелок. – Так не бывает. Хоть один, да выбрался!

– Может, и так. Только нам там лучше никогда не бывать. И сами загинем, и коня потеряем. Змеи там шибко злые, а на зубах у них яд смертельный.

– Ты хорошо знаешь то место?

– Конечно… Наши всем детям наказывают, чтоб туда не ходили! Каждый в деревне с малолетства знает и про Луг Змеиный, и про Собачий Овраг, и про Звериную Топь.

– А это еще что такое?

– Совсем худое место, – поежилась Мара. – Топкое. Старики сказывали, что туда приходит умирать все лесное зверье – и олени, и медведи, и волки. Как старость немощная придет, так они там и топятся. Страшно…

– Да уж, веселого мало… – почесал макушку стрелок. – Значит, нас занесло в сторону от киевского большака? Странно… Вроде, держался строго на полуночь… Туман блудит, что ли? Вообще он странный какой-то. Как на месте стоим, он редеет, а как в путь – становится гуще доброго молока.

– Не знаю… – Девушка пожала хрупкими плечиками. – Просто ветер стих, вот он и висит неподвижно, сгущается.

– Ладно, нам поспешать надо, а то ведь Волк не знает про все эти змеино-собачьи красоты, как бы не угодил в беду. Далеко отсель до Змеиного Луга?

– Вроде рядышком. Вон знакомая осиновая рощица, за ней лес должен кончиться и начинается луг.

– Так вроде рядышком или точно? – Ратибор снова придержал нетерпеливого скакуна.

– Кажется…

– Тьфу ты… Надеюсь, скажешь хотя бы в середке этого Ящерового луга, что приехали?

– В середке ты и сам поймешь…

– Она еще шутит! – фыркнул стрелок и пустил коня скорым шагом.

Копыта глухо били в усыпанную листьями землю, кое-где явственно хлюпало – места и впрямь начинались топкие. Туман неподвижно завис длинными седыми прядями, словно цепляясь за влажные стволы деревьев.

Они проехали рощу, потом еще две, но никакого луга не было и в помине.

– Заплутали… – сухо вымолвил Ратибор. Ему не хотелось думать, что девушка просто морочит голову.

– Не знаю… – растерянно озираясь, ответила Мара. – Змеиный Луг лежит в двух верстах к заходу от большака. Потом идет небольшой гостинец до Киева, а чуть дальше начинается Собачий Овраг.

– Те места я знаю, – нетерпеливо кивнул витязь. – Хотелось бы знать, где мы сейчас?

– Не знаю… – повторила девушка. – Но кроме того, что я рассказала, никакого лиха рядом нет, так что можно ехать без всякой опаски. Любые дороги все равно ведут к Киеву. Не сможете вы с соратником разминуться, тут просто негде плутать! Все хожено-перехожено…

– Хотелось бы верить, – буркнул стрелок. – Тебе там удобно сидеть-то?

– Не помру, – через силу улыбнулась Мара.

Лес не то чтобы не редел, но даже как будто становился гуще, плотный туман делал все вокруг неестественно плоским, как вырезанные из досочек игрушки. Игрушечная трава, игрушечные деревья с игрушечной листвой – ни расстояния, ни объема, даже звуки ползли со всех сторон неохотно и вяло, на ходу теряя остроту и краски. Со многих ветвей свисали длинные бурые лохмотья, похожие на грязное сырое мочало, редкие птицы неохотно покрикивали хриплыми голосами. Ни неба, ни видно края… Едешь словно прямо Ящеру в зубы.

Поросший подлеском путь вел под уклон, и земля с каждой сотней шагов становилась все влажнее, трава, словно не чуя осени, сохнуть даже не собиралась, а, наоборот, муравела кудрявым ковром, пряча конские ноги почти по колено. Стрелок пустил скакуна мерным неспешным шагом, настороженно озираясь по сторонам.

– Это ты называешь хоженым-перехоженым? – недовольно буркнул он. – Да тут сотню лет людская нога не ступала… Ну и занесла нас нелегкая! Леший бы понес этот туман! Может, подождем, пока развеется, а там выйдем по солнцу? Ну ведь вообще ни хрена не видать… Где тут полуденная сторона, где полуночная? Ящер шею свернет, будь оно все неладно…

– А если к вечеру не развеется? – глянула на него Мара. – Что-то мне темень тут встречать неохота…

– А тебя никто и не спрашивает, – совсем разозлился Ратибор. – Охота, неохота… Как скажу, так и будет.

Мара притихла – меч далеко, а рассерженный витязь рядышком. Кто знает, что у него на уме? Еще оставит тут одну, выбирайся потом пешком, да по темени.

Вдруг, кроме мягкого топота копыт и стука собственного сердца, Мара различила сквозь туман далекое чавканье, словно кто-то пробирается через густую жирную грязь.

– Слышишь? – встрепенулась она.

– Не глухой. Наверное, лось прет без тропы.

– Да уж прямо! – не выдержала девица. – Какой тут лось? Лося бы ты и не расслышал небось! Конь это, ясное дело! Поехали посмотрим.

– Не хуже тебя знаю, просто решил проверить, как ты звуки различаешь, – не моргнув глазом соврал Ратибор.

Следопытом он действительно был неважным, в этом деле Волку равных нет. Тот на версту вперед зверя отпустит и одним нюхом выследит. Зато Ратибор мог похвастать самым зорким глазом и способностью хорониться так, что ни один враг не узрит.

– Ну и?.. – Мара изо всех сил постаралась сдержать улыбку.

– Тоже… – одобрительно кивнул стрелок, направляя коня на звук.

Проехать через густой частокол ярко-желтых кус тов оказалось вовсе не просто, конь никак не хоте, идти на сплошную стену из листьев и веток, фыркал упрямился. Ратибор слез с него, усадил в седло Map и нещадно потянул повод.

– Ну! Чтоб тебя… Давай, конячка, давай!

Он буквально протащил коня через заросли, путаясь в высокой сочной траве, успел помянуть всю не чисть, какую видел и о какой только слыхивал. Девушка сидела неслышно, словно ее и не было вовсе, боялась подвернуться под горячую руку.

В самой чаще туман поредел, будто сам не мог продраться через стволы вековых деревьев, распустивших ветви на полсотни шагов во все стороны. Горбатые, позеленевшие от времени корни выпирали из земли, как спины жутковатых чудовищ, вылезших из подземного царства подышать вольным воздухом. Некоторые были такой толщины, что вздымались выше конских ушей, расползались по сторонам, преграждая дорогу. Приходилось сильно петлять, но мерный звук далекого конского шага слышался все так же внятно, видать, неведомому всаднику или зверю приходилось не слаще.

Иногда, упершись в неодолимый валун или соседнее дерево, корневища становились дыбом, а потом снова вонзались в землю, образуя под собой удобные проходы, похожие на вход в огромную пещеру. На верхушках таких сводов кора отставала ломтями, оголяя белый, как известняк, луб, оттуда живыми сетями свисали тонкие молодые побеги плюща; приходилось раздвигать их руками, словно ветви плакучей ивы. Чем гуще, чем теснее становился лес, тем больше появлялось таких диковинных проходов. Стрелок в столь дремучем лесу оказался впервые, он и помыслить не мог, что так близко от Киева есть такие жуткие дебри.

Невообразимо огромные своды древесных крон переплелись еще сотни лет назад, срослись в один сплошной полог, через который даже свет пробивался с трудом, окрашиваясь во все оттенки осенних листьев Сами же листья, опадая, вовсе не находили дорогу к земле, они в огромных количествах застревали между ветвями, сгнивали и ссыпались вниз мелкой трухой. Поэтому темно было, как ночью, освещенной ровным светом красно-желтых костров, конь от такого поворота дел совсем растревожился, бил копытом в рыхлую землю, все норовил стать на дыбы. Быстро теплело, тумана и след простыл, а почва ощутимо парила, заставив стрелка распустить ворот кафтана.

– Куда это нас занесло? – Ратибор уже не скрывал беспокойства. – Ты когда-нибудь про такое слыхала?

– Нет… Но слишком далеко забрести никак не могли, как бы туман ни блудил. По-любому, мы сейчас где-то меж деревней и Киевом. Ну… Может, чуток в стороне.

– Ничего себе чуток… Ох, чует сердце, не обошлось тут без волшбы.

– Да кому оно надо, – пожала плечами Мара, – нас с тобою в чащу заманивать?

– Может, кому и понадобилось… – пожал плечами стрелок. – Может, и идем мы вовсе не за конским топотом? Может, это лесной блуд?

– Он только зимой бывает, когда снег, – качнула головой девушка. – И звук от него как от топора дровосека.

– Ишь! Много ты слыхивала! Блуд всякий бывает, а некоторые колдуны сами могут его вызывать д на людей напускать.

– И что? У тебя средь колдунов есть враги?

– А я знаю? Может, кого и задел невзначай Жизнь – штука такая…

Ратибор, особо не показывая виду, зорко наблюдал за девицей, пытаясь разглядеть хоть тень лукавства. Но то ли она во лжи была мастерицей, то ли впрямь ведать не ведала, откуда на их головы свалилась такая напасть. Лучше бы врала! Тогда хот источник опасности был бы понятен, а так вообще концы с концами не вяжутся. Но в том, что завело их в лес намеренное колдовство, он уже ни на полногтя не сомневался – слишком диковинно все кругом.

Хотя если вдуматься, то между последними событиями прослеживалась зыбкая, едва заметная связь. Все случившееся после смерти Громовника имело некий общий оттенок, точно так же, как всегда можно узнать человека по манере резы вычерчивать.

На первый взгляд никакой связи… Брошенный ромейский корабль с перерезанными гребцами, взбесившаяся шайка уличей, Змей в Олешье, поляки с невиданным оружием и порядком в войске, которому и немцы позавидовали бы… Теперь жряк, Мара с мечом Витима и этот лешаковый туман, заблудивший их в десятке верст от Киева.

Но все же в этом было нечто общее, и, когда Ратибор вдумался хорошенько, он понял, что происходящее буквально пропитано невозможностью. Ну, какой, к примеру, ромей бросит целый корабль? Да он и под страхом смерти сто раз подумает, прежде чем учудить такое! А поляки? Ведь их бесшабашность и лихая разнузданность давно стала байкой. И вдруг эдакая рать! О жряке вообще говорить нечего, такое и в жутком сне не приснится… Опять-таки меч у Мары – тоже случайность? Не много ли?

Девушка, морщась от неудобства, всеми силами старалась удержаться за ускользающее из-под пальцев седло. Ей явно было не до Ратиборовых раздумий, но мысли стрелка, как ни крутились, все равно возвращались к ней. Хоть о ромеях думай, хоть о поляках. И те и другие далеко, а Мара вот она – рядышком. Красавица с именем смерти. Хорошо, если в ней не таится опасность, но если выйдет как-то иначе… Не хочется даже думать.

Стрелок вдруг явственно представил, как рубит мечом по изящной девичьей шее, и голова в обрамлении шелковистых волос падает на устланную опавшими листьями землю. Алые листья – алая кровь. Золотистые листья и волосы цвета раскаленного золота.

Красным по красному. Желтым по желтому.

– Кажется, топот ближе стал… – неуверенно прислушался Ратибор.

– Может, окликнем? – поежилась Мара. – Сколько можно скакать? Я уже все нутро себе растрясла.

– Не хочешь ехать, можешь бежать рядом и держаться за стремя, – равнодушно скривился стрелок. – Баба с кобылы, дальше легче.

И все же он чуть придержал коня и, набрав полную грудь воздуха, выкрикнул:

– Эге-гей-го! Волчара! Постой-ка, а? Эй!

Стук копыт стих, а затем стал стремительно приближаться, слышно было, как ветви бьют в сапоги невидимого всадника, как воздух вырывается из конских ноздрей. Ратибор довольно сощурился, придумывая шуточку поострее, которой встретит не в меру раззадорившегося соратника.

Но вдруг конский топот стих, словно ножом обрезали, словно всадник на полном скаку провалился прямо в Ящерову преисподнюю. И ни звука… Со всех сторон навалилась тяжелая нечеловеческая тишина, а туман, будто белая хищная кошка, начал выползать из непролазной чащобы. У стрелка спина похолодела от ужаса, он кубарем скатился с седла, ушел перекатом в густой кустарник, и косматые ветви проглотили его в один миг. Мара даже опомниться не успела, только с удивлением разглядела, что пропал притороченный у седла лук. Неужели сумел прихватить?

Полумрак под огромными древесными кронами сгустился, казалось, еще сильнее. Девушка осторожно пересела в седло, подобрала вожжи, и конь начал медленно пятиться боком от страшных и темных кустов в сторону исполинского дуба, под которым даже земля прогнулась от натуги. Там не росло ничего – на поляне такой величины можно было поставить деревеньку небольшого размера.

Не успела девушка перепугаться по-настоящему, как глухой рокот галопа раздался совсем с другой стороны. Теперь всадник явно правил к поляне, и Мара, не выдержав, стала вытягивать слишком тяжелый для нее меч. В ней не осталось и капли уверенности, что скачет друг. Она вдруг с отчетливой ясностью поняла – это место может подбросить любую, самую коварную неожиданность.

– Цыц! – раздался из кустов насмешливый голос, и девушка наконец разглядела тусклый блеск боевого наконечника. – Сиди и не дергайся. Поняла?

Ратибор не хотел в минуту опасности оставаться рядом с загадочной незнакомкой. Лучше стрелами из кустов прикрыть, если что. Вернее будет. И безопаснее.

Он прислушался к приближающемуся топоту – теперь уж никаких сомнений в том, что это скакал Волк, не было. Натужный галоп Ветерка трудно было с чем-то спутать. Стрелок немного успокоился, но наработанное чутье не давало расслабиться, было во всем происходящем что-то нарочито нереальное, будто в худом сне, от которого просыпаешься в холодном поту. Наваждение…

Он не стал натягивать лук, но жилы и нервы помимо воли напряглись туже любой тетивы. Вот-вот покажется всадник… Ну? В направлении топота деревья росли очень густо, и стрелок даже удивился, как можно скакать с такой быстротой сквозь непролазную чащу. Нехорошее предчувствие оправдалось сполна, когда грохот копыт вырвался наконец из густого подлеска.

Ратибор не увидел ничего. Ни одна ветка не шевельнулась, ни одна травинка, ни один тронутый багрянцем лист. А грохот копыт приближался неумолимо, как лавина в Авзацких горах, невидимый всадник мчался прямо на застывшего в страхе стрелка, но даже в накатившей волне первобытного ужаса перед явной волшбой Ратибор отчетливо различал характерную поступь знакомого коня. Это был Ветерок. Никакого сомнения.

Мара завизжала так, что перекрыла дробный топот копыт, и стрелку пришлось, отбросив лук, выскочить из засады, чтобы удержать вздыбившегося под ней коня. Помогло мало, обезумевшее животное било ногами в землю, клочья пены разлетались с губ во все стороны, марая одежку и смешиваясь с туманом. Девушка не удержалась в седле, и Ратибор едва успел ее подхватить, рискуя получить копытом по темечку. Они в обнимку повалились на землю, и Мара, не переставая визжать, стала судорожно вырываться и могучих объятий витязя. Ратибор даже не сразу сообразил, что конского топота уже не слышно.

– Тихо ты! – зажал он рукой перекошенный девичий рот. – Тихо!

Она дернулась пару раз и затихла – подавленная, оглушенная страхом. В глазах еще метались буйные огни ужаса, но лицо разгладилось.

– Успокойся, – прошептал стрелок, опасаясь вспугнуть навалившуюся тишину. – Это просто звук, никакой опасности нет.

Он отпустил девушку, и она, дрожа всем телом, уселась на землю. Волосы укрыли ее лицо, из глаз покатились первые слезы.

– Что это было? – всхлипывая, спросила Мара.

– Откуда мне знать? – Ратибор отряхнулся и встал в полный рост. – Скорее всего, блуд лесной. Все нормально, не плачь.

Он хотел успокоить Мару, но сам явственно чувствовал рядом чужое присутствие. Волосы на руках встали торчком, ногти залила холодная синева, ладони стали скользкими от пота. Удержать бы меч, если что!

Он вытащил лук из кустов, осторожно прислушиваясь. Вот что-то звякнуло, вот явно скрипнул натянутый кожаный ремень. Стрелок присел на корточки, закрыл глаза и постарался представить картину по этим таким знакомым звукам.

Да, сомнений не было – совсем рядом стоял конь, переминался с ноги на ногу, даже дыхание слышно, если прислушаться. Ратибор открыл глаза и медленно повернулся на звук, готовый выхватить меч при первом намеке на нападение. Всякое бывало в жизни, но биться с невидимым противником еще не приходилось. Да еще с конным, будь он неладен…

И тут из пустоты раздался настолько знакомый голос, что у Ратибора дыхание перехватило.

– Эй, други, вы где? – спросил воздух голосом Волка. – Тут вроде и спрятаться негде… Ратиборушко, хорош шутки шутить, надо выбираться отседова. Сам звал, а теперь прячется… С девкой, что ли, уже в кустах?

Послышалась тяжелая поступь Ветерка, и Ратибор наконец смог разомкнуть пересохшие губы.

– Ты сам-то где? – хмуро спросил он. – Носишься тут бесплотным духом.

Не нужно было видеть Волка, чтобы понять, как у него отвисла челюсть. Мара и вовсе побледнела, словно жабье брюшко, – вот-вот бухнется на землю без чувств.

– Погоди… – рвал стрелок грозившую затянуться паузу. – Волчара, ты тут?

– Ну, – ответил пропитанный туманом воздух.

– Лихо… То, что мы друг друга не видим, я уже понял, – почесал макушку Ратибор. – А чувствовать мы друг друга можем?

– Хрен его знает, – честно ответил Волк. – Иди на голос, узнаешь. Только погоди, я с коня слезу.

Послышался скрип седла, звон стремени, тихонько ухнула земля, принимая тяжесть витязя. Сзади тоже послышался звук, но это Мара стучала зубами.

Ратибор закинул лук за плечо и осторожно двинулся вперед, будто в темноте, ощупывая воздух руками.

– Ты не молчи, а? – с дрожью в голосе попросил он Волка. – Как-то очень уж неуютно от всего этого…

Раздался шорох кожаного чехла, гулко стукнул благородное дерево лютни, и стрелок услышал мягкий перебор струн – певец сочинил что-то новое музыка проникала в душу, как сладкий мед в горя чую воду.

– Так лучше? – нараспев спросил Волк. Он был совсем рядом, шагов пять…

– Гораздо, – повеселев, улыбнулся стрелок. Музыка спугнула тишину, и туман разочарованно отступил, спрятавшись в низких ветвях деревьев. Ратибор ступал аккуратно, тихо, на него все сильнее накатывало жутковатое напряжение, сравнимое только с безумной обреченностью горячего боя. Мара встала и шла следом, ее колотило от страха – по всему видать, что с явными чудесами столкнулась впервые.

Стрелок закрыл глаза, чтобы не мешали ушам, но тут же раскрыл вновь от нахлынувшей волны ни с чем не сравнимого ужаса. Он вдруг представил, что, пока бредет на звук, из воздуха возникает кошмарное чудище, сладко поющее голосом лютни. Но даже с открытыми глазами видение продолжало блуждать в голове, леденя кровь.

Сделав последние два шага, – струны звенели почти у самой груди, – Ратибор неуверенно протянул руку. Ощущение того, что сует пальцы в невидимую раскрытую пасть, было настолько отчетливым, что новая волна липкого пота защекотала спину.

Ничего.

Только воздух.

– Волчара, я тебя не чувствую… – еле разлепил губы стрелок.

– Я уже понял, – с грустью отозвался певец, отложив лютню. – Что будем делать?

Ратибор заметил, что в лесу стало гораздо темнее. Густые ветви и так пропускали слишком мало света, но теперь солнце явно начало клониться к закату. Наступали сумерки, наступали слишком быстро – гораздо быстрее, чем должны были.

Он обернулся и посмотрел на Мару. Девушка стояла прямая, как одинокая береза на вершине холма. И такая же бледная. Только золотистые волосы спускались на плечи, навевая мысли о. желтой листве, только дрожащие руки выдавали в ней признаки жизни. И глаза. Большие. Испуганные.

Наверное, именно в этот миг Ратибор поверил, что она не враг. Доверие, родившееся в душе, отогнало страх.

– Надо выбираться, Волчара, – твердым голосом произнес он. – Что-то слишком быстро темнеет. Не нравится мне этот лес.

– Лес как лес, – раздался из пустоты неуверенный голос Волка. – И о какой темноте ты говоришь? Солнце едва к закату клонится!

– Ящер… – хмуро выругался Ратибор.

Смутная догадка возникла в голове. Неправдоподобная. Но если ее принять, то можно объяснить очень многое. Объяснить и попытаться выпутаться.

– Слушай, Волчара… – стараясь не пустить дрожь в голос, произнес стрелок. – Ты что вокруг себя видишь?

– Ну… – В словах Волка трепетала нарастающая тревога. – Я на невысоком холме, кругом лес растет, но правее, я уже видел, идет большой гостинец. Лес не густой, ехать удобно.

– Деревья высокие?

– Не… Обычные березы, клены. А что? Ратибор перевел дыхание и спросил как можно осторожнее:

– Знаешь, почему мы друг друга не чувствуем и ж видим?

– Я что, волхв? – удивился певец.

– А я, кажется, догадываюсь. Мы с тобой на разных поверхах мира. Волхвы говорили, что такое воз можно, но сам я так еще не попадал.

– Что? – В голосе Волка дрогнула нотка ужаса. -На каких таких разных поверхах? О чем ты вообще говоришь?

– Послушай сюда… – Ратибор присел на корточки и приложил ко лбу похолодевшую ладонь. – Говорят, что между Навью и Явью пролегает стена. Граница. Так?

– Ну.

– Вот тебе и ну. Но некоторые волхвы считают, что это не стена вовсе. Они говорят, что мир похож на огромный терем – на первом поверхе - Явь, на втором - Навь. Понимаешь? Можно находиться в одном и том же месте, но на разных поверхах. Один человек ниже, другой выше, а между ними бревенчатый настил. Мы сейчас как бы точнехонько у тебя над головой.

– Так вы что там… в Нави уже? – не на шутку перепугался Волк.

– Не думаю, – передернул плечами стрелок. – Скорее, мир состоит не из двух поверхов, а из трех или даже из четырех, хотя таких теремов я не видывал. То есть между Явью и Навью не просто бревенчатый настил, а еще один поверх или два. Вот мы с Марой на одном из них, а ты на первом.

– Да как же вы туда попали?!

– Хрен его знает! – от души высказался стрелок. – Но в любом тереме должны быть лестницы между поверхами. Вот, может, на такую лестницу мы в тумане и напоролись, а может, нас нарочно на нее завели. Не знаю. Но в любом случае надо искать, как спуститься.

– Может, попробовать вернуться по следам? – предложил певец.

– Это ты у нас следопыт! – Ратибор недовольно фыркнул. – А я так, погулять вышел…

– Ага! – позабыв про тревогу, обрадовался такому признанию Волк. – Сколько раз я тебе говорил: учись по следам читать, учись нюх вместо глаз и ушей использовать! А ты все – некогда, некогда. Теперь-то понял?

– Иди ты… – обиделся стрелок. – Нашел время для поучений! Я тебе тоже много чего говорил, а все как об стенку горох. И не фыркай!

– Ладно вам! – не выдержала Мара. – Осталось только поссориться… Давайте лучше решать, что делать дальше!

Сомнения в правоте ее слов не было – темнота навалилась на лес, мир словно пропитали ромейскими чернилами, и Ратибор едва различал силуэт девушки с десяти шагов. Время тут явно текло с большей скоростью, чем на нижнем поверхе Яви. Ночь подступала быстро, неотвратимо. Туман пропал вовсе, но вместо него из-под древесных корней расползлась неприятная сырая прохлада, пробирающая до костей. Конь беспокоился все сильнее, храпел, мотал мордой, будто отгоняя невидимых мух, из глухой тьмы стали доноситься неясные звуки, шорохи, тяжелая поступь.

– Слушай… – Голос Волка звучал задумчиво. – А нельзя через этот твой бревенчатый настил прорубиться? Без всякой лестницы?

– А я знаю? – устало вздохнул Ратибор. – У вол хвов наверняка есть какие-то заклинания, но я их не знаю. Был бы Жур с нами, наверняка бы что-то при думал…

– Был бы Жур, мы бы так не разъехались, – возразил певец. – Надо самим подумать.

– Да что тут думать? Не копать же землю, чтоб до тебя докопаться… Вот же зараза… На пустом месте нашли развлечения на… – Он посмотрел на Мару и замолчал, потом подумал немного и неуверенно предложил: – Волчара, надо тебе нас отседова выводить. Больше некому. Ты ведь по своим следам пройдешь наверняка, мы пойдем за тобой, авось и встретимся там же, где разошлись.

– Это вряд ли, – с сомнением сказал Волк. – Вы же ехали не по моим следам. Рядом, может быть, но не точно по ним. Эдак можно и до зимы проплутать… Слушай, Ратиборушко, давай лучше поедем в Киев. Вернее будет. Там ведь Белоян, а он уж точно придумает, как вас вытащить.

– Тоже дело! – согласился стрелок. – Колокольчики мои у тебя остались? Вот вешай их к седлу, чтоб звенели, а мы с Марой поедем на звук. От тебя до Киева вроде бы недалеко, а?

– К вечеру доберемся, – без особой уверенности ободрил друга Волк. Потом поправился: – К тому вечеру, что у нас.

– Во-во… – Ратибор выразительно почесал макушку. – У нас тут темно, как в иудейском погребе за семью замками. И бродит кто-то… Дай слово, Волчара, что, если меня тут раздерут в клочья, ты на моей тризне напьешься до непотребного вида.

– Можешь не сомневаться! – усмехнулся певец, привязывая к седлу колокольчики.

Звук от них получился чистый, почти серебряный. Звонкий.

Глава 10

В лесу стало холодно. Коня Мара дела в поводу, потому что ехать было совершенно невозможно – толстые ветви деревьев выныривали из кромешной тьмы чуть ли не перед самым лицом, ни одна капля света не просачивалась к невидимой под ногами земле.

Черная как сажа ночь казалась совсем чужой, незнакомой, откровенно враждебной. Она жила своей собственной жизнью, непонятной, странной: деревья скрипели без всякого ветра, впереди мелькали зеленоватые и синие огоньки. Ничего не освещая, они только подчеркивали густую холодную темень и узость окружающего пространства. Ратибор с Марой будто протискивались сквозь щель в скале, но стены были бесплотными, состояли только из сгущенного, как патока, мрака.

Лес хохотал, ухал, дразнил десятикратным эхом, позади иногда показывались кровавые уголья горящих глаз. Явно нежить, ни у одного нормального зверя глаза не горят как головешки, освещая половину морды. А то и всю… Да и сами морды не походили ни на что привычное, их даже и мордами назвать было трудно – в красноватом свете мелькали перепончатые уши, потускневшие от крови клыки и бугристая бородавчатая кожа.

Иногда глухое ворчание неведомых тварей пере ходило в надсадное рычание и визг, слышались могучие удары и треск раздираемой плоти – не рис куя напасть на людей, дрались между собой. Люди видать, им были в диковинку, куда привычнее рвать в клочья друг дружку. И хотя никто до сих пор на падать даже не пробовал, Ратибор до треска в жилах сжимал рукоять меча, готовый рубануть все, что вылезет из холодного мрака. Единственным успокоением был непрестанный звон колокольчиков, при вязанных к седлу Ветерка. Единственная ниточка в привычный мир.

– Эй, Волчара! – не выдержав напряжения, позвал стрелок. – Как там солнце?

– Висит. Светит. Чего ему станет? Спускается к закату своим чередом.

Волку уже порядком надоел один и тот же вопрос. Ему было трудно понять чувства друзей, бредущих в густой саже тьмы, когда над головой светит солнце, а птицы поют свои предвечерние песни. Возни и рычания тварей он не слыхал – видно, с того поверха мира доносились лишь звуки, издаваемые чужаками.

– Киева еще не видать? – в который уж раз спросил Ратибор.

– Может, и был бы виден, да лес мешает, – отфыркнулся Волк. – Там впереди роща вроде кончается, луг идет.

– Стой! – коротко приказал Ратибор. – Что за деревья вокруг?

– Осины, а что?

– Погоди…

Звон колокольчиков стих. Стрелок перехватил меч поудобнее и позвал Мару:

– Слыхала? Это не тот ли Змеиный Луг?

Она подошла ближе, таща за собой фыркающего от испуга коня.

– Может, и он. Но лучше туда не соваться. Береженого и боги берегут!

– Надо бы тебе его объехать, – кивнул Ратибор, но тьма бессовестно украла это движение. – Лучше с какой стороны? Так… Значит, мы нынче в двух верстах к заходу от киевского большака? Добро… Волчара, сворачивай вправо, на луг не выезжай, а как пойдет большак – правь на полуночь. Выберемся.

– Вы там как?

– Нормально… – соврал стрелок.

Снова звон колокольчиков, снова визг и рычание неведомых тварей. Не нападают. Может, им люди на сыть не годятся?

Две версты кончились, когда солнце привычного мира коснулось верхушек деревьев.

– Что-то вашего большака не видать, – встревожился Волк. – Сколько уж едем! Темнеть начинает… Ну и заблудило же нас!

– Быстро только сказка сказывается, – попробовал отшутиться Ратибор, но шутка вышла уж больно унылой. – Мара, что скажешь?

– Посмотреть бы его глазами, – пожала плечами девушка и шлепнула переступающего беспокойно коня. – Да иди ж ты ровно! И так тяжко!

– Да что тут смотреть? – незримо отозвался певец. – Лес кругом, все больше дубы пошли. И сырость, аж под копытами чавкает.

– Куда-то мы не туда заехали… – тревожно остановилась Мара. – Большак по сухому идет. Может, видишь что-то приметное? Холм, овраг, может, дерево какое особенное?

– Дерево есть! – обрадовался Волк. – Среди дубравы одна сосна затесалась. Высокая. И все ветки в одну сторону, будто ветром перекосило.

– Так это Стрибогова Сосна! – не меньше Волка обрадовалась Мара. – Она такая одна во всем лесу! Теперь я точно знаю, куда мы приехали, – там чуть правее Звериная Топь.

– Что?! – Ратибор от удивления даже меч опустил. – Какая топь? Мы же на восход ехали, а топь от луга на заходе! Что-то ты путаешь, красна Девица…

– Ничего я не путаю! Стрибогову Сосну вообще ни с чем спутать нельзя! Сами плутаете, а на меня всю вину…

– Эй, Ратиборушко, не обижай девицу, – с легкой угрозой произнес Волк.

– Защитник, леший тебя понеси! – сплюнул под ноги стрелок. – Мы вообще в какую сторону едем?

– Ясное дело, на полуночь! – совсем разозлился от такого недоверия Волк. – Солнце заходит с левой руки. Я не такой дурень, чтоб стороны света путать…

Что-то совсем рядом угрожающе рыкнуло в темноте, и Ратибор не глядя рубанул мечом, целя на звук. Руки дрогнули от удара, сухо крякнула разбитая кость, рычание превратилось в надсадный, быстро удаляющийся визг.

Мара стиснула повод и прикрикнула на взвившегося на дыбы коня:

– Да что же это за скотина такая бестолковая!

– Слушай, а? – разозлился стрелок. – Может, ты все-таки как-нибудь выведешь нас отсюда?

Он брезгливо разглядел на клинке темно-зеленую слизь и тонкие роговые чешуйки, прилипшие к острию. Сияющих в темноте глаз стало как будто больше.

– Так ты скажи, куда ехать! – взмолился Волк.

– Чтоб тебя… – Ратибор уже не скрывал досады и злости. – Мне откель знать? Я тут стою, как у Ящера под хвостом, а может, там как раз и стою, судя по обилию света. А ты меня еще вопросами пытаешь! Там тебе, чай, полегче разобраться будет, чем мне, а?

Мара успокаивающе потрепала по морде дрожащего от страха коня и сказала примирительно:

– Может, хватит вам ссориться? Волк, в какую сторону скошены ветви у Стрибоговой Сосны?

– На восход.

– Что?! – удивилась Мара. – Как так может быть? Сосна впереди тебя?

– Да…

– Солнце садится слева?

– Ну.

– И ветви сосны скошены вправо?

– Я же сказал!

Мара замолчала. Только сбруя тихо звякала во внезапной тишине. И эта тишина пугала больше, чем чудовища.

– Эй! Ты где? – позвал Мару Ратибор. – Что замолчала?

– Этого не может быть! – упавшим голосом шепнула девушка. – Если смотреть на сосну с того места, где он стоит, ветви у нее должны быть скошены влево. Там все наоборот, Ратиборушко… Все перепуталось, переблудилось…

– Не понял… – Ратибор почувствовал, что в животе разрастается большой снежный ком, а душа медленно, но уверенно опускается к пяткам. – Там что, в привычном мире стороны перепутались? Как в зеркале?

– Вроде того… – услышал Ратибор пересохший от страха девичий голос. – Колдовство это злое, никак не иначе!

– Или что-то творится с самим миром, – сквозь зубы прошептал стрелок, не забывая чутко прислушиваться к темноте.

– Там у вас все в порядке? – подал голос Волк.

– Лучше некуда! – скривился Ратибор. – Мара, скажи, топь эта от него далеко?

– Нет. Он почти на ней. Сосна стоит уже на краешке гиблого места.

– А за ней Киев, значит, да?

– От нее до Киева версты полторы, не больше.

– Так…

Ратибор ненадолго задумался, прикидывая, как можно выкрутиться из столь необычного положения. Думалось плохо. Мешала густая тьма, огоньки злобных глаз и беспрестанное чавканье.

Вдруг Мара неожиданно уверенно сказала:

– Я, кажется, знаю, что делать.

Стрелок посмотрел на нее настороженно – что-то неестественное было в ее словах, будто не она говорила, а кто-то другой использовал ее голос.

– Ну? – подогнал он девушку, покрепче ухватив меч.

– Луна будет яркая… – невпопад встрял Волк.

– Затихни! – рявкнул на него Ратибор и услышал, как во тьме звякнули ножны, выпуская Витимов меч.

Ратибор ударил первым – он так привык. Так учила его полная опасностей жизнь. Так учили его все, начиная с отца и кончая врагами, – бей первым.

Всегда.

Конь, почуяв, что повод отпустили, метнулся во тьму, и вскоре послышалось жалобное ржание и жуткий хохот нежити.

Ратибор коротко ткнул острием меча, метя в живот Мары, но промахнулся – девушка юрко ушла от губительного лезвия, скрывшись в глухой темноте.

– Да не бойся же ты! – услышал он ее яростный крик. – Я не…

Но не стал ждать, что она скажет дальше, – снова ткнул темноту на голос. И снова попал в пустую тьму. Захихикала какая-то ночная. птица, вспорхнув из-под ног, и захлопала крыльями чуть не по лицу витязя. Теперь удара можно было ожидать откуда угодно – Мара, оказывается, могла двигаться так же бесшумно, как и сам Ратибор.

Леший бы побрал эту девку!

Стрелок прислонился спиной к дереву. Он был уверен, что сможет расслышать хоть что-то, прежде чем тяжелый меч смертельным жалом вырвется из-за полога мрака. Собственный меч он держал навершием у бедра – как учили. Где-то в другом мире звякнули колокольчики, голос Волка звал уже в третий раз, тревожно, настойчиво, отвлекая от самого важного.

– Эй! Ратибор! Отзовись! Мара, где вы?! – кричал Волк, но Ратибор его не слушал.

И вдруг свирепый рык упруго ударил в уши. В нем было столько злобы и всесокрушающей мощи, что стрелок почувствовал, как кровь застывает в жилах. Казалось, сердце вот-вот замрет, не в силах проталкивать ледяное сквозь ледяное, как в тумане виделись мечущиеся уголья глаз, как сквозь воск слышались рычание, визг и глухое утробное хрюканье.

Но где-то в уголке сознания проснулась мысль, что один он бы еще справился с десятком тварей, а вот Мара может не сдюжить, хотя с мечом управляется очень даже неплохо. Два чувства боролись в нем – только что он хотел убить девку, а теперь уже готов спасать от лиха.

Ратибор отчаянным усилием скинул оковы страха и, удивляясь сам себе, бросился в визжащую, рычащую кучу. Спросил бы кто, так стрелок и не ответил бы зачем. Вроде как врагу на помощь рвется. Глупо. Но думать о том, что разорвать могут не кого-нибудь, а девушку, было невыносимо. Даже позорно. А ведь всякому известно, что позор хуже смерти.

Из темноты вырвалась оскаленная морда, и Ратибор с наслаждением вогнал меч меж сверкнувших клыков. Он успел заметить, как острие вышло из покрытого шипами затылка, выдернул и снова ударил» – на этот раз по шестипалой когтистой лапе.

Сначала он колотил без разбору – твари насели очень уж густо, но едва стало полегче, витязь начал искать Мару. Девушки в темноте видно не было, и только глухие удары да хруст костей выдавали место отчаянной схватки.

– Мара! – позвал он, и в тот же момент сзади на-прыгнула тяжелая туша.

Стрелок не стал ждать, когда на шее сомкнутся челюсти, и, грохнувшись на колени, ушел в перекат. Еле вырвался – в когтях твари остались драные клочья кафтана, а плечи раскровило жгучими ранами. Он едва успел встретить второй бросок острием меча, но тут же на него навалились справа. Не успевая выдернуть меч, Ратибор изо всех сил шарахнул кулаком во что-то рычащее, снес кожу на костяшках и тут же прямо перед собой увидел Мару. Девушка, с трудом сжимая тяжелый меч, рубанула тьму, и на стрелка обрушился поток зловонной зеленой крови. Он попробовал подняться, но его снова сшибли, пытаясь ухватить зубами за лицо. Уже не думая, Ратибор ударил пальцами в пылающие уголья глаз.

– Ты собрался их всех перебить? – с издевкой крикнула Мара.

– Нет, сам сейчас в пасти полезу! – огрызнулся стрелок, снося голову с коротким загнутым клювом.

– Нам надо коснуться навершиями мечей! – Девушка еле перекричала приближающийся трубный рев.

Надвигалось что-то большое и. действительно страшное.

– Какого… – хотел было съязвить Ратибор, но понял, что сейчас поверил бы во что угодно.

Лишь бы выбраться из этой густой, ощерившейся клыками тьмы.

Он отбил очередной бросок, вспорол брюхо паукообразному чудищу, едва успевшему плюнуть ядом, и прыжком оказался за спиной Мары.

– Я готов! – задыхаясь выкрикнул он.

Мара коротко обернулась и, не став рубить бросившуюся на нее тварь, ударила навершием в навершие Ратиборова меча.

Стрелок даже не успел за нее испугаться, как в глаза больно ударил поток света.

Глава 11

Закат уже догорал, но отвыкшие от света глаза ломило вышибающей слезы болью. Ратибор вытер лицо изодранным рукавом и попробовал оглядеться, но пока видно было неважно – цветные пятна да полыхающее огненным маревом небо. Наконец пятна в глазах поблекли, и стрелок недовольно уселся на корточки. Мара лежала рядом, медленно приходила в себя, все еще сжимая рукоять меча, покрытую густой зеленой слизью, но пальцы расслабились, готовые отпустить непосильную тяжесть. Ноги Ветерка в двух шагах справа уходили вверх лохматыми колоннами. Ага… Значит, и Волк где-то рядом. Скорее всего, в седле.

– Ну и кто мне объяснит, что случилось? – пробурчал Ратибор, оглядывая прилипшую к мечу чешую.

Волк действительно сидел в седле, но, судя по выражению лица, мог просидеть там еще год, не в силах шевельнуться после увиденного. Хотя оно и понятно – не каждый день у тебя под носом прямо из воздуха появляются люди.

– Ты чего на меня с мечом кинулся? – устало спросила девушка, даже не посмотрев на Волка. – От чешуйчатых тварей отличить не смог?

– Это я кинулся? Во дает! Нет, Волчара, ты только послушай… Подхожу к ней, а она хвать меч из ножен… И на меня.

– Вот дурень! – не на шутку вспылила Мара. – Сдался ты мне сотню лет! Нет, мужики, видать, все одинаковые – только и ждут подвоха. А ведь этот явно из лучших… Волк! Привязал бы мой меч как-нибудь, а то тяжко тащить.

Мара протянула оружие навершием вперед. Волк с готовностью взял оружие и снова поразился: откуда ж у Мары меч Витима?

– Погодите! – наконец вымолвил он. – А вы не думаете, что я знаю чуть меньше вашего? Я, конечно, слышал, как вы там орали. Но только ничего не понял.

Оба сразу умолкли, Ратибор даже затылок почесал от неловкости.

– А… Ты извиняй, друже. Счас я тебе с самого начала… – Он обтер клинок о траву, махнул рукой и небрежно засунул недочищенный меч в ножны. – Значится, так…

Пришлось рассказывать с того, как увидел Мару. Про Витимов меч говорить не стал, знал, что Волк и сам не без глаз, приметил. Выложил историю Мары, потом начал про густеющий лес. По ходу дела выяснилось, что Ратибор не такой уж плохой следопыт, как думают некоторые, он, оказывается, сразу отличил Ветерка по звуку и сразу, опять-таки по звуку, понял, что что-то не то. По описанию битвы с лесными тварями стало ясно, что стрелок всю дорогу буквально прорубался через сплошную стену из клыков и когтей, а Мара только визжала со страху и тыкала мечом в пустоту.

Девушка только улыбалась тихонько, слушая, как Ратибор старательно опускает места, где его поступки могли быть растолкованы не так, как ему бы хотелось.

– Хорош врать-то! – не выдержал Волк. – Чего дальше-то было?

– А? – Ратибор замолчал, словно на стену наткнулся. – Чего? Пусть теперь Мара рассказывает, ей, наверное, лучше знать.

Он снова вытянул меч, понюхал брезгливо и принялся вытирать более тщательно. Слизь и правда воняла гадостно, но Волк хорошо знал соратника и видел, что его рука сжимает рукоять боевым хватом. И моргнуть не успеешь, как сталь превратится в воплощенную смерть. Интересно, кого же он так стережется? Странно…

Девушка поведала историю своими устами, но Ратибору в ней места почти не было. Стрелок слушал и дивился, как ловко у девки выходит складывать сказку. Ни одного худого слова не сказала – все как есть, да только, если послушать, выходило так, что Ратибор только бурчал и мешался под ногами.

К концу рассказа Мара вздохнула и, понизив голос, добавила:

– Я голос услышала. Вроде как ниоткуда. Мол, чтоб вернуться в свой мир, надо коснуться навершиями мечей. Вот и решила попробовать. А этот… – она указала на Ратибора, – возьми да и кинься на меня с мечом. Ну и что мне оставалось? Насилу отскочила, а тут на меня как напрыгнут… Еле отбилась, пока твой соратник мух ловил. Потом коснулись навершиями, раз… И лежим тут.

Ратибор, бормоча невнятную песенку – наверное, собственного сочинения – обтирал меч, хотя клинок и так был уже чище обычного. Только Волк знал, что соратник сейчас напряжен как никогда.

– Интересно… – Стрелок наконец отбросил пучок травы, но меч в ножны так и не сунул. – А раньше ты этот голос слыхала?

– Ну…

Мара понимала, что скрыть от витязей ничего не удастся, и все же боялась поведать самую сокровенную свою тайну. Люди не любят необычного… Вот так сболтнешь языком кому ни попадя, а потом пожалеешь не раз. Чуть где беда, сразу начнут шептаться, мол, у Мары меч говорящий, может, это он ей насоветовал лихо чинить… Раз необычное, значит, пахнет бедой.

После краткого молчания она покачала головой:

– Нет.

– Так «нет» или все-таки «нет»? – сощурившись, переспросил Ратибор и покачал натертый до блеска меч, ловя отблеск уже низкого солнца.

Волк вдруг понял, что если стрелок не услышит правды, то зарубит Мару не сходя с места. Просто на всякий случай.

– Эй, не горячись! – спохватился он. – Погоди ты! Дай отдышаться девке. Погляди, у нее рана на плече.

– У меня тоже. – отрезал Ратибор. – Ну? Я слушаю!

Меч снова блеснул.

– Ты что, совсем одичал? – не на шутку обеспокоился певец. – Остынь! Какое может быть лихо от девки?

Ратибор промолчал, только зыркнул исподлобья. Было видно, что его терпению быстро приходит конец.

– Да… – еле слышно ответила Мара.

– Яснее, – ледяным голосом потребовал стрелок.

– Он часто со мной говорил. С того дня, как нашла меч.

– Врешь… Не могла ты его найти. Если он с тобой говорит, значит, завещан по всем правилам. Иначе его не отличить от простой железяки. Ну? Кто завещал?

– Слушай! Чего ты разорался? Я же тебя не спрашиваю, где ты свой меч взял? – вдруг повысила голос Мара. – Тоже мне, храбрец! Дождался, когда я меч Волку отдам, и насел! А ты б пытал, пока я его в руках держала!

Ратибор нахмурился, его пальцы, сжимающие рукоять, побелели от напряжения.

– Так скажешь али жить тебе надоело?

– Да ты с ума, что ль, сошел! Сдурел совсем, Ящер тебя дери! – воскликнул Волк. – Что ж ты на безоружную девку кидаешься!

– А ты молчи! – рявкнул Ратибор. – Когда лихо будет, помянешь меня! – И снова обернулся к Маре: – Так скажешь, где меч взяла?

Мара вздохнула и, глядя на Ратибора не то с сожалением, не то с разочарованием, молвила:

– Витязь один завещал…

– Я что, из тебя буду каждое слово вытягивать? – вспылил Ратибор. – Говори яснее и не дури! Поверь я таким серьезным давно не был, а раз теперь стал значит, есть причина.

– Да что ты пристал! – не выдержала девушка. – Говорю ведь – нашла! Я от тетки ехала… Увидел; кровь на дороге и следы в пыли, будто дрались двое Я телегу остановила, вошла в лес, а там кровью вся трава залита. Черная.

– Ну? – Ратибор подогнал ее, чтобы собралась с мыслями.

– В одном месте травы не было, дерн был снят, будто копали. Земля свежая, еще теплая. Любопытство меня взяло, я копнула рукой пару раз, а там булат. Меч.

– Этот самый?

– Да. Я не могла не взять, вещь дорогая… Вдруг совсем рядом зашевелились кусты, я оторопела, даже бежать не смогла. Пригляделась – за ними витязь в белой рубахе, а на животе пятно, темно-красное. Я подойти побоялась, а он всего одно слово сказал: «Завещаю». И умер. Я опомнилась, лишь когда села в телегу.

– Одна была? – уже спокойнее спросил витязь.

Мара поняла, что гроза миновала, и охотно ответила:

– Да…

Стрелок нехотя засунул меч в ножны и повернулся к Маре спиной, но вдруг развернулся и спросил, глядя прямо в лицо:

– Как выйти с того поверха мира, мы знаем… А как войти? Тебе голос не говорил?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Так узнай!

– Он молчит.

Ратибор безнадежно махнул рукой:

– Ладно. Пошли!

И он первым побрел в сторону Киева.

– Далеко нам идти? – недовольно спросил он Мару.

– Напрямую было бы верст пять, но придется топь обходить, – сказала Мара. – Да еще тут явно что-то не то со сторонами света. Непонятно, куда идти. Не через топь же!

– А не леший бы с ней? – фыркнул стрелок. – Волчара, может, махнем напрямик, а? Тебе хорошо на лошадке, а мою небось твари темного мира доедают уже. Десяток верст пехом – удовольствие ниже среднего, с моими-то ногами. Да к тому же полуночь с полуднем вроде не перепутались, а вот с заходом и восходом явно какая-то беда. Так что лучше всего прямиком до самого Киева.

– Сам коня проворонил… – буркнула Мара.

– Что? – Ратибор недовольно посмотрел на нее. – Больно много разговариваешь!

– Да перестаньте вы грызться! – воскликнул Волчара и, остановив Ветерка, спешился. – Мара! Садись на коня, а я пехом побегу, а то Ратибору одному невесело.

Ратибор усмехнулся:

– Ну-ну! А не боишься, что она снова деру даст на последнем коне?

– Дурак ты, Ратибор! – ругнулся Волк. – Она тебя от таких чудищ спасла, а ты…

Ратибор усмехнулся и нехотя согласился:

– Смотри! Мне что? Пусть едет. Девка все-таки. Только потом не кори меня.

– Спасибо, Волк, – тепло сказала Мара и подошла к скакуну.

Но прежде, чем сесть в седло, она присела на корточки и, прихватив подол, надкусила его с левого боку. Потом взяла покрепче двумя руками и рванула

Витязи отвели глаза, увидев в образовавшейся прорехе оголенную выше колена девичью ногу. Мара легко вскочила верхом и пояснила, протягивая рук> за поводом:

– Так удобнее будет.

– Ну да… – задумчиво согласился Ратибор. – Так что? Пойдем напрямик?

– Вы с ума сошли, – испуганно прошептала Мара. – Это же Звериная Топь! Там худое место, все говорят. Гиблое.

Волк боялся поднять глаза, чтобы не наткнуться взглядом на гладкую, не тронутую солнцем ногу Мары.

– Вот глупая, – не оборачиваясь, усмехнулся Ратибор. – Ты знаешь, какое у Волка чутье? Через любую топь пройдет, даже сапог не замарает. А мы за ним пристроимся. Верно?

– Можно попробовать. – Несмотря на явную лесть, Волк остался доволен.

Волк взялся за левое стремя, чтобы удобней было идти, а Ратибор за правое. Под ногами уже начинало хлюпать, Ветерок недовольно вертел мордой, но шел послушно, подгоняемый ударами пяток по ребрам. Закат догорел дотла, и теперь верхушки деревьев втыкались в быстро чернеющее небо, пробитое иголками звезд. Лес почти не шумел, только иногда взлетали с ветвей перепуганные путниками птицы.

Мара ехала угрюмая, задумчивая, и чем дальше уходили в лес, чем больше становилось воды под ногами, тем мрачнее и испуганнее становилось ее лицо. Наконец девушка не выдержала:

– Может, обойдем?

– До чего же все девки вредные, – безнадежно вздохнул Ратибор. – И то им не так, и это… Но чтоб я в обход пошел – не дождетесь! Во-первых, устал, во-вторых, жрать охота сверх всяких сил.

– Когда ты уже наешься? – усмехнулся Волк.

– На твоей тризне, – огрызнулся стрелок.

– Как вы не понимаете! – рассердилась девушка. – Это место не топью страшно.

– А чем тогда? – без особого интереса спросил Волк.

– Ну… Люди разное говорят. Говорят, что звери тут топятся.

– Н-да… – уже откровенно улыбнулся певец. – Ветерочек, ты топиться не собираешься?

Пехом топать скоро пришлось всем. И Мара спешилась и отдала повод Волку. Чтобы не брести по колено в воде, прыгали с кочки на кочку, а коня приходилось тянуть за собой чуть ли не волоком. Луна еще не поднялась над лесом, но темнота Волку ничуть не мешала, он шел уверенно, изредка пробуя воздух ноздрями.

– Скоро суше станет, – принюхавшись, сказал он. – Топко лишь здесь, дальше идет обычная земля. И чего этой топи бояться? Мы и похуже болота видали.

Едва он это молвил, вдруг потянуло таким студеным ветром, что путники перепугано остановились. Ветер быстро окреп, в густой траве забушевали волны, как в море, одежда хлопала и ничуть не защищала от пронизывающей стужи. Расступившиеся деревья шумели, как бурная река в половодье.

– А это еще что такое? – скрестив руки от холода, встревожился Ратибор. – Ну и шуточки у Стри-бога…

По небу пробежала явственная рябь, словно сорвавшийся ветер погнал по нему невысокие волны, звезды замерцали испуганно, жалко. Тут уж путники перепугались не на шутку. Волк глянул в небеса и бледнеющими губами прошептал сквозь завывания ветра:

– То ли это запоздалое похмелье после пира, то ли мир собирается стать с ног на голову…

– На похмелье не больно похоже, – ежась, возразил Ратибор. – Такое разве что после мухоморной настойки привидится. Так что скорее миру надоело стоять на ногах.

– Или его кто-то решил опрокинуть добрым пинком… – предположила Мара.

Ветер трепал ее платье особенно беспощадно, казалось, вот-вот невидимые руки сорвут с нее одежку и бросят в вертящиеся вихри опавших осенних листьев.

Внезапно ветер стих, как ножом отсекли. Воздух на краткий миг стал совсем непрозрачным, будто черная густеющая смола. Мара испугалась, что не может вдохнуть, и захлебнулась собственным криком. Но сердце не успело стукнуть дважды, как мир снова раздался вширь, а живительный воздух хлынул в сжатую клещами страха грудь.

Друзья без сил повалились в густую траву, закашлялись… И тут над ними раскололось небо. Словно тонкий ледок на озере – треугольные осколки расползлись, оставляя под собой кромешную беззвездную черноту, перемешались и с почти ощутимым грохотом стали на место, поменяв местами правое и левое.

Все трое, устав бояться, продолжали лежать в траве, а Ветерок как ни в чем не бывало мирно срывал губами тонкие листья и прядал длинными мохнатыми ушами.

– Ящ-щ-щер… – первым подал голос Волк. – Чем дальше, тем интереснее становится жить. Эй, Ратиборушко, ты когда-нибудь такое видал?

– Да было пару раз… – уклончиво ответил стрелок. – Сарацины показали, как хмельной дым вдыхать, так я навдыхался до того, что небо мне точнехонько на макушку грохнулось. Могу даже шишку показать.

– Иди ты… – попробовал приподняться Волк. Жуткая тошнота судорогой перехватила горло, мир

покачнулся и завертелся в глазах, будто колесо, в которое на ярмарке садят белку. Певец со стоном повалился в траву и болезненно зажмурил глаза.

– У-у-у-у… – жалобно простонал он. – Что-то мне совсем худо… Понять не могу. Голова кружится, как от хренового хмелю, а ведь столько я даже не выпью. Стоит глаза приоткрыть, как наизнанку выворачивает.

– А если не открывать? – задумчиво поинтересовался Ратибор.

– Тогда вроде добре. Жить можно, по крайней мере.

– Эй, Мара… – осторожно позвал девушку стрелок. Глаза открывать он не собирался, дорожил съеденным. – Ты там живая?

Короткий утробный звук вместо ответа оказался красноречивее слов. Ратибор только поморщился, а Волк подумал, что иногда закрытые глаза • — преимущество. Не портят впечатление.

– Да что же тут происходит? – с невыразимой безысходностью спросил он. – Нам что теперь, так и лежать, словно жукам на спине? Ни шевельнуться, ни пер… не перевернуться, говорю. Ящер бы все это побрал…

Трава была мягкой, сочной, совсем не осенней. Ратибор подумал, что в ней можно лежать без конца, даже умереть можно тут, тихо, от старости. И остаться… Теплый ветер будет гнать волны, холодный ронять желтые листья и снег, а потом талые воды омоют корни травы и побелевшие кости. Был в этом понимании какой-то особый, невыразимый покой, а все существующее казалось не более чем странным и ничего не значащим сном. Бредом. Суетой никчемной.

Вставать не хотелось. Незачем. Не все ли равно, кто и за что будет сражаться в этом бредовом сне? И кто победит? Ничего от этого не изменится. Важна только эта трава, мягкость и посвист ветра в длинных стеблях. И еще закрытые глаза. Зачем вообще младенцы их открывают? Глупые… Если бы люди рождались сразу взрослыми и умными, они бы глаза ни в жисть не открыли.

Странная, еле ощутимая тревога тронула сердце. Но Ратибор настолько увлекся смакованием покоя и равнодушия, что мало внимания обратил на эту едва ощутимую льдинку. Ему удивительно нравилось думать про людей с закрытыми глазами, лежащих в густой высокой траве.

С закрытых глаз мысли естественным образом переметнулись на слепцов, а с них на одного конкретного – Жура. Стрелок даже разозлился, что в его мечты так грубо влез никчемный и совсем посторонний образ, не связанный со всеобъемлющим мировым покоем. И эта злость на кратчайший миг настолько вывела его из равновесия, что он услышал какой-то далекий голос, не вяжущийся с приятным и спокойным шелестом перемешанной с ветром травы.

Опять отцовским голосом заговорил меч.

И тут же Ратибора снова что-то толкнуло в приятное и беззаботное зеленое море, простирающееся до самых краев земного диска и в самую глубину души. Голос начал стихать, но стрелок по наитию понял – беда. Он вдруг почувствовал себя не на травяном ковре, а в бушующем зеленью океане, а далекий голос, как одинокий остров, оставался последней надеждой на спасение.

Стрелок мысленно рванулся навстречу отцовскому голосу, но какая-то огромная зеленая тень упруго оттолкнула его душу обратно. И тут Ратибора проняло… Он понял, что кто-то или что-то мешает ему сделать желаемое. Этого было достаточно. Иначе как нападением посчитать это было уже невозможно. И выход, подсказанный длинной чередой встреченных в жизни опасностей, оказался очевиден до острой душевной боли – драться. Он так привык. К этому его приучили с детства.

Стрелок напрягся и попытался скинуть нахлынувшее оцепенение. Голос стал громче, но внятности в нем не прибавилось – ничего не разобрать. И снова удар, будто зеленую сетку на голову накинули, все стало глухим, равнодушным, неявным.

Ратибор мысленно разорвал лохматый покров, но сумел расслышать всего два слова, сказанные голосом отца: «Не сдавайся!»

Этого было более чем достаточно. Стрелок вдруг представил в собственных руках длинный и узкий огненный меч, рассекающий пространство острыми лезвиями пламенеющего клинка. Меч представлялся так ярко, словно ладони действительно сжимали тяжелую бронзовую рукоять, даже огненные резы виднелись на огненном булате. Синее пламя на ярко-оранжевом. «И ты вместе с нами…»

– Ну… Подходите… Твари… – сквозь зубы прошептал Ратибор, покрываясь холодной испариной.

И они кинулись. Сразу три, с разных сторон. Ни формы, ни цвета существ Ратибор разглядеть не сумел, только поразился, что не спит, а видит сон, который слишком похож на явь. Он не понимал, как это можно – лежать в траве и в то же время биться в каком-то упругом, будто вода, пространстве. Словно душа отделилась от тела и теперь рассекает тьму огненно-ярким клинком, а само тело, оцепеневшее, неподвижное, лежит совершенно беспомощным, вонзив пальцы в жирную черную грязь.

Вообще-то он и раньше дрался во сне – с самого детства. С возрастом менялись только причины этих отчаянных битв. В детстве бился за славу, чуть позже за девок, а когда погиб отец, мстил за отца.

На самом деле он так и не нашел убийцу, но почему-то очень явственно представлял его лицо. До сих пор. Им так и не удалось сойтись в поединке, но Ратибор столько раз убивал врага во сне, что отец в Вирые мог чувствовать себя отомщенным. Однако теперь сон был совершенно иным. Вместо ясного и знакомого образа врага – безликая туша, вместо одного – трое. Да и сам сон казался куда реальнее, чем странная явь в перевернувшемся мире.

Сделав несколько безуспешных выпадов, стрелок сквозь сон сообразил, что таким мечом можно и не махать. Странное оружие жило собственной жизнью, мягко освещая пространство на пару шагов вокруг – за границами света была абсолютная темнота. И в этой темноте пряталось нечто, что не кусается и не грызет, но все равно нападает. Трое. Только сейчас нападать не спешат, притаились. Ратибор откуда-то знал, что главная сила меча именно в свете, создающем границу. Не в ударе, а в том страхе, который нагоняет оружие на врагов, не смеющих перейти через грань света и тьмы. И несмотря на то что меч этот ничем не был похож на его, Ратиборов меч, почему-то подумалось, что некая связь все же есть. Словно у стального клинка есть собственная душа и именно она проявляется в странном сне. Она – стерегущая и грозная, предназначенная для отражения натиска» неведомого врага, того врага, с которым доселе сталкиваться не приходилось.

Ратибор не знал, как обращаться с таким врагом, – меч знал. И, создав границу из света, он словно рассек пространство на то, что внутри, и то, что снаружи. Это было гораздо действеннее любого удара. Невидимые и неощутимые враги неохотно отползли в глубину сна, а сам сон стал белым, как предутренний туман, клубящийся над рекой. Затем и вовсе прозрачным, как сама река. Ратибор вынырнул из него и, ничего не понимая, широко распахнул глаза.

Стихающий ветер гнал волны в высокой траве, меч спокойно лежал в ножнах, но мир вокруг вертелся колесными спицами.

– Вот зараза… – тихо прорычал стрелок. – Отчего же голова-то так кружится?

– Я, кажется, знаю… – еле живым голосом ответила Мара.

– Что-то слишком много ты знаешь. – У Рати-бора не осталось сил даже на то, чтобы как следует съязвить.

– Не знаю, а вижу. Я глаза раньше всех открыла и закрывать не стала. Вот и увидала то, от чего вы прячетесь. У меня поначалу тоже все колесом вертелось, а теперь успокоилось, только покачивается, как лодка в неспокойной реке.

– Ну? – нестройными голосами поторопили Волк с Ратибором.

– Вот вам и «ну». Левое с правым снова стали на место! В глазах-то картинка прежняя, а голова осмыслить не может, вот и крутится все, как на ярмарочном шесте. Точнее, крутилось. Сейчас уже вроде проходит.

– Ты уверена? – морщась, но не закрывая глаз, поинтересовался стрелок.

– В том, что проходит, или в том, что левое с правым?

– Да плевать мне, проходит у тебя что-то аль нет! Как ты узнала про смену сторон?

– На Стрибогову Сосну поглядела. Чего уж проще! Сейчас она стоит так, как ей и положено.

Ратибор усилием воли попробовал остановить безудержное вращение. Получалось плохо, хоть плачь. Ладно, если у Мары уже унялось, значит, уймется и у него.

Он впервые пожалел о съеденном за день.

Через некоторое время мир перестал кружиться перед глазами, но желудок все равно никак не хотел опускаться ниже кадыка. Ратибор попробовал приподняться – получилось. Но даже сидение на корточках принесло такое невыразимое страдание, что снова пришлось прилечь.

– Тьфу… – Стрелок сплюнул в сторону. – Вол-чара, ты там как?

– Живой…

Ратибор раздвинул траву и глянул на лежащего рядом друга – лицо у того даже в темноте выглядело желтым.

– Пойдет. Вставай давай, а то уснешь ненароком.

Волк со вздохами и ахами уселся на корточки, потом даже осмелился встать. Качало его безудержно, но на ногах устоял.

– Сколько тут еще топкого места? – поднимаясь на ноги, спросил стрелок.

– С версту, не боле. Может, даже меньше. Но сухое место я уже носом чую, так что к Киеву лучше всего напрямик.

– Надо огонь высечь, – сказал было Ратибор, но осекся. – Вот леший! Сколько добра-то пропало… Жуть! Конь со всеми мешками остался по ту сторону. Там и мой лук у седла, и ножны Мары, и огниво… Вот же зараза… И еда тоже там.

– Ладно тебе убиваться, – неприязненно фыркнул Волк. – Было бы из-за чего.

– Да уж хрен там. Денег нет, а ты добром раскидываешься. Послушай, девица… – вкрадчиво произнес Ратибор, обернувшись к Маре. – А тебе точно неизвестно, как мы на тот поверх мира попали?

Мара неуверенно опустила взгляд, но стрелок ухватил ее за рукав:

– Я слушаю очень внимательно. Если знаешь, как оттуда выбираться, то должна знать и как туда попадать.

– Мне голос про то ничего не сказал, – тихо качнула она головой.

– Эй! – резко обернулся Волк. – Друже, ты что совсем умом тронулся? Девица тут при чем? Отпусти ее, говорю!

– Засохни! – неожиданно резко гаркнул Ратибор.

– Сдурел? – Волк даже глаза вытаращил. – Ты сейчас на Витима похож, тот тоже в каждом слове опасность видит. Или в молчании. Ему без разницы помнишь?

– Изыди, говорю. Ты слишком мало ведаешь, что£ влезать в наш разговор.

– Отпусти ее. – Голос Волка прозвучал непреклонно.

– Иди к лешему, – сверкнул глазами стрелок. – Мара, я слушаю.

– Отпусти. – Девушка всхлипнула, не подымая глаз. – Я ничего не знаю, честно.

Луна светила так ярко, что можно было разглядеть каждую мелочь. Мара плакала. Слезы текли по щекам, и в каждой капельке светилась яркая желтая бусинка, словно самоцветные камни рождались в печальных глазах.

Мара попробовала отдернуть руку, но Ратибор держал ее цепко, как в потешных боях на льду. Он почувствовал, что Волк двинулся к нему. Защитник…

– Отвянь, – не оборачиваясь фыркнул стрелок. – Сам ведь не знаешь, во что лезешь.

– Мне плевать, – напряженно, но с показным спокойствием молвил певец. – Девку не тронь. Ради богов прошу.

– Отвяжись, сказал!

Волк ударил как раз тогда, когда Ратибор ожидал. Удар был добрый, но певец мог бы сечь намного быстрее – то ли не оправился от головокружения, то ли специально давал другу шанс. Поэтому стрелок был уверен, что это не всерьез, просто демонстрация намерения. Ну и леший с ним.

Ратибор резко толкнул Мару, и, когда Волк замер, чтобы не повредить упавшую под ноги девку, выхватил свое оружие, и со свистом рассек воздух. Два клинка, высекая искры, встретились над их головами. И луна погасла.

Наступила полная темнота.

– Ящер… – раздался удивленный голос певца.

– Ты еще не раздумал мне кишки выпускать? – ехидно спросил Ратибор.

– Куда луна-то делась? – Уверенный голос Волка подернулся легкой тенью испуга.

Он опустил меч; но в ножны не вложил – напряжение неизведанности не давало расслабиться ни на миг, даже живот начало сводить. Шутка ли, столько всего в один день!

Тьма начала расплываться неясными образами – глаза привыкали к густой жирной тьме.

– Лешак ее знает… – с облегчением опуская оружие, пожал Ратибор плечами. – Сегодня уже ничему не удивлюсь. В другой мир проваливались, небо на куски разлеталось, левое и правое менялись местами. А тут всего лишь луна пропала. Хоть бери и сказку складывай.

– Найдется кому сложить, – убежденно фыркнул певец. – Мара, у тебя все хорошо?

Девушка не ответила.

– Мара, ты где?! – В голосе Волка послышалось такое надрывное беспокойство, какого до сих пор за ним не замечалось.

Ратибора легонько кольнуло в душе – сколько соли вместе съели, а за девку беспокоится сильнее, чем за проверенного соратника. Еще и с мечом кидается.

– Я тут… – еле слышно вымолвила девушка, и по голосу стало ясно, что даже такая короткая фраза далась ей совсем не легко. – А вот вы где?

И до Ратибора, и до Волка дошло одновременно.

– Чтоб меня! – хором воскликнули они.

– Ящер-р-р-р… – от себя прибавил певец.

– Зараза, – привычно сплюнул стрелок.

Взгляд уже обвыкся с темнотой, и подкрадывающиеся огоньки алых глаз теперь виднелись отчетливо. Было их много – на двоих хватит, еще и останется.

Мара тоже все поняла и не смогла удержать нервный смешок:

– Сам ведь туда хотел, Ратиборушко!

– Нет, вы только поглядите, она еще и смеется! Вот вылезу…

– А вылезай! Я тебя тут уже жду!

Ратибор посмотрел на Волка. Несмотря на дурацкое положение обоих, он улыбался, словно раскрашенная скоморошья маска. Очень даже похоже, особенно в темноте.

– Ты хоть помнишь, как выбираться? – ехидно спросил певец. – А то что-то слишком много желающих закусить конское мясо человеческим.

– Нашел с чего трястись, – стараясь говорить ровно, скривился Ратибор. – Я знаешь сколько этих тварей сегодня наколотил? Тут столько нету. Зато теперь мы точно знаем, как ходить туда-сюда. С того света на этот. Точнее, наоборот.

– Мы? Это ты погорячился, друже. У меня уже ум за разум заскакивает, а связать одно с другим не могу.

– Это оттого, что ты не знаешь с мое. – Стрелок довольно сощурился. – Я тут уже второй раз, так что у меня есть что связывать, а у тебя нет. Вот и весь сказ.

– Ну так поделись! – настороженно оглядываясь на приближающихся тварей, передернул плечами Волк.

– Видишь ли… Мы, пока тебя по лесу искали, с Марой немного повздорили. Не понравилось ей, как я подошел. Ну… Она на меня и накинулась, будто кошка. Но кошка-то хоть с когтями, а эта с мечом. Я уж и так уворачивался, и эдак, все не хотел свой меч в ход пускать, а она рубит и рубит. Ты бы что делал, а? Во… Я тоже рубанул. Голова ведь не чужая. Тем более она мне очень идет, все говорят.

– И что? – поторопил Волк, не спуская взгляда с десятка мерцающих глаз.

Несмотря на расстояние, шуму от тварей было достаточно – визжали, урчали, хрипели на все голоса, словно ледоход на реке.

– Ничего. Я тогда сразу ничего не понял и разницы не почувствовал. Только сейчас дошло. Мы с Марой тогда два колдовских меча скрестили, и оба оказались тут. Теперь с тобой то же самое.

– Ладно, я понял. – Певец говорил торопливо. – Давай выбираться отседова. Как там, навершиями, да?

– Чего спешишь, будто голый в баню? – расправил плечи стрелок. – У нас тут добра осталось, а ты решил сматываться.

– Какое добро? Ты сдурел? Нет уж, моя шкура стоит дороже, чем твое огниво и лук. Мало палок в лесу? Сделаешь новый. Пойдем! Ящер… Не видно ничего впотьмах…

– Мечом осторожней, а? – дернулся Ратибор. – Им бриться можно, а ты его мне под ребра… Не горячись, отсюда до того места, где мы с Марой лошадку оставили, не больше версты. От лошадки наверняка мало осталось, а вот лук, огниво и стрелы вполне можем сыскать.

Одна из тварей была намного резвей остальных -кинулась из темноты, с рычанием разбрызгивая п< сторонам тягучие белые слюни. Волк с перепугу снес ей полголовы, но она еще дергалась во мраке и звучно скребла когтями сухую землю, истекая зеленой жижей.

– Фу… Ну и дрянь, – удобнее перехватив меч, пожаловался певец. – Никогда не думал, что придется подыхать из-за чьей-то жадности. Огниво он пожалел! Тьфу…

– Да, что-то их тут многовато… – осмотрелся Ратибор. – Трусливый ты до ужаса, но ведь друг все-таки. Давай сюда навершие, будем сматываться, а то и впрямь еще загрызут ненароком.

Они соединили рукояти мечей, мир дрогнул, и яркий свет луны выбил из глаз болючие слезы.

– Ну что? – ехидно спросила Мара. – Нагулялись?

Она стояла с мечом в руке, готовая ко всему.

За ехидством сквозило явное облегчение – не очень-то ей хотелось оставаться одной в самой середке Звериной Топи.

– Ладно тебе! Зато мы знаем способ, как туда и обратно ходить, – похвастался стрелок. – Мало ли зачем пригодится… Может, это стоит даже больше, чем огниво. Хотя и огниво жаль. Н-да… Знали бы раньше, не пришлось бы с Микулой лезть на киевскую стену. Ее, поди, на том поверхе мира и нет. Очень удобно.

– А твари? – Волк задумчиво осмотрел перемазанный клинок.

– Люди порой во сто раз страшнее. Чего меч-то вытащила? Не трону я тебя…

– Плохо без ножен, – вздохнула Мара и снова прикрепила меч к седлу.

– Купим, – отмахнулся стрелок. – Как только деньги появятся. Слышь, Волчара, может, все же наймемся к Владимиру татей ловить? Опыт есть.

– Поглядим. Надо Жура с Микулкой дождаться, тогда все прояснится. Пойдем-ка лучше, а то таким ходом и к утру до Киева не доберемся.

Волк ухватил Ветерка за повод и уверенно потянул на север. Под ногами хлюпало все меньше, кочки превратились в небольшие островки, а через четверть версты вода стала отступать, оставляя глубокие омуты и заболоченные озерца. Луна в них отражалась гладко, как в зеркале из почерневшей от древности бронзы, лишь иногда покрывалась кругами от упавшего с дерева листа.

Когда Ветерок перестал вязнуть копытами, в седло снова усадили Мару.

Топь отступала к западу – оттуда несло болотистой гнилью, за редкими деревьями мерцали блуждающие огоньки, в траве полыхали гнилушки. Нехорошим светом, призрачным. Быстро холодало, иногда легкий ветер рябил широкие, заросшие ряской лужи, заставляя облик луны колебаться и дробиться на тысячу мелких отблесков. Пахло густой травой, тиной и страхом, небо было равнодушным, даже звезды мерцали не так усердно, словно ровненькие, пробитые в небесном своде дырочки. Мало их было, луна не давала им места.

– Жутковато тут, – поежилась девушка. – Аж морозом по коже.

– Это ты россказней про худое место наслушалась, – отмахнулся Ратибор. – Всякие страсти, упыри, водяные… Чушь это все. Ну откуда посреди топи упырь? Тем более на том месте, которое все за худое держат? Для того чтоб упырь получился, прежде всего нужен покойник, лучше всего утопленник. Ну а кого лешак сюда понесет? В самую середку-то? Вот если бы мы утопли…

– Не каркай, – осек его Волк.

Он шел осторожно, в своей манере, держась правой рукой за стремя.

– Нет, я это к тому, что таких дуралеев, как мы, мало сыщется. Так что упырей тут быть просто не может. Вот если водяной, тогда дело другое, но и то вряд ли – ночь слишком лунная. А они света не любят, пока зима не наступит. Кстати, Волчара, ты видал, как водяные на льду греются?

– Ну.

– Вы что, водяных видали? – Мара забыла про страх, такой ее разобрал интерес. – И какие они?

– Обычные. – Стрелок с удовольствием размазал по щеке одного из последних в этом году комаров. – Летом они бурые, правда, может, оттого, что дохлые. Живых я летом не видал никогда, только когда рыбарям в сети попадаются. Они ведь по жаре в глубине сидят, а к берегу подползают только вечером, ребенка задушить зазевавшегося или девку для потехи стянуть.

Девушка брезгливо поморщилась.

– А зачем они детей душат? – поинтересовалась она.

Про девок спрашивать не стала, видела от водяного приплод. Волхвы таких детей приносили в жертву Чернобогу, мол, нам чужого не надо – что от Чернобога, то к Чернобогу и вернуться должно.

– Они детьми сытятся, – охотно пояснил Ратибор. – У них мясо нежнее. А рот у водяного такой, что кусками туда не запихнуть ничего. У него верхняя губа с нижней срослась мясистыми наростами, так что сосать он может, а кусать нет, хотя зубы там – дай бог каждому. Вот водяные и ловят детей, душат и утягивают на дно. Там они под корягами тухнут помаленьку, а когда хорошенько размягчатся, так самый вкус.

Девушка скривилась, прикрыв рот кулаком.

– Ты бы языком не гонял ветер впустую, – буркнул Волк. – Ты же девице рассказываешь, а не собутыльнику в корчме.

– Она покрепче собутыльников будет, – пожал плечами» стрелок. – Одному я рассказал, а его так вывернуло, что не то что ужин показался, а до самого завтрака дело дошло.

– Слушай, Ратиборушко… – не выдержал певец.

– Ну да. Мы с тем собутыльником…

– Ты про водяных рассказывал, – напомнила Мара.

– А чего про них рассказывать? – удивился стрелок. – Разве что про то, как на льду зимой греются. Это да. Зимнего света они почему-то не боятся, вылезают на лед прямо днем. Их, зеленых, очень хорошо на снегу видно. Жирные, бугристые, в бородавках все. Храпят от удовольствия и шкрябают когтищами снег. Иногда так храпят, что под лед проваливаются. Сам видал. Зимой они почти не опасные, только если подойти. Тогда кидаются и душат.

– Ужас какой, – снова поежилась девушка.

Словно в ответ на ее слова далеко на западе завыла проседающая топь и почти сразу рядом ухнула выпь, да так громко, что все трое вздрогнули. По лужам пробежала рябь, заставляя колыхаться отраженное блюдо луны. Снова заурчала проседающая размокшая глина, смешанная с вековым торфом. На этот раз совсем близко, ближайший омут запузырился, словно кипящий котел, даже пар пошел, свившись в туманное облачко. Запахло тухлятиной, в траве проскочили синие огоньки. Мара почувствовала, что руки стали холодными, непослушными, Ветерок тоже забеспокоился, захрапел, будто почуяв запах охотящейся волчьей стаи.

– Тише, конячка… – успокоил его стрелок. – Ничего тут страшного нет, одни звуки. И запах противный.

Ветер почти стих, деревья попадались все чаще – то ли остров большой, то ли топь кончается.

– Это остров, – уверенно сказал Волк. – Там дальше опять вода. Может, лучше заночуем на сухом?

– Без огня? – надулся Ратибор. – Говорил же, что огниво понадобится! Нет же – твари, твари. Вот и приходится теперь переться по темноте. Тьфу…

– Нет, не надо тут оставаться. – Тон Мары стал просительным. – Солнце еще встать не успеет, а мы уже будем в Киеве. А то по свету мне стыдно – платье разорвано.

Конь снова фыркнул, но на этот раз намного спокойнее. Ветер почти стих, едва колыхал верхушки травы.

На острове разбежалась кривоватая березовая роща, а посреди, на небольшом лысом бугорке, стояла старая, почерневшая от времени береза, желтеющая тонкими листьями в свете луны.

– Так… – сощурился Волк. – Место худое. Лысая горка и береза в середке. От таких мест добра не жди, это я точно знаю. Обойдем?

– По воде? – поднял брови стрелок, – Надо ли? Проскочим быстренько, да и леший с ним.

Конские копыта застучали по сухому, трава тут была короткая, словно кошачья шерсть, но гораздо менее густая, шаги почти не глушила, так что звук разлетался отчетливо до самого леса, вспугивая спящих птиц и притаившихся в траве зайцев. Мара каждый раз вздрагивала, когда черная тень срывалась с ветвей и, хлопнув крыльями, мелькала на фоне огромного лунного диска.

Комаров на острове оказалось почему-то больше, чем на болоте, над низкими кустами стояло густое неприятное гудение, в звездах путались десятки кувыркающихся нетопырей, смахивая с небесного купола холодную звездную пыль. От нее сверкала трава. Или это луна светила до неприличия ярко.

Береза в центре пригорка стояла словно живая – желтые листья сыпались с ветвей едва не сплошным потоком, но меньше их не становилось, да и землю они покрывали ровным, но не очень толстым ковром. В свете луны, несмотря на почти полное безветрие, дрожала каждая веточка, и, если прислушаться, можно было услышать ровный, бархатный шелестящий шум.

– Помер тут кто-то, что ли? – принюхался Волк. – Мертвечиной попахивает.

Ратибор, держась за стремя, почувствовал, что Мара дрожит мелкой дрожью.

– Ничего не чую, – стараясь выглядеть беззаботным, ответил он. – Это болото так воняет. Пойдем скорее.

Девушку не надо было упрашивать, она чуть стукнула коня пятками, и Ветерок перешел на неспешную рысь.

Лес распугивал тишину: шуршали ветви, шуршали листья, шуршала павшая листва под ногами. Точно так шумит мелкий грибной дождик – не сильно, но настойчиво. Было очень светло, но свет был холодным, призрачным, и все выглядело объемным и плоским одновременно, будто вырезанным из бересты и расставленным что дальше, что ближе.

Путники миновали серединную березу, а за ней роща стала совсем редкой, видно было даже, как блестит луна, отражаясь в воде где-то далеко впереди.

– Смотрите, лось! – неожиданно сказала Мара, указав рукой чуть на запад.

Волк на ходу слегка повернулся и разглядел шагах в ста здоровенного матерого лося, стоявшего словно идолище, совершенно неподвижного в свете луны.

– Не боится, – без особого удивления сказал певец.

Лось стоял чуть боком, повернув в сторону путников огромную, тяжелую морду. Один рог был обломан наполовину, отчего его голова чуть косилась от неравной тяжести; второй, будто обросшая пальцами лопата, влажно поблескивал в сочащемся лунном свете. Ноги лося на четверть погрузились в блестящую воду, и казалось, что это не зверь вовсе, а рубленое изваяние, вплавленное в черное блестящее стекло.

– Жаль, лука нет, – вздохнул Ратибор, чуть отстав, чтобы увидеть животное. – Мяса бы на две седмицы хватило. Еще бы и продали за деньги.

Островок скоро кончился, и снова пришлось брести в сверкающей желтыми бликами воде. Мара спешиваться не стала – не глубоко, а Ветерок шел уверенно, бодро.

– Красиво как! – не удержалась девушка. – Сколько видно, столько вода. Будто зеркало серебристое.

– Тебе хорошо в седле, – недовольно фыркнул стрелок.

Новые сапоги набухли от воды, стянув не зажившие от ожогов ступни, ноги вязли, и их приходилось силой вытягивать из жирной прилипающей грязи. Хотя вода совсем не глубокая, не достает даже до верха сапог. Но идти тяжело, неудобно.

Лось остался позади, только морду неслышно повернул вслед за путниками.

– Присесть удастся не скоро, – уныло вздохнул Волк. – Хотя нет, вон там уже не блестит, видите? Наверное, там топь и кончается.

– Скорей бы уже… – напряженно ссутулилась Мара.

Ее золотистые волосы переливались в свете луны, рассыпаясь по плечам живым теплым сиянием. И ярким лунным светом светилась белизна кожи в разрыве сарафана.

Волк поймал себя на мысли, что поглядывает на нее украдкой, хотя таиться вроде бы нечего. До чего же красивая… Сил нет. Певец почему-то представил ее совершенно раздетой, но от этого она не стала ни хуже, ни лучше, даже доступней не стала – молчаливая, таинственная. Будто зыбкий лесной дух с жаркой кровью богов в жилах. Ее хотелось коснуться, обнять, но не захапать по-мужицки, а лишь приласкать, чтобы хоть немного унять затаившуюся в глазах грусть. Ей хотелось петь песни, хотелось представлять ее рядом, близкую, отдающуюся, но даже i> мыслях не хотелось перейти от мечтаний к делу.

Волк снова глянул на запретную голую ногу и вздохнул, переполнившись неизведанным доселе волнением.

Конь шел уверенно, бодро, словно ему нравилось брести по бабки в воде, а липкая грязь совершенно не мешала напористой поступи. Волк так призадумался, что оступился о кочку и, потеряв пальцами стремя, плюхнулся коленями в грязь.

– Ящ-щ-щер! – выругался он. – Подождите!

Мара остановила коня и обернулась, легкая улыбка коснулась точеных губ. Ратибор и вовсе расхохотался.

– Вот вам и упырь! – гоготал он. – В грязи, тиной пахнет! У-у-у-у! Ну, порычи, Волчара!

– Иди ты к Ящеру, – поднимаясь, огрызнулся певец.

Вдруг стрелок умолк, словно его заткнули, даже следа от улыбки не осталось. Волк никак не ожидал такого после столь безобидных слов.

– Ты чего, обиделся? – удивился он. – Сам хохочешь, потом обижаешься…

Но через пару мгновений стало совершенно понятно, что Ратибор смотрит не на него, у Мары тоже улыбка пропала. Они смотрели куда-то за спину Волка, и у того мурашки по спине поползли от быстро заползшего под рубаху ужаса. Но оборачиваться не стал – вдруг подшучивают? Опять начнут гоготать… Перетопчутся!

– Лось, – выдавил из себя Ратибор безобидное слово, но таким тоном, что у Волка волосы стали дыбом.

В свете луны стало отчетливо видно, как побледнела Мара, даже тени пролегли по щекам.

Вроде не шутят.

Волк не спеша встал, обернулся и… замер. Шагах в тридцати у них за спиной стоял лось – неподвижный, молчаливый, как призрак, с обломанным рогом и склоненной к отражению луны головой. Тот самый.

– Что это с ним? – запинаясь, прошептал певец. – Может, он хворый? Чего он увязался за нами-то?

Лось не ответил. Даже не шевельнулся, только глядел на луну тупым безразличным взглядом. В глазах ничего не отражалось, а шерсть, наоборот, блестела, словно намазанная жиром, и когда Волк пригляделся, сразу понял, что это не шерсть вовсе, а голая мокрая кожа.

– Да он плешивый весь… – Губы слушались плохо. – Точно хворый. Пойдем-ка отсюда, а то еще подцепим какую заразу.

Он взялся за стремя, и Мара снова стукнула коня пятками, сапоги зачавкали по мелководью, унося их все дальше от середины Звериной Топи.

– Странный лось, – буркнул Ратибор. – Не был бы хворым, я бы его голыми руками… Мяса было бы…

– По-моему, он странный какой-то, – высказала Мара то, в чем каждый боялся признаться. – Есть в нем что-то жутковатое, правда?

– Лось как лось… – передернул плечами Ратибор. – Ну, больной. Что с того? Ты же сама говорила, что хворые и старые звери в этом болоте топятся.

И тут же в его голове две мысли соединились в одну, он отпустил стремя, отступил на шаг и медленно обернулся.

– Постой-ка, – с дрожью в голосе приказал он девушке.

Лось продвинулся вперед еще на десяток шагов, но никто из путников не заметил когда. Теперь зверь глядел на них неотрывно, и все трое с ужасом разглядели в больших лосиных глазах разгорающееся алое пламя.

– Да это же… – коченея от страха, начал Волк. Лось слегка приоткрыл пасть, и в воду звучно шлепнулась вывалившаяся оттуда лягушка. Вывалилось и еще что-то – полужидкое, темное, но певец разглядывать это не стал.

– Упырь, – подытожил Ратибор.

Он помолчал пару мгновений, а затем выкрикнул во все горло:

– Спасайся кто может!!!

Паники он не терпел, поэтому предпочитал в крайних случаях начинать ее сам.

Последнее, что успели разглядеть все трое перед тем, как пуститься в бегство, были огромные, желтые, кинжаловидные клыки, медленно вылезающие из челюстей травоядной пасти.

Этого хватило всем, даже Ветерок вздыбился и рванул так, что Мара едва удержалась в седле. Лось как будто только этого и ждал – сорвался с места с клокочущим трубным ревом, от которого по воде побежала отчетливая сетка ряби.

Луна светила ярко, настойчиво, весело, рисуя во всем блестящем отражение огненной стрелы, перечеркнувшей дорогу с востока на запад. И если бы она могла видеть, то разглядела бы с недосягаемой высоты три рвущиеся на север точки, оставлявшие на воде след как от разрезающей волны ладьи. А следом за ними одну, явно массивную, бездушно-настойчивую, догоняющую путников с несвойственной живым тварям прытью.

Для лося воды словно не существовало, он мерно и мощно рвал копытами болотное дно, быстро сокращая расстояние до беглецов. Рев от него стоял такой, что, наверное, в Киеве было слышно. В животе у Волка от этого рева задвигались кишки.

– Не уйдем! – задыхаясь от бега, крикнул Ратибор – Надо в разные стороны!

Упрашивать никого не требовалось – Волк отпустил стремя и зигзагами стал уклоняться на запад, спотыкаясь на особо глубоких местах, Мара изо всех сил ударила коня пятками, и Ратибор, не удержавшись за стремя, кувыркнулся в грязную воду. Тут же с тяжелым плеском поднялся, словно выпрыгнувшая из пруда рыба, и что было сил рванул на восток, изредка загребая руками для большей прыти.

Лось пронесся мимо, будто Ратибора и не было, – в тупой упыриной башке больше одной добычи никак не удерживалось, а поскольку Мара не изменила направления, чудище выбрало именно ее. Поняв это, стрелок немного успокоился и прибавил ходу, уходя от опасного места. Оставались, правда, два важных вопроса. Долго ли упырь будет пожирать девку с конем и можно ли за это время успеть уйти на приличное расстояние? Был и еще один, сейчас куда менее важный, – как потом среди болот найти Волка.

Страх настолько заглушил сознание, что за стрелка теперь думал и действовал глубоко сидящий в душе зверь – насмерть перепуганный, дикий, заботящийся только о спасении собственной шкуры. Такого с ним еще не было. Даже какое-то облегчение нахлынуло – все равно против такого огромного упыря биться нет никакого толку. Никто не осудит, еще и героем назовут, если ноги сумеет унести. А если упырь Мару сожрет, то все просто станет на свои места, она ведь и так была в жертву назначена, значит, боги просто решили забрать свое. Леший знает какие боги – белые, черные. Без разницы. Зато не надо будет в любой момент ждать удара в спину, разгадывать недомолвки, растолковывать молчание. Но даже в мгновения наивысшего страха где-то глубоко в душе не успокаивалось и чисто человеческое чувство – совесть. Она не дала Ратибору отбежать и на два десятка шагов, остановила, будто вкопала в липкий придонный ил.

– Води его кругами! – изо всех сил крикнул он девушке. – Он тяжелый, быстро не повернет!

Ветерок, несмотря на дикий испуг, сразу же подчинился впившимся в губы удилам. Роняя хлопья розовой пены, он стал забирать широким кругом к востоку. А вот лося и впрямь начало заносить. По прямой скакать он был молодец, но с поворотом тяжелая безмозглая туша справлялась худо. Копыта оскальзывались. Мара поняла, что малая надежда на спасение у нее теперь есть, и принялась неистово колотить коня пятками. Ветерок поддал, разбрызгивая ногами стоялую воду.

Ратибор понял, что долго коню так не выдержать, – все же тварь живая, а не бездушная нежить. Нужно было переходить к решительным действиям. Он попытался найти взглядом Волка, но искрящиеся лунные блики скрадывали движения, превращая болото в призрачное мерцающее марево. Вот леший… Придется надеяться только на себя.

Правда, в голове не было ни единой, даже самой крошечной ниточки к спасению, даже намека не было, что такая ниточка где-то есть. Казалось, мысли застыли, скованные мерным движением конских и лосиных ног, бушующим плеском и безысходностью отчаянной скачки. Закольцованный ужас, содержащий в середке смерть.

Ратибор даже не сразу понял, что стоит точно в середине образовавшегося пенного круга, упыриными зубами разрывающего пространство на то, «что внутри, и то, что снаружи. Стоит как врытый дубовый столб. Как каменная баба посреди дикой степи. Размеры земного диска съежились для него до размеров очерченного в уме круга, и тут Ратибор понял, что впервые в жизни остался совершенно один. И еще он понял нечто такое, в чем никогда не признался бы себе, если бы не стоял в середине очерченной пеной Вселенной. Он понял, что готов умереть за эту незнакомую девку, даже ни разу ее не коснувшись. Даже если она достанется кому-то другому. Даже если…

Ветерок потерял все силы, споткнулся и кубарем полетел в воду, подняв к луне высокий фонтан брызг. Мара упала чуть дальше, а лось, не сумев сразу остановиться, проскакал еще шагов двадцать, замер и медленно обернулся к жертве.

Девушка еще не успела подняться, когда Ратибор, преодолевая отчаянное сопротивление воды, рванулся к ней, не имея никаких мыслей о том, что делать дальше. Он даже не сразу сообразил, что держит в руке меч. Зачем – непонятно.

Даже с человеческим упырем биться – еще та задача, а уж такую тушу порубить на куски… Просто немыслимо. Глупо. Но ему хотелось стать между Марой и смертью. По крайней мере, умереть раньше нее.

Слева с ржанием встал на ноги Ветерок, Ратибор покрепче перехватил меч и поднял его повыше. В Вирый так в Вирый, к Ящеру, значит, к Ящеру. Семи смертям все равно не бывать.

Первобытный страх достиг в нем какого-то немыслимого предела, за которым уже не страх вовсе, а лишь полное понимание бытия. Чувствовалась каждая мышца в собственном теле, каждая кость, каждый звук кругом. Даже течение мыслей стало ощутимым, и Ратибор понял, что сейчас он смог бы вдесятеро больше, чем без этого страха, поднимающего волосы на затылке. И еще он понял, что сам стал границей между жизнью и смертью. Той гранью, которая и есть Явь.

Вот только даже удесятеренных сил не достало бы против такого врага.

Стрелок подумал, что из-за этого куска тухлятины три меча останутся без новых владельцев – завещать некому. И что толку, если душа перейдет в булат, когда булат этот навсегда врастет в ил, соржавеет и превратится в труху? Это показалось страшнее смерти, и Ратибор вывалился из пьянящего состояния великого страха, снова сменившегося слепым отчаянием.

Конец.

Упырь издал трубный рев и, пуская гнилую слюну, двинулся к замершим жертвам. У Ратибора похолодели руки, и он впервые в жизни без боя опустил меч. Бессмысленно. Упыря не убить ударом меча, его надо рубить в клочья, но даже отрубленное продолжало… Жить? Скорее, двигаться. Имея своей единственной целью убийство.

Жур проснулся внезапно, но сон от яви отличался так мало, что волхв не сразу пришел в себя. Узнавание мира наступало медленно, постепенно. Первое, что он понял, – утро еще не настало. Кожа не ощущала рассветного тепла, где-то совсем рядом ухала ночная птица, а последний сверчок одиноко пел в залитой росой траве. Второе ощущение – спутники рядом. Оба.

Микулка тревожно дышал во сне, Мякша сопел ровно, спокойно, Жур смог представить блуждающую на его губах улыбку. Девки небось снятся, что еще в таком возрасте?

Волхв не стал вставать, наоборот, расслабился, позволяя окружающим силам природы беспрепятственно проникнуть в тело. Ветер. Едва заметный, робкий, но по-осеннему холодный, тихонько пробежал по волосам. Трава сквозь одежду ощутилась живой и мягкой, земля источала чуть заметные остатки накопленного летом тепла. Жур начал растворяться в пространстве, чтобы ощутить неощутимое, увидеть невидимое. Он не мог понять, какая тревога заставила его вывалиться из заботливых объятий сна. Он хотел знать. Но чтобы знать, нужно было понять, ощутить всем телом, всем разумом, как делал это не раз.

Высоко в небе, растворяя в желтом свете редкие звезды, висела луна – теперь Жур знал это точно, он даже видел дрожание зыбких глубоких теней. Видеть не мог – ощущал. Всем телом, насквозь пронизанным знанием бытия.

Но в отличие от прочих он видел не только луну, не только черное небо, освещенное холодным светом, но и саму Правь, целостную и понятную, живущую по своим, от века неизменным законам. Легко знать, когда умеешь понять…

Жур видел Явь и видел Навь, как ее отражение в темной воде, он знал пути пролетающих в небе журавлей, летящих в жаркие страны, он мог бы нарисовать на песке сетку ходов, прорытых старым кротом у соседнего дерева. Теперь он даже точно знал, что снится Мякше. Н-да… Раньше ему тоже снилось такое. Давно.

Острое ощущение опасности нахлынуло с новой силой, и теперь стало понятно, почему сон не смог удержать Жура. Немой холодок тревоги будит не хуже шепота в ухо, не хуже, чем холодные брызги дождя, – без глаз невольно начинаешь чувствовать то, к чему зрячие остаются слепы.

Ловить ощущение – это почти то же, что ловить ветер: можно почувствовать, даже понять, но ухватить, рассмотреть дано очень немногим. Жур это мог. Еще пару мгновений назад он уловил направление.

Опасность шла с юга.

Отчетливая тревога пробегала по нарисованному ощущением небу, затмевала звезды, созданные в уме пониманием мира. Жур не просто чувствовал опасность, он видел ее, как зрячие видят тучи, гонимые ветром по разбрызганным звездам, как видят волны, шуршащие в спелой ржи.

Зрячий бы уже давно привстал, чтобы рассмотреть подробности происходящего, но Жур не спешил – знал, что подробности не снаружи, а внутри. Зрячим это понять трудно. Поэтому они ничего и не видят. Он ощущал мир вокруг себя целиком, одновременно, остро, постепенно раздвигая границу ощущений. Иначе никогда бы не смог разобрать причину тревоги.

Ничей разум не может воспринять весь мир целиком, поэтому приходится выбирать. Жур отстроился от Мякшиного сна, от роющего землю крота, от журавлей, от всего бесполезного, что не имело отношения к опасности.

Это дало возможность управлять ощущениями. Жур не торопился проснуться полностью, сохраняя зыбкую невесомость тела и необходимую молчаливость ума, которые и позволяли беспрепятственно чувствовать Правь. Теплая тишина, которая наступила в нем, позволяла отчетливо видеть невидимое и слышать неслышимое за тысячи верст и тысячи лет, ^быть всюду и нигде, всегда и никогда. Сначала в нем раздался чей-то крик, рожденный страхом. Слепая волна ужаса толкнула в сердце, едва не вытолкнув из необходимого покоя, следом он ощутил чье-то сдавленное дыхание, руку, сжавшую меч, резкий запах конского пота и болотного ила. Резкие лунные тени плеснули зигзагами по ряби воды. Топь.

Пропало.

Чей-то ужас был настолько силен, что чуть не сшиб Жура на поверхность Яви. Он снова отрешился, растворив в Прави границы тела и ума. Теперь он знал, что это зов о помощи. Знал, что это происходит сейчас где-то на юге. Туда летели журавли. Там болото, из которого торчат полусгнившие стволы деревьев.

Ужас, исходящий оттуда, был настолько силен, что мешал Журу видеть, и он вернулся назад. Теперь, чтобы узнать, где происходит битва и кто кричит, ему надо было подойти к этому месту издали, не совершить ошибки. Жур выбрал высоту. Земля стремительно рванулась вниз и пропала бы в темноте ночи, если бы ночь имела для него хоть какое-то значение.

Цвета для Жура уже давно имели другое значение, чем для способных видеть глазами.

Осенние леса тускло тлели остывающим розовым светом, накопленным опадающей листвой за лето, земля на пашнях дышала тяжелым красноватым оттенком, города и селения выглядели остывающими углями. Не потому, что там горели лучины или костры, а оттого, что люди, сбитые в кучи, согревали землю до красноты. Так видел Жур.

Перед его взором распахнулось пространство от Рипейских гор до Таврики. Немного южнее Киева он заметил постепенно стягивающееся жерло пробоя между Навью и Явью. Это выглядело дырой, но Жур знал, что человеческий разум, даже доведенный до невероятной остроты ощущений, не в состоянии представить щель в триедином пространстве, соединяющую два несовместимых мира. Легче было увидеть дыру в небесах – как отображение объема реальности на плоской холстине художника.

Жерло пробоя стягивалось, похожее на срастающуюся колотую рану, оставляло рубцы, струпья и отголоски вселенского треска миров, сталкивающихся на границе. В проломе полыхало призрачное разноцветное пламя неведомых бушующих сил, и Жур знал, – так говорил Зарян, – что в этом пламени сгорают даже звезды, вбитые богами в небесный свод.

Но сам Жур давно уже понял, что боги не вбивали в небо серебряных гвоздей, что звезды – это нечто совсем иное, горящее жаром, рядом с которым пламя лучины холоднее самого холодного льда.

Отголоски ужаса, упругие его волны чувствовались даже здесь, но не настолько, чтобы выбить волхва на скупую поверхность Яви. Теперь Жур был к ним готов. Теперь он понял причину этого ужаса, почувствовал, распознал, хотя мог бы догадаться и сразу. Пролом между Явью и Навью сам по себе не стоит затраченных сил, он нужен лишь как проход – уйти самому или провести в мир тварей, обитающих в темных просторах Нави.

Каждое из этих чудищ могло запросто выкосить не один такой город, как Киев, и никто не смог бы их остановить. Никто, кроме волхвов, чьим предназначением было стоять на защите Света против постоянного напора Тьмы. Не каждый из них, но избранные знали, как биться с порождениями Нави. Иначе у людей вообще не осталось бы никакой надежды.

Жур знал темных тварей лучше других, за десятки лет познания Прави он научился чувствовать их сквозь Границу, изучил повадки, дал имена самым страшным. И теперь его насквозь пронзило знакомое ощущение, усиленное в сотни раз, – два чудовища перешли Границу через пролом. Кто-то вызвал их, кто-то провел.

След одного, не самого страшного, терялся то ли во времени, то ли в пространстве – сейчас это было не важно, поскольку одна из самых опасных тварей оставалась здесь, на болоте.

И перед тем как отступить под напором страха, выдавливающего из молчаливого понимания мира, Жур успел почувствовать еще кое-что важное. Мечи. Два знакомых и один ни разу не виденный, но тоже выкованный при помощи Камня.

И тогда он со всей ясностью понял, почему тревога пронзила все его существо, – опасности подвергались не просто витязи Стражи, а друзья. И может, вся его жизнь, все умения назначены лишь для того, чтобы предотвратить нависшую угрозу. Наконец-то судьба дала возможность не просто вырваться из лап Зла, но и отомстить за все унижения, пережитые в страхе и слепоте!

Если бы Жур мог, он бы заплакал – сердце сжалось горячим трепещущим комом, и понимание мира дрогнуло, начало разбиваться на тысячи не связанных между собой осколков. Пришлось снова расслабиться, растворить в ширине Прави сознание, радость и боль, остановить мир, как раззадорившуюся на скаку лошадь. Видение вновь обрело ясность.

Жур снова ощутил молчаливый шепот миров, всю глубину пространства – от края до края. Он еще не знал, чем может помочь, – сначала нужно было четко понять, какая именно тварь вырвалась из логова Тьмы на просторы Яви.

Ощущение не подвело – он знал ее имя.

Зарян называл этих чудищ Раздирами, и в этом была глубокая правда. Старик всегда мог передать ощущение словом, может, именно поэтому и имел власть, недоступную многим смертным.

В бою с Раздирой человеку не оставалось ни малейшего шанса, пусть даже людей двухсотенная дружина, пусть лаже это не дружина, а целых три витязя Стражи. Это была самая опасная тварь темной серебряной сотни, хотя внешне и походила на обычного упыря. Она не имела тела в привычном понимании слова, поэтому вынуждена была вселяться во всякую падаль. В отличие от тупого упыря она имела не только острющие клыки, но и отточенный разум, во многом превосходящий человеческий. И это делало ее в сто раз более страшной, чем самый мощный болотный упырь.

На этот раз она вселилась в тушу утонувшего лося, чтобы иметь больше веса для раздирных прыжков, которые и были ее самым опасным оружием. Счастье, что полную силу не набрала, еще не раздирала пространство и время, а пыталась достать людей и коня обычным лосиным бегом. Но еще немного, и биться против нее станет совершенно бессмысленно – Раздире дана власть пожирать куски времени и пространства, оставаясь вне того и другого одновременно.

Подумав, Ратибор все же поднял меч. Может, и глупо, но помирать без всякого боя просто стыдно. Предки в Вирые потом засмеют. Или у Ящера. Рати-боровых предков хватало и там и там.

К его удивлению, лось нападать не спешил, стоял, сопел, внутри него что-то клокотало, словно вода в огромном, вскипающем котле. Ратибор всем существом почувствовал, что в упыре копится какая-то непонятная сила, но что это за сила и зачем она – понятия не имел. Не до раздумий было. Просто подгнившие упыриные глаза все сильнее наливались жарким малиновым пламенем, будто ветер раздувал и без того раскаленные угли.

Два десятка быстрых ударов сердца Ратибор стоял неподвижно, и тягучий лунный свет медленно капал с острия меча, разбрызгиваясь по поверхности топи.

Лось рванулся неожиданно, слишком резво для такой туши, но стрелок видал противников и по-сноровистее – отскочил раньше, чем чудище одолело половину прыжка.

Прыжок. Широкий веер брызг. Кувырок. Снова на ноги.

Больно. Ударился плечом в притопленную корягу.

От лося брызг оказалось намного больше, но не это испугало Ратибора, а то, что чудовище споткнулось, подвернув передние ноги. Упыри никогда не спотыкаются. Никогда! Они просто не могут споткнуться, потому что не имеют разума, даже инстинктов, они не оценивают пространство, а существуют в нем, оставаясь хоть и движущейся, но частью мертвого мира.

Лось споткнулся, не рассчитав прыжок, но не упал, только сделал несколько лишних шагов и резко обернулся. С единственного рога полетели густые капли болотной жижи. Он взвыл с такой мощью, что на Ратиборе затрепыхалась одежда, уши заложило, а сердце замерло. Но это боялось тело – сам Ратибор уже ничего не боялся.

Он был удивлен, ошарашен, но бояться на пороге смерти – только время зря тратить.

– Эй, тухлятина! – с веселым остервенением крикнул стрелок, отвлекая внимание от Мары.

На самом деле это было довольно глупо – упыри никогда не обращают внимания на крик, а кидаются к той жертве, которая ближе. Как железная рыба суньских корабельщиков, подвешенная на шелковой нити, – всегда показывает головой на север, кричи не кричи.

Мара была вдвое ближе, но чудовище даже морду к ней не повернуло, внутри него клокотало все сильнее, от шкуры начал подниматься горячий пар. Теперь стало окончательно ясно, что это какая-то совершенно непонятная тварь. Упыри холодные, как жабы, а этого так и распирает, того и гляди – лопнет с натуги.

В чем-то лось вел себя как оборотень: плохо владел телом, словно только что обернулся, выказывал явные признаки ума. Но в то же время это был явный упырь. В кого же еще превратиться дохлому лосю?

Ратибор никак не мог поймать ощущения этой твари. А как биться, если не чувствуешь противника? Чудище не выказывало ни голодного равнодушия, как жряк, ни яростного остервенения диких зверей, ни расчетливой человеческой злобы. Оно жило только ему понятными чувствами, словно все происходящее было просто игрой. Вот только Ратибор не знал правил.

Пар начал валить из ноздрей лося, глаза полыхали так, что по воде разбегались багряные отсветы. Он бросился даже чуть медленнее прежнего, но на этот раз Ратибор все равно прозевал добрую половину прыжка. Ничего не понял – едва успел отскочить. Кинжальные клыки лязгнули у самого плеча, но куда больше Ратибор испугался мелькнувшего в лосиных глазах удивления. Лось остановился в фонтанах опадающих брызг, развернулся и глянул на человека с какой-то даже заинтересованностью, если лосиная морда вообще способна выказывать чувства.

– Это не упырь… – прошептал стрелок.

В ночной тишине, придавившей топь, Мара расслышала его очень отчетливо.

– Это кто угодно, только не упырь. Мне такого отродясь не попадалось. Даже не слышал.

Лось снова рванулся, и на этот раз ошарашенный Ратибор заметил прыжок лишь на последней трети. Меч ударил по облезлой упыриной шее, рассекая гнилое мясо, но и стрелок не удержался, всем телом плюхнувшись в грязь. Чудище должно было пролететь еще шагов пять, но Ратибор, вставая, заметил раскрытую пасть почти у самого лица.

Никто не может прыгать так быстро!

Он рванулся из последних сил и понял, что больше так прыгать не сможет, – вода и липкая грязь слишком быстро отнимали силы. Упыриные клыки Вонзились в болотную тину совсем рядом, в потоках воды и брызг стрелок перекатился и встал во весь рост, прикрыв собой Мару. Лось застрял рогом в грязи, и это дало им отсрочку в десять нестройных ударов сердца.

Жур понял, что Раздира накопила достаточно мощи для того, чтобы откусывать клочья времени, но большие куски выдергивать еще не могла. Зато волхв теперь точно знал, что нужно делать.

Лишь бы успеть.

Самым трудным было сохранить ясность восприятия мира в череде быстро меняющихся событий. Но Жур этому специально учился. Был уверен, что понадобится.

Он без остатка растворился во всей ширине Прави и теперь отчетливо видел болото, гнилые клыки торчащих из воды деревьев и готовую к прыжку Раздиру. Она кинулась в бой, разодрав перед собой больше половины времени прыжка, но Ратибор каким-то чудом все же успел увернуться. Перед вторым броском чудище полностью выхватило время от рывка до удара, и, заглянув на несколько мгновений в будущее, Жур явственно разглядел разодранное тело Ратибора, безжизненно качающееся на залитой лунным светом глади воды.

Волхв едва успел перекосить пространство так, чтобы тягучая река времени заполнила разрыв, – зубы твари впились в болотный ил чуть в стороне от плеча Ратибора.

И все равно эта скачка не могла продолжаться долго, рано или поздно Жур мог ошибиться, и тогда от Ратибора, Волка и незнакомой девицы останутся только клочья окровавленного мяса.

Надо было искать особое решение, способное повернуть исход битвы в нужную сторону. Но пока Раздира прыгала, пожирая куски времени, Жур никак не мог сосредоточиться. Он мог только затыкать временные дыры, прогрызенные Раздирой, на большее сил пока не хватало. Оставалась надежда на Ратибора, что он поймет, в чем дело, и станет осмысленно загонять тварь в подготовленную Журом ловушку.

Ратибор ничего не понял, но биться решил до последнего. За спиной девка, впереди злобная тварь… Что еще надо мужчине для счастливой смерти?

Когда лось с ревом рванулся вперед, Ратибор сбил с ног Мару и лихо отсек зверю рог вместе с куском черепа.

Жур заглянул на несколько мгновений в будущее и увидел, как кишки Ратибора разматываются с клыков Раздиры неопрятным клубком. Волхв заполнил недостающее время, и стрелок едва успел оттолкнуть девку, срубив чудищу обломанный рог. Но тут же Жур понял, что этот удар самого Ратибора загоняет в ловушку, из которой не вырваться. Пришлось огромным усилием обратить время вспять и дать стрелку вторую возможность.

Ратибор ничего не понял, но биться решил до последнего. За спиной девка, впереди злобная тварь… Что еще надо мужчине для счастливой смерти?

Когда лось с ревом рванулся вперед, Ратибор сбил с ног Мару и лихо отсек зверю рог вместе с куском черепа.

Жур с удовольствием бы помянул всех черных богов и злобных духов, но прекрасно знал, что делать этого не стоит. Нужно подать Ратибору какой-то знак, но как… Одному Роду известно. Придется снова откидывать время назад, иначе из этой временной протоки стрелку не выбраться.

Ратибор ничего не понял, но биться решил до последнего. За спиной девка, впереди злобная тварь… Что еще надо мужчине для счастливой смерти?

Эта мысль показалась подозрительно знакомой, как и готовый к прыжку упырь, как собственная стойка с поднятым к лунному свету мечом. Стрелок даже точно знал, когда тварь кинется на него, мог точно сказать, после какого удара сердца это случится.

Когда лось с ревом рванулся вперед, Ратибор сбил с ног Мару и лихо отсек зверю рог вместе с куском черепа.

Жур, быстро теряя силы, снова откинул время назад.

На этот раз до Ратибора дошло. Он еще не понял, что именно происходит, но уже знал – действовать нужно как-то иначе, или этот круг не разорвется никогда. А сил оставалось все меньше…

Теперь он был точно -уверен – тварь кинется на десятом ударе сердца. Оттолкнув Мару, стрелок резко присел и ударил напрыгнувшего лося в левый глаз. Меч влажно вошел в глазницу и с треском вывернул четверть лосиного черепа.

Тут же из темноты показался Волк. Весь перемазанный грязью, он держал в руках тонкий березовый ствол с привязанным в расщепе мечом. Таким оружием можно остановить кого угодно! Даже превратившегося в упыря лося.

Жур тоже многое понял. Теперь он видел слабое место Раздиры – пытаясь достать добычу, она заглатывала время, совершенно не заботясь о последствиях, лишь бы побыстрее добраться клыками до живого. Это давало шанс на благополучный исход битвы, нужно только загонять тварь в такие положения, из которых она будет выхватывать куски времени в нужную сторону.

Жур знал, как это сделать.

Увидев второго противника с опасным копьем, Раздира решила разделаться с ним в первую очередь. Но только она попробовала разодрать время между собой и жертвой, как почувствовала, что одного укуса оказывается мало – время словно растянулось…

Жур отбросил Волка немного в прошлое.

Тот хотел было броситься в бой, даже перехватил копье поудобнее, но неожиданно понял, что стоит почти по колено в воде и приматывает меч к обрубку березового ствола. Он точно помнил, что уже делал это!

Ратибор не поверил глазам – так вовремя появившийся соратник неожиданно исчез, словно и не было. И вдруг, сразу следом за ним, исчез лось с развороченным черепом.

Раздира прыгнула вслед за Волком, даже не думая, куда раздирает время. Прошлое, будущее – ей было без разницы, лишь бы дотянуться до горячей, наполненной кровью плоти. Она настигла витязя совершенно безоружным – в руках уже не меч, но еще не копье. Недовязанная бечева бестолково выскользнула из пальцев.

Волк меньше всего ожидал, что тварь доберется до него так быстро, – жуткая тень вырвалась непонятно откуда. Он вообще не понял, почему накрепко увязанное копье пришлось перевязывать заново. Едва увернувшись от лязгающих клыков, он отбросил бесполезную палку, уронил меч, плюхнулся в. грязь и понял, что через миг тварь вцепится в его незащищенную шею.

Жур швырнул очумевшего Ратибора в тот же временной промежуток, где Волк барахтался в склизкой грязи.

Мара осталась одна, но быстро сообразила, что без колдовства эта битва не обходится, поэтому решила ничему не удивляться, подскочила к коню и на всякий случай вытянула меч.

Ратибор заметил лося, когда тот уже готов был вцепиться в Волка. Стрелок перехватил меч поудобнее и, не разбираясь в причинах столь странных перемещений, изо всех сил шарахнул зверя за ухо. Клинок пронзил подгнившую кость.

Такого оборота Раздира не ожидала никак, ей надоело возиться с людишками, и она двумя укусами отхватила по здоровенному куску времени перед обоими. Теперь замерших в неподвижности витязей можно было жрать хоть сразу, хоть по очереди.

Молясь всем известным богам, Жур собрал остатки сил и ускорил время для Ратибора и Волка, позволяя им вернуться в настоящий момент.

Раздира осталась одна.

Волк с примотанным к деревяшке мечом почувствовал себя глупо. Ратибор ничего не понял, но вздохнул с облегчением – лося нигде не было видно. Мара радостно бросилась к витязям.

Раздира поняла, что противники оказались не так просты, как ей казалось, они уже второй раз уходят от нее, отставая во времени. То, что на этот раз они отпрыгнули не назад, а вперед, она в запале схватки не сообразила. Да и зачем? Она ведь четко помнила направление!

Отхватив здоровенный кусок времени, она провалилась еще дальше в прошлое. Никого… Неужели они настолько сильны, что с одного прыжка могут уходить дальше нее?

Раздира собрала все оставшиеся силы и рванулась в прошлое так далеко, как только могла. Прыжок вышел отменный – тварь прыгнула за черту собственного рождения.

Освободившись от темной твари, туша дохлого лося появилась в месте первого прыжка.

– Сдох… – Ратибор осторожно ткнул тушу мечом. – А ведь до первых петухов еще ох как долго.

– Странный какой-то упырь, – согласился Волк.

– Странный, – тихо добавила Мара.

Но певец хотел сказать другое – он отчетливо чувствовал, что странность лютого чудища заключалась именно в его чуждости. Было оно чем-то удивительно похоже на жряка – выглядело в этом мире нелепо, страшно, словно бельмо на глазу. Явь рождает упырей, оборотней, даже совсем ни на что не похожих выжимиц, но это нечто совсем другое. Будто никакие законы привычного мироздания не имеют над этой тварью власти.

– Ты хоть понял, что произошло? – утирая грязное лицо не менее грязным рукавом, спросил Волк соратника.

– Хрен его знает… – почесал Ратибор зашибленное плечо. – Мне показалось, что я по три раза делал одно и то же. Словно время плутало и металось, как пьяный мужик в дремучем лесу.

– Я тоже копье два раза перевязывая, – нахмурился Волк.

Они засунули оружие в ножны, Мара, поняв, что все кончилось, тоже приторочила меч у седла.

– Не о чем говорить, – серьезно сказала она. – Волхвам расскажем, пусть думают.

– Во-во, – сощурился Ратибор. – Мы тут как раз знакомы с одним. Дюже странный, да к тому же слепой.

– Слепой? – подняла брови Мара.

– Ага… – В глазах стрелка мелькнули привычные насмешливые искры. – Познакомишься. Если на этом треклятом болоте нас еще кто-нибудь сожрать не попробует. До утра еще далеко, а шлепать по грязи, поди, версты две. Двинулись!

Он помог девушке забраться в седло, что вызвало у Волка показное равнодушие. На какой-то миг, обхватив Мару чуть ниже талии, Ратибор с удивлением понял, что она вызывает в нем очень странные чувства… Непривычные.

Талия как талия, ноги как ноги, сердце даже ёкнуло предвкушением желания, но почему-то сразу стало понятно, что он не хотел бы Мару на сеновале, как всех, на одну ночь. Он хотел бы…

Девушка удобно уселась в седле.

Он хотел бы…

– Пойдем, – нетерпеливо подогнал Волк.

Ратибор отпустил руки, поправил ножны и хмуро побрел на север. Он сам не знал, чего бы хотел. Он боялся Мары, боялся ее таинственности, непохожести на других, но в то же время он как-то сразу понял, что их связывает нечто куда большее, чем взаимная тяга разгоряченных тел. И. когда до него, изможденного битвой, дошло наконец… Никакая другая девка не стала бы с ним биться спина к спине. Вот что было главным. Все, кого он встречал, с кем душно дышал в густых запахах сена, все хоть как-то зависели от него. Или им от него было что-то надо, или он сам хотел взвалить на себя ответственность за других. Потому всегда и боялся: ответственность – тяжкая ноша. А тут… Мара бы прекрасно обошлась без него. И все же не обошлась, попросила помощи. Почему?

Почему рядом с ней не хотелось распускать хвост? Почему не хотелось показывать и доказывать молодецкую удаль?

И тут Ратибор вдруг отчетливо понял – они с ней одной крови. И она и он всегда сражались за жизнь, только он с мечом в руках, а она гораздо в более тяжких битвах – в битвах с односельчанами, с их тупым, равнодушным, обыденным мнением. И она победила, раз жива до сих пор, не замужем за нелюбимым, не с двумя детьми, не с заскорузлыми от пашни руками. В этой битве она отстояла главное – быть самой собой. А он в своих битвах просто выжил.

Они одной крови. Оба могли бы прожить друг без друга, и оба знают, что вместе легче. Все насмешки Мары стали понятны – Ратибор глядел в них как в зеркало.

Глава 12

Ратибор, Мара и Волк уже третий день сидели в остывающем хмуром Киеве.

Серое небо сочилось мелким холодным дождем, порывы ветра заносили лужи обрывками мусора. Денег совсем не осталось, Ратибор только облизывался, глядя через раскрытые ставни на проезжающие телеги, набитые рыбой, мясом и бочками меда. В княжьем тереме продолжался неугасающий пир.

– Может, заскочим, пожрем по-людски? – уныло вздохнул он, глядя на Волка.

– Честь не позволит, – привычно огрызнулся певец.

– Ну так спел бы на площади…

– Песни идут от души, а душу не продают за деньги.

Мара возилась у печи, шурудя бесполезный огонь – остывшие горшки тосковали по забытому делу.

– Честь… Придумал себе хреновину, чтоб ничего не делать… – Ратибор отвернулся от окна и уныло уселся за стол.

– А сам чего? – насмешливо поинтересовалась девушка. – Пойди да спой.

– Ну да… Мне можно в корчме спеть, а потом брать с хозяина деньги за то, что удалось разогнать упившихся посетителей. Или на поле ворон пугать. Тоже получится.

Мара достала из-за печки трухлявый мешочек, развязала, брезгливо понюхала.

– Горох, – присмотревшись, заявила она. – Сколько ему?

– А я помню? – отмахнулся Волк. – Наверно, еще до меня старый хозяин оставил.

– Похоже. Но есть можно. Сварить?

– Ну не дохнуть же… – почесал брюхо стрелок. Горох ели хмуро. Мимо окна везли мясо и рыбу.

Потом повезли мед. Во рту было сухо.

– Петь ты не умеешь. – Мара подула на парящую ложку. – Плясать тоже, пахать…

– Пусть кони пашут, – выбирая последние куски варева, буркнул стрелок. – Я воин.

– Придумал всякую хрень, лишь бы денег не зарабатывать, – мстительно ввернул Волк.

– Иди ты… – Ратибор облизал ложку и улегся на лавку.

Глаза безразлично уставились в потолок.

– Ну и показал бы воинское умение, – усмехнулась Мара. – Вон кулачные бойцы за деньги на площади бьются. Или ты слабее?

– Я? – чуть повернул голову стрелок. – Чтоб я, как гороховый шут, махал кулаками на площади? Лучше сдохнуть. Слышь, Волчара, поехали печенегов в степи поищем. Развлечемся, отберем денег… Работы не больше, зато куда благороднее, чем на площади.

– Лошадь только одна, – напомнил певец. Ратибор снова уставился в потолок, полусонная муха лениво жужжала в углу. Скрипели нагруженные телеги. Хотелось есть.

– Скоро Жур с Микулкой вернутся, – напомнил он. – Привезут Камень, насовершаем подвигов, заживем как люди.

Волк доел, вздохнул. Убил муху.

– Хреново. – Вытер ладонь о стену. – Что-то мне разонравилась эта Явь.

– Другой все равно нету, – убирая миски, пожала плечами Мара. – Балаболы вы, бестолковые!

– Бабу тебе надо, – невпопад посоветовал стрелок Волку.

Мара только усмехнулась.

– А чего… Помогает. – Ратибор мечтательно растянул губы в улыбке. Угас. – Только не на голодное брюхо.

Пахло свежей рыбой, печеным маслом и дегтем. Миновал обед.

Наконец Ратибор созрел.

– Идемте рыбы в Днепре наловим, – предложил он друзьям.

Берег реки развезло жирной глиной, дождь капал и капал с запотевшего неба. Рыба ловилась плохо. Ратибор свесил ноги с позеленевшего деревянного пирса и не отрываясь глядел на привязанное к тонкой бечевке перо. От пера шли круги на воде, но рыбы не прибавлялось. Три тощих пескарика, изредка подергиваясь, умирали на досках.

– Рыбак… – Волк недовольно кинул в воду сухую травинку.

Река прилипла к ней прочно и медленно потащила в далекие дали – где нет дождя, где сытно, где рыба ловится лучше.

Пескари умерли. Бечевка дернулась. Ратибор подсек ее. Пескарей стало четыре.

– Щуку бы поймать… – мечтательно вздохнула Мара, укладывая рыбу в мокрый мешок.

– Пойдем в лес постреляем, – поглядел через реку Волк.

– А лук? – печально молвил Ратибор.

И река снова погрузилась в сонную тишину. Молчали.

Щука занималась своими делами, наверное, ела пескарей покрупнее.

– Ты заметил? – спросил у Волка стрелок.

– Не слепой, – не меняя выражения лица, отозвался певец.

Мара заинтересованно оглядела обоих.

– Сиди как сидела, – посоветовал Ратибор. – Если глянешь краем глаза на берег, увидишь сама.

Девушка осторожно скосила взор.

Восемь вооруженных копьями витязей шли прямо к пирсу. Шли уверенно – неопытные, наверняка из малой княжьей дружины.

Снова клюнула рыба. На этот раз оказался довольно крупный подлещик.

– Сидим спокойно, – предупредил Ратибор.

– Может, Владимир решил позвать на пир? – с надеждой предположил Волк.

– Ага… – Стрелок снова закинул уду. – Потому ввосьмером и с копьями.

Стало слышно, как на ратниках звенят кольчуги, кто-то помянул Ящера, оскользнувшись в грязи.

– Откуда знают, где мы? – удивилась Мара.

– У Владимира ушей… Как у нищего вшей, – резонно заметил Ратибор. – Если надо, отыщет.

Ратники подошли к самому пирсу.

– Эй, есть среди вас Ратибор? – спросил молодой десятник.

– Имеется. – Стрелок внимательно смотрел на привязанное к бечевке перо.

– Князь велел вас привесть. Тебя и всех, кто с тобой.

– Сейчас, все брошу и пойду… Видишь, люди делом заняты? Рыбу ловят.

– Если что, велели силой доставить. У стрелка поднялось настроение.

– Это интересно, – не скрывая веселости, вытянул пустой крючок Ратибор. – Думаете, ввосьмером сдюжите? Сходили бы лучше за подмогой, а то неровен час князь осерчает за невыполненный наказ.

Под личиной шлема десятника не было видно, как поднялись брови, но даже сквозь узкие щели можно было разобрать удивленное выражение глаз.

– Взять, – коротко приказал десятник.

– Стоять!!! – изо всех сил рявкнул Ратибор и, не вынимая меча, ринулся в драку.

Крик привел ратников в легкое замешательство, они действительно остановились, а когда снова рванулись – было поздно. Стрелок уже лихо пинался в самой гуще отряда.

– Тяжелые… Заразы… – стиснув зубы, ругался он, по одному роняя ошарашенных таким напуском витязей. – Отожрались на казенных харчах…

Пару раз он чуть не оцарапался о копья, но то скорее от злости на «сытых кабанов», чем от расслабленности. Первым пришел в себя десятник, правильно оценил силы и рванул что есть мочи к Киеву. Пришлось его остановить, метнув копье. Десятник рухнул, словно придавленный деревом.

– Это был тупой конец копья… – подходя, пояснил Ратибор. – Можно не умирать. Вставай, зараза, леший тебя понеси… Рассказывай.

Десятник попробовал что-то выдавить побледневшими с перепугу губами. Вышло плохо. Стрелок ничего не понял.

Волк безразлично удил рыбу, понимая, что друг справится без него. Мара стояла на бревнах пирса, пораженная не меньше десятника.

– Князь велел вас привесть, – повторил десятник и тут же получил добрую оплеуху по шлему. – Ящер! Не бейся ты так. Расскажу, дай отдышаться. Князь не со мной говорил, а с сотником. Тот мне все и передал, мол, надо привесть Ратибора с друзьями, они, мол, рыбу удят у пирса. Взял я почти весь свой десяток…

Ратники медленно выползали из воды на глинистый берег, стрелок их украдкой подчитывал, боялся, как бы никто не утоп. Вроде все.

– Вы садитесь на бережку, не стесняйтесь, – широко и по-доброму улыбнулся он им. – Только от воды ни шагу, заради великих богов. Не то пришибу, даже имени спрашивать не стану. И так узнаю на тризне. Кстати о тризне…

Он задумчиво посмотрел, как из-под шлемов дружинников струями стекает вода.

– У вас пожрать ничего не найдется?

– Не… – Десятник растерянно покачал головой.

– Ладно… – вздохнул Ратибор. – Это я так спросил, для порядку. Нет так нет. Слушай, а Владимир часом не на пир нас звал?

– Думаю, нет, – нахмурился десятник. – По крайней мере, сотник о тебе ни одного доброго слова не молвил.

– Как звать-то его?

– Сердюком кличут.

– Вот зараза… – сплюнул под ноги Ратибор. – Увижу, рога обломаю. Как три рубля в долг попросить, так первый бежит, спотыкается, а как доброе слово… Запущено у вас тут все. Совсем худо. Видно, правду волхвы говорят – сытая жизнь впрок не идет.

Он почесал лохматую макушку и рывком поднял десятника на ноги. От ворота кольчуги со звоном отлетели два колечка и шлепнулись в грязь.

– Распустились… – бурчал стрелок. – Княжий наказ исполнить не могут. Стыдобища…

От доброго пинка пониже спины десятник несколько шагов пробежал в сторону города.

– Веди давай! – фыркнул Ратибор. – Мне что, своих дел мало? Еще вашу работу доделывать…

Он хмуро зашлепал сапогами по грязи, а Волк с Марой переглянулись и, прибрав удочки, тоже направились к городским воротам.

Из кухонь княжьего терема выползал аромат еды. Самой разной – дух жареной рыбы смешивался с запахом печеного мяса, в эту смесь вплетались ароматы заморских пряностей, дешевой браги и дорогих медов. Ратибор сглотнул слюну и направился к Красному Крыльцу.

– Не туда… – усмехнулся десятник и ткнул пальцем в общую избу малой дружины. – Там вас сотник ждет.

– Ты холодную тряпицу к голове приложить не пробовал? – Ратибор звучно постучал себя пальцем по лбу. – Помогает. Чтоб я хоть порог этой халупы переступил? Не дождешься.

– Волоком потяну. – Десятник в княжьем дворе осмелел, расправил плечи, поправил шлем и соколом поглядывал на топающих позади дружинников.

– Погоди… – Стрелок осторожно взял его выше локтя. – Ты не знаешь, случайно, что у Ящера под хвостом? Могу показать. Мне, знаешь, как-то без разницы, княжий это двор или любой другой… Руки повыдергиваю, понял? И башку враз отверну. Так что веди сюда своего сотника. И поспеши, а то мне надоело о тебя кулаки сбивать, достану меч и на тебе же твою кольчугу расплету.

Десятник вспомнил, как Ратибор бьется без меча, и решил не проверять, что будет, если он пустит в ход оружие.

– Ждите тут, – сказал он для важности и чуть не бегом рванулся в избу.

Дружинники осмелели и подошли ближе, но вскоре им наскучило изображать стражу и они принялись рассказывать друг другу байки, хохоча после каждого третьего слова. Мару они не стеснялись, но, в отличие от многих девок, она, им на удивление, не заливалась стыдливым румянцем, а разглядывала суетящихся по двору гридней, носивших еду. Посмотреть действительно было на что – блюда печеной рыбы, груды мяса, караваи хлебов, целые бочонки стоялого меда.

Дружинники продолжали покатываться со смеху, переходя ко все более откровенным подробностям. Ратибор не выдержал.

– Хватит врать-то… – фыркнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Какие девки, если ты всю ночь пьяным в корчме провалялся?

Один из дружинников запнулся и хмуро поглядел из-под густых бровей. Остальные заржали пуще прежнего, но теперь уже над разоблаченным товарищем. Тот плюнул под ноги и отошел в сторону.

– Откуда ты узнал? – удивленно спросил у стрелка Волк. – Мы же всю ночь на болоте…

– Да у него все на морде начертано, – усмехнулся Ратибор. – Крупными резами.

Певец только плечами пожал – сказать было нечего.

Вокруг княжьего крыльца, прямо в пыли, валялись сытые собаки, некоторым даже лень был двинуть мордой, когда кто-нибудь из гридней наступал у самого их носа.

Волк расстегнул пряжку и хмуро подтянул пояс.

– Почему на хреновую жизнь говорят «собачья»? – пожал он плечами.

Ему никто не ответил. Дождь зачастил, но всем уже надоело обращать на него внимание.

Наконец из избы вышли десятник с сотником. Сотник оказался широк в плечах и спокоен в движениях, сразу видно, что уже не раз получал по ушам и от врагов, и от жизни. В дружине, Ратибор знал, это называли умом. На вернувшегося из корчмы в синяках так и говорили – набрался ума. Такого ума у сотника явно было по самую маковку, и по своей воле он бы за Ратибором не послал. Но княжий указ нарушить не посмел, тоже от ума, надо думать.

– Привет, Сердюк, – усмехнулся стрелок – Сотником стал? По всему видать, деньжата появились… И поумнел, поумнел. Раньше как дашь тебе в долг, так хрен потом сыщешь, а тут сам позвал, да еще дружинников приставил, чтоб никто не обидел.

Дружинники приумолкли, с любопытством прислушиваясь к новостям о сотнике, – похоже, о его долгах они еще не слыхивали. Им он точно ничего должен не был, но чужая горесть, известно, бывает лучше собственной радости.

– Трудно было в избу зайти? – нахмурился сотник.

– Ты там деньги держишь? – сощурился стрелок. – Так знал же, что я приду, сам ведь послал дружинников. Мог бы заранее вынести должок.

Щеки Сердюка начали быстро краснеть от злости.

– Владимир наказал тебя под стражу взять, – наконец выдавил сотник.

– А… – В глазах Ратибора мелькнул озорной огонек. – Под стражу? А я думал, в тебе совесть проклюнулась… Так отдашь деньги или нет?

– При чем тут деньги? – Сотник положил ладонь на рукоять меча. – Я на службе…

– Ах вот оно как… – сказал Ратибор и заметил, что стоящий рядом десятник то хмурится, то задумчиво сводит брови.

Дружинники совсем притихли, только недоуменно переглядывались, стрелок коротко глянул на них и решил подлить масла в огонь.

– Одно лихо от другого не далеко ходит, – усмехнулся он. – Сегодня долг не отдал, а завтра князя предашь.

Услышав такой поворот разговора, Волк шагнул было остановить друга от опрометчивых слов, но Мара незаметно удержала певца за локоть.

– Что? – проревел сотник. – Да как ты…

Уже плохо соображая от гнева, он» выхватил меч, но Ратибор коротким пинком в локоть выбил оружие.

– Тварь… – охватив зашибленную руку, сквозь зубы процедил Сердюк. – Стража! Чего стали как вкопанные?!

Никто из дружинников с места не двинулся, все взгляды они обратили на десятника, но тот тоже поднял ладонь предостерегающим жестом.

– Что? – задыхаясь от накатившей ярости, прохрипел сотник. – Да я вас всех… В пыль…

Десятник без размаха ударил Сердюка в скулу, и тот рухнул в грязь, распластавшись, как жаба.

– Так вот зачем ты нас супротив Ратибора настроил. – Десятник придавил сапогом спину поверженного. – Долг не хотел отдавать?

– Вы что, с ума посходили? – просипел сотник, отплевываясь от грязи. – Всех на суд, за предательство…

– У меня свидетелей больше, – усмехнулся десятник.

Дружинники согласно закивали головами.

– Сволочи…

– Сам ты сволочь бесстыдная, и судить тебя надо. За то, что, прикрываясь княжьим наказом, сводишь личные счеты. А Ратибор – честный воин. Я его в драке видел.

– Дурак. – Сердюк сплюнул в грязь.

Потасовка в княжьем дворе незамеченной не осталась – один из гридней побежал доложить о драке в терем, и вскоре оттуда вывалила толпа хорошо подвыпивших витязей – человек двадцать, не меньше. Некоторые на ногах держались совсем плохо, падали, когда кто-то слегка толкал их плечом или локтем.

– Чего тут так-кое? – Один из витязей постарался свести разъехавшиеся глаза и рассмотреть подробности, скрытые хмельным маревом.

– Драка… – неуверенно предположил другой.

– Наших бьют? – встрепенулся самый трезвый из компании. – А ну… Навались!

Толпа ринулась в центр двора, сметая суетящихся гридней и переворачивая в грязь блюда с едой. Один из особенно пьяных не удержался и шлепнулся под ноги товарищам, через него покатились кубарем, поминая Ящера и вражьих предков.

– Гады! – выкрикнул самый трезвый и с размаху сунул кулаком в ближайшее ухо.

Звук получился громкий, отчетливый, но тут же утонул в реве, ругани и следующих, еще более добрых ударах. Досталось и стражникам, и десятнику, а сотника едва не затоптали, но он поднялся и принялся раздавать сдачу. На ногах Сердюк держался крепко, поэтому два первых пьяных ряда полегли от его кулаков, как трава под косой, но витязи тоже были не лыком шиты да к тому же превосходили числом. Сотника смяли и разбежались по двору мутузить гридней.

Те, кто поумнее, побросали блюда и дали деру в город; те, кто почестнее, бросились в драку. Кем-то проломили стену конюшни, и перепуганные лошади разбежались по двору, прыгая и лягаясь. Кому-то досталось копытом, и драка набрала новую силу – теперь молотили друг друга гораздо веселей и забористей, не обращая внимания на разбитые носы и губы.

Ратибор хитро ухмыльнулся и, схватив кус мяса с брошенного кем-то блюда, впился в него зубами.

Один из заводил драки рванулся за гриднем на кухню, но там его встретили впятером, разбили ведро о голову и отмолотили половниками. В запале раззадорившийся гридень уронил кадушку с маслом возле печи и залил жаровню. Полыхнуло.

Ратибор потащил Мару и Волка к частоколу, по дороге прихватывая куски разбросанной снеди и кидая ее в мешок с пескариками.

Во дворе уже орали: «Печенеги! Печенеги напали!» Некоторые спьяну хватались за оружие, в стену княжьего терема вонзилась стрела.

У частокола троица отдышалась. Ратибор отодрал зубами последний кусок мяса и швырнул пустую кость в месиво дерущихся.

– На! Пожуй чего! – протянул он Волку кусок копченого бока.

– Все бы тебе жрать! Погоди ты! Город ведь спалят… – нахмурился Волк.

Ратибор пожал плечами:

– Ну, как хочешь.

И нерешительно посмотрел на Мару.

Та молча взяла у него бок и, выбрав место помягче, откусила. Волк глянул на Мару с изумлением. К Ратибору-то он привык, а от девушки такого спокойствия не ожидал.

Ратибор одобрительно крякнул:

– Вот это годится, а то жратва под ногами валяется, а он, видишь ли, брезгует. Город спалят! Да кто его спалит? Порезвятся малость, ну, может, зашибут кого ненароком, так ведь это дело житейское, в княжьей дружине привычное. Поел бы, пока то да се…

– Надо сматываться, а они жрать взялись! Вот парочка! – воскликнул певец.

– Сдурел ты, что ли? Зачем же мы сюда шли, если в самый забавный момент уходить? – ухмыльнулся Ратибор.

– Так нас ведь под стражей вели! – воскликнул Волк.

Ратибор постучал пальцем по лбу:

– Это ты называешь стражей? Ладно, надо узнать, почему Владимир на нас окрысился, – добавил он. – Такие дела и таких людей за спиной оставлять нельзя, а тем более нельзя делать князей врагами. Глупо это и ни к чему доброму не приводит. Князья вообще хороши лишь в двух видах – либо в друзьях, либо в мертвецах. Такие вот дела.

Ратибор вздохнул, потер кулаки и шаг за шагом принялся пробиваться к крыльцу княжьего терема. Мара почти прижалась к его спине, а Волк нехотя отталкивал самых наглых драчунов.

Драка во дворе разгоралась. Уже побили конюха, развалили конюшню, спалили кухню и начали побивать слуг. Некоторые стали хватать зазевавшихся прислужниц, словно дрались не в родном городе, а во вражьем стане. Этих Ратибор безжалостно отправлял кулаками в грязь, даже не заботясь – встанут потом или нет. Девки с визгом разбегались, прикрывая наготу обрывками одежды. Мара с опаской перешагивала через лежащих и ползающих, стараясь от стрелка не отставать, чтобы ненароком не получить шальным кулаком по голове.

Народу во дворе прибывало – на шум и дым сбежались мужики из города, а из терема то и дело выбегали окосевшие от выпитого витязи, с ходу врубаясь в людскую массу. Ратибор заметил, что во двор пробрались несколько подольских воров, но заниматься ими было некогда.

Мару все-таки сбили с ног, тут же на нее навалился какой-то лохматый, распаренный дракой и крепкой брагой мужик. Мара закричала.«Ратибор сунул мужику ногой в ребра, присел и добавил локтем по затылку. Хруста за общим шумом не было слышно, но тело обмякло и неприятно задергалось. Стрелок стянул его на землю и помог задыхающейся от стыда и злости Маре подняться.

– Живая? – с напускным безразличием спросил стрелок и потянул ее за руку к крыльцу терема.

Через двери народ бегал в обе стороны, уворачиваясь от ударов и отвешивая оплеухи. На девку и двух витязей тут же обратили внимание, так что Ратибору с Волком пришлось задержаться, разваливая народ вдоль стен.

– Зараза какая… – Стрелок лизнул разбитый до крови кулак. – Железные у него зубы, что ли?

Он перешагнул через распластанное тело и повел друзей к лестнице на второй поверх. Мара не уставала удивляться – таких бойцов, как Ратибор с Волком, ей еще видеть не приходилось, казалось, что удержать их выше человеческих сил, хотя на вид не такие уж крепкие, а рядом с богатырями княжьей дружины и вовсе выглядели слабаками. Но Мара уже поняла, что грозный вид и бойцовая стать еще не делают из мужчины воина.

Владимир хмуро глядел во двор из окна светлицы.

– Ну что, хорошо погуляли? – рыкнул от дверей Белоян. – Поели, попили, потешились… Половина двора в огне, того и гляди пламя на терем перекинется, а тушить некому – все дерутся.

– Умолкни, волхв, – не оборачиваясь сказал князь. – Тошно и без твоих упреков.

– Это от выпитого, – хохотнул Белоян. – Сколько можно пировать? Опухли все, друг друга не узнают, соображать совсем перестали. Как воевать с такой дружиной?

– Да они только и делают, что воюют… Не могу я не дать им отдыха.

– Это не отдых, – рыкнул волхв и уселся на лавку. – Эдак вымрет дружина без всякой войны. Или перебьют друг друга, или перемрут от горячки. Посмотри на Сопатого – желтый весь стал, еле двигается. А каков был боец…

– Так и вылечил бы. За что я тебя кормлю?

– Мог бы и не кормить, – фыркнул Белоян. – Я с голоду не помру, можешь поверить. Но от такой хвори уже не лечат. Снаружи человек еще жив, а внутренности уже умерли и гниют. Помрет Сопатый, до зимы точно не доживет.

Владимир отвернулся от окна и глянул на жуткую медвежью морду, заменявшую волхву человеческое лицо. Уши у него тоже были медвежьи – покрытые густой бурой шерстью.

– Слаб ты стал, – нехорошо усмехнулся князь. – Куда тебе других лечить, если себя о г медвежьей башки вылечить не сумел?

– А я и не пробовал, – рыкнул. Белоян сквозь клыки. – Не вижу надобности. И не чужого ума это

дело.

– Дерзок стал. – Владимир нахмурился и снова отвернулся к окну. – Все плохо стало при дворе. Муторно. Дружина в сброд превращается, друзья во врагов, а верные слуги скоро на престол станут метить.

Худо.

– Ты о ком? – Белоян подозрительно сощурил

медвежьи глазки.

– Рано пока говорить, – отмахнулся князь. – Время придет, все узнают.

– Говори, не томи душу… – Волхв напрягся и наклонился вперед.

Владимир тоже сел на лавку, погрузившись в задумчивость.

– Один человек ко мне приходил, – наконец вымолвил он. – Мы говорили. Долго.

– О чем?

– О Камне и витязях Стражи, – из-под бровей

глянул князь.

– Почему меня не позвал?

– Так вышло.

– Так что же нового ты выведал про этот Камень?

– Нового ничего, но вот раздумья одолели… Это ведь правда, что Камень дает особую власть?

– Верно, – кивнул Белоян.

– И престол с ним занять можно?

– Так… – прорычал волхв. – Ты бы лучше рассказал мне, кто это тебя решил поссорить с лучшими витязями?

– Это не мои витязи.

– Они русичи. – Белоян покачал медвежьей мордой.

– Эти тоже русичи. – Владимир презрительно махнул в сторону окна. – Много ли проку?

– То другое. Другая удаль и другая сила. А в Страже общая сила. Сила всех людей, часть твоей силы и даже моей. Это важно.

Владимир хлопнул ладонью по лавке.

– Не позволю! – шикнул он сквозь зубы. – Не желаю, чтоб на Руси у кого-то была сила больше моей! Не будет так.

– Это враг к тебе приходил, – остановил князя волхв. – Враг, поверь. Только врагу выгода от такой ссоры и от таких подозрений. Вспомни недавнее! Кто одолел поляков? Ну?

– Витязи Стражи, – хмуро ответил Владимир.

– А ведь могли престол хоть тогда захватить, хоть позже. Не стали.

– У них не было Камня. Приходивший сказал, что Камень вообще не должен быть в людских руках. Все беды людские именно в нем имеют корни…

– Скажи, кто он, – требовательно сказал Белоян. Владимир хотел воспротивиться такой дерзости,

но не вышло – он почувствовал, что не может управлять ни телом, ни мыслями, а Белоян сидит и смотрит ему прямо в душу.

– Говори… – велел волхв.

– Была ночь, – размеренно начал Владимир, и голос у него был как у спящего. – Я послал за наложницей, чтоб разула меня. Но вместо девки в светлицу вошел кто-то весь в черном, как ходят христианские волхвы из закатных земель. Я хотел позвать гридня, но не смог. Стал слушать. Незнакомец говорил о войне и о смуте, о витязях Стражи и о том, что на Руси давно надо принять новую веру. Без нее не будет порядка. А витязей Стражи надо взять в полон и держать на воде и хлебе, не выпуская из ямы даже по нужде. А потом для меня привели девку, и я очнулся, а незнакомца в светлице не было.

Владимир умолк, уставившись в одну точку, а Белоян тяжело вздохнул и опустил мохнатую медвежью морду.

– Кто-то новый… – прошептал волхв.

Князь безучастно сидел на лавке, чуть покачиваясь при каждом глубоком вдохе, глаза его были открыты, но видели явно не стены светлицы, губы шевелились, но даже Ратибор не смог бы прочесть слова по невнятному трепетанию.

– Вот зараза… – шепнул стрелок, убирая глаз от щели между бревнами. – Ни хрена не прочесть.

– Ну хоть что-то ты понял? – шепнул Волк.

– Только то, что говорил Владимир. А вот с волхвом хуже некуда – по медвежьей пасти я читать не обучен.

– Ну что там? – тихонько спросила Мара.

Они спрятались в соседней горнице, перепугав двух перебирающих вещи прислужниц. Те забились в угол и сидели тихо, как мыши, – страх за жизнь оказался сильнее страха княжьего гнева.

– Кто-то на нас клевету возвел, – ответил стрелок. – Совершенно дурацкую, будто мы престол захватить собираемся.

– Кто? – поинтересовался Волк.

– Непонятно. Монах какой-то, если верить Владимиру.

Мара удивленно подняла брови.

– Кто такой монах? – спросила она.

– Вроде волхва у христиан, – пояснил Ратибор.

– Много у вас врагов, – вздохнула девушка. – Понятно, почему вы такие бойцы.

Волк усмехнулся.

– Да ладно… – Он поправил меч за спиной. – Ты еще наших врагов не видела.

– Страшнее жряка?

– Жряк? По сравнению со змеем, которого подстрелил Микула, этот жряк не крупнее дождевого червя.

Мара притихла.

– А ты не врешь? – все же спросила она.

– Не врет… – раздался совсем рядом рык, в котором едва угадывалась человеческая речь.

Все трое разом обернулись, а Мара с непривычки завизжала так, что Ратибору пришлось зажать ей рот ладонью.

– Успокойся… – прошептал он-ей в ухо. – Это княжий волхв. Гой еси, Белоян!

– Здравствуй. – Медвежья голова качнулась в едва заметном поклоне. – Подслушиваешь?

– Подсматриваю, – сощурился Ратибор. – Давно нас почуял?

– Сразу, как в Киев вошли, – фыркнул волхв. – С такими мечами не спрячешься. От меня.

Мара перестала биться, и Ратибор ее отпустил. Девушка была бледная как полотно, но спокойствие друзей немного привело ее в чувство.

– Почему же дал подсматривать? – усмехнулся Волк.

– У меня от вас мало секретов. У Владимира тоже, хотя он считает иначе. Я вас почуял, но хотел, чтоб сами увидели.

– По-твоему, что случилось? – спросил Ратибор.

Прислужницы в углу поняли, что никто на них покушаться не собирается, и тихонько,, на цыпочках, выскочили в дверь. За окном все еще не стихли крики и грохот драки, но уже начали заливать огонь.

Волхв склонил голову.

– Черный меч перешел в новые руки, – ответил он. – Но на этот раз враг гораздо серьезней. Настоящий враг.

– Настоящий? – насторожился певец.

– Не человек, – кивнул Белоян. Ратибор вытер вспотевшие ладони.

– Что-то новенькое… – сипло сказал он и закашлялся. – Ты уверен?

– Сам знаешь. Слышал, что Владимир рек?

– Видел. Но он говорил про монаха…

– Который появился перед князем, и тот его не погнал. А потом исчез, не вызвав ни малейшего удивления у Владимира. У осторожного, подозрительного Владимира.

– Может, колдун… – Ратибор всегда старался найти обыденное объяснение.

– Нет.

– Почему?

Белоян ответил не сразу, подумал, потер лохматую голову.

– Этой ночью кто-то прорвал Границу между Навью и Явью, – негромко сказал он. – Человеку такая власть не дана, только тварь с той стороны может.

– Что за манера у тебя говорить. – Волк передернул плечами. – Аж мороз по коже. Ты по-простому можешь объяснить, что за новое лихо случилось и как с ним бороться?

– Самому бы понять, – рыкнул Белоян. – Там, за стеной между Навью и Явью, водятся страшные твари. Некоторые имеют разум, от них больше всего беды. Это именно такая тварь.

– Как ее отличить? – Ратибор не любил пустых разговоров.

– Никак. По эту сторону Границы разумная тварь не может существовать сама по себе, ей надо обязательно вытеснить человеческую душу и вселиться в тело. Она в ком-то из людей, это точно. Но не в любого можно вселиться. Человек должен совершить промашку, в чем-то отвернуться от Света, только тогда в нею может войти посланец Тьмы. Иначе бы людей по эту сторону Прави совсем не осталось.

Мара зябко поежилась от этих слов.

– Чаще всего твари выбирают предателей, трусов и скупцов. Сумасшедших, пьяниц, законченных лодырей. Это так, мелочь. Этих тварей и в Киеве хватает, волхвы выискивают их и приносят в жертву богам. Но ваш враг гораздо серьезнее.

– Почему? – Ратибор не смог скрыть волнения в голосе.

– У него в руках Камень, – понизив голос, сказал Белоян. – И меч. У него власть и сила витязя Стражи, да к тому же сноровка и стать темной твари. Если честно, то я даже не знаю, как его одолеть.

– Погоди… – остановил его Волк. – О какой сноровке и стати ты говоришь?

– Запоминайте, – коротко сказал Белоян. – Из всего тела у такого врага уязвима лишь голова, но, даже разбив ее, тварь убить очень сложно. К тому же она может перед самой смертью уйти из тела, оставив его мертвым, прорвать Границу в Навь и сбежать, а потом набраться сил и вернуться обратно, вселившись в другого. У каждой из этих тварей тысяча лиц и тысяча жизней. Убить ее можно лишь оружием, которое одновременно существует и в Яви, и в Нави.

– Где его взять? – спросил Ратибор.

– У каждого из вас есть такое, – кивнул Белоян на колдовские мечи. – Кстати, в городе сейчас есть еще один меч.

– Это мы знаем, – успокоил его Волк. – Так все же есть способ найти эту тварь?

– Она сама вас найдет. Только вы должны быть готовы. Любой человек может оказаться врагом. Любой. Даже я бы не смог отличить. Хотя нет, одна примета есть точно. У врага должен быть колдовской меч.

– Под такую примету мы все попадаем, – недовольно нахмурился Ратибор.

– В том-то и беда… – вздохнул Белоян. – Еще у него есть Камень, иначе такую дыру между Навью и Явью он бы проделать не смог. Но вряд ли он будет везде носить его с собой. Так что важная примета одна – меч.

– Камень никто не мог забрать! – Волк уверенно покачал головой. – Только мы знаем, где он.

– Только? – Белоян сощурил медвежьи глаза.

– Еще Витим, – почти шепотом произнес Ратибор. – Так… Похоже, Жур с Микулкой вернутся ни с чем. Надо встретить их у киевских ворот.

– Верно, – прорычал волхв, – Вам всем пока лучше держаться подальше от Киева. А я за это время найду способ вытравить из Владимира навеянные врагом подозрения. Еще чем-нибудь могу вам помочь?

– Да! – не задумываясь кивнул Ратибор.

Еды по приказу Белояна дали столько, сколько Ратибор, Волк и Мара смогли унести втроем. Так что до дома Волка шли едва не срываясь на бег, а там на скорую руку накрыли стол и уселись за трапезу.

Некоторое время никто слова не вымолвил – раздавался только треск гусиных костей и дружное чавканье.

Волк наелся первым.

– Они могут вернуться только по черниговской дороге, – сказал он. – Так что нам надо ехать на полуночь, пока нос к носу не встретимся.

– Лошадь у нас только одна, – с набитым ртом буркнул стрелок. – И денег не густо.

Мара налила квасу, Волк задумчиво обсасывал косточку.

– Деньги особо и не нужны, – пожал он плечами. – А вот пара лошадок не помешала бы.

– А может, не надо ехать? – осторожно спросила девушка. – Дождемся в Киеве, потом вместе поедем… А то разминемся еще, чего доброго.

– От Микулы с Журом ни денег, ни лошадей у нас не прибавится, – вздохнул Ратибор. – А ехать все равно куда-то придется.– Все время приходится куда-то ехать… Да к тому же не очень-то хочется на собственном хребте испытать гнев Владимира. Лучше уж смотаться отсель подобру-поздорову, а разминуться не разминемся – на полуночь дорога только одна.

– Враг еще новый… – напомнил Волк.

– Вот это мне больше всего не нравится. – Ратибор украдкой глянул на Мару. – Выходит, врагом может оказаться любой, у кого такой же, как у нас, меч.

– Микулка свой, – уверенно сказал Волк. – Не мог он переметнуться.

– Откуда ты знаешь? – вздохнул стрелок. – Вдруг эта тварь вселяется против человеческой воли? Может, Микулка наш уже не Микулка вовсе… К тому же за Камнем поехал именно он, а Белоян говорил…

– Эдак мы и друг друга можем подозревать, – нахмурился певец.

– Не можем. Ни у тебя, ни у меня не может быть Камня, поскольку мы все время оставались вместе и друг без друга ни шагу. Да и если бы в кого-то из нас вселилась тварь, другой бы заметил. Не может в человеке все остаться по-прежнему, когда телом правит не душа, а чудище Нави.

– Значит, врагом должен быть незнакомец? – Волк тоже покосился на Мару. – Кто-то новенький, но с мечом.

– Или тот, кого мы долго не видели. – Ратибор отхлебнул квас из кружки и добавил: – Выходит, из наших знакомых нужно приглядеться к Микулке и к Мякше. У Жура меча нет. Еще остается Витим, и хотя его меч у Мары, он мог найти темный клинок и оставить его себе. Точнее, уже не он, а то, что могло влезть ему за кадык.

– Все верно, – согласился певец. – Белоян сказал, что тварь нас сама найдет, в таких делах ему можно верить. Главное – не проморгать миг, когда враг изготовится нанести удар. А уж если Витим вдруг появится, я бы с него и вовсе глаз не спускал.

Ратибор молча отложил очередную косточку на край деревянной миски.

– Может, тогда и ехать никуда не надо… – задумчиво почесал он затылок. – Оборону держать легче, чем идти в напуск. Посидим, подождем, когда тварь к нам явится, а там и прихлопнем, как залетевшую в окно муху.

– В Киеве? – из-под бровей глянула Мара. – А если тварь будет такая, как жряк?

– Не… – отмахнулся Ратибор. – Сказали же, что будет витязь с мечом.

– Белоян мог ошибиться, – не согласилась девушка.

Ни одна девка Ратибору еще не перечила, но злости не было, даже наоборот, стыд какой-то за то, что сам не подумал о важном.

– Медвежья морда никогда не ошибается, – буркнул он и опустил взгляд.

– Белоян же сказал, что враг необычный. Всякое может статься.

– Она дело говорит, – кивнул Волк. – Лучше отодвинуть битву подальше от Киева.

– Думаешь, будет битва?

– Думаю, – кивнул певец. – Вспомни жряка и лося на болоте. Это какая-то необычная сила. Чуждая.

– Тогда мы все сдохнем… – устало махнул рукой Ратибор.

– Ну ведь не сдохли же до сих пор, – пожал плечами певец.

Мара насмешливо прищурилась.

– Не думала, что ты раньше времени станешь поднимать лапки кверху, – сказала она Ратибору.

– А я и не поднимаю, – фыркнул он. – Просто мысль высказал. Да и лошади у нас нет.

– Лошадей можно взять в долг, – сказала девушка.

– Не дадут… – скривился стрелок.

– Под залог дадут, – еще хитрее сощурилась Мара.

– Что? – не понял Ратибор. – Под какой еще залог? Если только мои портки…

– Они никому не нужны. В залог можно оставить дом Волка.

– Что?! – Певец подскочил с лавки. – Нет уж, спасибо… Придумаешь тоже… Только чужие бы дома и закладывали!

– Она дело говорит, – отомстил стрелок. – По-другому коней не найти.

– А если сдохнут? Нет. Даже не думайте. И не смотрите на меня так.

Ратибор молча встал и придирчиво оглядел углы.

– Ветхая, конечно. Не прибрано. И печку давно пора побелить. Но двух коней за это дадут. – Он брезгливо снял пальцем со стены паутину. – Дадут.

Мара едва не прыснула смехом.

– Да не отдам я свое логово, – нахмурился Волк. – Все, даже разговора не будет!

Но Ратибор начал собирать вещи. Мара усмехнулась:

– Али тебе дом дороже целого города? Я думала, стражи Добро от Зла спасают. А оказалось – за свое добро трясутся!

– Дак!.. – воскликнул Волк.

Глава 13

До ближайшего жилья оставалось не больше двух верст, и кони, несмотря на усталость, стали чаще перебирать ногами. Микулка тоже устал, едва не засыпал в седле, а Мякша с непривычки вымотался так, что слез с коня и теперь топал пешком, держа повод. Сыну рыбаря долгая поездка верхом была в тягость Только Жур ехал спокойно, мерно раскачиваясь в такт конскому шагу

– К обеду будем в деревне, – сказал он.

– Хорошо бы… – Микулка вздохнул и потер живот.

Мякша споткнулся о спрятавшийся в траве камень.

– Ящер… – ругнулся он.

С юга потянуло дымом, донеслось перетявкивание собак. Лошади пошли еще быстрее. По небу низко летели тучи, клубились, накатывались, опуская почти к самой земле толстые щупальца мороси Но ветер был только там, в вышине, еле-еле развевал конские гривы.

Еще через версту стали слышны звон кузнечного молота и тонкое позвякивание молоточка. Знакомые звуки жилья быстро вернули Микулке бодрое расположение духа, он потянулся и расправил затекшие от сутулости плечи.

Деревня впереди была небольшой, на северный манер рубленная из врытых в землю изб, хотя ближайший лесок был довольно далеко – отступил под натиском золотистого поля ржи. Навстречу путникам выбежала свора из пяти крупных лохматых собак, но привычные ко всему кони испугались не сильно, только захрапели и стали выше поднимать ноги, примериваясь при случае угодить копытом в лохматую голову. Но и собаки были матерые – близко не подходили, не кидались, а только лаяли, предупреждая деревенских о приближении чужаков. Вожаком у них был огромный, почти белый волчак – помесь волка с собакой. Такие на севере ценились больше всего, но и вывести их было очень сложно. Для этого суку перед самой зимой сажали на цепь, не кормили пять дней и били палкой, пока она не ошалеет и не начнет шарахаться от людей. Потом выпускали, и она сбегала от людей в лес. Там она могла приглянуться какому-нибудь немощному волку, на которого не смотрят волчицы, а когда совсем холодало, инстинкт гнал беременную суку обратно к людскому жилью, и она щенилась в родной деревне, позабыв былые обиды. Но чаще всего таких беглянок волки попросту задирали, поэтому помет волчаков рождался далеко не каждый год.

– Плохие тут люди… – потянув воздух носом, сказал Жур. – Ради выгоды сделают что угодно. Надо ухо держать востро.

– Это почему? – не понял Мякша.

– Среди собак есть волчак, я его чую, а хороший человек преданную собаку в лес не погонит.

Мякша пожал плечами:

– Подумаешь… Сука – это ведь не человек.

– Большое лихо всегда начинается с малого, – спокойно ответил Жур и умолк.

Следом за собаками из деревни вышли несколько мужиков с обожженными кольями и широкими деревянными вилами. Увидев мечи, они немного подались назад и растянулись полукругом, чтобы в случае чего можно было пропустить всадников мимо себя.

– Трусят, – злорадно усмехнулся Микулка.

– Осторожничают, – поправил его Жур. Микулка нахмурился и чуть подтянул поводья, чтоб конь не забывал о руке хозяина. Рыжий скакун мотнул головой и пошел чуть боком, кося на мужиков черным глазом. Мякша тоже влез в седло, но его конь слушался вяло, видимо чуя неуверенность всадника.

– Вы по делу али проездом? – наконец спросил один из деревенских.

– Проездом, – выставив вперед подбородок, ответил Микулка.

– Ну так и проезжайте, – посоветовал мужик.

У Микулки чаще забилось сердце, хотя преимущество конного и вооруженного витязя, даже одного против десятка, было сокрушительным.

– Поедем в другую деревню, – негромко сказал Жур. – Еще версты три, не больше.

– Отступать? – фыркнул паренек и, растопырив локти, поехал на деревенских.

Те пятиться больше не стали, но и решимости особенной не выказывали.

– Нам бы коней напоить… – вкрадчиво произнес он. – И зерна им задать. Заплатим деньгами.

– Нам тут в глуши деньги ни к чему, – ответил мужик. – Мы дань железом платим.

– Железа у нас нет.

– Ну так и езжайте.

– Поехали, – повторил Жур.

– Не дождутся, – ответил Микулка и добавил, обращаясь к деревенским: – Ваши слова нам не указ. Или кольями против мечей биться удумали? Посеку. Так что лучше берите плату золотом, как все люди.

Мужики сошлись и пошептались между собой.

– Ладно, въезжайте, – кивнул предводитель. – У колодца есть корыто для коней, а за золото дадим овса.

– Ладно, – кивнул Микулка и первым въехал в деревню, нарочно потеснив мужиков конем.

Возле колодца было людно – в основном девки с коромыслами набирали воду для обеда, но были и мужики, чистили несколько лосиных шкур.

– Девок-то сколько… – оживился Мякша. – Все же в жизни витязя больше прелестей, чем в жизни рыбаря. Заночевать бы тут…

– Ага… – усмехнулся Жур. – Тут только дождись темноты… Враз засадят стрелу в затылок, даже пискнуть не успеешь. Они нас стерегутся, только пока мы вместе и вблизи коней. Но если в деревне есть хоть один самострел… Для них один меч стоит дороже, чем все наше золото, да и кольчуга Микулкина тут тоже будет в цене, так что при подходящем случае обязательно попробуют нас убить и ограбить. Лучше бы в другую деревню заехали.

– Ты же можешь зрить будущее… – усмехнулся Микулка. – Так что поглядывай и кричи, если что.

– Я тебе не петух на крыше, – фыркнул Жур и первым сошел с коня.

Увидев слепого, деревенские успокоились. Микулка отдал им калиту, взамен мужики принесли два ведра зерна вместо трех, как было обещано.

– Подорожало, – хохотнул широкоплечий коротыш, за пояс которого был заткнут длинный кинжал, какие бывают у аримаспов.

– Что-то ты больно остер на язык, – разозлился Микулка. – Если бы еще на кулак был так же силен…

– Думаешь померяться? – в глаза рассмеялся широкоплечий, оглядев не грузного на вид паренька.

– Можно и померяться.

– На кулаках, – согласился мужик.

– Кто первый упал, тот и в проигрыше, – уточнил Микулка.

Они стали друг против друга, потирая кулаки, а народ собрался в круг поглазеть.

– Сейчас Жмак из пришлого мозги вышибет, – донеслось из толпы.

– Что ему недоросток, если он медведя кулаком зашибал? – подзадорили из-за спины.

Микулка знал, что проиграть кулачный бой не может, очень уж доброй манере драться научил его дед Зарян, но все равно стало страшно. Чтобы быстрее закончить, Микулка ударил первым. И промахнулся – широкоплечий оказался не только грузен, но и быстр, он отшатнулся и влепил Микулке такую затрещину, что тот едва устоял на ногах. В мигом распухшем ухе загудело, как в дупле с пчелами.

Микулка понял, что надо бы сначала поглядеть, как двигается противник, подождать, пока тот сам ударит.

– Струсил малявка! – выкрикнул кто-то.

– Стой! – выкрикнул Жур.

Но упрека в трусости Микулка пережить не смог, стиснул зубы и бросился на широкоплечего, пытаясь схватить за руку. Тот позволил вцепиться в запястье и другим кулаком влепил Микулке прямо промеж глаз. На миг все померкло, а когда глаза снова стали видеть, перед ними плыло только серое, лохматое от туч небо.

– Да они точно трусы! – истошно заорал кто-то совсем рядом. – Правду нам говорили! Бей их, у них золото и мечи!

Микулка вскочил и, хотя в голове шумело, успел подставить кулак под чье-то скорченное злобой лицо. На этот раз сбить его никто не сумел, и он, вызвав в себе могучую силу, опрокинул на землю сразу четверых. Началась лютая драка, бить старались всем, что было под руками, – кольями, ведрами, коромыслами.

Мякша перепугался, народу вокруг было много, и он не знал, можно рубить их саблей или нет. Рубить остерегся, а на кулаках не был мастером, поэтому смяли его почти сразу.

Слепого Жура думали взять легко», но он узнавал о напуске загодя и бил раньше, чем ошеломленный противник успевал хоть что-то сообразить. Вокруг него пространство быстро расчистилось – подходить никто не решался. Микулка тоже раскидал самых ярых, добавил тем, кто поосторожней, а напоследок погонял самых трусливых, награждая их на бегу увесистыми пинками.

– Меня… – запыхавшись бормотал он. – Трусом… Назвали…

– Хватит, – остановил его Жур. – Они свое получили.

Паренек остановился, только когда слепой ухватил его за руку. Деревенские, те, что остались на ногах, отбежали шагов на десять и зло бранились, не смея подойти ближе. Остальные лежали порознь один на другом, некоторые уже начинали ползать.

– Где Мякша? – хмуро спросил Микулка.

Жур напрягся, словно пытался рассмотреть что-то мелкое в туманной дали.

– Я его не вижу, – тихо сказал он.

– Это как? – не понял Микулка.

– Его нет в грядущем, – еще тише ответил слепой волхв.

Микулка понял, но не поверил. Побежал, наклонясь, хватая лежащих за руки, пытаясь разглядеть знакомое лицо.

Мякша сидел у самого колодца, облокотившись спиной о сруб, но что-то ему мешало так сидеть, и он сгорбился, низко склонив голову. Когда Микулка подбежал, сразу стало понятно, что сидеть Мякше мешает торчащий в спине нож с кожаной обмоткой вместо рукояти. Огромное алое пятно пропитало почти всю рубаху.

– Я его видел… – прошептали бледные губы. – У него глаза не такие. Как у змеи. Ледяные. Не человек он, точно. Весь в черном… Саблю забрал…

Мякша помолчал, собираясь с последними силами.

– Деревенских не бейте, это не они… – вымолвил он и повалился на бок.

Захрипел, дернулся несколько раз и умер.

– Жур! – изо всех сил закричал Микулка.

– Я здесь, не ори, – ответил волхв у самого уха. – Чую. Видишь, куда твое озорство завело. Мякшу загубил. Когда руки вперед головы – всегда к лиху бывает.

– Да ладно тебе ругаться, и так тошно! Ты слышал, что он говорил?

– Да. Но я и без всяких слов уже понял. Он еще не ушел из деревни, Мякша прав был – это не человек.

– Где? – наливаясь гневом, спросил Микулка и вытянул меч.

Жур не ответил, тогда Микулка схватил первого деревенского, который подвернулся под руку, и приставил острие меча к его горлу.

– Где чужак? – прошипел он. – Убью не задумываясь. Вас еще много останется, кто-нибудь все равно скажет.

– Он в кузне… – прохрипел мужик. – Кузнеца выгнал, привел двух коней, груженных железом, и второй день что-то пытается выковать. За то, что вас остановим, два пуда железа пообещал. А как драка началась, вышел…

Микулка оттолкнул мужика и широким шагом направился к кузне, но тут же дикий ужас сковал тело, паренек споткнулся, едва не выронив меч.

– Не-е-е-т! – прорычал он. – Хрен тебе… Встал поудобнее и отмахнулся клинком от невидимого противника. Ужас накатил нов, ой волной.

– Убью… – взревел он и сделал выпад. Деревенские перепугались обезумевшего витязя и с визгами, с криками разбежались кто куда. Сами разбежались и побитых уволокли, только Мякша остался лежать и Жур стоял за спиной. Стало тихо.

– Тебе меня не одолеть… – прохрипел Микулка и сделал два шага в сторону кузни. – Пошла прочь!

– Берегись! – выкрикнул за спиной Жур. – Не поддавайся безумию! Только так эта тварь может тебя победить!

Как ни трудно было, но Микулка постарался взять себя в руки, остановился, подышал, укротил гнев в душе. И сразу стало легче, словно пелена с глаз упала, страх отступил, а мир вокруг снова обрел привычную ясность.

– Ну, держись… – стараясь больше не поддаваться чувствам, шепнул паренек и бегом бросился в кузню.

Там бушевало горнило, совсем недавно раздутое мехом, а прямо у наковальни лежало мертвое тело – человек, одетый во все черное. Но не это удивило Микулку, а то, что в жаркой кузне голова мертвеца была вся покрыта инеем.

– Сбежал… – шепнул за спиной Жур. – Надо искать в кого.

– Это как?

– Тварь логова Тьмы не может просто так оставаться в Яви, – пояснил волхв. – Что-то ей мешает. Хотя в дремучем лесу, я видел, они могут жить прямо так – висят на ветках деревьев. Но так им двигаться трудно, у них нет ни рук ни ног, словно у морских чудищ. Может, поэтому они и вселяются в души людей, чтоб можно было ходить и делать человеческими руками что надо. Точнее, они выедают душу и остаются в теле вместо нее, подчиняя себе разум, память и волю. А если уходят, остается мертвое тело с обмороженной головой.

– Так может, тварь ушла прямо в Навь? – Микулка бессильно опустил руки.

– Может быть, – ледяным тоном ответил Жур, взяв с наковальни покореженный прут железа. – Но она обязательно вернется. Если тварь приходит в наш мир, значит, у нее есть в этом большой интерес – меж мирами не шляются, как из корчмы в корчму.

– Но почему именно Мякшу… – хотел спросить Микулка и замер, разглядев, что именно держит в руках слепой волхв.

Это была изуродованная до неузнаваемости сабля Сершхана, точнее, уже Мякшина сабля, а еще точнее – ничейная. Кто-то разогрел ее в горне и расклепал молотом, оставив, словно в насмешку, несколько витков сарацинской вязи. «И ты вместе с нами…» – прочел бы тот, кто знал это письмо.

– Он не только Мякшу, он всех убил. – Жур сказал это так, что у Микулки морозом обожгло кожу. – А всего-то и нужно было – десять ударов молота. Теперь понятно, какой интерес у этой твари.

– Какой? – прошептал паренек, уже все понимая.

– Извести Стражу под корень. Перебить вас всех, одного за другим, а потом расковать мечи, чтоб уж точно никому не достались.

– Не сдюжит. – Микулка неуверенно покачал головой.

– А что ему помешает, если он может запросто бросить одно тело и через любое время вселиться в другое? – Волхв задумался. – Хот^я нет… Не в любое. Чтобы тварь вселилась в человека, у него должен быть помутнен рассудок. Например, волхвы, когда пьют отвар из мухоморов, ставят рядом с собой двух других, которые почуют тварь, если что, и дадут отпор. В мертвецки пьяных чудовища тоже вселяются, но проще всего вселиться в человека с помутненным рассудком. Твари нарочно ищут таких, а то и готовят заранее, чтоб всегда было под рукой закладное тело. Вот лешак, к примеру, для чего человека блудит? Чтоб свести с ума. Чем больше сумасшедших, тем проще тварям проникать в Явь.

– А если мечом убить человека, в котором сидит эта гадость? – Микулка в любом знании привык видеть пользу.

– Тело умрет, а тварь будет вынуждена вселяться в кого-то другого или уходить в Навь, как сейчас.

– Значит, ее никак невозможно убить?

– Убить ее можно. Если отрубить человеку, в котором она сидит, голову колдовским мечом. Любой из ваших мечей существует как бы на Границе между Явью и Навью – часть острия здесь, часть там. Это свойство придает им Камень, который и есть ключ от двери между мирами. Только не все могут им пользоваться. Но убить ее можно и без колдовского меча… Дело все в том, что тварь не может в любом месте перейти Границу между Навью и Явью, это можно сделать только вблизи очень ровной воды, не тронутой ветром. Болото годится для этого, темный омут или глубокий колодец – лишь бы отражение было ясным. Но если воды рядом нет, то тварь должна обязательно в кого-то вселиться, иначе без тела пропадет тут очень быстро, помрет быстрее, чем пущенная вверх стрела упадет обратно на землю.

– Значит, если убить тело, а рядом не будет пьяных и сумасшедших, то тварь непременно сдохнет? – с надеждой спросил Микулка.

– Да, – кивнул слепой волхв. – Простой человек только так и может ее убить.

– А бывало такое, что их убивали?

– Бывало, – злорадно ответил Жур.

Он внимательно осмотрел кузницу и заглянул в большую бадью для закалки булата. Слой грязного масла толщиной с палец плавал на поверхности воды, скрадывая даже намеки на отражения.

– Через это тварь уйти не могла… – уверенно кивнул волхв. – Понятно, почему она вертелась у колодца.

– От колодца она тоже не ушла, потому что всадила нож Мякше в спину и успела уже здесь исковеркать сабельку.

– Значит, в кого-то вселилась, – нахмурился Жур. – В кого, мы не знаем, значит, удара можно ожидать в любой момент.

– Погоди… – насторожился Микулка. – А зачем ей надо было выгонять коваля из кузни? И железо с собой волочь…

– Камень… – Даже в свете горна было видно, как побледнел Жур. – Тварь пыталась выковать себе колдовской меч.

– Или выковала… – Микулка взял в углу вполне пригодную заготовку. – Кто может так начать, тот знает толк в ковке. Тут еще три точно таких же.

Жур подошел ближе к горну, и жаркое пламя высветило его жутковатое лицо в полутьме.

– Тварь несколько дней тут работала, – негромко сказал он, едва перекрыв голосом гудение пламени. – При такой сноровке сколько же мечей она могла выковать…

– Но не закопала же она их прямо здесь! – воскликнул Микулка. – Надо узнать, не выезжал ли кто из деревни с мечами.

– Не у кого узнать, все разбежались, – вздохнул Жур.

– А ты? Ну, своим взором…

– Думаешь, я сразу не глядел? Если уж смерть Мякши проморгал, значит, тварь о моих способностях знает и может их обойти.

– Вот Ящер… – Микулка бессильно опустил голову.

– Погоди нос вешать, – упрекнул его Жур. – Надо ночь переночевать, а к утру выведаем, кто из деревенских пропал. Ни в кого чужого тварь вселиться не могла, поскольку из чужаков здесь были только мы и этот.

Волхв кивнул в сторону мертвого тела.

– Эх, Микула, чую я большую беду для Стражи. Я не могу далеко заглядывать в будущее и не знаю, много ли твоих друзей доживет до зимы.

– Надо эту тварь поймать и убить, – зло ответил Микулка.

Жур не ответил, просто вышел из кузницы под низкое серое небо.

– Я Мякшу хотел в ученики взять, – негромко сказал он, но вышедший следом Микулка услышал. – Может, так теперь и помру, ничего после себя не оставив. Ни меча, ни знания… Худо.

– Меня возьми, – не задумываясь предложил Микулка.

Он был зол за смерть Мякши, но подружиться они не успели, так что особенной грусти не чувствовал.

– Ты старый уже.

– Это я-то старый? – удивился паренек.

– Да. Тебе самому впору ученика брать. А еще вернее, детей рожать. В тебе полно собственных умений и знаний, причем совсем других, чем мои, а одно с другим смешивать – никакого проку не будет.

Микулка вспомнил про Диву.

– Погоди… – остановил он волхва. – Скажи, а где взаправду живут боги?

– Взаправду? – обернулся Жур. – Я же говорю, что в тебе много опыта. Другие до старости верят в сказочки про небеса.

– Но ты ведь знаешь правду? -Да.

– Ну так скажи!

– Иногда на простой вопрос ответить сложнее всего. – Жур вздохнул и пошел к колодцу, где лежал Мякша. – Боги рядом, можно рукой достать, но в то же время так далеко, что не многим смертным удавалось при жизни до них добраться. Если бы ты точно знал, что такое Правь, я бы тебе сказал, что они живут в Нави.

– Как эти твари?

– Я же говорю, что наши с тобой знания очень разные. Я часто молчу не от нежелания говорить, а от бессилия сказать понятно.

– Ну попробуй! Ты же знаешь, как для меня это важно!

– Явь и Навь – это два разных мира, совершенно неощутимых один для другого, но находятся они в одном и том же месте. Вот воздух, к примеру, ничуть не мешает тебе ходить, ты его даже не чувствуешь телом, но он ведь здесь. Просто по свойствам он другой, чем камень, вот ты и ходишь через него свободно. А через стену бы не прошел. Зато птицы умеют крыльями взбивать воздух в твердое и держаться на нем в вышине.

– А Навь тут при чем?

– Для жителей  Нави наш камень прозрачнее воздуха, а ты не замечаешь того, что может стать непреодолимой преградой. Мы живем в одном и том же месте, просто свободно проходим друг через друга.

– Как же тогда перейти Границу? – удивился Микулка.

– Ты когда на коне скачешь, воздух для тебя становится плотнее и превращается в ветер. Почти как для птиц.

– Значит, чтобы почувствовать Навь и увидеть богов, надо ехать на лошади еще быстрее?

– Намного быстрее, – усмехнулся Жур. – Но сила для такой скорости есть только в Камне. Если ты им владеешь, сможешь в любой миг по собственному желанию перейти Границу между мирами.

– Я его добуду, – твердо сказал Микулка. – Мне обязательно надо встретиться со Стрибогом.

Жур пропустил это мимо ушей. Он так умел – словно не замечал слов, которые сейчас не имели значения.

– Надо дождаться, когда деревенские придут в себя после испуга и воротятся, – сказал он. – Узнаем, кто из них пропал, а заодно схороним Мякшу. И надо ехать в Киев предупредить остальных. Теперь ведь каждый встречный может оказаться врагом – корчмарь, подающий еду, девка на сеновале или калика на пустынной дороге.

– Ого… – совсем расстроился Микулка. – Так это она и князю в голову влезть может? Или кому-то из воевод…

– Нет, – качнул головой Жур. – Белоян очень сильный волхв.

Солнце только взошло, поэтому стражи у киевских ворот крепко спали, пришлось будить. Наконец скрипнули створки, трое всадников с одной закладной лошадью выехали из города и неспешной рысью поскакали на север.

– А ты говорил, что дом никуда не годится. – Мара повернулась к Ратибору. – Целых трех коней дали! Теперь Ветерок пойдет закладным.

Волк ехал хмуро.

– Еще издеваются… – буркнул он. – Сейчас шли бы пешком до самого Чернигова. А у меня, между прочим, еще один домик в Таврике есть.

– С упырями вместо соседей, – хохотнул Ратибор.

– С такими соседями получше, чем с некоторыми друзьями, – совсем обиделся Волк. – Дом отобрали да еще издеваются!

– Какой же ты крохобор, – с улыбкой покачал головой стрелок. – Из-за какого-то дома…

– Тебе этого не понять, – зло фыркнул певец. – У тебя своего дома никогда не было.

Ратибор приумолк, видно, настроение к шуточкам поостыло.

Скоро кончилось редколесье и за спиной остались окрестные киевские деревеньки, дорога стала более отчетливой, хотя разбитые тележными колесами колеи сравнялись, оставив в подсыхающей грязи редкие следы конских копыт. Между дорогой и быстро густеющим лесом выросла зримая граница из буйного подлеска и травы, следом за которыми виднелись стволы столетних деревьев.

Мара чувствовала себя не очень привычно в новой одежде. Вообще мужские портки, рубаху и куртку она надевала впервые. И хотя для поездки в седле такой наряд был куда удобнее платья, но ткань очень уж непривычно давила складками и грубыми швами, облегая ноги и бедра.

В этих краях девушка никогда не была, поэтому подивилась густоте и буйству леса, но Ратибор с Волком знали, что на трети пути до Чернигова кроны самых высоких деревьев поднимаются выше, чем десять княжьих теремов, поставленных один на другой. Они знали, что ветви таких великанов смыкаются и сплетаются на головокружительной высоте, создавая у земли вечную ночь со своими таинственными, никогда не видевшими света зверьми. Говорили, будто у этих зверей даже нет глаз – за ненадобностью. Ратибор в это верил, потому что видел на одном из постоялых дворов безглазую медвежью голову на стене.

Говорили, что эти звери имеют нюх, который позволяет за версту распознать жертву и выйти на ее след. Кроме слепых медведей, лис и волков, говаривали и о более странных тварях, например о жабах размером с буйвола и о дождевых червях, питающихся этими жабами. Но все равно в черниговских лесах нежити обитало куда больше, чем обычного зверья. Ратибор давно заметил, как старательно она сторонится людей, но объяснения этому не находил. Ну почему упырь, к примеру, не заходит в деревню, а нападает лишь на одинокие хутора? Ведь страху в нем нет и быть не может – значит, движет им что-то другое. Но в любом случае замечено, что троим через лес проехать гораздо проще, чем двоим, даже если среди путников – девка. А уж одному… Среди таких смельчаков были разве что великие богатыри, вроде Добрыни.

Но пока лес еще не был таким густым, а над головой синело освободившееся от ночных туч небо. Хотя для Мары хватало и этого – она уже опасливо озиралась по сторонам.

– Какие деревья огромные… – негромко сказала она. – В наших краях таких нет.

Волк только усмехнулся, он уже предвкушал растерянность девушки, когда через пару верст лес станет еще выше, а потом еще и еще. Он даже шуточки по поводу ожидаемой девичьей растерянности заготовил заранее.

Здесь листва желтеть только начала, в основном на верхушках крон, откуда время от времени медленно опускались огромные листья – с четыре мужских ладони, не меньше. Красные, желтые и зеленые с прожелтью, они описывали широкие круги, раскачивались и падали на дорогу. Все сильнее пахло сыростью и прелой листвой. Тревогой тоже пахло, усиливающейся и неясной, но вскоре Мара поняла, что ее так насторожило.

Кое-где по бокам дороги лес был прозрачней, чем в других местах, – с некоторых деревьев листва облетает рано. Там то и дело возникало неясное шевеление, будто пеший человек бесшумно крадется в подлеске, то исчезая из виду, то вновь появляясь.

Девушка беспокойно заерзала в седле.

– Вам не кажется, что из леса кто-то глядит? – спросила она, стараясь скрыть накативший страх.

– Это старое капище в лесу, – пояснил Рати-бор. – Идолы стоят, вот через ветви и мерещится, что люди.

– Ты точно знаешь? – переспросила она.

– Точно. Сам перепугался однажды, пришлось сходить посмотреть.

Мара чуть успокоилась, но тут Волк напомнил:

– Значит, людоедская весь неподалеку.

– Совсем рядом, – спокойно кивнул Ратибор.

– Какая весь? – насторожилась девушка.

– Людоедская, – усмехнулся Волк. – Слышала про такие?

– Приходилось, – нахмурившись, ответила она. – Мы что, через нее поедем?

– Другой дороги все равно нет.

– Ладно тебе девку стращать, – осадил друга стрелок. – Думаю, нас с прошлого раза в этой веси запомнили так, что людского мяса после того в рот не брали.

– Такая хворь не лечится. – Волк с сомнением пожал плечами.

– Хорошей оплеухой любая хворь лечится, – усмехнулся Ратибор и чуть быстрее пустил коня.

Мара тоже подогнала лошадку, боясь от него отстать.

– Погоди, – махнул рукой стрелок. – Я погляжу, что к чему.

– Нет уж. С тобой как-то спокойнее, – ответила девушка.

– С Волком побудь. В лесу из него боец куда краше меня.

Девушка подчинилась, но по выражению ее лица ясно читалось, какого витязя она бы предпочла в защитники. Волк приуныл, но виду показывать не стал. Он ехал с Марой бок о бок, а Ратибор скрылся за поворотом дороги.

– Красивый лес, правда? – спросил он.

– Мрачный, – поежилась девушка.

– Это кажется с непривычки, а мы тут ездили часто. Хорошие места, красивые, хоть и глухие. Верстах в четырех впереди есть озеро – глаз отвесть невозможно. Раньше там племя какое-то жило, еще когда Владимир не сел на престол. Они много леса выжгли под пашни, но потом что-то сняло их с мест. Так все и осталось – лес негустой и озеро очень красивое. В нем вода теплая, даже зимой не замерзает. Жур говорил, что тепло в нем из тайных глубин земли, из самого царства Ящера.

– В царстве Ящера лютый холод, а не тепло, – удивилась Мара.

– А вот Жур говорит, там такое пекло, что камень плавится.

– Разве можно камень расплавить?

– Можно, видать, если Жур говорит. Он много дивных вещей сказывал, от некоторых голова кругом идет. Вот что, по-твоему, за краем земли?

– Океан, – не задумываясь ответила Мара.

– Верно. А за океаном?

– Снова океан.

– Тоже правильно, – кивнул Волк. – Но вот представь, что будет, если сесть в ладью и плыть по океану все время в одну сторону?

– .Утонешь в конце концов, – пожала плечами девушка.

– А вот и нет, – усмехнулся певец. – Жур говорит, что если от края земли плыть очень долго, то доплывешь до другого земного диска.

– Так земной диск что, не один? – Мара заинтересованно подняла брови.

– Выходит, что не один.

– Но если земной диск стоит на панцире Родовой черепахи, то и черепах тоже две?

– Черепаха одна, – ответил Волк. – Тот земной диск, на котором живем мы вместе с немцами, варягами, сарацинами и желтолицыми людьми из страны Сунь, стоит на спине Родовой черепахи. Но есть еще один, он стоит на плечах другого зверя, и живут на нем люди с алой кожей и перьями вместо волос, а по утрам и вечерам из их ртов валит дым, как из пасти смока.

– Вранье небось, – не поверила Мара. – Как могут расти перья вместо волос?

– У птиц же растут.

– Так то птицы.

– Жур врать не будет, – уверенно сказал певец. – Просто он шибко умный и знаний в нем больше, чем слов. Но про краснокожих людей я не только от него слышал, был у меня знакомый варяг, тоже певец, так он сагу сказывал, где такие же дивные вещи были.

– Неужто кто-то доплывал до другого земного диска?

– Кто-то доплывал и даже воротился назад, ежели другим рассказал. Варяги, скорее всего, они плавать большие умельцы.

Мара задумалась, покачиваясь в седле.

– А если тот земной диск перейти и плыть дальше? – спросила она. – Будет третий?

– А вот тут самое диво и есть, – довольно сощурился Волк. – Если оттуда плыть хоть назад, хоть вперед, все равно приплывешь снова на наш земной диск.

– Ну уж этого точно быть не может. – У девушки на лбу проявились три задумчивые складки. – А действительно, от таких разговоров голова кругом идет. Все же непонятно… Если это все правда, то как эти два земных диска могут быть расположены? Нет…

Она встряхнула золотистыми волосами.

– Лучше об это мне думать, – посоветовал Волк. – А то голова опухнет и станет огромная, как у лося,

– Вот только про лося не надо, – передернула плечами Мара.

Впереди показался Ратибор.

– Все чисто, – махнул он рукой. – Нет больше там никаких людоедов. То ли ушли, то ли вымерли все. Пустая весь, вся бурьяном заросла.

Мара вздохнула с облегчением.

Солнце поднялось и начало ощутимо припекать, из леса поднялся сначала туман, а потом сырое душное марево. Ветви становились все гуще и гуще, хоровод ярких листьев кружил в воздухе, будто стая диковинных птиц. Звуки голоса убегали в чащу и пропадали там безвозвратно, отчего слова звучали глухо и непривычно.

Проехали весь, притулившуюся справа от дороги, – домики действительно выглядели уныло, а у колодца трепетали на легком ветру метелки бурьяна высотой по конское брюхо.

– Может, коней напоим? – спросил Ратибор.

– Лучше не здесь, – напрягся певец. – Доедем до озера, там устроим привал, напоим коней, помоем, сами искупаемся…

– Добро. – Ратибор кивнул и чуть подогнал коня.

Становилось все более душно – лавина солнечного тепла пробивалась сквозь желтые листья, достигала земли, а обратно уйти уже не могла. Мара почувствовала на теле неприятные струйки пота – действительно, озеро было бы очень кстати.

Кони шли мерным шагом, и ехать было легко, девушка подстроилась к череде мерных раскачиваний и погрузилась в душное сонное оцепенение. Иногда крупные птицы перелетали с ветки на ветку, роняя больше листьев, чем успевал сорвать легкий ветерок, шумевший в вершинах. Иногда приходилось отмахиваться от назойливых мух, которые внезапно налетали, а потом так же внезапно отставали.

– Водой пахнет, – через некоторое время сообщил Волк.

Мара стряхнула с себя дремоту и чуть подогнала коня, чтобы ехать ближе к мужчинам. За время ее сонной задумчивости лес вырос в вышину раза в два, и теперь, несмотря на близость полдня, дорога кралась в мягких сумерках.

– Ничего себе… – Она догнала друзей. – Мы что, до середины леса доехали?

Волк едва не рассмеялся.

– Какая уж тут середина, – усмехнулся он. – Это еще самый краешек.

Мара притихла. К душному запаху прелой листвы примешался чуть заметный, но быстро усиливающийся запах цветов. Даже духота сделалась мягче, словно растворившись в этом нежном, бодрящем запахе.

– Здесь должен быть съезд с дороги, – вспомнил стрелок. – Слева два дуба будут стоять, а сразу за ними ель выше княжьего терема.

И действительно, Мара увидела указанный Рати-бором знак.

– Вон они! – показала рукой.

Кони тоже почуяли воду и без понуканий свернули с дороги на петляющую между деревьев тропинку. Странно, но она была залита солнцем и почти не заросла травой, хотя ездили по ней нечасто.

– Место такое, – ответил Волк на молчаливое недоумение девушки. – Даже ветви вверху не соединяются. Народ эту дорожку так и зовет – солнечная тропа.

Слева и справа в густой траве виднелись головки цветов, в основном белые, но попадались и желтые, и голубые, и алые. Мелкие, но их были тысячи, а когда Мара пригляделась, заметила их не только в траве, но и на толстенных, в пять-шесть обхватов, древесных стволах. Они прорастали даже на застрявшей в коре земле, занесенной дождями и ветром.

– Красиво как… – не сдержалась девушка.

И словно нарочно откуда-то сверху прямо на гриву ее коня упал сорванный ветром цветок. Она взяла стебелек и понюхала, чуть сощурив глаза.

– Ух ты как пахнет! – воскликнула она.

Волк улыбнулся и, наклонившись в седле, сорвал целый букетик.

– На.

Мара взяла, искоса глянув на Ратибора, но тот ехал с нарочно равнодушным видом. Цветочки, птички – девичьи да детские забавы все это.

Солнечная тропа оказалась изломистой, будто молния, и довольно длинной. Сначала она чуть заметно опускалась под гору, но вскоре пошла круче, воздух стал еще более влажным, но духота сменилась приятной свежестью, какая бывает лишь у воды.

– Почти приехали, – сообщил Ратибор. – Хватит вам вынюхивать этот конячий корм.

– Конский, – поправил Волк.

– Тем более, – отмахнулся стрелок.

Вместе с прохладой ветер принес щебет птиц, будто они, неизвестно почему, собрались все в одном месте.

– У них там праздник. – почти серьезно предположила Мара.

– Лето провожают, – кивнул Ратибор. – Все, вон от того поворота уже озеро видно.

За разноцветной листвой действительно стало поблескивать, и девушка с любопытством вытянула шею.

– Озеро такое большое? – удивилась она.

– Крупное, – сдержанно сообщил стрелок, а Волк усмехнулся и выпрямился в седле.

У поворота тропа пошла под гору настолько круто, что подкованные копыта коней стали соскальзывать по сырой глине, скрытой ковром прелых листьев. Мара подумала было, слезть с седла, но тропа выровнялась и резко свернула вправо. В глаза ударил яркий солнечный свет, девушка подняла голову и не смогла сдержать вдох удивления.

Озеро оказалось не крупным, не большим, а просто огромным – в самом широком месте зеркальная гладь убегала вдаль, где за маревом расстояния, словно густая трава, виднелись вековые деревья на той стороне. В других местах вода узкой полосой петляла между обрывистыми берегами, рассекая лес заводями, островами и широкими песчаными пляжами. Некоторые деревья росли не вверх, а вбок, низко наклоняя кроны прямо к воде, серебристые блики отражений сверкали на ней, похожие на рыбьи чешуйки.

Мара поняла, что увидеть все озеро просто невозможно – лабиринты проток петляли и скрывались в дремучем лесу.

– И далеко оно так? – осторожно спросила она.

– Ну… Мы пробовали ходить на плоту… – пожал Волк плечами. – Верст двадцать на полуночь проплыли протоками, но им конца не видать. Правда, потихоньку озеро становится мельче и местами заболотилось, но даже болотце получилось доброе, без упырей. Там цветов тьма, лилии и кувшинки. От аромата голова кругом идет.

– Здесь тоже… – Девушка счастливо сощурила взгляд. – А где можно к воде спуститься?

– Там дальше есть пара мест, – показал Ратибор вдоль берега.

Почти весь берег был обрывистым, но не высоким, тропа кончилась, и кони теперь ступали по мягкой, совсем еще не осенней траве. Лес подступал к воде почти вплотную, и приходилось нагибаться к лошадиным шеям, чтобы уклониться от низких дубовых ветвей. Невидимые в листве птицы весело щебетали на разные голоса.

Мара улыбнулась, заехав в солнечный луч, пробившийся через ветви, и расправила затекшую спину. Ратибор украдкой глянул на нее – гибкую, ладную, без страха и стеснения показывающую свою красоту. Даже мужская одежда не могла скрыть женских изгибов и округлости плеч, а грудь под курткой выпирала непривычно и вызывающе. Он привык, что девки больше сутулятся, стараясь скрыть все это от наглых мужицких взглядов, но Мара словно родилась в другом мире – либо ее не обижал никто, либо… Хотя нет, конечно, никакая девка перед мужицкой силой не устоит, даже с мечом. Так что ей просто везло, иначе бы точно кто-то уже утащил силком на сеновал и была бы она с дитем, а то и с двумя. Видно, староста в деревне был силен и не давал парням распоясаться, а мужики все при женах, которые иному мужу будут по-страшнее всякого старосты.

Озеро было залито светом, от чего мрачность леса отступила и развеялась без остатка.

– До чего же тут хорошо! – не уставала восхищаться Мара.

Каждое движение головы рассыпало по ее плечам золотистые волосы. Она снова потянулась, а Волк не удержался и отвел взгляд – видно было, как у него покраснели щеки. Но девушка словно не замечала или вид делала, что не замечает. Будто у нее договор был с Перуном, что кто ее тронет, тому сразу гром в голову.

Внезапно густой лес кончился, как ножом отрезали, и перед путниками раскинулся широкий песчаный пляж, гладкий, прогретый и даже на вид какой-то пушистый. Тут обрыва не было и песок полого сбегал к самому озеру и дальше, теряясь в прозрачной, чуть зеленоватой воде. Сразу за пляжем была тихая заводь с берегами, заросшими огромными лилиями. Запах от них шел густой, дурманящий, будто ромейское вино, не смешанное с водой.

– Приехали, – сказал Ратибор и закашлялся. В горле отчего-то пересохло.

– Зараза… – ругнулся он для порядку и слез с седла.

Мара и Волк тоже спешились. Сапоги мягко коснулись песка, утомленные кони, едва с них сняли упряжь и седла, подошли к воде и начали пить, разгоняя резвящихся у самого берега рыбок.

Волк сел на песок и мечтательно уставился на искрящуюся прохладу.

– А что, мы купаться не будем? – удивилась девушка.

Ратибор с Волком растерянно переглянулись.

– Я в одежде не купаюсь, – пожал плечами стрелок. – Тем более осенью.

Волк смолчал.

Мара усмехнулась, скинула куртку, села и стянула верховые сапожки, полученные за дом вместе с тройкой коней. Теперь лишь портки и просторная белая рубаха, заткнутая под пояс, скрывали девичье тело. Все у нее выходило ладно и как-то волнующе – в каждом движении гибкость, сила и красота.

Девушка встала и тронула воду босой ногой.

– Теплая – сообщила она.

Ратибор и волк промолчали, будто это не их вовсе касалось. Легкий ветерок пробежал по озеру, замерцав серебристой рябью.

– Ладно… – Стрелку умная мысль пришла в голову первому. – Ты искупайся, а мы тут побродим с Волком, может, зайца подстрелим. Жрать охота на свежем воздухе.

– Вы что? – перепугалась Мара. – Одну меня хотите оставить в этом лесу? Да в этом озере наверняка водяной живет, утянет ведь, а помочь будет некому. Вы что, стесняетесь на меня нагую смотреть? Эка невидаль… В Купалин день все девки нагими купаются и никто без чувств от такого не падает.

– Так то в Купалу… – совсем растерялся Ратибор. – Там их много. Так принято…

Он хотел сказать что-то еще, но мысли самым нелепым образом разбежались, оставив в голове звенящую пустоту. Сердце забилось часто и бестолково.

Волк замер, будто его колом пригвоздили к песку – спина ровная, плечи заострились, а шея вытянулась.

Мара удивленно подняла брови.

– Ну и витязи… – чуть насмешливо протянула она. – Неужто девку без одежки не видели никогда?

Она рассмеялась и одним ловким движением распустила пояс, уронив портки в траву, – Ратибор с Волком едва успели отвернуться. Длинная рубаха, стянутая через голову, упала следом.

– Безумная… – произнес стрелок, слушая плеск и смех за спиной.

– До чего же красивая… – украдкой обернулся Волк.

– Не подглядывай, не то я тебе промеж рогов заряжу.

– Ты чего? – не понял певец. – Тоже умом тронулся? Это ж вроде бы моя девка!

– Это с какой такой радости? – нахмурился Ратибор.

– Да с такой. Я с ней первый знакомство завел, пока ты на сеновале с другими… Совести у тебя совсем нет. Почему ты все и всегда пытаешься вытянуть у меня из-под носа?

– Да уж прямо… – Стрелок даже повеселел, поняв, что между Волком и Марой еще ничего не было. – Девку знаешь только кто может своей назвать? Кто перед Лелей поклялся быть ей мужем, кормить и защищать от других ее саму и детей. А без этого девка ничья – кому захочет, тому и даст. Тут тебе не Сарациния, где можно силой брать без всякого наказания.

– Силой взять мне честь не позволит, – выставил подбородок Волк. – Не так я плох, чтоб она мне отказала.

– Ну, попробуй, попробуй… – примирительно пожал плечами стрелок. – Может, и выйдет чего. Только я ведь рядом с такой красой тоже сложа руки сидеть не стану.

Волк презрительно фыркнул:

– Ты грубый и неотесанный, как мужик. И чести в тебе мало. К такой девке ведь особый подход нужен, ласковый, а ты на мир лишь через три места способен смотреть. Через острие стрелы, через желудок и через…

– Завидно?

– Противно, – признался певец. – Лично я не могу сегодня с одной девкой спать, а завтра с другой.

– Да они сами… – попробовал оправдаться Рати-бор, но осекся.

– Тебе и эта нужна на одну ночь, – уверенно закончил Волк. – Для общего счета. Не так?

– Ты в башку мне, чай, не заглядывал… А впрочем, давай устроим состязание? Кого она захочет сама, тот с ней и будет.

– Только не на одну ночь, – хмуро кивнул певец. – На следующем же капище клятву перед Лелей даст тот, кого она выберет. Если вообще кого-нибудь выберет.

– Выберет, – уверенно кивнул Ратибор. – Она ведь не из булата. В ней тоже живая кровь, и хочется ей не меньше, чем нам.

– Думаешь? – чуть напрягся Волк. – Хотя да. Чего бы она иначе пошла при нас голой купаться?

– Потому что захотелось купаться, а в сырой одежде ходить не желает. Она не такая, как тебе кажется. Она боец, я это сразу почувствовал. Иногда и в девках бывает такая кровь.

– Ну уж нет… – Певец покачал головой и снова искоса глянул в сторону озера. – Она ласковая и нежная, а все, о чем ты говоришь, это лишь скорлупа, наросшая в суровых условиях.

– Не скорлупа, а стержень, – не согласился стрелок. – Скорлупа – это милая внешность. В этом гибком теле сидит не лань, а рысь, поверь *мне на слово.

– С чего ты взял?

– С того, что она ненамного младше нас будет и за все это время не выбрала себе мужа.

– Так это только мои слова подтверждает! – улыбнулся Волк. – Те мужики, что в деревне, для ее вкуса просто грубы.

– Ладно, поглядим, – упрямо сказал стрелок. – Об заклад будем биться?

– Зачем? Она и будет закладом. Дороже никто из нас предложить все равно ничего не сможет.

– Добро, – кивнул Ратибор и растянулся в траве, словно кот. – А вообще мы с тобой выглядим как дураки. Она купается, а мы на солнце паримся. Ты как хочешь, а я полез в воду.

– Так она ведь там… – испуганно шепнул Волк.

– Ну и что? Я думаю, что со стыда она не сгорит. А если ошибусь, ты ее затушить успеешь – воды тут достаточно.

Не говоря больше ни слова, Ратибор скинул ножны с мечом, ремешки, сапоги, пряжки, подумал над портками и решил не снимать.

– Сегодня тепло. Высохнут, – объяснил он, чтобы Волк чего доброго не принял это за стеснительность. – Надо постирать, а то воняют уже, как у козла борода. Противно.

– С каких пор тебя это взволновало? – искренне удивился певец.

– С давних, – огрызнулся Ратибор, разогнался и плюхнулся в озеро.

– А я уж думала, вы так и будете сидеть на берегу и потеть от натуги, – сказала Мара, когда Ратибор подплыл ближе.

– От какой натуги? – Он набрал в рот воды и выпустил длинную струйку.

– Ну… И хочется купаться, и стыдно.

– Мне стыдно? Да уж прямо. – Ратибор оттолкнулся от дна и тремя гребками отплыл подальше от берега.

Смотреть сквозь прозрачную воду на ладное девичье тело для него было слишком сильным испытанием.

– Ты хорошо плаваешь? – окликнул он девушку.

– С детства плескалась в Днепре.

– Ну так поплыли вместе, я тебе одно место покажу.

– Какое? – насторожилась Мара.

– Увидишь, если захочешь.

– Хорошо, – согласилась девушка и поплыла, мягко раздвигая воду руками.

Солнце светило так, что даже чуть припекало, ветер смешивался с запахом теплой воды и доносил из влажного леса аромат цветочного буйства. Берег остался далеко позади, но Ратибор разглядел, как недовольно нахмурился Волк, глядя им вслед. Но видимо, боги не любят злорадства – стрелок нечаянно хлебнул воды, помянул Ящера и закашлялся.

– Руками лучше в стороны загребать, – посоветовала Мара. – А ты машешь ими, как веслами, только силы зря тратишь, брызгаешься и шумишь.

– Сил у меня хватит, – ответил стрелок, но поплыл как она, не выбрасывая рук из воды.

Так действительно было легче, вот только дрыгать ногами стало неудобно и зад начал притапливаться, словно к нему привязали пуд бронзы.

– Не дрыгай ногами, а отталкивайся, – посоветовала Мара. – Посмотри, как я.

Ратибор непроизвольно глянул, и вода показалась не просто теплой – горячей. Мара двигалась легко и непринужденно, будто лишь небольшую часть жизни жила на земле. Волны с округлых плеч мягко перетекали на спину, ручейком пробегали по гибкой ложбинке и снова соединялись с озером, чуть не касаясь упругих, манящих ягодиц. Ее ноги сгибались и разгибались, как у лягушки, легко выталкивая девушку вперед. Ратибор задержал на них взгляд, но зеленоватая вода и пенные бурунчики скрывали подробности. Набежавший порыв ветра чуть остудил заалевшие щеки.

– Ты так дыру во мне проглядишь. – Мара встряхнула намокшее золото волос. – Я тебя плавать учу, а ты пялишься. У тебя что, давно ничего не было с женщиной?

– Да нет… – Стрелок постарался вложить в голос как можно больше равнодушия. – С этим у меня все ладно. Просто ты необыкновенная. Очень красивая.

– Ну так ты понял, как ногами толкаться?

– Да, – улыбнулся он и поплыл новой манерой. – Видишь острый мысок? Нам туда.

– Мне кажется или взаправду теплеет? – спросила она.

– Не кажется. Я тебе как раз и хочу показать очень странное место. Называется Теплая заводь.

– Кем называется?

– Мной. Только ты не пугайся, если увидишь что-то странное, опасностей там никаких нет.

Они обогнули мыс, и вода стала совсем теплой, почти горячей.

– Из-под земли пробивается горячий ключ, – объяснил Ратибор. – Такой горячий, что вместе с ним в воду бьют пузырьки пара.

– Разве пар может быть пузырьками?

– Еще увидишь. А здесь плескайся потише, а то всех спугнешь. Ступай на дно, тут мелко.

Заводь показалась большой и широкой – поросла кувшинками, а по берегам лилиями на высоких стеблях, отчего у воды собрался густой возбуждающий аромат. Но приглядевшись, Мара заметила, что дальше заводь сужается и подобием змеиного хвоста убегает в лес.

– Там самое интересное, – пообещал Ратибор.

Воды было чуть ниже шеи. Он отошел на несколько шагов, осторожно подтянул к себе цветок кувшинки и перегрыз стебель зубами.

– Давай вплету тебе в волосы, – предложил он. Мара улыбнулась и склонила голову набок, залив поверхность озера золотым водопадом волос. Ратибор подошел близко-близко, лишь тонкий слой воды разделял их тела. Он почувствовал, что вокруг девушки будто струится невидимый свет. Знать не знал, как это свет может быть невидимым, – просто чувствовал.

– У тебя волосы удивительно мягкие, – приглушенно сказал он, беря в руки прядь.

– Их по весне надо три раза мыть талой водой, – поделилась Мара девичьим секретом.

Ратибор постарался вплести цветок так, чтобы белые лепестки красовались прямо над левым ухом девушки. Пару раз, как бы невзначай, он коснулся грудью ее плеча. Понимал – тайком это делать плохо, но не мог не попробовать ощутить таинственный свет на ощупь. Он оказался точно как ее тело – сплошная сила огня. Пронизывающая и влекущая.

– Красиво, – сказал он, оглядев свою работу. – Пойдем дальше, там еще интереснее.

– Как тут все таинственно. – Мара поправила цветок в волосах и оглядела нависший над заводью лес. – Далеко уходит эта протока?

Небольшое течение играло кончиками ее волос, мимо медленно проплыл золотистый лист клена.

– Пойдем, пойдем, там вода еще теплее. – Он пропустил девушку вперед, заметив, как вода омывает ее ладную, упругую грудь.

Мара заметила этот взгляд, но он ее ничуть не смутил, даже наоборот – видно было, что ей приятно нравиться.

– Ты смелая, – все-таки сказал Ратибор. – Другая бы девка нагишом с витязем в лес не пошла.

– Я бы тоже не пошла с кем попало, – призналась она. – Но я знаю, что ты не станешь брать меня силой.

– Это еще почему? – поднял брови стрелок.

– У тебя ум в глазах. – Она не оборачиваясь пошла вперед, разводя руками кувшинки. – Он тебе подсказывает, что нет разницы, кого брать силой – козу или девку. Радость одинаковая, ведь тело без души и без страсти ничего не стоит. Умный это понимает, а дурак нет. К тому же в тебе много храбрости, я видела, как ты дрался. Силой может взять только трус, не уверенный в своей доблести, а у храбреца с девками и так проблем нет.

– Любую я теперь не хочу, – усмехнулся Ратибор, стараясь не отставать.

– Я же говорю, что ты умный.

Этот разговор словно расставил все по местам и прочертил между ними границу девичей воли. Рати-бору от этого стало только легче – слепая похоть куда-то ушла, забившись в дальние уголки тела, и теперь он мог вволю и не стыдясь наслаждаться красотой Мары, купающейся в лучах солнца.

– Хорошо тут как. – Она зачерпнула воду в ладонь и уронила несколько сверкающих капель. – Вот бы срубить здесь дом и жить в свое удовольствие. Детишек растить… Ты чувствуешь, тут все любовью пропитано?

– Знаю. Видишь те валуны? Когда будем их обходить, иди помедленней и не плещи понапрасну.

Три обкатанных ледником валуна лежали у самой воды, словно яблоки. Они и зеленые были, но только не по природе своей, а от толстого слоя мха. Когда подошли ближе, стало видно, как между валунов стекает небольшой, но широкий водопадик, тонкий, как дорогое стекло, но гораздо прозрачней. Вокруг бурлящего потока резали воду крупные водомерки, а в воздухе, совсем низко, летали тяжелые стрекозы. Когда они проносились совсем близко, лицо улавливало легкое дуновение.

– Смотри. – Ратибор коснулся рукой валуна. – Только выглядывай осторожно.

Мара тоже оперлась о валун и выглянула из-за него, чуть вытянув шею.

– Ой!.. – удивленно воскликнула она. – Кто это?

– Детеныши смоков, – пояснил стрелок и придвинулся ближе, чтобы окунуться в аромат ее волос.

Теперь он уже не стеснялся, понимая, что не выходит за рамки молчаливой договоренности. Дивиться на красоту никто не запрещает, он понял. Главное – не давать мужскому естеству заходить дальше.

– Смоков? – насторожилась девушка. – А сами они где?

– Далеко. Они тут появляются только ранним летом и откладывают яйца возле кромки воды. Это вся их забота о потомстве, на большее их*не хватает. Тут вода теплая, вот они и плещутся до весны. А потом начинают дышать воздухом, а не водой, как сейчас, спариваются, откладывают яйца и уходят, оставляя место следующим поколениям.

– Так что, все смоки только отсюда?

– Может, еще есть такие места, я не знаю. Но им, чтоб плодиться, нужна почти горячая вода. Так что если с этим озером что-то станет, смоков поубавится сильно. Жур говорит, что раньше на земном диске вообще было гораздо теплее и смоков была тьма-тьмущая, но потом из-за Рипейских гор пришла ледяная стужа, и все замерзло слоем льда высотой с княжий терем, а то и повыше. Так что смокам плодиться стало негде, и они все перемерли. Остались только те, что плодятся в местах вроде этого.

Детеныши смоков были похожи на ершистых лягушек в размер человека, они плескались, фыркали и ныряли, ничуть не обращая внимания на притаившихся за валунами людей.

– Забавные, – улыбнулась Мара.

– Хорошо, что про это место никто не знает, – вздохнул Ратибор. – Не то бы повыбили всех. Мясо у них хорошее, а костей нет, одни хрящи.

– Ты что, пробовал есть вот этих… хорошеньких?

– Нет, – сдержанно соврал стрелок. – Другие рассказывали.

Мара успокоилась и даже коснулась его плечом. Ратибор замер, боясь шевельнуться и нарушить нежданную радость прикосновения.

– Странно… – сказала она. – У таких страшных смоков такие детки.

– Детки все хорошие. И у собак, и у волков, и у рыси. Пойдем чуть правее, я тебе еще кое-что покажу.

Только когда люди совсем приблизились, детеныши смоков нырнули к мелкому дну и сидели не высовываясь – думали, что их не видно под слоем воды. Протока стала заметно петлять по лесу, она становилась все уже и все мельче, теперь вода прикрывала Мару только до пояса, и Ратибор то и дело поглядывал на ее обнаженную грудь.

– Идти в воде неудобно. – Девушка плюхнулась в воду и поплыла по мелководью в своей лягушачьей манере.

Ратибор усмехнулся и тоже нырнул.

– Вон, смотри, – отфыркался он. – На том берегу башня из камня.

– А я думаю, что это такое… Кто же мог тут поставить каменную башню?

– Великаны, – просто сказал Ратибор и легко отплыл на середину протоки. – Они еще до людей жили, и башен таких было всюду полно. Но потом ледник их слизал, только в этом месте осталась.

– Какая огромная…

– Так она только для двух стрелков.

– И из чего же тогда стреляли?

– Не знаю. – Ратибор пригладил мокрые волосы. – Но видишь, лес тут какой низкий и редкий? Волхвы говорят, что у великанов были огненные стрелы, вроде Перуновых. Когда шел бой, вокруг горела земля и выгорала настолько, что потом сотню лет ничего не росло.

– С кем же они воевали?

– Да друг с другом, скорее всего, – отмахнулся Ратибор. – Чем они от людей отличались? Разве что размером.

– Ты говорил, что тут где-то есть ключ с кипящей водой.

– Их тут полно. Но один точно тут рядом. Вон, где трава выше всего. Приспособилась, даже весной не желтеет.

Они подплыли к ключу, но долго в такой воде просидеть было сложно – слишком горячая. В воздухе действительно клубился не очень густой пар, легкий ветерок быстро его развеивал, но он появлялся снова и снова из крупных пузырьков. Вода словно кипела возле самого берега.

– Поплыли обратно, а то я тут сварюсь, – улыбнулась девушка.

– Погоди, я тут хочу портки по-людски постирать. Столько дармовой горячей воды не скоро сыщется. Подождешь?

– Только на берегу, – кивнула Мара и в несколько гребков добралась до низенького глинистого обрывчика.

Она вышла на берег, закинула мокрые волосы за спину и села на траву, подобрав стройные ноги. В ней не было ни стыда, ни стеснения, как у лесного зверя, не ведающего ни одежды, ни наготы.

Ратибор из воды выходить не стал, хоть и горячо было, снял портки, прикрывшись зеркальными бликами, и принялся стирать, потирая мылкой глиной. Затем выполоскал и, снова надев, тоже вылез на берег.

– Пойдем поглядим на башню, – предложила Мара.

Стрелок сглотнул, прежде чем смог кивнуть. На берегу девушка была еще прекрасней – пятна света и тени играли на ее коже и золотых волосах, яркие листья кружились вокруг, будто стараясь укрыть. Ратибор почувствовал, как сердце разгоняется, даже в ушах засвистело от напора крови. Разум будто заволокло пеленой, дико захотелось предложить девушке лечь рядом и сплестись в жарких объятиях, но в то же время страшно было нарушить установившееся доверие. Тело желало немедленного соединения, но разум молил о продолжении этой игры. Внутри у Ратибора зверь вступил в схватку с человеком, и, пока они бились, сам стрелок не мог шевельнуться.

Наконец человек победил, он оказался сильнее.

– Пойдем, – сипло выдохнул Ратибор и улыбнулся.

Мара улыбнулась в ответ.

– Пойдем, – повторил он уже нормальным голосом и подал руку.

Ладонь Мары оказалась горячей, как он и ожидал. Как он и хотел. Девушка встала, и запах ее волос смешался с запахом ветра, шуршащего только что упавшей листвой. Ветер подул сильнее, и огромный клен осыпал их обоих кружащимся золотым потоком. Цветок кувшинки в волосах затрепетал, будто белое пламя.

Мара не отняла руку, только потянула за собой, и Ратибору почудилось, словно весь мир закружился в красно-желтом хороводе и они закружились с ним, отделившись от всего существующего. Казалось, от стрелка струился едва уловимый ветер, а от Мары – вполне ощутимый огонь. Две стихии встретились, раздули и завихрили друг друга, венец падающих листьев закружился над головами.

Ратибор добежал до ручья, впадавшего в протоку, остановился и, подхватив девушку на руки, перенес «через воду. Краткий миг близости – стрелок сам сделал его коротким, чтобы не сорваться в пучину страсти.

Он отпустил Мару, взял за руку и потянул за собой. Только в тени каменной башни они остановились, задрав головы.

– Какая высокая… – шепнула Мара. Ратибор чувствовал, как в ее руке бьется жилка. Часто-часто. Наверное, от бега.

Башня раздвигала кроны деревьев и убегала к яркому небу, залитому солнцем. Там, в хрустальной синеве, черной точкой парил орел. Изнутри через огромный проем веяло сыростью.

– Издалека она казалась меньше… – Голос девушки ворвался во внутреннюю полутьму и тут же раздробился звенящим гулом объемного помещения. – Тут до сих пор идет война.

– Ты тоже чувствуешь? – удивленно глянул на нее Ратибор.

Она кивнула.

– Поплывем назад, а то идти колко, – сказала девушка, подошла к обрывчику и спустилась в воду.

Ратибор разогнался и нырнул щучкой, подняв целый фонтан сверкающих брызг.

Когда выплыли из протоки и направились в сторону пляжа, Ратибор потянул носом воздух.

– Похоже, Волк что-то добыл нам поесть, – сказал он. – Дымом пахнет.

Вода журчала, мягко обтекая тела. Цветок кувшинки выскользнул из волос Мары и медленно поплыл к середине озера. Впереди показались песчаный пляж и кони, стоящие почти по брюхо в воде.

Волк сидел у костра и подкладывал ветки в огонь, рядом лежали три освежеванные заячьи тушки. Пламя, едва видное в солнечном свете, трепетало и пускало густой дым в небеса.

– Явились, – буркнул певец, когда Ратибор с Марой вышли на берег.

На девушку Волк глянул украдкой, на соратника посмотрел внимательно. И сразу отвел взгляд к костру. Пошурудил палкой превращающиеся в угли ветви.

– Скоро прогорит и можно будет готовить.

– Надо их сначала душистой травой обложить. – Мара надела портки, рубаху и отжала воду с волос. – Пойду соберу.

– Я тебе помогу. – Волк встал и пошел следом, потом оглянулся и сказал Ратибору: – Ты ветви чаще подкладывай, а то угли прогорят напрасно.

Стрелок даже ответить ничего не успел – певец и девушка скрылись за ветвями подлеска. Он вздохнул и принялся ломать ветви, стараясь сорвать на них внезапную досаду. Не на себя, не на Волка, а на Мару – могла бы и его взять с собою за листьями.

– Ящер… – Толстая ветка о колено ломаться не стала. Ратибор положил ее концом на камень и прыгнул всем весом. Поддалась. Полегчало. – Сам виноват, – фыркнул он, чувствуя, что Волк просто оказался шустрее.

Но от обиды на Мару отделаться не удалось. Какое-то даже предательство за ней виделось, вроде вот только что с ним говорила, гуляла, а тут бросила и пошла с другим.

Ветки ломались одна за другой, желание близости начало отступать, оставляя сладкие воспоминания в памяти и дрожь в мышцах. В голове прояснялось, и досада развеялась, стало ясно, что девушка не его собственность и вольна ходить, куда угодно и с кем вздумается.

Ратибор даже подумал, что ничего особенного не было, что он сам многое додумал и домечтал, а на самом деле они с Марой просто купались, бегали по лесу и глядели на башню и детенышей смоков. Сбило с толку нагое тело. А если бы она была в рубахе? Было бы что-то особенное в этой прогулке?

Представилась промокшая рубаха, прилипшая к девичьему телу, но он усилием воли отогнал эти мысли.

Стрелок решил, что для него и для Мары все выглядело немного по-разному. Для нее не было разницы, в одежде она или нет, а для него была. Только потому, что она его не стеснялась, Ратибор надумал, что она его предпочла. А она просто такая. Не стесняется наготы, и все. Тем более она звала купаться и его, и Волка, просто Волк застеснялся и не пошел. Так что о каком-либо предпочтении говорить рановато.

Стрелок улыбнулся и следующую ветку сломал о колено. Он снова прокрутил в памяти всю прогулку. Нет, не сделал он ничего такого, за что ему было бы стыдно и за что Мара могла бы его упрекнуть хотя бы мысленно.

– Ничего не добиться – это лучше, чем все испортить, – сказал он вслух и подкинул сучьев в огонь.

– Вот такие надо искать. – Мара сорвала и показала лист. – Только чтоб не завядшие.

Волк глянул на лист мельком, задержав взгляд на девушке. Он отошел на несколько шагов, будто его и впрямь интересовали душистые листья, а сам принялся выискивать цветы покрасивее. Он хотел сорвать такой букетик, чтобы ни один цветок в нем не повторялся по цвету. Но на этой полянке росли почти одни белые и только два синих. Как назло.

Волк сорвал два цветка и на другом краю поляны заметил в траве красное мельтешение. Прошел туда и действительно нашел красный цветок, а рядом желтый. Повезло. С цветом теперь выдумать что-то было трудно, и он принялся собирать букет по форме соцветий. Дело пошло быстрее.

Наконец он посчитал букет подобающим, спрятал его за спину и пошел удивлять Мару.

– Ну что, нарвал? – спросила она у него еще за десяток шагов. – А то я только три пригодных листа нашла, а надо хотя бы шесть.

– Нарвал, – улыбнулся певец.

Девушка улыбнулась в ответ, и он протянул ей букет. Только она как-то странно на него посмотрела, а улыбка сошла с ее губ.

– Я думала, ты листьев нарвал, – разочарованно вздохнула она. – Я все руки крапивой себе обожгла.

– Хотел тебе сделать приятное. – чуть обиделся Волк. – Подбирал по форме, по цвету… А ты с этими листьями.

Он в сердцах отбросил цветы и пошел собирать листья. Нашел два, тоже обжегся крапивой и зло направился к костру.

– Ты что, Мару одну оставил в лесу? – вытаращился на него Ратибор.

– Да что с ней станет… Она скорее витязь, чем девка. Как за ней ухаживать?

– Ну уж, по крайней мере, одну в лесу не следует бросать. Следи за костром.

Ратибор кинулся через густой подлесок. Белое пятно рубахи он заметил почти сразу и сбавил шаг, чтобы Мара не подумала, будто он за ней бегает. Не пристало витязю выказывать свои чувства.

– Собрала? – спросил он.

– Да там их целая охапка, – показала она в заросли крапивы. – Но как достать?..

– Запросто, – усмехнулся стрелок, вломился в крапиву и сгреб листья в сноп, не обращая внимание на жжение. – Столько хватит?

– Хватит, – рассмеялась она.

Они вернулись к костру и обложили листьями мясо.

– Шел бы искупался, – предложил Ратибор Волку. – Мы не станем подглядывать.

– Переживу, – ответил певец.

– Хотя бы пот смыл. Да не беспокойся, я пригляжу за костром.

Волк встал и молча пошел вдоль берега, пока деревья не скрыли его. Через какое-то время послышался громкий всплеск и вдалеке от берега по воде разбежались круги.

– Чего он какой-то обиженный? – осторожно спросил Ратибор.

– Не знаю, – пожала плечами девушка.

Стрелок взял нож и срезал подходящие прутья, затем нанизал куски мяса вместе с листьями и закрепил над жаром. Зайчатина почти сразу запузырилась, зашипела и пустила сок. Ратибор достал из мешка каравай хлеба, отломил кусок и повесил над углями так, чтобы жирок с тушек стекал на мякиш. Когда хлеб с юшкой чуть припекся, стрелок подул на него и предложил девушке:

– Попробуй. А то когда еще мясо сготовится.

Она взяла и разломила горячую корочку, половину отдав стрелку. Они сели на корточки и захрустели поджаристым хлебом, от которого исходил ароматный мясной пар.

Волк не возвращался долго, хотя плеска давно уже не было слышно. Скорее всего, тоже выстирал одежку и лежал в траве, ждал, пока высохнет. Зайчатина уже сготовилась, когда он вернулся.

– Легок ты на готовенькое, – усмехнулся Ратибор.

– Да уж прямо, – фыркнул певец. – Я их подстрелил, я огонь высек, так что нечего себе чужие заслуги приписывать.

Он уже не выглядел ни обиженным, ни рассерженным, видно, купание и уединение пошли ему на пользу. Взяв положенную ему тушку, Волк нарезал ее и разложил на листе, чтобы быстрей остывала. Небольшой кусочек отправил в рот.

– Хорошо приготовилось, – заключил он и налег на остальное.

На Мару он теперь обращал внимания не больше, чем на любого человека рядом, будто в его глазах она и впрямь превратилась из девушки в витязя. К тому же в почти незнакомого витязя. Причины Ратибор не знал, но решил обязательно выяснить, что же у них произошло там, в лесу.

После еды решили немного поспать у воды, чтобы потом можно было ехать до самого вечера. Ратибор назначил в дозор по очереди себя, Волка, а потом Мару. Двое спят, один охраняет.

– Ей-то зачем в дозор, – вступился за девушку Волк. – Пусть спит.

– А чем она от нас отличается? – пожал Ратибор плечами. – Взяла меч в руки – значит, витязь. Различия в теле тут не играют роли.

– Совести у тебя нет. – Певец махнул рукой и прилег на траву. – Она же девица… А ты ее в дозор.

– Тут все равны, – серьезно повторил стрелок. – Детей малых нету. Если бы я тебя от дозора освободил, ты бы не обиделся?

– Так я же не девка.

– Значит, девка, по-твоему, не человек?

– При чем тут это… – рассердился Волк. – Умеешь ты все перевернуть. Просто к девкам завсегда относятся мягче, а тебе словно нет никакой разницы.

– Спи давай. – Ратибор решил завершить бесполезный спор. – Тебе следующему в дозор.

Волк улегся, а Ратибор принялся доедать зайчатину.

Глава 14

Случай со странным мертвецом в кузне и убийством одного из чужаков переполошил всю деревню. Люди у колодца собрались хмурые, перепуганные, в основном мужики. Женщин, детей и девок, от лиха подальше, решили держать в домах. Пока все не образуется и чужаки наконец не уедут.

– Никто из наших вашего не убивал, – уверенно сказал низкорослый пожилой староста.

– Знаю, – спокойно ответил Жур, слепо уставившись в пространство над головами собравшихся. – А что взяли плату за худое дело, пусть боги с вами разбираются.

В устах слепого это прозвучало не просто мрачно, а до ледяного ужаса страшно. По толпе будто прокатилась короткая волна.

Стоящий рядом Микулка поежился, хотя ему вовсе не было жалко никого из собравшихся. Хотелось не дожидаться небесного возмездия, а самому, сразу, жестоко и скоро наказать виновных в гибели Мякши. Никому нельзя спускать с рук худые дела, иначе безнаказанное зло силится и плодится, пронизывая мир уродливыми корнями.

Но Жур об этом был иного, странного, как всегда, мнения. Иногда Микулку это раздражало сверх всякой меры, но почтение к возрасту волхва не позволяло выразить чувства словами. Хотя порой очень хотелось. Микулка припомнил недавнее наставление Жура о том, что насилием зла не одолеть. Глупость какая… Чем же его тогда побеждать? Целоваться с врагами, что ли? Или стоять и глядеть, как злодей убивает, ворует, калечит? Или ждать, когда ленивые боги соизволят принять участие в жизни людей и наказать поганца? Микулка считал, что своя рука гораздо верней непонятной божественной воли. А главное, быстрей.

– Мне нужно знать, кто из ваших этим днем выехал из деревни, – прервал его мысли Жур. – Как только мы узнаем приметы, сразу справим тризну по Мякше и уедем. Всем от этого будет лучше.

Народ стоял тихо, осторожно, украдкой оглядываясь. Словно пытаясь убедиться, что знакомцы все рядом.

– Мужики все на месте, – уверенно сказал староста.

– Может, жена от кого сбежала? – насмешливо спросил Микулка.

Староста покачал головой:

– Нет, наши все здесь. И бабы, и девки. Если бы жена или дочь у кого пропали, уже крику было бы…

– Этого быть не может, – по-прежнему спокойно произнес Жур. – Кто-то из деревни все же уехал, прихватив коня и мечи, скованные чужаком. Вам лучше знать, кто это мог быть.

Староста только пожал плечами.

– Народ весь здесь, – кивнул он и насупился.

– Врет… – шепнул Микулка. – По глазам вижу, что врет.

– Погоди. – Жур отстранил его за спину могучей ладонью.

Один из мужиков, стоящих в первом ряду, усмехнулся.

– Чубика нет, – сказал он, и народ вокруг заметно повеселел, кое-кто даже засмеялся.

– Нашел время дурачиться! – прикрикнул на него староста. – Не время нынче для шуток.

– А чего? – пожал мужичок плечами. – Он спросил, я ответил.

По толпе снова прокатился смешок.

– Кто этот Чубик? – насторожился Жур.

– Дурачок местный. Шатается где хочет, иногда даже в лесу без всякого страха ночует. Вреда от него никакого, а ума, наверное, у курицы больше.

– Дурачок? – сжал губы Жур. – Что же вы раньше молчали?

– Да что о нем говорить? Он и мухи не обидит, да и ездить верхом не может. Совсем дурной, его на пожаре бревном по голове угадало, так он с того времени едва с десяток слов связать может. Никто ему не указ. Кормят добрые люди…

– Каков он из себя?

– Крепенький. Три десятка весен точно ему стукнуло, а может, и боле, но на вид и двадцать можно дать, и все сорок. К тому же седой он. Сутулый очень.

– Готовьте тризну, – сказал Микулка. – Если в память о витязе чего пожалеете, то я гнева богов ожидать не стану. Ясно?

Староста кивнул и тут же принялся раздавать указания. Он понимал, что отделался легко. Главное, чтобы чужаки поскорее уехали, а там все наладится. Пусть гоняются за дурачком, если хотят, ему до этого дела нету. А выставить еды и меда на тризну – не такая большая вира с деревни. Могло кончиться и хуже.

Ратибор сам не понял, отчего проснулся. Может, что-то приснилось нехорошее, да не запомнил, а может, просто сработало чутье, выработанное беспокойной жизнью. Он открыл глаза и тут же сощурился от яркого солнца. Пришлось перевернуться на бок и потереть лицо, разгоняя остатки сна.

Мары у костра не было, хотя ее время стоять в дозоре. Волк посапывал рядом. Ратибор вскочил на ноги и пристально огляделся.

Кони мирно пощипывали траву, в костре догорали объедки.

– О чем задумался? – раздался за спиной голос Мары, и стрелок обернулся резче, чем сам хотел.

– Ты где пряталась? – изумился он.

– Я не пряталась, – смутилась девушка. – Я под обрывчик пошла. По нужде. До чего же неудобно в портках…

– Тьфу ты… – Ратибор вытер ладонью лоб. – Где тебя выучили ходить так бесшумно?

– Во мне веса меньше, чем в половине тебя, – улыбнулась Мара. – Мне легче.

– Ладно.

Он растолкал Волка и принялся седлать коня.

Вскоре все было готово – мешки с поклажей увязаны, оружие приторочено к седлам, а отдохнувшие кони полны желания двигаться дальше. Хотя коням, конечно, было все равно, но вид у них был боевой, задорный.

– Поехали! – Ратибор взобрался в седло и подогнал коня пятками.

Путники снова выехали на солнечную тропу, отдохнувшие кони так и рвались перейти на рысь, но низкие ветви позволяли ехать лишь шагом. Наконец тропа кончилась, и лошади, похрапывая, вышли на простор черниговской дороги. Тут уж их сдерживать не стали, пустили рысью.

Уже через версту лес снова загустел настолько, что мир погрузился в красно-желтые сумерки. Толстые стволы деревьев выпирали из подлеска и возносили обширные кроны на головокружительную высоту – взгляд затруднялся различать детали. Казалось даже, что легкие облачка плывут порой ниже верхушек.

– Голова кружится. – Мара глянула вверх. – Будто смотришь не на верхушки деревьев, а в облака.

– Скоро это кончится, – пообещал Волк. – Лес загустеет, и взгляд не проникнет выше двух вытянутых рук. Вообще не будет разницы, день или ночь.

И действительно, древесные ветви становились толще, листья на них кудрявились, будто клочья желтой и красной пены, а лапы елей выглядели уже не зелеными, а совсем черными. Да и елей таких Мара отродясь не видела – в ветвях любой можно было терем построить.

Еще и вечер не наступил, а дорога погрузилась в самую настоящую ночь, только не в черную, какая бывает зимой, укутанной тучами, а чуть желтоватую, светлую, какая бывает летом при полной луне. Только теней не было, отчего глазам было трудно оценить верное расстояние и мир стал плоским, будто хорошо нарисованным. Смолкли голоса почти всех птиц, теперь в вышине раздавались только хрипловатые выкрики, которые и на птичьи-то были почти не похожи. То и дело ухали совы. И вдруг, словно отточенным лезвием, воздух разорвало криком выпи.

– Тут озеро переходит в теплые болота без конца и без края, – нахмурился Ратибор. – Одним богам известно, что и кто там водится. Да и боги время от времени забывают, для чего сотворили эти болота. Так что тут пополам – от богов половина, а половина от Ящера.

– И вы бывали на этих болотах? – поежилась девушка.

– Заносила нелегкая пару раз. – Певец довольно сощурился.

– Все бы тут было нормально, – сказал стрелок, – если бы не эта вечная ночь. В других местах между днем и ночью есть подлинное равновесие – летом дня больше, а зимой ночи. Но тут не бывает ни зимы, ни весны, да и дня тоже никто не видывал. Лето и осень. И ночь. Поэтому нормального зверья тут с огнем не сыщешь, а живут сплошь какие-то выродки и нежить. Но другой дороги на Чернигов все равно нет, так что богатыри без хлеба никогда не останутся – то грамоту отвезти, то купцов проводить.

– А вы ездите бесплатно, – усмехнулась Мара.

– Счастье не в деньгах, – вздернул подбородок Волк.

– А в чем?

– В доблести.

Ратибор фыркнул, но Волк только выше задрал подбородок.

– А почему здесь такой лес густой? – поинтересовалась девушка. – В других местах самый обычный, а чем дальше на полуночь от Киева, тем гуще и гуще…

– Ты слыхала, что были времена, когда от края земного диска и почти до самого Киева лежал толстенный ледяной щит?

– Вот такой толщины? – Мара во всю ширь раскинула руки.

– Гораздо толще. Жур говорит, что тысячу раз по столько.

– Не бывает такого льда, – покачала головой девушка. – Даже в самую суровую зиму не было.

– А в древние времена был. И зима тогда была круглый год, оттого и намерзло. До самого Киева лед маленько не дополз, а тут уже был очень толстый. Так что, когда он начал таять, случился потоп.

– Понятное дело. – Мара кивнула. – Ежели столько льда растопить.

– Ну да. Потоп был такой, что без лодки или плота шагу нельзя было сделать, а когда вода маленько сошла, тут везде остались огромные озера и болота. Вот и наросло на них. Воды много, а деревьям что еще надо?

Коням надоело скакать рысью, и Ратибор первым перевел лошадь на шаг. Теперь звуки леса, странные и незнакомые, слышались гораздо отчетливей, а редкий топот копыт полностью тонул в толстом ковре опавшей листвы.

– Это еще ничего, – вспомнил Волк. – А как-то мы тут ехали поздней осенью, так листьев навалило столько, что дорога стала почти непроезжей. Прямо замело все, хуже чем снегом.

– Мне кажется или дымом попахивает? – осторожно спросил Ратибор.

Волк намочил слюной кончик носа и принюхался тщательней.

– Верстах в трех отсюда топят печь, – уверенно заключил он.

– Ты в своем уме? – Стрелок постучал пальцем по лбу. – Может, все же костер?

– От костра дым совсем по-другому пахнет. Этот дым идет из трубы, покрытой сажей толщиной в палец. С десяток лет ее точно не чистили.

– Тут что, кто-то живет? – удивилась девушка.

– Да, – коротко ответил Ратибор и остановил коня. – Но не всегда. Я думал, на этот раз проскочим. Ан нет.

Остановились и остальные – витязи оба хмурые, а на лице Мары удивление пополам с беспокойством.

– Ну… Дым… – пожала она плечами. – Что тут такого?

– Человек тут жить не может. Да и незачем человеку забираться в такую глушь.

– Если это только не особенный человек, – еще мрачнее заключил Волк. – Но если тот, о котором мы подумали, то запросто мимо него не проедем.

Мара тоже нахмурилась. Уж если такие витязи стерегутся, значит, для других там место вообще непосильное.

– Рассказали бы хоть… – пожала она плечами.

– Про Бабу-ягу слышала? – не очень охотно спросил Ратибор.

– Краем уха, – призналась девушка. – Говорят, она младенцев ест.

– Тоже бывает, – кивнул стрелок. – Но и проезжими путниками не брезгует.

– Но уж не страшнее же она жряка!

– Страшнее, – холодно сказал Волк. – Жряк – это тварь безмозглая, а у Яги есть разум, да к тому же такая сила к волшбе, что любому волхву и не снилась. Даже Журу, я думаю. Яга сама из перволюдей, жила здесь с потопа, знает самые потаенные законы мира. И пользуется ими как хочет. Единственное, чего она не может, – это читать мысли, а иначе бы с ней вообще никто не смог бы справиться.

– Значит, кто-то справлялся?

– Было дело. Есть у бабки один недостаток, только им и можно воспользоваться. Если ее кинуть в огонь, то все ее силы уходят на то, чтобы не сгореть. Так что, пока из пламени не выберется, волхвовать не может.

– Да как же ее можно в огонь? – испугалась девушка.

– Почти никак, – ответил Волк. – Мало кому удавалось.

– А объехать никак нельзя? – спросила она.

– Можно, – недобро усмехнулся Ратибор. – Ты думаешь, как мы на эти болота попали в тот раз, про который Волк рассказывал? Тоже сдуру решили врага обойти. Больше не хочется.

– Можно пожить у озера, – предложила Мара. – Там дождемся Мякшу, Микулку и Жура.

– Нельзя. – Ратибор покачал головой. – Озеро далеко от дороги, так что они запросто могут мимо нас проехать. Но главное даже не в этом – выручать из беды их потом придется. Так что лучше проехать и предупредить, чем потом…

Он не договорил, глянув на Волка.

– Погоди-ка… – Стрелок пристально глянул на друга.

– На мне что, цветы выросли? – покосился певец.

– Не… – хитровато усмехнулся Ратибор. – Пока не выросли. Но у тебя ведь может кое-что другое вырасти, а нам это сейчас бы очень пригодилось.

– Это ты о чем? – Мара вытянула шею от любопытства.

– Погоди, – успокоил ее стрелок. – У нас важная беседа намечена.

– Экий ты… – обиделась девушка. – Как в дозор, так я равная, а как секреты…

– Ладно, – пожал Ратибор плечами. – Ты оборотней боишься?

Мара вздрогнула и покрутила пальцем над головой, призывая Рода в защиту.

– Кто же их не боится? – шепнула она.

– Вот все так, – нахмурился Волк. – Ну чего нас бояться? Ну да, может у меня волчья шерсть вырасти, но вред-то от этого какой?

– Никакого, – успокоил друга стрелок. – Даже польза.

Мара побледнела и не могла понять – улыбаться ей глупой шутке или валиться с седла без чувств. Валиться не хотелось – высоковато. Улыбаться было особенно нечему, поэтому она замерла и помалкивала, надеясь, что все разрешится само собой.

– Хочешь, чтоб я в волчьем обличье все разведал? – Певец слез с коня.

– Так будет вернее, – кивнул Ратибор. – Пешего или конного заметить проще, а волков тут, сам понимаешь, как мух в деревне.

– Если не отличит.

– Раньше тебе это с рук сходило.

– Давненько я в волчей шкуре не бегал, – вздохнул Волк. – Ладно, так действительно лучше будет.

Он присел уже было на корточки, но Ратибор на него шикнул:

– Девку перепугаешь до смерти. До леса, что ли, трудно дойти?

Певец вздохнул и скрылся в лесу.

– Он что, правда может? – тихонько спросила Мара.

– Запросто, – кивнул стрелок. – Точнее, по-простому. Без всяких пней, топоров и прочей волшбы. Присел, обернулся – и дело с концом.

– А одежка?

– На нем остается. Жур говорит, что он даже не совсем волком становится. Ну… Знаешь, я сам в этом не понимаю ничего ровным счетом, но Волк вроде слишком сильно верит, что становится зверем. И все вокруг не сговариваясь видят его в зверином обличье. Даже следы за ним остаются волчьи. Но Жур слепой, и его не обманешь. Он видит самую суть вещей.

– Какой же тогда с этого толк, если он взаправду не становится зверем? – пожала плечами Мара.

– Нет никакой разницы, – серьезно ответил Ратибор. – Если абсолютно все, кроме Жура, видят, что он стал зверем, если они ощущают клыки на собственном горле, если им приходится путать следы, чтоб уйти от его нюха, значит, он и вправду становится волком. Иначе как доказать обратное?

Девушка задумалась.

– Но он ведь все то же самое мог бы сделать и без того!

– Нет. Прежде всего ему нужно убедить себя в том, что стал зверем. Иначе как убедить других?

Волк привычно присел на корточки и почувствовал, как шерсть с затылка постепенно расползается по всему телу, как лицо вытягивается в морду, как руки и ноги превращаются в мощные когтистые лапы. Сердце забилось чаще, как у всех зверей по сравнению с человеком. И тут же уши уловили звуки, которых раньше не слышали, а в ноздри ворвались тысячи запахов, каждый из которых обозначал свое.

В глазах мир тоже изменился – теперь желтоватая тьма не мешала глядеть, да она и не была желтоватой. Цвет перестал иметь всякое значение, зато все стало более четким и выпуклым, позволяя с поразительной точностью оценить расстояние.

Волк коротко рыкнул и сорвался с места, оставив позади вихрь опавшей листвы. Бежать на четырех лапах было легко и приятно, мышцы рывками катались под косматой шкурой, мокрый язык приятно увлажнял врывающийся в грудь воздух. Для такого сильного зверя три версты не расстояние. Так, побегать для удовольствия.

Кое-где уже позабытый солнечный свет все же прорывался сквозь ветви тусклыми пятнами, в таких местах роился гнус, от которого приходилось отфыркиваться на бегу. Волк влетел в очередной вихрик мошек и несколько раз чихнул, прикрывая глаза. И только он отчихался, как в ноздри буквально ударил человеческий запах.

Остановившись, Волк увидел сначала острие стрелы, потом древко, потом лук и только в последнюю очередь разодетого молодца в красном кафтане, широких штанах, сапогах и шапке, отороченной соболем. Кафтан на нем изрядно потрепался, а сапоги прохудились от сырости, так что вид был средним между жалким и смешным.

– Ты че, сдурел? – резко остановившись, рыкнул Волк, не теряя при этом звериного облика. – Зайцев тебе для охоты мало?

Молодец несколько опешил, он явно не думал, что звери могут сносно объясняться по-человечески. Правда, оставалось непонятным – стоит отвечать или нет?

– Какого Ящера ты на меня уставился? Лук убери! – прорычал Волк и присел на задние лапы.

Молодец повиновался, с глуповатым видом опустив лук. Стрелу он сунул обратно в подвешенный за спиной колчан.

– В этом лесу все волки говорящие? – наконец поинтересовался он.

– Да уж хрен там, – фыркнул Волк. – Поди сыщи. И какого лешего тебя занесло в чащобу?

– Заблудился, – признался молодец.

– Ну ты даешь… – выдохнул Волк и закашлялся совсем по-человечески.

Звериная глотка была мало приспособлена к извлечению таких звуков.

– Тут три десятка шагов до черниговской дороги. – Он мотнул мордой в нужную сторону. – Налево будет Чернигов, направо Киев. А тебе куда надо?

– А я знаю? – пожал плечами незнакомец. – Батька мой, царь древичей, что живут на полуночь от большого болота, видать, к старости совсем умом тронулся. Он и раньше был веселого нраву, особенно когда наберется медом по горло, а тут его что-то совсем разобрало. Видать, с похмелья прихватило сильнее обычного, так он меня призвал и говорит: мол, стар я стал, того и гляди помру ненароком. Но говорят, есть в лесу между Киевом и Черниговом яблоня, на которой растут молодильные яблоки, вот они-то от такой хвори помогут наверняка.

– Рассол бы ему помог. – Волк задумчиво почесал задней лапой за ухом. – Хотя кислое яблоко тоже бы впору пришлось.

– Так а. где его взять? – вздохнул молодец. – Я уже по этому лесу бродил и вдоль, и поперек, с дороги сбился, кафтан разорвал, коня потерял, сам от голода едва на ногах держусь. Думал, волка съем, а попался, на тебе, говорящий. А без коня совсем худо.

Он бросил печальный взгляд на остатки сапог.

– Да… – Волк почесал другой лапой за другим ухом. Блохи на нем появлялись вместе с волчьей шерстью – у всего есть свои недостатки.

– Знаю я тут одно место, – прорычал он. – Там растет яблоня вполне приличная. Яблоки на ней кислющие до слез, но твоему папаше как раз такие и нужны. Помолодеет враз.

– Да мне бы уже хоть какие-то, – с надеждой поднял взгляд царевич.

– Ладно. Мне как раз по пути. Только знаешь, там можно в передрягу попасть. Это я тебе наперед говорю, чтоб потом не обижался.

– Что за передряга?

– Ну… – Волк наморщил морду и фыркнул. – Время от времени яблоки можно даром взять, но бывает, что у них вдруг хозяин объявляется. Сейчас как раз так и выходит, так что ты не очень вовремя. Может, чем-то платить придется, а чем – неизвестно.

– Хуже не будет, – поспешил согласиться царевич.

– Как тебя звать-то? – запоздало поинтересовался Волк.

– Иваном.

– Христианин, что ли? – Волк подозрительно покосился.

– Да спасут меня боги! У нас, у древичей, обычай такой – давать царским детям- имена от деревьев. Меня назвали от ивы Иваном, среднего брата зовут Ельником, а старшего Дубицем. Еще сестрица у нас есть – Ольха.

– А чего же отец только тебя припряг?

– Не только. Он всех сыновей отправил за яблоками, но мы у Чур-камня разъехались на три стороны, каждый в разном месте счастья искать. Меня вот сюда занесло.

Волк встал на четыре лапы и отряхнулся, как собака, вылезшая из воды.

– Ладно, царевич, пойдем, покажу тебе яблоню. Заодно узнаю, какое у старухи сегодня настроение, а то от этого очень много зависит.

Они пошли на север, Иван с трудом пробирался через подлесок, сквозь который Волк проскальзывал серой тенью.

– Не отставай! – рыкнул он. – Время с тобой только даром трачу.

– Сил нет! – пожаловался Иван. – Все ноги сбил. Погоди, сделай милость.

Волк понял, что молодцу и впрямь худо. Не до шуток. Но он не хнычет, не причитает, хоть и царский сын. Такому помочь не зазорно.

– Ладно. – Волк дождался прихрамывающего царевича. – Садись мне на спину. Ухи осторожно, Ящер тебя задери! Чай, свои бы так дергать не стал!

– Прости заради богов! – Иван уселся на крепкую спину и горстью ухватил жесткую шерсть на загривке.

– Голову нагни, – посоветовал Волк. – Не то морду ветвями так разнесет…

– У людей это место называется лицом, – поправил царевич.

– То, что останется после хлестких ударов, лицом уже не назовешь, – фыркнул Волк и прыгнул вперед.

Иван оказался совсем не тяжелым, прямо как девица, и нести его было легко. Волк поддал жару, чувствуя, как мышцы налились прежней силой, а жилы стали крепкими, словно проволока, из которой вяжут кольчуги. Дымом пахло все сильнее, и Волк уже понял, что не ошибся – впереди человеческий дом. Ну, почти человеческий. Достаточно человеческий, чтобы его можно было назвать домом.

Несмотря на легкую ношу, Волк начинал дышать все тяжелее, во тьме под деревьями его глаза горели жутковатым зеленым светом, а листья летели из-под когтей ворохом, выпуская в воздух запахи прошлогоднего тления. Вокруг трухлявых пней и деревьев виднелись огромные грибы, в основном мухоморы, но иногда можно было заметить и другие, а некоторые истекали вонючей слизью и слабо светились в темноте.

Чем сильнее сгущался лес, тем больше в нем становилось светящихся тварей – слизняков и червей, ползающих по грубой коре вековых деревьев. Волк их успевал замечать и дивился, а Иван только трясся и ругался малопонятными ругательствами, поминая никому не ведомых черных богов.

– Что у вас за вера такая? – на бегу рыкнул Волк.

– В каждом дереве живет бог.

– Понятно, – фыркнул певец и начал потихоньку сбавлять ход. – Слезай, тут пять десятков шагов осталось.

Теперь дым не только ощущался обонянием, но и был виден глазами – чуть более светлая пелена во мраке.

– Вон там. – Волк мотнул мордой в нужную сторону. – Иди договаривайся. Только это… Хозяйка в избе странноватенькая. У нее настроение от погоды зависит, а от настроения – все остальное.

Иван вышел на поляну, над которой ветви смыкались почти непроницаемым для солнца сводом. Посреди стояла изба. Не на земле стояла, как всякий нормальный дом, а на двух толстых пнях с похожими на когти корнями. Видно, затапливало тут по весне, да и зверье чтобы не лазило. Пни были светлые, без коры, и здорово напоминали куриные ноги. А чуть поодаль действительно росла яблоня. На вид самая обыкновенная, но царевичу уже было без разницы – хотелось поскорей воротиться домой, отдать отцу яблоки, отмыться, поесть и пойти миловаться с девками. Заодно и братьям доказать, что он хоть и младший, а на престоле будет смотреться не хуже их.

Сказы про Бабу-ягу он слыхивал, хоть и не верил, так что без чувств падать не собирался, а только удивленно заломил шапку и присел, разглядывая толстые бревна, на которых стояла изба. Входа в дом видно не было, он был повернут в другую сторону.

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом, – пробормотал Иван слышанное в сказке заклятие.

Избушка не шелохнулась. Зато с обратной стороны по лесенке спустилась старуха, кряхтя и опираясь на толстую суковатую клюку.

– Чего надобно? – близоруко сощурилась она на Ивана.

– Отец послал меня за яблоками молодильными. – Царевич с ходу перешел к делу. – Надо принесть, уважить отца.

– Ишь… Какой быстрый. Тебе в детстве что, сказок не сказывали? Сначала службу сослужи, а потом хапай. Эх, молодые да скорые…

– Да я разве против? – смутился Иван. – Говори, что надобно делать?

– Старая я, – пожаловалась старуха. – Сил нет за домом ухаживать. Нашел бы ты мне девку работящую, я бы тебе яблок дала столько, сколько унес бы.

– Мне столько не нужно.

– Возьмешь сколько надо, но работницу, будь любезен, доставь, – грозно притопнула бабка. – Не то съем!

Выглядело это не очень уж страшно – старуха была совершенно дряхлой, едва на ногах держалась. Поняв, что молодца на испуг не взять, она успокоилась и продолжила как ни в чем не бывало:

– Раньше у меня все было иначе… Из окрестных селений водили ко мне девок в обучение, учила их прясть, готовить, да и другим девичьим надобностям тоже учила. А плату брала работой. Но потом мужики всюду власть взяли, теперь не считают, что девкам чему-то надо учиться. Будто они с рождения все должны знать. А это и девкам в тягость, и мне. Уныло одной. Трудно.

– Неужто когда-то власть у баб была? – удивился Иван.

– Была, была. А Мокошь была главной богиней над людьми и другими богами. Но потом сила стала цениться больше ума, вот и вывернулось все наизнанку.

– Да ладно тебе! Всяк знает, что любой мужик будет умнее любой бабы.

– Ну так если их дальше печи и горшка да детской колыбели не отпускать, откуда знанию взяться? А без знания откуда ум? Сами вы их такими сделали, еще и кичитесь. Ладно, тебе этого все равно не понять, а даже если поймешь, все равно не поверишь. Так что веди ко мне девку, забирай яблоки и живи как знаешь.

– Силой ее волочь, что ли?

– Как сумеешь, – хитро ухмыльнулась старуха и не спеша, покряхтывая скрылась в доме.

Царевич уныло побрел туда, где спрятался Волк.

– Ну что? – раздалось из кустов утробное рычание.

– Не дала она мне яблок. Девку ей, работницу, надо привесть. А где ее взять? Да и кто захочет жить в такой глухомани?

Волк вылез из кустов и задумчиво облизнулся.

– Выход всегда можно найти, – прорычал он. – Есть девки, для которых родной дом хуже темницы.

– Так они либо в Киеве, либо в Чернигове. А я пеший!

– Незадача… – Волк уселся и обвернулся хвостом. – Ладно, ты тут обожди немного, я попробую для тебя кое-что сделать. Ну, в смысле яблок добыть Да не бойся ты, постой немного!

Не дожидаясь ответа, он сорвался с места и исче в темноте.

– У бабки настроение доброе. – Волк сообщил, друзьям радостную весть уже в человеческом обличье. – К ней молодец пришел с совершенно дурацкой просьбой, так она его не то что не съела, а даже в бревно превращать не стала.

– Ого, – удивился Ратибор. – Повезло. Надо пользоваться, пока не переменилось чего. Поехали, скорее всего, в этот раз отделаемся легко.

– Погоди… – Волк не стал залезать в седло. – Я тебе про молодца говорил… Беда у него, надо выручить.

– Нашел время другим помогать, – фыркнул стрелок. – Сам ведь меня давеча обвинял, что я от Микулки дурной добротой заразился.

– Не фыркай! Действительно человеку худо. А для помощи много не надо, важно только, чтоб мы с Марой первее тебя в избу попали. Нам этой участи не миновать все равно, а царевичу жизнь облегчим.

– Что-то ты темнишь… – нахмурился Ратибор.

Волк коротко рассказал о случившемся и поделился мыслями, как из этого выкрутиться самим да еще помочь доброму молодцу. Мара ничего против не имела.

– Тоже! – кивнул Ратибор. – Вы двигайте, а я с лошадьми подтянусь чуть позже.

На этот раз Волк обернулся зверем прямо при девушке. Чего стесняться, если ей на его спине скакать?

– Держись только крепче да голову пригибай.

Мара с опаской оглядела жутковатый облик нового знакомого и осторожно устроилась на лохматой спине. Волк сорвался с места и длинными прыжками помчался на север, туда, где поджидал царевич Иван.

Увидев выскочившего из темноты Волка с красавицей на спине, он опешил. Так и присел от изумления.

– Э-э-э… – только и смог протянуть Иван. – Быстрехонько ты управился.

– А что тут бегать-то? – Волк прилег на опавшие листья, помогая девушке сойти. – До Киева и обратно.

У царевича челюсть отвисла.

– И что, она согласна к бабке в работницы? Такая краса? И чего она в мужской одежде?

– Есть у нее в этом свой интерес, – прорычал Волк.

– Нет уж, ты погоди! – Царевич сдвинул шапку на лоб и почесал затылок. – Такая девица в лесу пропадать не должна. Негоже это.

Он собрался с духом и вымолвил, обращаясь к Маре:

– Иди за меня замуж! Я ведь не просто так, а царский сын все-таки.

– Эдак мы с тобой не договаривались, – вместо девушки ответил Волк. – Хрен тебе по самые уши, а не такую жену. За яблоками шел, яблоки и бери, неча рот шире ворот разевать. Да и какой ты, к лешему, царский сын, когда уже почти всей Русью правит Владимир? Развелось царей, как лягушек в болоте…

Иван притих – возразить было нечего.

– Жаль, – вздохнул он. – А то была бы красивая сказка…

– Так тебе жена нужна или сказка? – беззлобно оскалился Волк. – Хотя, если не будешь дураком, сможешь и жену взять, и историю красивую рассказать, почти не соврав ничего.

– Это как? – заинтересовался Иван.

– Веди девку к старухе, – посоветовал Волк. – Бери яблоки и езжай домой. А когда приедешь, начинай рассказывать все, как было. Сразу героем станешь, а за героя любая женой пойдет.

– Добрые ты советы даешь, – кивнул царевич. – Как девицу-то звать?

– Не твоего ума дело, – буркнула Мара и первой пошла через лес.

– А ты говоришь, что у меня имя странное. – Иван посмотрел на Волка и шагнул следом за девушкой. – Но уж не такое, как у нее… Вообще нив какие ворота…

Волк рыкнул ему вслед и почесал лапой за ухом. Теперь оставалось лишь ждать. Вдруг он сморщил морду, так что усы вздыбились, встал и подкрался к самому краю поляны. Иван уже вовсю рвал яблоки в подаренное бабкой лукошко. Ни самой Яги, ни Мары видно не было, скорее всего, старуха сразу увела девушку в дом.

– Эй, царевич! – прорычал Волк. – Хватит грабить дерево, а то по дороге рука оторвется от тяжести. Подь сюда.

Царевич оценил взглядом количество яблок и, решив, что действительно хватит, пошел на зов.

– Тебе конь нужен? – без предисловий спросил Волк.

– Еще бы! – Иван даже чуть подпрыгнул, отчего шапка съехала на ухо.

– Могу добыть, – уклончиво сообщил Волк и чуть отвернул морду. – Только обычного коня тут днем с огнем не сыщешь, есть только волшебный.

– Да ну? – Царевич поправил шапку.

– Точно. Я бы и рад тебе его так отдать, но есть богами установленный закон, что волшебного коня задаром отдавать нельзя, а то с новым хозяином страшная беда приключится.

– И что нужно дать взамен?

– Что-нибудь ценное, – не моргнув черным глазом, ответил Волк.

Царевич пожал плечами и начал стягивать с пальца золотой перстень с камнем.

– Не пойдет, – рыкнул Волк. – Я же видел, у тебя царская гривна на шее.

– Да где же ты видел коня, который таких денег стоит! В этой гривне не гривня весу, а целых три!

– Ладно, царевич, извини, – фыркнул Волк. – Пойду я. Меня волчица ждет, волчата голодные. Пищат.

– Нет уж, ты погоди! Как же я пешком-то?

– Ну, дошел же сюда.

– Так я коня потерял в пяти верстах отсюда и то все ноги избил! А обратно уж куда дальше! Да еще с яблоками. Давай я тебе на спину сяду, ты меня до дому и донесешь. Что тебе, когда ты до Киева доскакал чуть ли не в один миг. Еще и девку успел разыскать…

– Нет уж. Я же говорю, у меня семейных дел выше ушей. Волчица и так мне хвост отгрызет за то, что я шляюсь без дела и к обеду оленя не завалил. У меня знаешь какая волчица? Зверь! Кстати, если она узнает, что это ты меня отвлекал да еще из лука выцеливал…

– Э… – забеспокоился Иван. – Ты ей лучше не говори.

– Ну уж нет. Своей волчице я врать не могу. Да к тому же волки ложь знаешь как чуют? Ладно, все, побежал я. Довезти тебя не могу, коня волшебного ты брать не хочешь…

– Ну, жалко ведь три гривны за коня! За эту цену можно четырех обычных коней взять, еще и останется. В самом Киеве небось можно домик купить…

– Немножко не хватит, – прикинул Волк. – Разве что очень скромненький.

– А в чем волшебство его состоит? – на всякий случай спросил царевич.

Заранее Волк ответ не придумал, поэтому пришлось некоторое время погонять блох, подыскивая верное слово.

– Вообще-то это даже не конь, – наконец нашелся он. – Это заколдованная девица невиданной красоты.

– Красивее, чем эта? – Иван мотнул подбородком в сторону избушки.

– Раз в десять. И ласковая она очень была. За что и пострадала. Был у нее отец очень строгий, тоже, кстати, царь, и держал он ее в затворничестве. А девка уже не девочка – глядела она через окошко, как парни с девками хороводы водят да по кустам милуются, и тосковала ужасно. Вот в такой тоске она решила, что пойдет за любого, кто ее выручит. Да еще представила, как будет его миловать и разными способами ублажать. Род как увидал ее мысли, чуть с Мирового Дуба не грохнулся. Разозлился за бесстыдство такое и превратил ее в коня…

– А почему не в кобылу? – удивился царевич.

– Сгоряча, – рыкнул Волк. – Раньше он за такие дела только мужиков наказывал, поэтому заклятие у него было наготове – на превращение в коня. Для кобылы нужно другое, а выдумать со злости разве получится? Короче, заклятие действует до тех пор, пока девицу какой-нибудь царевич не полюбит всем сердцем, причем в конском обличье.

Иван слушал жадно,, то и дело сглатывая слюну.

– А ты не врешь? – все же спросил он.

Волк посмотрел на него жалостливо и спросил:

– Ты говорящих волков до этого видывал?

– Нет, – признался царевич. – Ладно, пожалуй, волшебного коня я возьму. А долго будет его при-весть?

– Одна лапа там, другая уже здесь, – пообещал Волк. – Тут бежать-то всего в тридевятое царство.

– К вечеру хоть вернешься? Но Волк уже скрылся в кустах.

– Моргнуть не успеешь, – донесся оттуда удаляющийся рык.

Без седока на спине бежать было легче, и очень скоро Волк выскочил на дорогу, перепугав лошадей. Он обернулся человеком, отряхнул пыль с куртки и коротко сказал Ратибору:

– Дай мне самого худого коня.

– Это еще зачем? – удивился стрелок.

– Надо. Он еще спрашивает! Все эти кони – моя собственность, под залог моего дома взяты. С ними что хочу, те и делаю.

– Ладно тебе орать… Бери рыжего, он уже пятую версту хромает. Понятно, почему меняла его отдал…

– Очень хорошо, что отдал. – Волк взял повод и повел коня через лес.

Тот добром идти не хотел, артачился, фыркал. Но с удилами разве поспоришь? Вскоре и шорох листьев под копытами стих, не в силах пробиваться через лохматые ветви.

Волк довел коня шагом почти до самой поляны, но дальше тот уже идти наотрез отказался, стал ржать и вставать на дыбы.

– Тихо, тихо… – Волк привязал повод к суковатой ветке, присел и тут же обернулся зверем.

Он пробежал совсем немного и наткнулся на задумавшегося о жизни Ивана.

– Все, ждет тебя конь.

– Уже?! – подскочил царевич.

– Тут, в двух шагах.

Иван осторожно прошел в глубь леса и действительно увидел тощего рыжего скакуна с такой грустной мордой, будто его собрались вести на бойню.

– Вот это и есть волшебный конь? – Молодец явно собирался отдать гривну за нечто более внушительное.

– Он самый, – кивнул мордой Волк. – На вид неказист, зато сколько в нем кроется…

– Погоди, да он хром на правую переднюю ногу…

– А как ты думал? Если бы сам за столь краткое время добрался из тридевятого царства, небось хромал бы на обе ноги.

Иван посмотрел на прохудившиеся сапоги и задумался.

– Надо было помедленнее.

– Тебя не поймешь, – фыркнул Волк. – То поскорей, то помедленнее. Ты уж определись. Хотя уже поздно, конь доставлен, как было прошено. Гривну давай.

– Куда тебе ее?

– На шею мне вешай. Да не бойся, если бы хотел, я бы давно тебя слопал.

Иван нехотя закрепил гривну на объемистой волчьей шее и отвязал повод от ветки.

– В добрый путь, – рыкнул Волк. – Дорога прямо. И не забудь, что, пока коня не полюбишь, он в девку не обратится.

– Спасибо тебе, Серый Волк, – со вздохом ответил царевич и вскоре скрылся среди ветвей.

Лес погрузился в первозданную ^тишину – звуки остались далеко наверху. Уделом этого леса были тишина и мрак. Не верилось, что над всем этим в чистом голубом небе сияет солнце. Даже привычного поскрипывания деревьев не было слышно – деревья были слишком толстыми, чтобы качаться.

Но звериный слух звуки все-таки улавливал. Они смешивались с запахами и тем немногим, что могли видеть глаза. Слышно было, как под слоем опавшей листвы пробираются мыши, как чавкает крот, пожирая крупного дождевого червя, слышна была далекая поступь ежа – слишком шумная для такого скромного зверя.

Волк коротко шевельнул ушами и тремя могучими прыжками одолел расстояние до края поляны. Из трубы избушки по-прежнему валил дым, а если прислушаться, можно было уловить отзвуки разговора Мары со старухой, но слов разобрать было нельзя. Волк дождался, когда до ушей донесется топот копыт и Ратиборова ругань, после чего обернулся человеком и пошел к избе.

– Исполать хозяюшке! – вежливо и громко сказал он у окна, закрытого ставнями. – Пригласишь ли в дом путника?

Ставни со скрипом распахнулись, и в отсветах печного пламени появилось сморщенное лицо Яги.

– Вот вы сегодня расходились-то… – пробурчала она. – Бывает, седмицу никого не дождешься, а то вдруг как медом помазали. За каким же ты Ящером пожаловал? Тоже за яблоками?

– Яблоки мне ни к чему, – признался певец. – От них только живот крутит. Мне бы воды напиться, отужинать да заночевать.

– Может, еще чего? – подозрительно сощурилась бабка.

– Нет, только это.

Яга задумчиво почесала кончик длинного крючковатого носа, припухшего и красноватого, какой бывает от большого количества когда-то выпитой худой браги.

– Ступай-ка ты, витязь, наверно, своей дорогой, – с явной грустью в голосе сказала она. – Не могу я тебя на ночь оставить.

– Это отчего же так?

– Сегодня взяла я себе работницу, молодую девицу. Как же я вас в одной избе вдвоем ночевать оставлю? А понесет она от тебя, что мне с приплодом делать?

– А то я не знаю, что ты с ним делаешь, – сурово глянул на бабку Волк. – Ишь, девкой она меня заманить решила…

– Э… Постой, – опешила Яга. – Ты откель такие подробности знаешь?

– В стране Сунь горбатая лошадь живет, она мне и рассказала. Так можно заночевать или нет?

– Ты постой, не спеши. Не буду же я тебя даром пускать…

Волк уже понял, что настроение у бабки было не таким хорошим, как показалось вначале, – хитринка была в глазах, злая и непредсказуемая. Хорошо, что не поехали мимо избы, надеясь лишь на авось! По всему видать, тут дело серьезное.

– Погоди, я сейчас выйду, – сказала Яга и скрылась за хлопнувшими ставнями.

Заскрипела лесенка, загрохотала по деревянным ступеням клюка.

– Подь сюда, – раздался в темноте старческий голос.

Волк подошел, осторожно ступая. Хотел руку на меч положить, потом понял – глупо. Булатом с перволюдьми воевать бессмысленно, у них другая сила. Иначе бы они никогда не пережили ледник, не справились бы с огромными медведями и страшилищами о двух хвостах, имея оружием одни лишь дубины.

– Я тебя могу съесть, – предупредила старуха.

– Знаю, – кивнул певец.

– Но не буду. Мне в людском мясе не сыть важна, а сила. В тебе ее очень мало. Почти нет. Ты уже старый, все твои пути давно определены. Сила лишь в неизведанности, в непредсказуемости. В том, что может быть, а не в том, что было и есть.

– Так чего ты хочешь?

– Это ты царевичу девку привел?

– Я. – Врать Яге было бессмысленно.

– Твоя девка?

– Отчасти.

– Девственница?

– Не знаю. Я ее тела еще не ведал.

– Но хочешь?

– Да, – еще честнее ответил певец.

– А любишь ее?

Волк промолчал, с ужасом поняв – он просто не знает, что такое любовь. Бабка будто бы поняла, нахмурилась, соображая.

– Если придется, чью жизнь оставишь, ее или свою? – пристально взглянула она.

– Ее.

– Почему?

– Честь не позволит бросить в беде ту, что мне доверяет.

Старуха рассмеялась, будто ворона закаркала, ее лицо качнулось, почти исчезнув во тьме.

– Так дело в этом? – Мрак допустил ее слова до ушей.

– Я не знаю. Я привык отдавать свою жизнь за чужую.

– Это не любовь… – прошелестела Яга. – Любовь – это когда ты не можешь допустить смерти другого человека по тем же причинам, что и своей собственной смерти.

– Своей смерти я не боюсь.

– Значит, ты никого не любишь. Тот, кто любит, боится своей смерти не меньше, чем смерти любимого человека. Потому что это одно и то же.

– Врешь ты все, бабка.

Из темноты снова раздалось хриплое карканье.

– Хочешь взять эту девку? – отсмеявшись, спросила Яга.

– Нет. Против воли никогда не возьму.

– А если она сама захочет?

– Отказать было бы глупо, – усмехнулся певец.

– Тогда оставайся, другого раза не будет.

– Волхвовать вздумала? – усмехнулся Волк. – Нет уж, старая, такого счастья мне не надо. Волхвовство ничуть не лучше принуждения. Это одно и то же.

– Волхвовство бывает разное… – прошипела старуха. – Ты бы хотел узнать, что она о тебе на самом деле думает?

– Ну… – Певец почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок страха.

Он действительно не знал, хочет этого или нет. Точнее, знал, что хочет, но что-то мешало самому себе в этом признаться.

– Всякая девка скрывает настоящие чувства, – почти в ухо прошептала Яга. – Любит или ненавидит, на взгляд не определишь. Если не боишься узнать правду, могу сделать так, чтоб она и словом и делом ее высказала. Если любит, этой ночью станет твоей, если нет, погонит. Но зато ты точно будешь знать, как оно есть на самом деле. Хочешь?

– Хочу, – одними губами ответил Волк.

– Тогда пойдем в дом. Но и ты веди себя честно.

– Погоди! – Певец удержал ее за клюку. – Тебе это все зачем нужно?

– Сейчас незачем, – ухмыльнулась старуха. – Но если вы сегодня ляжете вместе, то у вас родится дочь, которую ты потом приведешь мне в обучение. До того, как она впервые познает мужчину. Это плата за правду. А детей у вас и без того будет столько, сколько захочется.

– А если я потом передумаю?

– Не передумаешь. – Яга выдернула клюку, будто ее пытался удержать малый ребенок. – Никто ни разу не нарушал договора со мной. Идем!

Она застучала палкой по лестнице. Волк помотал головой, стряхивая наваждение, и поплелся следом.

Внутри избы места было немного – четыре стены, печка, стол, пара лавок и широкая полать прямо у печки. Никакого света, кроме гудевшего в очаге пламени. Полумрак. Пахло старыми шкурами, древесной смолой, дымом и волшебством. Сухой травой пахло и каким-то курением, которого Волк не знал.

Мара собирала метелкой сор у печи, ее белая рубаха казалась живой в отсветах пламени. Колыхалась, играя тенями и светом и округлыми формами тела. Иногда свет очага пронизывал ткань насквозь, очерчивая упругую грудь и гибкий стан.

– Исполать тебе, витязь, – с поклоном обернулась она.

– Не делай вид, будто вы впервые увиделись, – сухо хохотнула старуха. – Этот витязь тебя и привел. Неужто вы думали, будто я поверю, что глуповатый царевич где-то в лесу отыскал девку так быстро?

– Она все знает, – махнул рукой Волк. Мара отложила метлу.

– И что вы задумали? – Бабка поставила клюку у печи и присела на лавку.

– Просто проехать хотели, – пожал плечами певец. – Мимо тебя это сложно.

– А царевича откель взяли?

– Сам забрел.

– И вы решили над Ягой посмеяться? – покосила взглядом старуха.

– Не посмеяться, а разузнать твое настроение.

– А… Понятно, – хохотнула Яга. – Разузнали? Ну, есть я вас теперь точно не буду. Дам испытание.

– Какое? – нахмурилась Мара.

– Сейчас отужинаем и спать, а завтра поутру приберете дом, почистите дымоход, соберете грибов, добудете мяса и можете ехать.

– Добро, – согласился Волк. – А что на ужин?

– Кашу сварите.

– А воду где брать? – Он уже закатывал рукава куртки.

– Там ручей за поляной. – Старуха махнула рукой. – Ведро в углу.

Волк взял ведро, скрипнул дверью и спустился по лесенке, мягкая трава и опавшие листья зашуршали под сапогами. Медленно, чтобы не вызывать подозрений, певец дошел до края поляны, аккуратно поставил ведро, присел и обернулся зверем. Мир туг же ударил в уши и ноздри – тысячи запахов, тысячи звуков.

Он прыгнул – тело вытянулось в струну. Еще прыжок, другой, третий – и ветер засвистел в прижатых ушах. Бег из тьмы в свет, из ночи в желтоватые сумерки. Кони захрапели и вздрогнули.

– Пр-р-р! – прикрикнул на них Ратибор.

Волк выскочил на дорогу и даже не стал тратить время на смену обличья.

– Жди до утра.. Не вмешивайся, – рыкнул он другу и снова скрылся в кустах.

– Н-да… – Стрелок похлопал перепуганного коня по шее. – Час от часу не легче.

Волк отыскал ведро по запаху – пахло зеленой сыростью. Будучи зверем, он не видел цветов, но мог оценивать их обонянием. Воздух свистел в груди от быстрого бега, пришлось даже лечь в траву, но долго лежать было некогда. Встал он уже человеком и, пошатываясь, побрел вдоль поляны. Мышцы подрагивали от каждого шага.

Ручей, громко журча, бил из-под корня пятиобхватного дуба, напившаяся земля впитывала влагу медленно, так что лужа разлилась довольно большая. Волк ругнулся и по щиколотку залез в воду, сразу же промочив сапоги. Ведро плюхнулось, накренилось и начало наполняться. В темноте мерцал лишь неясный блик, медленно поднимающийся к кромке. Певец вынул полное ведро и двинулся к избе, расплескивая крупные брызги.

Мара уже перебрала крупу и высыпала в горшок, от Волка не ускользнуло, как неуловимо она вздрогнула, завидев его. Глаза Мары, неестественно огромные, смотрели странным блестящим взглядом, будто зрили по ту сторону Яви. И движения девушки были особенно плавными, будто она спала с открытыми глазами. В избе пахло волшбой. Не зельем колдовским, не мышиным пометом, а самой волшбой, как она есть, – изменением мира. Неуловимо изменилась прозрачность воздуха, по-другому забилось пламя в печи. Яга сидела на лавке спокойно, посапывала, будто дремала, а затем и вправду уронила голову на доски стола, устроила щеку поудобнее и засопела, словно спящая. Огонь полыхнул и рассыпался искрами.

Волк почувствовал легкое, едва уловимое томление в груди, как от ожидания чего-то желанного. Он не понял, но заподозрил, что волшба может действовать не на одну только Мару, но и на него. И что? Ему тоже придется говорить правду и делать все так, как думает?

Почему-то от этой мысли стыд горячо прикоснулся к щекам. От Мары хотелось услышать правду, а самому говорить не хотелось. Слишком темные помыслы? Гнать их! В правде должно быть равенство, а то, может, у Мары в мыслях тоже не так светло… Надо быть готовым и к этому.

Старуха сказала, что девушка покажет свое отношение и словом и делом. Понятно, если любит, а если нет? Метлой по спине? Не хотелось бы.

Он налил воду в горшок, Мара осталась стоять рядом.

– Ухват в углу, – сказала она почти шепотом. Рукав ее рубахи коснулся его руки. Запах волос завихрился, смешиваясь с запахом дыма. Они пахли цветом кувшинки и чистотой теплого озера, Ратиборовым взглядом и взглядами тех, кто смотрел на нее до него. Сердце рванулось в груди и забилось, как пес на цепи. Дергалось, разгоняя кровь до свиста в ушах.

Надо было взять ухват, но не было сил отойти. Сердце стучало, стучало, по коже побежали сверху вниз сладкие волны. Мара чуть подтолкнула Волка. Не отстранила, а просто напомнила, что горшок надо все же поставить в печь. Волк помог, пламя охватило круглобокий горшок, раскидав по стенам желтоватые отсветы.

Мара и Волк остались стоять, глядя в огонь.

Бабка посапывала, приплюснув щеку к столешнице. Огонь полыхал.

– Закипит не скоро, а сварится и того позже, – совсем тихо шепнула Мара.

Волк почувствовал, что она тихонько дрожит. В комнате словно струился дым, но гарью не особенно пахло. Это был даже не дым, а лишь марево в воздухе. Он не решился взять ее за руку, но она сама нащупала его ладонь и сжала тонкими пальцами, погладила – едва ощутимо.

– Не по себе мне. Не пойму, не то страшно, не то чудно как-то… Будто мне снится все. И избушка, и огонь, и старуха эта странная, – сорвалось с девичьих губ.

– А ты не бойся. Я же рядом. – Волк едва не коснулся губами кончика ее уха.

– Да… – заторможенно сказала Мара. – И верно… Только не стыдно ли это?

– Что стыдно? – сдерживая дыхание, спросил Волк. – Жур говорил, что стыдно, это лишь когда ты сама себя укоряешь за что-то. А за что бы тебе себя корить?

– Нет, – вздохнула Мара. – Люди не то говорят. Стыдно, когда не по правилам. Стыдно ложиться с мужем, пока не взяла с него клятву перед Лелей. Нельзя же, как кривичи, три раза вокруг куста обвести и тут же в траву.

Волк улыбнулся, чувствуя, как горячее тело Мары становится все более мягким и доверчивым.

– Леля – это не кумир на капище, – сказал он, жарко дыша. – Она везде, где есть любовь. Я могу поклясться ее именем, что буду с тобой и не брошу ради другой. И не дам другому мужу покуситься на тебя…

– Не надо! Я еще не собралась замуж пойти, – слабым голосом остановила она его. – Но уж больно люб ты мне! Так что сдержать я себя не в силах! Не стыдно ли это?

Волк рывком обнял ее за талию и притянул к себе:

– Нет, Марушка! Какой же в том стыд?

Но огромные глаза Мары вдруг еще более потемнели, и, словно что-то вспомнив, она отстранилась:

– Бабка проснется.

– Давай рогожу повесим, – предложил певец. – Она нас прикроет. А бабка точно не проснется! – Волк шептал, захлебываясь словами.

Он сорвал рогожу и примерился, как можно повесить ее поперек. Кроме бечевы, на которой сушились травы, ничего не приметил. Не долго думая, набросил рогожу на бечеву – сухие темные листья закружились в воздухе и опустились на пол. В голове шумело и плыло, как от сильного хмеля, даже казалось, будто пол покачивается под ногами.

– Здесь хорошо? – спросил он.

– Да, – еле слышно ответила Мара.

Он снова обнял ее и принялся целовать, уже ощущая своей. Девушка не отвечала, но и не отбивалась. Не шептала ласковых слов, но и не гнала. Волк оттеснил ее за рогожу, прижал к бревнам стены. Его руки скользили по ее телу, пытались забраться под рубаху.

– Подожди… – Мара чуть отстранилась и ослабила пояс.

Волк стал лихорадочно избавляться от куртки.

Ратибор достал из мешка кусок солонины и пожевывал, глядя, как в непроглядной тьме трепещут отсветы из печной трубы. Вдруг кони забеспокоились, пришлось встать и привязать их.

– Ну что вы, что вы… – ободрил их стрелок. – Не отдам я вас никому на съедение. Перетопчутся. Пусть друг дружку поедом жрут.

Он почувствовал, как волосы на голове затрепетали, но не от ветра, а сами собой. Так бывает, если потереть руку о шерсть.

– Так… – Ратибор привстал. – Похоже, бабуль-ка порезвиться решила.

Он цыкнул на коней и мягким шагом двинулся к избушке, подошвы мяли траву совершенно бесшумно, лишь иногда сухой лист невнятно шелестел под ногой. Было так тихо, что стрелок явственно слышал голос пламени, бушующего в жаркой печи. И еще что-то торопливое, размытое, суматошное. Голоса и шорох.

Ратибор уже слышал подобную возню – она была очень похожа на звуки, с которыми торопливо собираются люди, желающие улизнуть так, чтобы ни одна живая душа не успела их задержать.

– Ящер… – ругнулся Ратибор.

Рука сама собой потянулась к мечу, но в этом не было ни малейшего смысла. Против бабкиной волшбы не устояла бы и целая рать. Одна надежда, что Яга не чувствует Ратибора в глубокой занятости. С ней такое бывает, иначе можно было бы вообще не дергаться.

Стрелок усмехнулся, нащупав ногой первую ступеньку лесенки. Даже если бы ничего нельзя было изменить, он все равно бы попробовал выручить Мару. Или вместе жить, или вместе помирать. Все остальное Ратибора никак не устраивало.

Он знал, что дверь скрипнет, когда откроется, поэтому прятаться дальше не имело смысла. Он ударил в тяжелые доски, и дверь отлетела, как от порыва ветра, открыв темное нутро избы.

– Эх… – выдохнул Ратибор и перескочил через порог.

Старуха, сгорбившись, стояла почти у двери, отодвинув клюкой уголок подвешенной на веревке рогожи. За рогожей шевелились тени, но Ратибор не стал задерживать на этом внимание, хотя сердце нехорошо ёкнуло. Он собрал все силы, рванулся к Яге, подхватил ее легонькое высохшее тело и швырнул в жерло печи. Внутри полыхнуло, завыло. Не тратя времени попусту, стрелок задвинул очаг бронзовой крышкой и подпер ухватом.

– Быстрее в лес! – крикнул он в темноту.

– Да ты умом тронулся? – раздался из угла голос Волка с надрывной визгливой ноткой.

– Бегом, я сказал! – Ратибор зло сорвал рогожу вместе с веревкой.

Мара лежала, путаясь в рукавах куртки и бессмысленно улыбалась. Нагота ее смотрелась в этот момент нелепо, даже дико, совсем не так красиво, как на озере. Вдруг взгляд девушки прояснился, и лицо разом побледнело.

– О боги! – слетело с омертвевших губ, и Мара упала без чувств.

– Так вот во что мне не надо было вмешиваться! – рявкнул Ратибор.

Волк лихорадочно напяливал куртку. Ратибор, сдерживая ярость, ткнул певца кулаком, и тот поспешно вылетел вон.

Стараясь не смотреть на наготу Мары, стрелок натянул на нее порты, рывком затянул пояс и, похлопав по щекам, взвалил на плечо. Скорее из избы.

Кони были привязаны, и Волк лихорадочно распутывал затянутые Ратибором узлы на поводьях.

– Скорее! – буркнул он из кромешной тьмы. – Сейчас бабка вылезет из печи, и будет нам…

Словно в ответ на его слова поляна осветилась ярким заревом пламени. Из печной трубы вырвался вихрь искр и взлетел ввысь.

– Да быстрее же!

Мара со стоном подняла голову, Ратибор опустил ее на землю. Она уже сносно стояла на ногах, к лицу начал возвращаться румянец.

– Сможешь скакать? – спросил Ратибор, пряча глаза.

– Скорее вы! – Волк сорвал коня первым и, низко пригнувшись к гриве, понесся к дороге, положившись лишь на чутье лошади.

– Да! – кивнула Мара, и стрелок помог ей влезть на коня.

– Ну!!! – выкрикнул Ратибор и хлестнул лошадь. – Хей, хей, хей!

Девушка скрылась из виду. Стрелок стукнул коня пятками, и в этот миг из трубы вырвался высокий язык пламени. Конь фыркнул и сразу сорвался в галоп, подминая грудью подлесок. Желтые листья вихрем закружились в отблесках света.

Выскочив на дорогу, Ратибор расслышал удаляющийся в сторону Чернигова топот копыт. Три удара пятками, и Ветерок послушно перешел в широкий галоп, в ушах засвистел упругий воздух. Микулкин конь оказался хоть и грузен, но гораздо резвее покупных скакунов – стрелок очень быстро догнал друзей.

– Вперед! – рявкнул он на скаку. – Не останавливаться, пока у коней пена с губ не пойдет! Кони в лес ломиться не станут, по дороге поскачут!

Несмотря на толстый слой увядающих листьев, дорога грохотала под копытами лошадей. От напора ветра и тряски говорить было немыслимо, оставалось только изредка перекрикиваться короткими фразами.

За спинами полыхнуло особенно ярко, и свет упруго рванул воздух, будто это был не свет, а порыв злого ветра. Листья вокруг зашумели и посыпались вниз трепещущими тенями, словно тысячи нетопырей вылетели из своих гнезд. И тут же воздух наполнился клокочущим воем, высоким и резким, от которого волосы шевельнулись разом по всей коже, и заломило зубы, и уши сдавило, словно ладонями.

– Не уйдем! – резко выдохнул Волк, едва удерживаясь в седле.

– Да уж прямо! – зло сощурился Ратибор и оглянулся.

Под Марой конь шел хуже всего – то ли устал, то ли не привык скакать галопом в темноте без дороги. Ратибору приходилось придерживать Ветерка, хлестать лошадь под Марой и подгонять криком и гиканьем. Девушка прильнула к шее коня, вцепившись в гриву до белизны пальцев.

Вой, доносящийся с поляны, становился громче и громче – теперь все кости дрожали, а в глазах поплыли белесые туманные пятна.

– Что это? – выкрикнула Мара.

– Ступа, – коротко выкрикнул Ратибор. – Что?

– Ступа. Бабка в ней летает по воздуху.

– Ой! Не уйдем… – простонал Волк.

Теперь вой раздавался почти за спинами, и, обернувшись, Мара заметила летящую следом ступу, в которой сидела Яга и правила помелом, загребая воздух то в одну, то в другую сторону. Вокруг ступы бешено кружился вихрь желтых листьев – это он выл и свистел на разные голоса.

– В лес! – надрывно закричал Волк. – Надо в лес уходить. Там по воздуху не полетаешь!

– Стой! – Ратибор едва успел удержать лошадь Мары за повод. – В лес нельзя – звери. Не догонит она нас!

– Почему? – Волк удивленно придержал коня..

Ответить Ратибор не успел. Летящая ступа вдруг замерла в воздухе, будто налетев на невидимое дерево, а Бабу-ягу выбросило из нее, как камень из ромейской катапульты. Старуха кувыркнулась несколько раз в воздухе и, поминая древних духов, зашуршала высокими ветвями в темноте леса. До путников долетели только ее метла и глухой удар из чащи, когда бабка наконец коснулась земли. Ступа так и осталась висеть в воздухе, ворочая вокруг себя тугой вихрь из листьев и пыли.

– Отпусти ступу! – приказал Ратибор Волку. Сам он соскочил с седла, подобрал метлу и сломал о колено.

– Как? – не понял певец.

– Сам увидишь. – Ратибор отбросил подальше обломки метлы.

Волк с опаской подъехал к качающемуся вихрю, в центре которого на небольшой высоте подергивалась деревянная ступа. Она напоминала разъяренного пса на привязи, и когда Волк пригляделся, он заметил во тьме веревку, держащую ступу за днище. Он вынул из ножен меч и полоснул по пеньковым волокнам, те лопнули со звоном и свистом, а ступа взревела и быстро скрылась во тьме над головами.

– Теперь пора давать деру, – улыбнулся стрелок, запрыгивая в седло.

– На обратном пути бабка нас со свету сживет, – нахмурился Волк.

– Что-нибудь придумаем, – беспечно отмахнулся Ратибор, разгоняя коня. – Веревку только жаль… Теперь, если что, ни на скалу толком не влезть, ни через пропасть не перебраться.

– Поезжай забери, – усмехнулся Волк. – Как ты ее вообще успел привязать?

– Жить захочешь, успеешь, – фыркнул стрелок. Такого ответа Волк от него не ожидал. Впервые за долгие годы дружбы и совместных скитаний Ратибор заговорил о спасении собственной шкуры. Волк надулся и поскакал следом.

Видимо, правду говорят люди, что с появлением девки приходит конец мужской дружбе. Сильно изменился Ратибор за последние дни. Сильно.

Когда кони выдохлись и перешли на облегченную рысь, стрелок чуть обернулся через плечо.

– Чего надулся? – спросил он у Волка. – Что по морде получил? Так мало…

– Чего надо, того и надулся. Сам говорил, что девка с кем хочет, с тем и идет. За что ж по морде-то? – Волк потер зашибленную скулу. – Я ж тебя не бил, когда вы из озера вышли? А кто знает, что вы там делали?

Ратибор промолчал. Глянул на Мару.

– Ладно тебе! – бросил он певцу. – Скажи лучше, где конячку оставил?

– Продал… – фыркнул Волк, поправляя воротник куртки, под которым тускло блестела гривна.

– Царевичу хромую конячку всучил? Да еще за тройную гривну? – с укором спросил Ратибор, но в глазах его забегали озорные искры. – Совести у тебя нет.

– На себя посмотри! У друга дом забрал, на коней выменял, и еще совести хватает в чем-то меня упрекать. – Волк окончательно обиделся и отвернулся.

Лошади шли хорошо, только конь под Марой начал отставать. Ратибор велел перейти на рысь, а затем и на шаг, чтобы дать отдохнуть лошадям и собственным изрядно уставшим спинам.

– Скоро начнется Большая плешь, – сказал он. – Можно будет отдохнуть.

– Там леса нет? – не поднимая глаз, спросила Мара.

– Есть, – холодно ответил стрелок. – Просто пореже и не смыкается над головами.

– Ночью там звезды видно, – добавил Волк. – А днем небо и солнце. Правда, после этой плеши лес еще гуще становится Так почти до самого Чернигова.

Он поравнялся с девушкой, и они поехали рядом, колено в колено. Ратибор отвернулся и чуть подогнал коня, чтобы парочка осталась за спиной. Чтобы не видеть… Еще бы лучше не слышать. Он пару раз ударил коня пятками и отъехал вперед настолько, что до ушей доносилось лишь притопывание копыт и невнятная речь. Стрелок опустил голову и расслабил плечи – ему не впервой было спать прямо в седле. Когда лошадь идет по дороге шагом, можно о ней не думать.

Мысли то и дело возвращались к случившемуся б избе, но Ратибор их старательно отгонял, потому что сам не мог разобраться в собственных чувствах. С одной стороны, понятно, что все заварилось на старухиной волшбе, но с другой… Кто знает, что была за волшба и как на что повлияла. И успела ли повлиять? Может, Мара по доброй воле сняла портки перед Волком? А может, старуха навела чары.

В конце концов, запутавшись окончательно, Ратибор разозлился. Глупо думать о том, чего не можешь понять, глупо и бесполезно. Да к тому же Мара – девица вольная и сама может выбрать себе пару. Возможно, оно и к лучшему, раз уж само так вышло. Волк – верный соратник, значит, и мужем, скорее всего, будет верным. Себя Ратибор не очень-то представлял в роли мужа, а мысль о собственных малых детях и вовсе вызывала растерянность, замешенную на самом настоящем страхе.

Но разум разумом, доводы доводами, а чувства говорили иное. Чувства велели злиться и мысленно упрекать Мару за беспечность, а Волка за то, что умудрился оказаться чем-то лучше его самого. Плюнуть хотелось на все, на войну эту бесконечную, на неустроенную походную жизнь, хотелось еще быстрее разогнать коня и оставить все прошлое за спиной. Уехать куда-нибудь, где его никто не знает, и стать кем-то другим, даже ремеслу выучиться. Ремесел много, может, к какому из них и есть способности.

Ратибор уже всерьез размечтался, чем бы ему именно хотелось заняться в новой жизни, как звук звонкой затрещины, раздавшийся за спиной, вывел его из сонного оцепенения.

– Иди ты к лешему! – выкрикнула Мара. – Сама бы я с тобой никогда!.. Хоть бы совесть имел, не напоминал о постыдном. Воспользовался старухиной волшбой и вообразил неизвестно что!

– Я ее не просил волхвовать! – Голос Волка дрожал от обиды.

– А мне почем знать? – не унималась девушка. – Просить может и не просил, а воспользоваться был рад.

– Я же не знал, не ведал..

Мара не ответила, только конь под ней начал чаще перебирать ногами. Ратибор не стал оглядываться, сделал вид, что спит, как и спал, но теперь едва мог сдержать улыбку. Не злорадную, скорей торжествующую. Сердце отпустило, и дышать стало легче. Он любил, когда все выходило по справедливости.

Глава 15

Солнце почти село, когда Микулка и Жур выехали из деревни. Над их головами медленно плыли темнеющие тучи, и лишь на западе их надрезало раскаленным клинком заката.

– Следов почти не видать, – наклонился в седле паренек. – Очень уж тут дорога утоптанная. И темнеет быстро.

– Здесь следы ни к чему, и без того ясно, куда может двинуться тварь, – спокойно ответил волхв.

– Куда? – выпрямился Микулка.

– Отсюда вообще дорог мало. Либо на Новгород, либо на Чернигов. Но в Новгороде ей делать нечего, да и дороги уже размывать начинает. Если бы я решил извести витязей Стражи, я бы направился в Киев. А до стольного града, сам знаешь, дорога только одна – от Чернигова через лес.

Микулка поежился:

– Я бы лучше заплатил корабельщикам денег, чтоб пройти по реке. Не люблю я эту дорогу.

– Ну, ее вообще мало кто любит. Но тварь наверняка пойдет там, она ведь не человек, ей бояться нечего.

– Встретили бы в Киеве… – недовольно вздохнул парень.

– Там столько народу, что искать будет сложно, да и поздно может оказаться. Для нас вообще самый верный путь – догнать ее между Киевом и Черниговом.

– Значит, ехать без остановки.

– Да. – Жур устроился в седле поудобнее. – Я лишь боюсь, как бы твои друзья не двинулись нам навстречу. Предупредить мы их не можем, а они не станут подозревать в каждом встречном смертельную угрозу. Если они примут тварь за человека, то она перебьет их без всякого труда.

– А мечи не подскажут?

– Не знаю. – Жур скупо пожал плечами. – В них ведь души обычных людей…

Микулка задумался и нетерпеливо поерзал в седле. Хотелось сделать что-то сразу, немедленно, да вот только что? Он впервые почувствовал предел своих возможностей, и это оказалось страшнее, чем самая лютая битва. Жур, в отличие от него, ехал спокойно, даже расслабленно, будто судьба друзей его вовсе не волновала. Но дело было не в этом – просто предел возможностей он почувствовал очень давно и знал, что выше головы прыгнуть все равно не получится.

– Не ерзай, – сказал он пареньку. – Когда придет время драться, тогда и будем драться. А сейчас лучше силы экономь.

– Не могу, – ответил Микулка зло. – Давай поедем быстрее.

– Коней загоним, а нам их сила и скорость еще пригодятся.

– Погоди! – Парень никак не хотел успокоиться. – Ты же волхв! В будущее зришь… Неужто нет способа предупредить их отсюда? Вон у аримаспов был колдун, который мог человека за один миг на сотню верст перебросить.

– Я так не могу. – Жур спокойно пожал плечами. – Это другая волшба. Но если с ними случится беда, я вмешаться смогу.

– Отсюда? – недоверчиво покосился Микулка.

– Откуда угодно. Но если при этом они будут в густом лесу, мне будет гораздо труднее.

– Там везде лес.

– Не везде, – спокойно ответил Жур.

– Но раз так, может, ты убил бы эту тварь прямо сейчас?

– У меня на нее нет настроя Не чувствую я ее. А вот на друзей твоих настрой есть. Так что пока ты шумишь и мечешься мыслями, я еду и слушаю. Если уловлю их чувство опасности, смогу помочь.

– А если они не почуют опасность? Жур плотнее сжал губы.

– Не мешай мне слушать, – коротко сказал он и умолк.

С туч сорвались холодные капли дождя.

Почти непроглядная тьма дремучего леса сначала незаметно сделалась чуть жиже, а затем в ней появился сначала желтоватый, а потом алый оттенок.

– Странно… – огляделась Мара. – Ночь, а стало как будто светлее.

– С чего ты взяла, что ночь? – не оглядываясь, спросил Ратибор.

– Темно…

– Сейчас только солнце садится, – усмехнулся стрелок. – Алый свет пробивается через редеющую густоту листьев. Начинается Большая плешь. Скоро увидим звезды.

Волк молча покачивался в седле на три конских корпуса сзади. После полученной от Мары оплеухи он заметно притих, а веселость из него будто выбило.

Листья редели быстрее, чем садилось солнце, и вскоре на невероятной высоте кроны деревьев разомкнулись, показав остывающее небо. Возле лиц закружилась мошкара.

– С полуночи движутся тучи, – принюхался Ратибор.

– С чего ты взял? – удивилась девушка.

– Мошек к земле прибивает.

Стало заметно теплее, от толстого слоя листвы под копытами поднимались подпревшая духота и чуть заметный белесый пар. Комариный звон сделался громче, кони зафыркали, почуяв воду.

– А почему здесь лес не такой густой и высокий?

– Он просто не такой древний. Тот, по которому мы ехали, вырос на болотах, сразу после потопа, а на месте плеши еще долго была река. Потом она сошла, остались только болотца недалеко от дороги, но лес тут начал расти намного позже.

– Неужели кто-то помнит те времена?

– Передают от колена к колену. – Ратибор коротко пожал плечами. – Хотя кое-кто помнит. Яга, например. Перволюди.

– Много их?

– Я знаю двоих. Но это только те, кто живет близко к дороге. Может, в чаще их целые поселения, никто не знает.

– Кто же второй?

– Ну, мимо этого мы точно незаметно не проедем.

– Хуже Яги? – насторожилась девушка.

– Кому как. – Ратибор улыбнулся, видно вспомнив что-то забавное. – Простому путнику без разницы, но нам с ним будет сговориться куда проще, чем с Ягой.

Мара поровняла коня с конем Ратибора и чуть наклонила голову, спрятав лицо за золотым водопадом волос.

– Тебе себя винить не в чем, – спокойно сказал стрелок. – Я все понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, – печально сказала Мара.

– Может, не в тонкостях. – Ратибор коротко пожал плечами. – Но о старухиной волшбе наслышан да и на своей шкуре изведал. Так что зря не кручинься…

– Зачем она так? – По щеке Мары пробежала слеза. – Это хуже, чем силой. Зачем она его лицо от меня скрыла за другим? И Волка жалко. Может, он чего подумал…

– Он поймет. А у бабки о добре и зле свое собственное понимание. Оно вообще меняется с возрастом, а она очень уж старая. Говорят, живет здесь с потопа, но я от волхвов слыхивал, что она вообще допотопная. Родилась до потопа, ледник пережила, а избу на пни ставит по привычке, чтоб не заливало водой.

– Все равно. – Мара грустно склонила голову. – Ведь и она когда-то была в девицах. Сейчас или до потопа, какая разница? Неужто не понимает, каково это – нелюбимого мужа к себе допустить? Если бы все так закончилось, я бы точно головой в омут…

– Это ты брось. – Стрелок наконец осмелился поймать ее взгляд. – Да и если бы все так закончилось, никуда бы ты от нее не делась. Ей ведь не ты нужна была, а ребенок. Родилась бы девка, взяла б в обучение, а мальчиков она ест.

– Что, правда? – поежилась Мара.

– Точно. Таким образом жизнь себе продлевает. Так что от любого дитяти для нее есть прок, а выдается такое редко.

– Как ее только земля носит… – Девушка очертила над головой круг, призывая Рода в защиту.

Волк ехал поодаль, все слышал, конечно, но близко не подъезжал.

– Напрасно я его ударила… – вздохнула Мара. – Можно было бы и словами.

– Иногда лучше так, – ободрил ее стрелок. – Быстрее доходит и меньше обид.

– Хватит вам там шептаться! – буркнул Волк. – Опять про меня? Неужто поговорить больше не о чем?

Ратибор улыбнулся и придержал коня.

– А ты заканчивай дуться, – ответил он. – Вроде не красна девица.

– Шел бы ты к лешему, Ратиборушко. Без тебя тошно.

– Не тошно, а стыдно, – уточнил стрелок. – Извинись перед Марой, самому легче станет.

– Не за что мне извиняться. Волшба это все была. А она еще по уху…

Ратибор пожал плечами и пустил коня рысью, догоняя Мару.

– Эй, погодите! – окликнул их Волк.

Мара первой остановила коня. Волк подъехал к ней и сказал очень тихо:

– Прости… Знал, что делаю худо, но перед твоей красой не смог устоять. Бабка мне сказала, что узнаю только правду, и словом и делом. Она колдунья, я думал, она действительно может…

– Дурак, – скривился Ратибор и медленно поехал дальше.

– Почему же дурак? – с обидой в голосе выкрикнул певец. – На правду каждый имеет право.

– Для правды волшба не нужна, – вместо стрелка ответила Мара и тоже поскакала вперед.

Волк понуро опустил голову. Его конь не стал ждать удара пятками, сам поплелся следом за остальными.

Неба над головой становилось все больше, а если приглядеться, можно было заметить, как выше самых высоких ветвей кружат едва видимые в угасающей синеве точки. Это птицы устраивались на ночлег. Для них мир кончался там, в вышине, и многие из них никогда не опускались в лиственную пену глубже чем на пару десятков шагов. Только совы могли летать на половине расстояния от крон до земли, выискивая ползающих по ветвям мышей и скачущих белок. Еще ниже птицам вообще не было места – это был мир когтей и клыков, юркости, силы и скорости. Мара всем телом ощутила, что едет между стенами совершенно другого, невероятно чуждого мира, где не ступала людская нога и где человеку вовсе не было места.

– А вообще кто-нибудь далеко заходил в этот лес? – спросила она.

– Некоторые охотники на пару верст забирались. Но там уже все другое и людские умения ничему помочь не могут. Хотя люди там тоже живут. Только другие.

– Допотопные?

– Нет. Ты слышала про племя бежичей? Вот они, наоборот, только в самом дремучем лесу и живут. Кого из них выводили силой, те сразу слепли даже от лунного света, а нюх у них такой, что за двадцать шагов отличают оленину от медвежатины. А стреляют…

– Как же они стреляют в непроницаемом мраке? Ратибор даже спиной почуял, как притих и напрягся Волк.

– А кто их знает… – спрятав усмешку, ответил стрелок. – Чутье есть какое-то. Может, на запах, может, на слух, а может, что-то гораздо мудренее. Жур ведь наш тоже стрелять молодец, хотя глаз у него вообще не осталось. Если с малолетства жить в темноте, если родители и деды в темноте жили, если все предки до двенадцатого колена…

– Значит, простой человек так не может. – Волк все-таки вставил слово.

– Невозможного вообще ничего нет. – Ратибор даже не обернулся, чтобы ответить. – Все зависит лишь от того времени, которое ты готов потратить на обучение. У бежичей это время – вся жизнь. Вот тебе и разница.

– Так зачем тогда учиться? – Певец безразлично пожал плечами. – Лучше них все равно не получится.

– А лучше них и не надо. Можно выучиться так, чтоб нравилось самому, или так, чтоб быть лучше хотя бы кого-нибудь, или чтоб стать лучше кого-то конкретного…

– Иди ты к Ящеру, – отмахнулся Волк и замолчал.

Мара вновь поглядела вверх. Редкие хвосты перистых облаков полыхали красным, огромные листья срывались так высоко, что их поначалу не было видно, затем они падали почти отвесно, превращаясь сначала в неясное мельтешение, потом в точки и лишь совсем над головой в листья. Глядя ввысь, казалось, будто это не они падают, а наоборот – летишь к небесам через танцующий желтый снег.

– За ночь проедем плешь, – сказал Ратибор. – Точнее, почти проедем. А под конец можно устроить привал и выспаться. Так будет гораздо спокойнее. Отоспимся и ночью снова поедем. Разницы нет, все равно впотьмах двигаться.

Перепуганный конь брел по лесной дороге, фыркая, дергаясь и спотыкаясь едва не на каждом шагу. Тварь, сидящая в теле Чубика, злилась, но поделать ничего не могла – навыки обращения с этими тупыми четвероногими скотами были у нее весьма скромные. Из разума Чубика вытянуть не удалось вообще ничего, а бывший староста, тело которого пришлось бросить в кузне, был слишком труслив для подобных умений. Ездил кое-как, очень редко, а коней боялся не меньше, чем дворовых собак.

Вообще с телом не повезло с самого начала. Единственное пригодное, подвернувшееся при выходе из Нави, оказалось телом слабака и труса. Но тут уж поделать ничего было нельзя, если бы староста не был трусом, если бы в момент смертельной опасности не перепугался бы до ступора, вселиться в него не получилось бы. А так хоть что-то.

Правда, и это тело с первых же мгновений пришлось защищать от посягательств Витима, который явно тронулся умом в поисках темного меча. Но это было несложно. Уж драться и убивать тварь умела всегда, чуть ли не с рождения, такая порода. Другие и не становятся витязями Алмазной Сотни воинства Нави.

Вообще-то вселяться лучше было бы прямо в Витима, но слух о его сумасшествии, ходивший в Алмазной Сотне, оказался сильно преувеличенным. Фанатик и сумасшедший – это все же разные вещи. Но как он удивился, когда неожиданно и скоро получил мечом в живот от старосты, который и меч-то в руках держать не умел! Где ему было понять, что умеющий останавливать время может разить с невероятной для человека скоростью, и поэтому многолетние упражнения теряют всяческий смысл.

Тащить с собой оба колдовских меча тварь не стала. Темный меч имел для нее гораздо большую ценность, а второй, отобранный у Витима, надо было попросту уничтожить, как и все колдовские мечи, которые встретятся на пути. Кузни поблизости не было, так что пришлось закапывать. Клинок бы обязательно соржавел в труху за десяток лет, но надо же было проезжей девке заметить место, где он закопан! Теперь душа Витима, оставшаяся в булате, была единственным свидетелем проникновения через Границу. Но даже это не могло потревожить холодный рассудок твари.

Тварь прекрасно знала, что удачи всегда живут рядом с неудобствами, а неудачи с удобствами. Она вообще все знала про случайности, как стрелок знает о луке, а рыбак о снастях. И если удалось совершить выход из Нави так точно, попав сразу на двух витязей Стражи, то с некоторыми неудобствами смириться придется.

Конь снова споткнулся и испуганно попятился в сторону, храпя и мотая мордой. Видимо, чуял нечеловеческое в седоке, да к тому же боялся темного леса и светящихся глаз по краям дороги. Страх был непонятен твари, ее естество не ведало нужды кого-то бояться, но она знала об этом свойстве дышащих существ Яви.

После того как пришлось убить четырех волков, осмелившихся напасть из чащобы, тварь никак не могла успокоить коня – тот бился, вставал на дыбы и шарахался боком, причиняя массу неудобств. Пришлось до треска натянуть поводья – судя по всему, это должно было успокоить скотину. Конь остановился как вкопанный, трясясь всем телом и дико вращая глазами.

– Но! – сказала тварь голосом Чубика. – Но, скотина проклятая!

Лучше было бы пойти пешком, но неизвестно было, сколько пешей ходьбы выдержит тело Чубика, да еще с такой поклажей на спине. Если же оно начнет умирать, придется из него выбираться и висеть на ветвях дерева, пока не проедет кто-нибудь подходящий. Но на этой дороге подходящего можно прождать и сто лет, и двести. Это должен быть либо мертвецки пьяный, либо сумасшедший, либо испуганный до смерти. Ну, напугать, пожалуй, можно кого угодно, если позвать на помощь витязя Нави, которого люди прозвали Трусостью, но для этого придется уходить обратно в Навь. А это невозможно, когда рядом нет отражающей водяной глади. Было бы озерцо, или омут, или болотце на худой конец, но этот лес хоть и сырой, но так завален опавшими листьями, что до воды добраться не просто. Хорошо еще, поблизости нет людей… В таком пустынном месте и за сто лет ничего не случится, это не город, где тварь вне тела умерла бы почти сразу, убитая мыслями сотен людей.

Был еще один способ пробраться в другое тело – найти спаривающихся людей. Но где их взять в дремучем лесу? Да и входить придется в девку, поскольку именно ее разум в такие моменты открыт настежь. Девичье тело не самое удобное, им можно пользоваться лишь в крайнем случае. Хотя от тела Чубика тоже проку было немного. Хоть и здоровяк, но мозги чистые, как вылизанный рекой песок, а сейчас для твари нужнее людские умения и привычки, чисто человеческий разум и хитрость, а не сила и вес. Так что лучше уж девка, а не этот тюфяк, годный лишь топать ногами.

Чубик был плох еще и тем, что изголодался за несколько дней. Деревенский дурачок редко живет сыто, а этот еще шлялся по лесу почти седмицу, пока голод не пригнал обратно в деревню. Вот только поесть дурачок так и не успел – тварь влезла к нему в голову раньше, а без еды человеческие тела живут мало. Тварь знала, что в пищу лучше всего подойдет мясо – его нужно меньше, чем травы, а хватает надолго.

Но охотиться было нечем и некогда. Конечно, еще был конь, но хотя мяса в нем было много, даже безопасную для жизни животного часть съесть не удастся. Дышащие твари Яви очень болезненно реагируют на нарушение целостности тела – конь испугается, и никакими силами удержать его не получится. А пешком идти долго и вредно для тела.

Поэтому оставался только один способ – скормить дурачку часть его самого. Уж^он точно не будет пугаться и убегать. Только надо выбрать такой кусок, отсутствие которого не принесет телу больших неудобств. Например, левую руку. В драке она почти бесполезна, а мяса в ней вполне достаточно, чтобы добраться до крупного города. А там можно будет легко сменить тело на более подходящее.

Чубик остановил коня и неуклюже слез на землю. К седлу были приторочены два свертка с тремя десятками мечей, которые удалось сковать за недолгое время обладания кузней. Но этого мало. Надо сделать еще полсотни и рассовать в нужные руки, тогда и в Яви будет свое темное воинство. Управлять людьми станет гораздо удобнее, а то каждый раз переходить Границу слишком хлопотно, эти силы лучше потратить на дела поважнее. А вот Камень прятать в поклажу Чубик не стал – слишком ценен. Очень уж трудно достался. Даже выведать, где он находится, оказалось труднее, чем думалось. Пока сумасшедший Витим был жив, он всеми силами сопротивлялся, обжигая щупальца твари неугомонными мыслями. Лишь когда умер, удалось просунуться в мозг и вытянуть память из остывающего тела.

После этого осталась работа полегче – пройти через городище аримаспов, заставить выживших вычерпать все дерьмо, а потом добить их и забрать Камень.

Чубик не стал распаковывать поклажу, чтобы достать один из мечей. Все равно их остроты недостаточно для аккуратной нарезки мяса, а вот нож убитого Мякши прекрасно для этого подойдет. Он достал из ножен широкое лезвие с костяной рукоятью и присел у края дороги. Пальцы, запинаясь и путаясь, размотали моток тонкой бечевки. Чубик обвязал ею левую руку выше локтя и накрепко затянул узел. Затем срезал рукав рубахи, стянул и положил рядом.

Охваченная тугой веревкой рука быстро распухала, вены вздулись и неровно пульсировали. Чубик проверил остроту лезвия и полоснул по руке, надрезав сверху и снизу самую крупную мышцу. Такого кусочка должно хватить. Он отделил мясо от кости, повертел еще трепещущую плоть у лица, принюхался. Сама мысль о поглощении вещественной субстанции вызывала невольное отвращение, он не мог понять, как эти дышащие существа едят и пьют каждый день. Только за одно это хотелось их всех уничтожить. Но начать надо именно с витязей» Стражи.

Хотя начал хорошо, сказать нечего – три обладателя колдовских мечей были уничтожены достаточно быстро. Только трое постоянно ускользают… Не помог ни жряк, ни даже Раздира. Но это лишь вопрос времени. В столицу они теперь не сунутся, неприязнь к ним надолго и прочно вбита Владимиру в голову, значит, сейчас они едут по этой же дороге навстречу собственной гибели.

Чубик откусил от куска мяса, прожевал, проглотил. Кровь толчками вытекала из раны, и это было плохо. Тварь доела кусок и принялась перевязывать руку обрывками рубахи. Когда кровь перестала истекать ручьем, Чубик взобрался в седло и подогнал коня.

Вскоре рука совсем распухла и онемела, Чубик хотел отрубить ее, чтобы не болталась, но передумал. Мясо на теле сохранится лучше, чем в отсеченном виде, и остатками руки можно будет поживиться еще пару раз.

Небо над головой, пусть даже и ночное, было намного приятнее непроглядной тьмы. К тому же светила почти полная луна, отбрасывая тени, высвечивая камни и веточки, добавляя миру объем, по которому глаза так сильно соскучились за время поездки через дремучий лес.

Мара задумчиво покачивалась в седле, то и дело поглаживая рукоять меча, торчавшую сбоку. Ратибор уже несколько раз озирался на девушку, но она словно не замечала этого, утратив всякий интерес к происходящему вокруг. Иногда она поглядывала на луну, иногда оглядывалась, но понять ход ее мыслей стрелок не мог, и это его здорово беспокоило.

Кони шли ровно, усталости не выказывали, и Ратибор собирался таким неспешным шагом ехать всю ночь, а утром остановиться и сделать привал, прежде чем проехать Разбойничью дубраву. И только оставив ее позади, можно было подложить седло под голову и хорошо отоспаться.

Мара подняла взгляд от дороги и неожиданно спросила:

– А ваш слепой волхв не может заглядывать за Границу между Навью и Явью?

– Что?! – разом переспросили Волк с Ратибором. Никто из них не ожидал от девки таких познаний в устройстве мироздания.

– Ну… Я слышала… – скромно пояснила она. – Вроде бы по другую сторону Яви живут ужасные чудища и некоторые из них могут нападать на людей, оставаясь невидимыми. Но есть люди, особенно сумасшедшие и слепые, которые умеют чувствовать их загодя.

– И с чего тебя посетили такие странные мысли? – подозрительно прищурился Ратибор.

– Просто вспомнилось, – пожала она плечами. – Умеет он так глядеть или нет?

– Вроде умеет, – осторожно ответил Волк. – Но тебе что за прок?

– А вдруг одна из тварей на нас нападет? Ратибор разочарованно махнул рукой и постучал пальцем по лбу.

– Это у нее от темного леса, – фыркнул он.

– Бывает, – согласился певец.

Явная девичья глупость как-то даже взбодрила обоих – они повеселели, поравнялись и поехали рядом, словно и не злились никогда друг на друга. Мару пропустили вперед, чтобы видеть на всякий случай.

Девушка еле скрыла усмешку, покосившись на них. Это хорошо, пусть мирятся, а то любой раздор в походе – плохая штука. Еще хуже, когда раздор из-за девки, но Мара уже поняла, как таких ссор избежать. Не следует выказывать предпочтения одному из двоих, или уж если выказывать, то предпочтение должно быть явным и неоспоримым. Девушка задумалась, какой из путей лучше выбрать. Выказать явное предпочтение казалось более честным и верным, но следом за этим… Зачинать ребенка надо дома, а не в дремучем лесу, в сытости это надо делать, а не в походе. Но судя по этим витязям, поход у них длится столько же, сколько и жизнь. Как с этим быть, Мара еще не знала, поэтому и стереглась показывать чувства в открытую. Вот когда ей самой станет ясно…

Ночь медленно поворачивала небо над головой, время шло, размеренное шагом коней.

– Подними факел повыше, – попросил Жура Микулка.

Волхв, сидя в седле, вытянул руку, и дымное желтое пламя высветило на дороге большое пятно. Паренек присел на корточки, не выпуская из руки повод, и внимательно пригляделся.

– Если не будем мешкать, через десяток верст сможем нагнать, – уверенно сказал он. – Конь под ним идет худо, мечется и бьется. И нагружен тяжело, устает.

Он вскочил в седло и тронул коня пятками.

– Гаси факел.

Жур несколько раз взмахнул рукой, сбивая пламя, и уложил еще дымящийся факел поперек седла.

– Через два десятка верст начнется Большая плешь, а чуть дальше Разбойничья дубрава, – предупредил он.

– Знаю, – буркнул Микулка.

– Ратибор и Волк едут нам навстречу, – спокойно сообщил волхв.

– Вот Ящер! – Микулка в сердцах шлепнул ладонью по луке седла. – Ну все не так, как хотелось бы!

– Это бывает.

– Далеко они?

– Я не знаю, но избу Яги они точно проехали. Кроме старухи, их никто не мог напугать так, чтобы я почуял. Это было почти на закате, вскорости после нашего отъезда.

– Почему же ты сразу не сказал?

– Не был уверен. К тому же нет разницы… Предупредить об опасности я их все равно не смогу.

– Надо спешить, – сказал парень и начал разгонять коня сначала в рысь, а затем и в галоп.

Жур не отставал, только лицо его во тьме стало еще суровее.

Так они и скакали – с галопа переходили на рысь, давая коням отдохнуть, потом снова в галоп, пока лошади не вымотались окончательно.

– Хватит! – Жур первым придержал коня. – Если загоним лошадей, вообще никуда не успеем.

Микулка нехотя натянул повод, и они пустили коней шагом. Еще через версту, когда лошади немного остыли от скачки, Микулка принялся всматриваться в дорогу у самых копыт.

– Зажги факел, – попросил он Жура. Несколько сильных ударов высекли из кресала сноп жарких искр. Жур раздул затлевшую пеньку, пропитанную кузнечным маслом, и она полыхнула красноватым чадом. Лес нехотя расступился от нечастого и непривычного в этих краях света. Черные лапы елей и корявые ветви дубов выглядели живыми и опасными, как засевший в засаде зверь.

– Мы его почти догнали. – Микулка слез на землю и внимательно оглядел след.

– А там что такое? – спросил Жур, ткнув пылающим факелом в сторону безмолвной стены деревьев.

Лицо его при этом глядело совершенно в другую сторону, как всегда всматриваясь ужасными шрамами в невидимую бесконечность. Микулка ничего не заметил в дрожащих ветвях и мечущихся отсветах пламени.

– Где? – хмуро переспросил он.

Ему совершенно не нравилось, что слепой видит лучше зрячего. Даже не потому не нравилось, что обижало его самого, – обидно было за Жура, который ослеплением хотел себя наказать, а вместо этого обрел новый, неведомый людям дар.

– Возле самого леса, – напряженно ответил Жур. Микулка отряхнул руки и медленно, осторожно двинулся к краю дороги. Сначала он заметил лишь какое-то грязное пятно и, только подойдя ближе, понял, что это изорванный и окровавленный клок рубахи. Просто проезжая мимо, даже с факелом, он бы никогда не отличил этот бурый ком от слоя опавших листьев. Паренек присел, поморщившись от надоевшего запаха крови.

– Это кусок окровавленного рукава! – крикнул паренек волхву, внезапно ощутив новый прилив ужаса.

Голос дрогнул, сорвавшись на последнем звуке.

– Свежая кровь?

– Да! Еще пахнет.

Микулка едва не бегом бросился на свет факела и, лишь оказавшись в залитом дрожащими отсветами пятне, почувствовал себя в относительной безопасности. Пришлось собрать все силы, чтобы не показать страх чуткому Журу.

– Поехали осторожнее, – сказал волхв и, махнув факелом, загасил огонь.

На коня Микулка садился уже в полной тьме.

– Кто его мог так подрать? – Паренек пустил лошадь шагом. – Там все кровью залито.

– Никто, – спокойно ответил Жур.

– Как это? – Дрогнувшие плечи разогнали по спине ледяные мурашки.

– Вот так. Ни одна земная тварь, ни один богатырь ничего против воина Нави сделать не может. Это сложно объяснить, но он может ответить на твой удар раньше, чем ты замахнешься.

– Ты же говорил, что их убивали!

– Убивали. Неожиданно и со спины. Если он заметит напуск, то становится неуязвим. Проще сказать так – они умеют очень сильно замедлить любое движение, а сами остаться быстрыми.

– Но тогда драться с ним невозможно! – окончательно приуныл паренек.

– Смотря кому.

– Ты тоже умеешь так биться? – В голосе Микулки отчетливо прозвучала надежда.

– Не совсем так, но могу. Сослепу чему только не выучишься… Поехали быстрее. Только не отвлекай меня, а то напоремся на него, и никакие умения нам тогда не понадобятся.

Луна светила ярко и холодно, резко очерчивая тени. Почему-то и звуки от этого становились такими же резкими и остро очерченными – листья с шорохом падали на дорогу и даже нетопыри кувыркались на фоне луны, хлопая мягкими крыльями. Комариные облачка звенели, как десятки перетянутых струн, копыта коней отбивали редкую дробь, гулко бьющую в уши.

Мара заметила, что лес сделался совсем низким – не выше самого обычного леса. Поредел он тоже довольно сильно, и теперь видно было не только сияющее пятно луны, но и яркие звезды, и узкие, чуть подсвеченные облака.

– Днем тучи набегут. – Ратибор посмотрел на небо и поднял наслюнявленный палец. – Где-то к обеду.

Волк согласно кивнул.

– До Разбойничьей дубравы не больше версты осталось, – сказал он, приглядевшись к дороге.

– Это место лучше проезжать поутру. – Ратибор устало прогнул спину и повел плечами. – От лиха подальше.

Конь под ним фыркнул и потянул морду к земле.

– Лошадки жрать хотят, – усмехнулся стрелок. – Да и у меня в пузе как после нашествия половцев.

– Из еды только остатки вчерашнего, – предупредила Мара. – Печеной рыбы немного осталось и две кабаньих ноги.

– Этого на шестерых хватит. – Волк равнодушно пожал плечами.

– Да ладно… – скривился Ратибор. – Так уж и на шестерых. Нам бы хоть насытиться. Ладно, давайте искать гожее для ночевки место.

– Где же его найти? – Девушка испуганно оглядела темную стену леса. – Тут зверья, наверно, полно. Да и нежить наверняка…

– Найти можно все что угодно, – наставительно заметил стрелок. – Главное – знать, как искать.

– На дерево лезть, что ли? – не поняла Мара. Ратибор слез с коня и внимательно осмотрелся.

– Есть тут одно местечко, очень даже удобное. И от дороги почти отъезжать не надо. Помнишь, Волчара, Витим его позапрошлой зимой отыскал?

– Помню. Только это чуть дальше.

– Нет. Наоборот, прямо здесь должно быть.

– Ну и ищи его здесь. – Волк выставил вперед подбородок и подогнал коня пятками.

Мара в нерешительности натянула поводья. Она прекрасно видела уверенность Волка и неуверенность Ратибора – тот явно сомневался в выборе места. Но понимала она и то, что стрелок скорее заночует в лесу, чем признает собственную неправоту. А если стать на сторону Волка, получится еще хуже. Упрется Ратибор и забредет по темноте неизвестно куда.

И хотя девушка ужасно устала, проскакав с непривычки такое расстояние, она слезла с седла и взяла коня на короткий повод, уже прекрасно понимая, что ночевка будет тяжелой.

– Ну и где это замечательное место? – пряча насмешку, спросила она.

– Тут же в допотопные времена текла река, она и после потопа оставалась еще какое-то время. Так что кое-где остались пещеры. Одну Витим нашел и нам показал. Только Волк все больше своему чутью доверяется, помнит по звукам, по запахам, а я помню глазами. Так вернее, вот увидишь.

Девушка пожала плечами, мысленно настроившись на долгие и безрезультатные поиски.

– Мешок с едой у тебя? – на всякий случай спросил Ратибор.

– У меня, у меня, – успокоила его Мара.

– Добро. А то мне почему-то привиделось, что он у Волка к седлу приторочен.

Они сошли с дороги и спустились под откос. Темная трава была выше щиколоток, жесткая и цепкая, зато лес совсем поредел – шагов десять от одного дерева до другого. Это только с дороги стена леса казалась сплошной и темной, а на поверку тут все оказалось залито ровным светом луны. Пахло ночными осенними цветами и стоячей водой.

– Где-то здесь, совсем рядом, – сказал Ратибор. – Полсотни шагов от дороги.

Мара вздохнула.

Они прошли полсотни шагов, потом еще сотню, постепенно углубляясь в быстро густеющий лес.

– Заросло тут все за два лета. – Стрелок остановился и удержал коня за поводья. – Знаешь, кажется, я чуть промахнулся.

– Неужели? – приподняла брови девушка.

– Да бывает. Ну, два года тут не был. Кажется, это чуток правее. Спустимся с этой горки, а там, кажется, место уже знакомое.

Они спустились с горы, двигаясь под сводом снова загустевшего леса.

– Мне кажется или в чаще глаза горят? – напряженно спросила Мара.

– Ты не бойся. Сейчас залезем в пещеру, разведем огонь… Никакой зверь на огонь не сунется.

– Может, давай прямо здесь разожжем костер?

– Нет. Тут с дерева рысь прыгнуть может. В пещере намного безопаснее. – Ратибор упрямо тащил за собой упирающегося и фыркающего коня.

На склоне горы, словно опаленные солнцем кости, белели торчащие из земли камни. Сначала их было немного, но чем ниже, тем крупнее они становились, обрастая рыжими пятнами лишайника. Некоторые скалы походили на идолов, так затейливо обтесала их протекавшая здесь когда-то река.

– Ну вот, наконец! – радостно воскликнул стрелок. – Я же тебе говорил, что найдем!

Мара ускорила шаг и заметила, что Ратибор стоит у входа в большую пещеру со входом почти треугольной формы.

– Сейчас, подожди, – начал он шарить в седельном мешке. – Я огонь разведу.

Он достал кресало и замолотил им, как проголодавшийся дятел долбит клювом о дерево. Скоро с трута взвились первые струйки дыма, серебристые в лунном свете. Ратибор подул сначала осторожно, затем сильней и сильней, пока из кучки листьев над трутом не полыхнули языки пламени.

– Ну вот. – Ратибор подождал, когда огонь разгорится, и сунул в него сухую ветвь со скукожившимися листьями.

Огонь жадно вцепился в добычу, переметнулся по листьям на тонкие веточки и затрещал, набирая силу. Стрелок поднял ветку и бросил в пещеру, на всякий случай ухватившись другой рукой за рукоять меча. Пламя ухнуло и разгорелось еще сильнее, высветив стены и свод.

– Ну вот, никого тут нет, – успокоился он. – Возьми еще веток.

Они быстро набрали по охапке валежника под деревьями и подбросили в угасающий огонь. Тепло и свет тут же разогнали все страхи далеко от пещеры.

Внутри было просторно – от стены до стены шагов десять, а проход уходил вглубь еще шагов на тридцать и заканчивался глухим обвалом. Из-под камней вытекала струйка воды, пробившая себе желобок до самого выхода. Только у самого завала растеклась довольно большая лужа, но даже с ней места было больше чем достаточно.

– Здесь и коней можно оставить, – довольно осмотрелся Ратибор.

Звуки гулко отдавались от свода, теряющегося в вышине.

– А ты что, не знал размера пещеры? – удивилась девушка. – Ты же здесь был!

– Забыл, – беспечно отмахнулся стрелок.

Он по очереди завел лошадей в пещеру. Привязывать их не было необходимости – и так жались к стене подальше от входа.

– Я их расседлаю, – предложила девушка. – А ты займись огнем, а то на этих веточках он не долго продержится.

Ратибор кивнул, довольно сощурился и, вынув меч из ножен, скрылся в полутьме, залитой лунным сиянием. Скоро раздались удары и громкий треск сучьев. Мара улыбнулась, снимая с коней мешки и сбрую. Свой меч она положила возле быстро угасающего огня. Когда язычки пламени стали совсем крошечными, она собрала сухих листьев у входа и подложила в огонь. Разгоревшийся костер высветил самые дальние уголки пещеры, и от внимания девушки не укрылось, что следов копоти на стенах не было и в помине, на полу не видно было костей, какие остаются обычно от мужской трапезы, а кострище тут явно было первым и единственным за очень долгие времена.

Дым стремительно вылетал через треугольный выход, кони осмелели и принялись пить воду из лужи. Мара задала им зерна из седельных сумок и еще подбросила листьев в огонь, щурясь от дыма и приятного живого тепла. Отсветы плясали по стенам, завораживая взгляд, и девушка ощутила всем телом, всем разумом, как сильно устала от этой дороги. Она даже пару раз поймала себя на том, что задремала, глядя на мечущийся огонь.

Ратибор вернулся довольно скоро, его издалека было слышно по грохоту тяжеленной коряги, которую он волок по камням. Зайдя в пещеру, он отбросил ношу к стене и свалил с плеча охапку нарубленных дров. Затем присел у огня и аккуратно сложил шалашиком сначала тонкие веточки, а затем и более толстые, легко переламывая их через колено. Постепенно костер занялся и начал гореть ровно, образуя яркие крупные угли.

Стрелок отряхнул ладони и помог Маре разобрать вещи. Когда мешки были перенесены ближе к огню, взял лук, присел у костра, внимательно осмотрел, натер воском из глиняного горшочка и натянул тетиву.

– Это зверь к огню не пойдет, – пояснил он. – А вот любители с большой дороги запросто могут пожаловать. Хотя шайки тут редкость – душегубы сами побаиваются таких глухих мест.

– А отчего же дубраву прозвали Разбойничьей? – удивилась девушка, садясь рядом.

– Да есть тут один разбойник известный, еще из допотопных людей. Тысяча лет ему или даже больше.

– Соловей? – осторожно спросила Мара, вспомнив страшные рассказы про свист, останавливающий коней.

– Он самый. Но ты не бойся, он по ночам зла не чинит, лень ему. Мне бы тоже шевельнуться было лень, если бы я тысячу лет прожил.

– А кого же ты сейчас боишься? – еще тише спросила девушка.

– Я, боюсь? – Ратибор едва не рассмеялся. Мара вздохнула и посмотрела на лук.

– Да, боюсь, – гораздо серьезней произнес стрелок и положил оружие со стрелами у левой ноги. – Лесных людей я боюсь, вот кого. Днем они спят, а ночью рыскают. Огня не боятся, в бою очень лютые, стреляют в темноте лучше, чем я на свету, а головы у них собачьи.

Девушка вздрогнула и очертила пальцем по воздуху круг во славу Рода.

– Прямо собачьи?

– Точно тебе говорю. Сам видел. С двадцати шагов в одного стрельнул, а он только в сторону прошмыгнул и был таков. Хорошо, что у него лука не было, а то бы мне с тобой сейчас не беседовать.

Вдалеке отчетливо хрустнула ветка, Мара быстрее ветра спряталась за Ратиборову спину и вцепилась ему в плечо.

– Сумасшедшая, – совсем не зло шепнул стрелок. – Лесные люди ходят совершенно неслышно.

Он почти не шелохнулся, и девушка даже не сразу поняла, что лук у него уже в руках, а стрела только и ждет натяжения тетивы.

– Эй, мил человек! – не вставая выкрикнул Ратибор в темноту. – Ты бы остановился, ради богов.

– Шел бы ты к лешему, Ратиборушко! – донесся голос Волка. – Вы что, не могли меня позвать, когда тут устроились?

Мара улыбнулась, но, заметив, что стрелок оружие не отложил, испугалась еще сильнее.

– Ты что, это же Волк! – шепнула она.

– Голос ничего не значит, – ледяным тоном ответил стрелок и крепче ухватил пальцами оперение. – Разговор и передразнить можно. А вот пение просто так не подделать. Эй, друже, ты бы не мог пропеть пару слов?

– Хрен бы тебе-е-е, помелом по кол-е-е-ну! – прилетело в ответ мелодичное пение. – Р-а-а-сту-дыть, т-е-е-бя через полено!

– Ну, это точно Волк. – Ратибор отложил лук.

– Собаки вы нехорошие, – зло фыркнул певец, заходя в пещеру с конем в поводу. – Совести у вас нет. Я думал, вы поплутаете и начнете меня кликать, а они тут пещеру нашли в десять раз лучше, чем Витимова, костер развели, а о друге позабыли…

Так, бурча и причитая, он расседлал коня и тоже присел возле костра.

– Витимову пещеру завалило, – сообщил он. – Видно, по весне камни подмыло водой, вот она и рухнула. Хорошо, что вы эту нашли, а то ночевать бы нам под открытым небом.

Мара задумчиво пошурудила веточкой в пылающих углях, встала и подбросила свежих дров. Вся эта история с пещерой показалась ей довольно странной и очень уж сильно напоминала прямое вмешательство богов. Но почему все получилось именно так, она хотела разобраться подробнее. Сильнее всего ее удивила не сама история, а то, что Ратибор с Волком даже не задумались о смысле, который мог быть в ней скрыт.

– Пора бы поесть. – Стрелок потянулся к объемистому мешку. – А ты не злись, Волчара, мы тебя к ужину точно бы позвали.

– Да хрен бы от вас дождался… – махнул Волк рукой. – Хорошо хоть костер издалека видно.

Они достали остатки еды, порезали мясо, нанизали на прутики и принялись разогревать над огнем.

Присутствие человека рядом – это всегда боль. Чем ближе человек и чем упорядоченнее его мысли, тем боль сильнее. Только броня чужого тела позволяет хоть как-то от этого защититься. И все равно, даже внутри самого успокоенного мозга, каким был разум Чубика, тварь всегда чувствовала приближение человека. Сначала легкое жжение щупалец – лишь на самых кончиках, но, когда человек подходит ближе, это становится неприятно, как озноб, как противный неуемный зуд.

Чубик поморщился и зло почесал затылок. Эта погоня, не прекращающаяся уже десятую версту, начинала его раздражать. Боль не давала нормально мыслить, а тут еще конь, почуяв близко подъехавших лошадей, норовил остановиться и повернуть обратно. Чубик понял, что его нужно убить.

Встречаться с погоней он сейчас не хотел, было в одном из догонявших людей нечто особенное, с чем тварь еще ни разу не сталкивалась. Лучше сначала уничтожить тех, кто попроще. Хотя попроще – тоже не очень верно, ведь они каким-то образом сумели избавиться от Раздиры, а это слишком даже для любого из витязей Стражи. Тварь выбросила из тела Чубика четыре невидимых щупальца и, превозмогая опаляющую боль, коснулась дороги. Почва вибрировала. Едва заметно даже для твари, но эта едва ощутимая дрожь говорила ей очень о многом.

Не далее чем в пяти верстах на юг горел огонь, каким люди обычно спасаются от холода и ночных страхов. У огня насыщались чужой плотью три витязя Стражи. Один из них – девка. Твари трудно было понять, как воспроизводящий пол может иметь разум, но для людей это было нормой. Отвратительной, как почти все у людей, но именно нормой.

Позади по дороге ехал один витязь Стражи и один… Тварь с трудом сформировала образ, выбивающийся за все известные ей рамки. Скорее не один, а одно. Существо. Нечто странно неощутимое роднило его со Стражей, но витязем оно точно не было. Человека от витязя Стражи отличает только одно – меч, созданный при помощи Камня. Сложная пространственная структура, считывающая каждый всплеск разума владельца и запоминающая его упорядоченным расположением частиц. Любой меч, получивший закалку вблизи Камня, обладал подобными свойствами, и тварь знала, что главная сила Стражи именно в Камне, происхождение которого оставалось загадкой даже для Алмазной Сотни. Видимо, Камень создавался не без участия тех, кого люди прозвали богами, иначе объяснить его свойства было вообще невозможно. И это означало лишь то, что боги почему-то приняли сторону людей. А значит, стали врагами для всех существ Нави.

Тварь вздрогнула и поспешно втянула щупальца внутрь головы Чубика. След Камня – вот что отличало второго преследователя. А это значит, что он владел этим странным предметом довольно долгое время. И Камень изменил его так, что даже человеком назвать его можно было с огромной натяжкой.

Конечно, богом человек стать не может, это разные сущности, но кое-какие свойства богов в нем проявились точно. Две важные вещи узнала тварь, пока ощупывала дорогу, – странное существо звали Журом и именно он убил Раздиру, находясь от места схватки в нескольких сотнях верст.

Впервые за свою долгую жизнь тварь поняла, что в этом мире кто-то может ей причинить вред. И кажется, ей стало понятно, что такое страх и для чего он нужен.

– Хей! – выкрикнул Чубик, подгоняя коня. – Пшел, пшел!

Конь испугался такого напора и начал быстрее перебирать ногами.

К схватке с Журом надо приготовиться, а пока ее можно избежать, надо уничтожить тех троих, что сидят у костра. Для этого даже не обязательно убивать их самому, достаточно легкого вмешательства в череду происходящих событий. Но тогда надо остановиться и хоть немного сосредоточиться, а это сложно, когда погоня наступает на пятки. С таким конем все равно не уйти, так уж лучше забраться поглубже в лес и сделать все, как надо.

Чубик дернул здоровой рукой за повод и мешком свалился с седла. Конь никак не мог успокоиться. Чубик убил его, перерезав жилы на шее, а пока кровь фонтаном вытекала из туши, снял поклажу с мечами, взвалил на спину и, кряхтя, скрылся в лесной чаще. Лошадь еще билась в агонии, когда перестали покачиваться ветви у края дороги. Раздался последний мучительный всхрап, и воздух наполнился привычными звуками, как испокон веку в этом лесу.

Чубик ломился сквозь лес, пока тело окончательно не отказалось подчиняться, он споткнулся и рухнул под тяжестью набитых железом мешков. Встать не получалось. Тварь оценила повреждения тела и поняла, что использовать его уже почти невозможно – в левой руке началось омертвление, а колено на правой ноге перестало сгибаться, громко хрустя при каждом движении. С такими увечьями двигаться на двух ногах невозможно, но еще можно ползать, хотя это занимает гораздо больше времени. Правда, поклажу придется бросить, а потом вернуться, заняв более подходящее тело.

Просто сбежать в Навь, добравшись до недалекого отсюда болотца, тварь даже не думала – в Алмазной Сотне не прощают таких поражений.

Чубик с огромным трудом выбрался из-под мешков и сбросил их на толстый ковер листвы. Отдышался. Тварь прекрасно знала, что такое боль, но без привычки не могла соотнести ощущения, идущие в мозг, с повреждениями тела. А без этого трудно было понять, сколько еще может прожить этот кусок Мяса. Хотя и без подробностей было ясно – новое тело нужно добыть немедленно. Но из находящихся поблизости людей для вселения не подходил никто, не было среди них ни пьяных, ни сумасшедших. Оставался только один способ – вселиться в девку в момент спаривания.

Устроить спаривание, вмешавшись в череду событий, было делом довольно простым, трудность крылась не в этом, а в сложной и непонятной человеческой природе. Для вселения годилось не любое спаривание, а лишь такое, при котором мужчина берет женщину насильно, или она ложится за плату, или как-то иначе, но обязательно без желания с ее стороны.

Именно это почему-то выключает у женщины разум. Тварь не понимала разницы между добровольным спариванием и спариванием по принуждению, ведь воспроизводящий пол Нави не имел разума и был чем-то вроде предметов для общего пользования. Как фрукты на деревьях или вода в реке.

Не зная всех тонкостей, тварь больше всего беспокоилась сделать что-то не так. Она знала, что человеческие самки обладают правом выбора, но принцип этого выбора оставался за гранью ее понимания и она не могла определить, кто из двух мужчин мог стать таким избранником.

Оставался только один вариант, беспроигрышный по мнению твари, – составить череду событий так, чтобы девка не захотела спариваться ни с кем из двух витязей. Тогда любого из них можно будет использовать для принудительного спаривания.

Надо лишь подползти поближе.

Чубик попробовал, но из этого почти ничего не вышло – подтягиваться одной рукой и толкаться одной ногой оказалось совершенно немыслимо. Тогда он попробовал перекатываться, сразу разодрав щеку и повредив правый глаз. Теперь и видно стало плохо, а усиливающий озноб говорил о том, что тело проживет очень недолго.

Еще через некоторое время к Чубику начали подбираться волки, привлеченные запахом крови. Безмозглые звери, в них можно было бы даже вселиться, если бы не слишком маленький размер головы. Щупальца будут торчать, а это – приступ боли при каждом приближении человека.

Тварь выпустила невидимые боевые отростки и убила трех волков. Стая отступила, ожидая часа, когда странное существо перестанет сопротивляться.

Чубика начало колотить. Двигаться он уже мог только рывками, угадывая направление лишь чувствами засевшей в голове твари. Сердце билось неровно, с долгими ноющими перерывами. Тварь уже окончательно решилась покинуть тело и попробовать добраться до пещеры, переползая с ветки на ветку, но тут уловила совсем рядом живое присутствие. Это был не волк – слишком большой зверь. С огромной, вместительной головой, даже больше и удобней, чем человеческая. Но самое главное, зверь этот был хищником, а значит, имел необходимые для лютой драки клыки, когти и силу.

Тварь успокоилась. Теперь надо просто подманить зверя и впиться щупальцами ему в голову.

Чубик застонал громче. Здоровой рукой он сорвал повязку и зубами перегрыз бечеву на плече, чтобы кровь могла хлынуть горячим потоком, указывая обонянию хищника верное направление. В кустах затрещало, и вскоре в сочащемся сквозь ветви свете луны показалась огромная, лохматая медвежья тень.

Зверь встал на задние лапы и заревел, подняв кверху раскрытую пасть. Губы его трепетали, разбрызгивая слюну во все стороны. Чубик из последних сил перевернулся на спину и тихо захрипел, показывая, что еще жив, но сопротивляться уже не может. На всякий случай он достал нож и надрезал себе брюхо, чтобы медведь мог почувствовать запах печени. Это оказалось последней каплей – зверь встал на четыре лапы, коротко бросился и ударил под ребра Чубику огромной когтистой лапой. От такого удара печень вылетела через надрез, растянув кишки по опавшим листьям. Медведь бросился на нее и зачавкал, а тварь выбралась из головы Чубика, прицелилась хватательными отростками и вонзила их в голову зверя. Тот почувствовал легкое беспокойство, но человеческая печень показалась ему важнее.

Тварь подтянулась, прошла сквозь череп и удобно устроилась в голове, прочно соединившись щупальцами с медвежьим телом. Медведь перестал есть, отряхнулся и встал на задние лапы. Управлять безмозглой тушей – одно удовольствие. Жаль, что с таким прекрасным телом в город не сунуться. Так что придется его бросать и вселяться в девку. Но пока надо дать ему насытиться.

Медведь опустил морду и в несколько укусов доел парящую печень. Потом облизнулся и принялся выедать из трупа живот. Выше кусать было неудобно – голова и верхняя часть тела Чубика промерзла насквозь, покрывшись блестящими крупинками инея.

Набив брюхо, зверь вытер морду лапами и, сыто переваливаясь, побрел в сторону пещеры. Мохнатые лапы ступали тихо – даже если под ними хрустела ветка, густая шерсть гасила любой звук.

Твари стало жалко бросать такое тело. Можно было, конечно, и так добежать до окрестностей Киева, а там найти подходящего пьяного или деревенского дурачка, но это было вдвойне плохо. Во-первых, придется бросить мечи, а это главный груз, без которого миссия витязя Алмазной Сотни теряет всяческий смысл. Только вселившись в девку и завладев лошадьми, можно было без труда доставить поклажу до города. А во-вторых, поиски человеческого тела вблизи города сопряжены с трудностями и с непозволительной потерей времени. Так что как ни жаль могучее медвежье тело, а бросить его все равно придется.

Зверь остановился, учуяв запах дыма, фыркнул и побежал быстрее. Вскоре за расступившимися деревьями показался освещенный вход в пещеру, сквозь запах дыма пробился запах конского пота, кожи и человеческой одежды. Иногда на фоне огня мелькали тени и даже слышался звук человеческой речи. Медведь сбавил шаг и пошел осторожнее.

Вдруг тварь поняла, что ей вовсе не обязательно выстраивать сложную череду событий, избавляться сначала от одного спутника девушки, а потом вынуждать второго насиловать ее. Это было сложно, могла выйти непредсказуемая осечка, способная погубить весь замысел. Вообще очень трудно заставить человека сделать то, что он не стал бы делать по собственному разумению. Гораздо проще и изящнее лишь слегка подправить события. Чуть-чуть. Самую малость.

Нужно найти мужчину, который и по доброй воле с удовольствием бы изнасиловал первую же встречную девку. А уж избавиться от двух охраняющих ее витязей – проще некуда. Тогда не надо выяснять, кого бы из друзей она предпочла, – посторонний точно не будет ей в радость, а значит, и осечки никакой не может случиться.

Медведь, стараясь не попасть в отсвет костра, начал обходить пещеру. Его уши чутко ловили каждый звук, ноздри раздувались, принюхиваясь к малейшим изменениям запаха.

– Какая-то зверюга рядом бродит, – раздался из пещеры голос Волка. – Мокрой псиной попахивает.

– Может, медведь… – равнодушно ответил Ратибор, потягиваясь.

– А он сюда не вломится? – В голосе Мары сквозил испуг, подчеркнутый запахом страха, какой всегда выделяется у напуганных людей вместе с потом.

– Ему еды и в лесу хватает, – фыркнул стрелок. – С людьми связываться – это себе дороже.

От него тоже струился запах беспокойства.

– А бешеных не бывает?

Волк с Ратибором дружно засмеялись в ответ.

Шерсть на загривке медведя встала дыбом, с губы беззвучно капнула слюна и упала, затерявшись в траве. Он отошел шагов на двадцать за скальный выступ, в котором зияла пещера, и лег в кустах.

Тварь позволила телу пожить самостоятельно – усыпила его, вытянув почти все отростки, оставила только четыре, чтобы медведь не сдох. Она на время ослепла и оглохла, полностью утеряла обоняние и осязание. Зато сила совершенно других ощущений начала нарастать в ее бесплотном, неощутимом и невидимом теле. В ее настоящем теле, теле витязя Алмазной Сотни воинства Нави. Теперь она не была ни жалким Чубиком, ни грозным зверем – она стала собой. У нее было имя, но поскольку Навь не была миром звуков, его невозможно было произнести. Имя возникало в момент рождения существ Тьмы, как окраска, как запах, но его можно было лишь ощутить, не увидеть и не унюхать. Это имя человек ощущал лишь в момент прямого соприкосновения, в момент укуса или удара, очень часто – в последний момент своей жизни.

Тварь углубила два отростка в землю, ощущая мир на много верст вокруг. Да, в этом лесу люди есть. Не только те, что сидят в пещере, и не только те, которые сейчас в страхе и недоумении рассматривают тушу коня на дороге. Были другие, которых с этими почти ничто не роднило.

Один спал на дереве в огромном дупле, он так привык. Совсем рядом, всего в версте к северу. Мужчина, но для спаривания с девкой он не годился – слишком велик. Тварь помнила, что такие люди жили еще в допотопные времена, когда воинству Нави удалось перестроить череду событий, распространив до невероятных размеров ледяной щит в Северном море. Он поглотил огромную часть земли, оттеснив вездесущих людишек далеко на юг. Почти всех. Остались немногие, но именно они не дали воплощенному воинству Нави пройти перевал в Рипейских горах. Сами бы не выстояли, но всегда равнодушные боги в этот раз почему-то пришли к ним на помощь и создали Камень, ставший главным оружием против Тьмы.

Но спящий на дереве не был здесь единственным человеком. В нескольких верстах на восток, в самой чаще, жили другие. Они не спали. Лес был их домом и их миром, а ночь – главным временем в жизни. Ночью они охотились, убивали других и друг друга, ели и размножались, а отсыпались днем, когда не на кого было охотиться и неудобно убивать.

Эти не были древним народом, как допотопные, но, живя испокон веку в лесах, они превратились в нечто среднее между человеком и зверем – еще не став людьми во всех отношениях, уже перестали быть зверьми. Эти прекрасно могли бы исполнить замысел твари, и она поняла это, как только ощутила лесных охотников, только что упустивших добычу. Пятеро мужчин – как раз то, что нужно.

Тварь чуть напряглась, заставляя пространство вокруг себя едва уловимо уплотниться. И тут же события, которые должны были произойти чуть позже или не совсем так, приняли нужное направление.

Комар уже почти попал в паутину, но падающий с дерева лист отогнал его в сторону. Тонко зудя и даже не ведая о подстерегавшей гибели, он пролетел мимо невидимой сети и направился к ближайшему болотцу, в котором и началась его жизнь. Он поднялся над землей повыше, потому что слишком легко у воды прилипнуть к лягушачьему языку.

Но и старая опытная лягушка давно уже знала о такой комариной хитрости. Она забралась на растущее у воды дерево и набивала брюхо, ловко выщелкивая языком высоко роящихся мошек. Заметив крупного комара, она хорошенько прицелилась и выстрелила языком, но промахнулась и сорвалась с ветки, звучно шлепнувшись в воду.

Чуткий заяц вздрогнул от такого громкого звука, прыгнул и не разбирая дороги рванулся через подлесок, привычно накручивая петли и заметая следы. Он так испугался, что нашумел больше обычного, вспугнув подросшего самца лося. Тот фыркнул и заревел, отгоняя возможную опасность.

Вожак охотников остановился и поднял руку, глазами указав остальным направление на звук. Добыть лося – большая удача для племени. Все пятеро чуть пригнулись и осторожно двинулись полукругом, сжимая в руках дротики с кремневыми наконечниками. Они шли так тихо, как вряд ли сможет пройти даже самый ловкий из обычных охотников, в их телах было столько силы, что даже самый обученный витязь остерегся бы вступать с ними в схватку. Это были подлинные дети леса, они даже не знали, что,. кроме леса, может быть что-то еще. Лес был их кормильцем и другом, он давал жилье и укрывал от опасностей. Но он, как и всякая стихийная сила, не прощал даже малейших оплошностей.

Под ногой самого молодого охотника хрустнула ветка. Лось услышал и побежал не разбирая дороги, только бы подальше от напугавшего звука. Люди поняли, что подкрасться незамеченными не вышло, и решили поспорить со зверем в скорости. Они делали это много раз и чаще всего выигрывали – многие звери могут бегать быстрее людей, но ни один не может бежать так долго.

Перестроившись в загонный клин, охотники принялись вопить, подгоняя лося, – так воет волчья стая, настигая жертву, заставляя ее ломиться через лес и попусту тратить силы.

Но и лось оказался молодым, сильным, хоть и неопытным. Мощное сердце мигом накачало кровь в мышцы, ноги сами понесли с такой скоростью, с какой он не бегал еще никогда в жизни. Под копытами проскакивали то земля, то заболоченные лужи под слоем опавших листьев, то целые горы валежника, через которые приходилось перепрыгивать, едва не цепляя рогами низкие ветви деревьев.

– Мошкары на свет налетело… – Ратибор недовольно прихлопнул впившегося в щеку комара. – Пора уже спать ложиться, а то завтра поутру нам силы понадобятся.

Мара раскатала две подстилки, чтобы не спать прямо на земле. Кто-то один постоянно будет в дозоре, так что третью возить с собой глупо, только лишняя тяжесть. Ратибор и это считал излишеством, но при сборах девушке удалось настоять на своем.

– Что это за звук? – внезапно насторожился Волк.

– Небось зверье голосит… – Стрелок как бы невзначай подтянул лук поближе. – Я ничего необычного не расслышал.

– Да нет же… – хотел было возразить Волк, но разглядел спрятанный от Мары Ратиборов кулак.

Певец понял и умолк, показав глазами на выход.

– Да, похоже волки воют, – поправился он. – Пойдем-ка перед сном отойдем недалече.

Они оба встали и вышли из пещеры, тут же пропав в спутавшихся лунных тенях, а Мара как ни в чем не бывало продолжала готовить ночлег.

– Ты ее зря не пугай, – шепнул Ратибор, отойдя с десяток шагов от пещеры. – Может, все еще обойдется, а она всю ночь глаз не сомкнет, завтра сонная будет с лошади падать.

– Это люди кричали, – так же тихо ответил певец.

– Я слышал. Но тут только одни люди могут быть.

– Точно, – кивнул Волк. – «Гайду» – это охотничий клич лесных племен.

– Надо бы огонь загасить, – встревожился Ратибор.

– Нельзя. Зверь тогда может вломиться, а это ничем не лучше. Ладно бы медведь, с ним еще сладить можно, а то заползет хорек, перекусит жилы на шее, и все. Поминай как звали.

– Вот зараза… – обреченно вздохнул стрелок. – Выспались, называется. Ладно. Сделаем вид, что ты остался в дозоре, а я будто бы лег спать, как обычно. Чтоб Мару не пугать, понимаешь?

– Ну.

– Только спать я не буду, а если вдруг что, будем отбиваться вдвоем.

Они справили малую нужду и пошли обратно в пещеру.

– Еще не успела остыть. – Микулка убрал ладонь от валявшейся на дороге конской туши. – Зачем же он лошадь-то угробил? Ну, отпустил бы, коль не нужна…

– Уничтожение живого – привычка для этих тварей. – Жур легко соскочил с седла и ощупал землю возле туши. – Ты убиваешь в крайнем случае, а они лишь в крайнем случае оставляют в живых. Для них сама жизнь не меньшее зло, чем для нас смерть. В лес ушел.

Микулка вздохнул и подошел к краю дороги, пытаясь разглядеть следы в серебряном лунном свете.

– Поклажа у него была тяжеленная, – наклонился он над подмятыми кустами подлеска. – С такой далеко не уйдешь. Пешком-то мы его теперь точно догоним.

– Это тебе только так кажется, – покачал головой Жур. – Тварь использует тело совсем не так, как его использует человек. Она не чувствует боли, ей наплевать на раны, даже на очень тяжелые. Поэтому она будет бежать, пока не переломаются кости, и будет двигаться, пока бьется сердце.

– Но ведь туша уже начала остывать, значит, тварь убежала довольно давно, – упрямо сказал Микулка. – Может, она уже переломала все кости. Пойдем поглядим.

Ему было стыдно за недавний приступ ужаса, хотелось рваться в бой и косить врагов, как траву в сенокос.

– Успокойся. – Жур жестко сжал губы. – Ты, видно, не представляешь, что такое идти через этот лес несколько верст.

– Ну, мы не будем далеко заходить. Из твари уже много крови вытекло, может, она ушла совсем недалеко. Ну, подумай, а вдруг при ней Камень!

Волхв замер, и Микулка даже испугался, каким неподвижным может стать человеческое лицо. Словно маска из камня.

– Ладно, – хрипло вымолвил Жур. – Мы войдем в лес ровно на три сотни шагов. Считать буду я, а ты будешь вести меня за руку, потому что видеть перед собой я ничего не. смогу. Меч держи наготове.

– Хорошо, хорошо! – Паренек выхватил меч и повел плечами, разгоняя кровь во всем теле. – Ну… Идем?

Он очертил клинком голову, призывая Рода в защиту.

Жур осадил его холодно:

– Даже в бою разум должен быть холодным и ясным. А сейчас не бой, так что успокойся и внимательно гляди по сторонам. Понял?

– Понял, понял! – отмахнулся Микулка, удобнее перехватив рукоять. – Пусть только кто-нибудь сунется.

Они вошли в лес, и паренек крепко взял Жура за руку.

Темные низкие ветви то и дело бросались в лицо, Жур их не видел и нередко получал хлесткие пощечины, от которых, будто искры из глаз, разлетались желтые листья. Микулка уворачивался – обе руки были заняты. Губы волхва мерно двигались, беззвучно отсчитывая слова.

Шаг за шагом лес становился гуще, но паренька это не беспокоило. Наоборот, чем страшней становилось, тем больше в теле играла сила, тем больше хотелось драться и побеждать. Правда, драться пока было не с кем, поэтому он просто ломился сквозь лес, стараясь делать шаги пошире.

– Ну что там, в грядущем? – стараясь не показать насмешки, спросил Микулка.

– Ты бы лучше о себе подумал, – фыркнул волхв.

– А чего мне думать-то?

– Ты знаешь, в кого тварь вселяется легче всего?

– Ну, ты уже говорил. В дурачков и пьяных.

– Не только. Еще в напуганных.

Микулка сжал губы и зашагал молча, хотя очень хотелось отвлечь Жура болтовней от подсчета шагов. Но по больному месту всегда получать неприятно, особенно когда это место в душе, а не на теле.

Жур отсчитал сотню. Микулка присел и осмотрел следы, насколько их вообще можно было различить в полутьме.

– Припадать стал на правую ногу, – сообщил он. – Может, нагоним!

Что делать, если действительно получится догнать тварь, паренек не знал, в этом он полностью полагался на удивительные способности волхва. Но то, что меч в руке колдовской, значительно прибавляло уверенности

– Стой, – внезапно шепнул Жур. – Волки!

– Много? – Паренек остановился, словно налетел на дерево.

– Семеро.

– Вот Ящер… Целая стая. Может, на людей они бросаться не станут?

– Эти волки могут даже не знать, чем человек отличается от другого зверья. Для них разница только в одном – мясо нежнее и шерсти меньше.

– Нарочно меня пугаешь? – насупился паренек.

– Предупреждаю.

– Значит, сам боишься?

– Я вообще ничего не боюсь, – усмехнулся Жур. – Было время, когда я израсходовал весь запас страха, который отпущен человеку за жизнь. Но есть вещи поважнее собственной шкуры.

– Что?

– Стража. Для меня, по крайней мере. Микулка только пожал плечами.

– А Камень? – вкрадчиво спросил он. – Он имеет для тебя важность?

– Да. Потому что он важен для Стражи. Я тебе потом расскажу, коль захочешь и если останемся живы. Но в том, что сейчас Камнем владеет враг, есть и моя вина.

– Тогда ясно, чего ты за ним так носишься. Но раз так, я бы на твоем месте шаги не считал, а шел бы по следу, пока не настиг бы эту тварюжку. Понятно ведь, что Камень у нее.

Жур вздохнул.

– Если мы не заблудимся в этом лесу, – глухо сказал он, – если не увязнем в болоте и если нас не задерут дикие звери, мы сможем предупредить твоих друзей об опасности. А это не менее важно, чем добыть Камень.

– Но, добыв Камень, ты сможешь сковать себе меч, – с хитринкой добавил Микулка.

Жур молча пошел вперед и потянул паренька за собой. Следы под ногами становились все более явными и свежими.

– Постой-ка… – Слепой волхв остановился и присел на корточки.

Он опустил ладонь на слой опавших листьев, затем приподнял и собрал пальцы лодочкой, будто это была не ладонь, а чуткое звериное ухо.

– Что такое? – насторожился Микулка.

– Мы опоздали, – ответил Жур. – Тварь бросила тело и вселилась в другое – даже если мы найдем место переселения, там будет валяться только бездыханный труп.

– Вот Ящер… – расстроился паренек.

– Волки насторожились, – добавил волхв. – Явно уже пробовали человечину.

– Ладно, возвращаемся… – Микулка грустно развернулся и пошел обратно, к дороге. – Как ты узнал, что она бросила тело?

– Это чувствуется, когда тварь пробует изменить череду событий. Она как бы открывается, и можно прочесть ее мысли. Не все, очень немногие, но в другие моменты ее разум вообще недоступен.

– Как это – менять череду событий? – не понял паренек.

– Ты привык, что все в мире течет как бы само собой. Но воины Нави умеют понимать мир целиком, всю Правь, как она есть. И они видят, где можно столкнуть маленький камушек, чтобы он вызвал лавину событий нужного направления.

– Мудрено очень. – Микулка поморщился. – Зачем им это?

– А зачем тебе что-то делать?

– Так я руками делаю.

– А у них нет рук. Вот и появилась возможность достигать результата почти без усилий. Они просто научились видеть, какое событие последует за каким, и вызывать те, которые ведут к нужной цели.

– А цель эту можно определить, пока тварь занята своим колдовством?

– Иногда, – сухо ответил Жур. – Я почти всегда могу понять, что она делает, но понять зачем – выше человеческих сил. Даже самый умный из людей не в состоянии построить всю цепь событий, узреть одновременно начало ее и конец. Вот сейчас тварь гонит через лес лося. Но зачем? Как понять?

Они ускорили шаг, пробираясь через подлесок. Хотелось побыстрее выйти на освещенную лунным светом дорогу, покинуть эту чащу и не возвращаться в нее никогда.

– Но как она заставляет лося бежать в нужную сторону? Ты не знаешь, чем кончится цепь, но ты ведь можешь понять, с чего все началось?

– С комара, – холодно ответил Жур. – С комара, не попавшего в паутину.

Микулка задумался и чуть не споткнулся о корень могучего дуба.

– А в чье тело она вселилась? – продолжал любопытствовать паренек. – Здесь и людей-то нет.

– В медведя.

Микулка вздохнул и стал пробираться через лес осторожнее.

– Эдак нам ее теперь не догнать… – Он грустно опустил плечи. – Кто может поймать медведя в лесу?

Почти у самой дороги Жур придержал его за руку.

– Та-а-а-к… – тихонько шепнул он. – Лес решил показать нам свои клыки.

– Ты о чем? – Микулка почувствовал, как волосы от страха шевельнулись на голове.

Это самый противный ужас – первые секунды, когда еще не знаешь толком, чего же надо бояться, но уже видишь нарастающий испуг в глазах попутчиков. По лицу Жура чувства было невозможно прочесть, только холодная решимость прорезалась в складках на лбу, но от этого стало еще страшнее.

– Вперед! – Слепой волхв неожиданно сорвался на крик. – На дорогу! Там лошади! Быстро! Я как ты не могу бегать!

Микулка так и не понял, что в такой тишине могло угрожать лошадям, но рванулся вперед, подгоняемый в спину криком, словно хлыстом.

– Да не спи же ты на ходу! – сипел Жур. – Загубишь коней, мы же отсюда вовеки не выберемся!

Микулка проломился через кусты и побежал быстрее, срубая и раздвигая мечом самые наглые ветви, так и норовившие преградить дорогу. Он бежал, не зная, что его может ждать через десяток шагов. Волки всегда нападают с воем, изматывая жертву безумной гонкой, рысь прыгает совершенно бесшумно, но она маленькая и не сможет завалить коня, чтобы он вообще не издал ни звука. А тут полная тишина. Даже медведь бы спугнул коней, они бы рванулись, заржали, захрапели…

Лес у дороги быстро редел с каждым шагом, уже видны были пятна лунного света, пробившиеся через листву, но радости этот свет не принес – слишком холодный, мертвенно-бледный. Если не считать хруста веток и шороха листьев, тишина стояла такая, что хотелось самому закричать, завизжать, лишь бы разогнать ее, превратить хоть во что-то.

Микулка увидел впереди между ветвями дорогу, сияющую в свете луны, и ему стало так страшно, что внутренности заледенели, даже глаза захотелось закрыть, и паренек с огромным трудом не поддался порыву.

– А-а-а-а-а! – все-таки закричал он, чуть сожмурясь, и выскочил на дорогу, несколько раз свистнув мечом по воздуху.

Кони, мирно жевавшие траву у дальнего края дороги, дернулись и отскочили на несколько шагов. Микулка замер, открыл глаза шире и осторожно огляделся. Кроме им же напуганных коней, на дороге никого и ничего не было.

За собственный страх и особенно за крик, который наверняка услышал Жур, стало так стыдно, что Микулка закрыл лицо свободной ладонью.

– Вот же Ящер… – покачал он головой.

И вдруг яркий клинок внезапного понимания пронзил его разум почти физической болью. Он понял, что Жур видел не случившееся, а то, что случится чуть погодя. Рубашка тут же прилипла к телу, а на лбу выступила уже надоевшая за последние дни испарина.

– Да я же просто трусом стал… – с отвращением шепнул он. – Просто трусом поганым!

Он зло рубанул мечом, пробив в плохо утоптанной дороге длинную борозду. Он явственно представил перед собой нечто лохматое, бесформенное, шипасто-клыкастое…

– Будь ты проклята, тварь! – Он сделал длинный выпад и пронзил пустоту.

Кони подозрительно поглядывали на разбушевавшегося хозяина, но траву есть не переставали – изголодались за время пути.

Злость и возможность помахать мечом, хоть и попусту, прибавили ему немного решимости.

– Я до тебя все-таки доберусь, – пообещал он невидимому противнику. – Доберусь там, где у тебя будет плоть, чтобы можно было порубить ее на куски.

Он прекрасно понимал, что лохматое и бесформенное существует только в его воображении, что любого из воинов Нави нельзя увидеть глазами, пока он не вселится в зримое тело. Да и тогда увидеть не выйдет – Жур говорил, что на вид они не отличаются ничем.

Досада, обида и злость заполнили все его существо. Микулка постарался взять себя в руки и тут же расслышал, как Жур пробирается через кусты. Этот звук еще сильнее привел в чувство – ведь Жур кричал не зря, он ведь наверняка видел что-то, только сказать забыл, сколь далеко заглянул в грядущее.

И страх ушел, как волна откатывает с пологого берега. По коже пробежала волна мурашек, но это уже не было признаком ужаса, скорее, было похоже на отрезвляющий поток ледяной воды.

Это случилось вовремя – паренек тряхнул головой, сбрасывая последние ослепляющие оковы ужаса, и в тот же миг заметил, как с другой стороны Дороги за ветвями мелькнула сначала одна неясная тень, затем другая, а потом еще и еще.

– Жур! – позвал он и удивился, насколько хрипло прозвучал голос.

В Микулке боролись два противоречивых желания, едва не раздирая тело на части, – дождаться волхва и без оглядки кинуться к лошадям. Он собрался с духом и, медленно пятясь, вгляделся во тьму. Тени не могли принадлежать людям – слишком большие, грузные и бесформенные. Такой осанки у людей просто не может быть. Но и звери так тоже не ходят. Ну какой зверь будет двигаться на задних лапах, передними раздвигая ветки перед мордой? Медведь мог бы… Но медведи не бродят стаями.

– Упыри! – раздался выкрик у самого уха. Микулка от неожиданности чуть не выронил меч,

обернулся и увидел рядом побледневшего Жура.

– Упыри, – повторил волхв.

Кони жевали траву, не выказывая ни малейших признаков беспокойства. И тут, словно в ответ на слова Жура, из-за кустов раздался трубный рев такой мощи, что листья вихрем сорвались с веток и закружились над дорогой. Микулка зажмурился и изо всех сил рванулся к коням, которые заметались и запрыгали, колотя воздух копытами. Меч в руке мешал, но сунуть его в ножны не прекращая бега не было ни малейшей возможности. Только пробежав шагов пять, он вспомнил про слепого волхва.

– Давай скорее! – обернулся паренек и, пользуясь возможностью, убрал меч.

Огромный плешивый медведь, явно несколько лет назад сдохший от старости, вывалился на дорогу всего в двух шагах. Микулка увернулся от удара могучей лапы, вызвал в теле дремавшую силу, подхватил Жура на руки и бегом побежал по дороге.

Улучив момент, он схватил ближайшую лошадь за щеку и рывком повалил на землю.

– Садись! – Он помог волхву взобраться в седло и, не дожидаясь, пока лошадь вскочит на ноги, поймал за повод второго коня.

Запрыгивать пришлось уже на скаку. Микулка держался за седло, больше всего боясь упустить лошадь, часто перебирал ногами, подпрыгивал, но никак не мог попасть в стремя левой ступней. Наконец он извернулся и сунул в стремя правую ногу, подтянулся и повалился поперек седла.

Нога, как назло, застряла, и сесть нормально не получалось, на рыси седло больно било по ребрам, грозя скинуть на землю. Паренек чуть повернул голову и в мечущихся лунных тенях разглядел четырех огромных медведей с пылающими глазами. Звери бежали на четырех лапах, почти догоняя коня, у одного не хватало половины черепа вместе с одним глазом – видать, кто-то отхватил мечом. Но и без этого не было никакого сомнения, что это нежить, – смрадный дух волнами бил в ноздри, а ревели медведи так, как могут реветь только упыри. Гораздо громче, чем любой дышащий зверь.

Микулка еще несколько раз получил по ребрам прыгающим седлом, наконец высвободил ногу и уселся нормально, раскачав тело в соответствии с быстротой скачки. Он несколько раз крепко ударил коня пятками, разгоняя его в галоп, вжался в седло и прильнул к конской шее, чтобы ненароком не получить по лицу веткой. Спина Жура маячила вдалеке – его конь давно уже шел галопом, выбрасывая из-под копыт комья слежавшихся листьев.

– Хей, хей! – Паренек еще разогнал лошадь, чувствуя, что упыри не собираются отставать.

Скосив глаза, он заметил, что твари даже приблизились, несмотря на ускоряющуюся скачку.

– Жур! – выкрикнул он. – Они догоняют!

– Сбрось мешки на дорогу! – посоветовал волхв. Микулка только сейчас заметил, что конь Жура скачет налегке, неся лишь седока.

– Ящер… – ругнулся паренек и, вытащив нож, срезал мешки.

Они шлепнулись в ворох опавших листьев, и конь сразу же поскакал быстрее. Но и нож удержать не удалось, он выскользнул из руки и, несколько раз сверкнув, скрылся из виду.

Лес становился все реже и реже, постепенно переходя в Большую плешь, лунное сияние било в глаза сквозь ветви, пятна света и тени судорожно метались по дороге. Конский топот то и дело вспугивал птиц, они срывались с ветвей в хороводе листьев и метались в воздухе, ничего не видя. Конь под Микулкой рванулся и сделал несколько длинных прыжков, едва не скинув седока из седла.

Внезапно лес окончательно расступился и дорога запетляла среди редких деревьев, налетевший ветер бросил несколько листьев в лицо.

– Не доезжая Разбойничьей дубравы есть брошенный дом! – крикнул Жур. – Спрячемся!

– Не успеем! – ответил Микулка. – Они по пятам! Ближайший к нему медведь прыгнул и вцепился гнилыми зубами в лошадиный хвост, конь взвился на дыбы и повалился на бок. От удара в глазах Микулки мелькнули цветные огни, он попытался вскочить на ноги, заметив, как прямо над ним пронеслась огромная лохматая тень. Он резко повернул голову, почти нос к носу столкнувшись с оскалившейся упыриной пастью.

Микулка даже не успел испугаться, как все вдруг завертелось перед глазами – свет, тень, смутные пятна и тут же яркий свет луны в лицо, снова конь под ним несется сумасшедшим галопом, вытянув морду вперед.

– В сторону! – крикнул Жур.

Паренек, ничего не соображая, потянул правый повод и краем глаза заметил, как прыгнувший упырь пролетел слева на расстоянии вытянутой руки. Тот самый, с обрубленным черепом, который несколько мгновений назад вцепился лошади в хвост.

Размышлять, как такое могло получиться, было некогда, оставалось только гнать вперед, пока конь еще мог бежать быстро.

– Изба! – выкрикнул волхв.

Старая, почти сгнившая избенка стояла у края дороги, дверь распахнута, ставни заперты. Видно было, что в ней лет сто уже никто не жил.

– Бросай коня! – расслышал Микулка голос Жура и, вынув из стремян ноги, прыгнул как можно дальше.

Земля встретила его жестко, меч в ножнах больно ударил в тело, но паренек, не обращая внимания на зашибленный локоть, вскочил и бросился в распахнутую дверь.

Жур умудрился вбежать даже раньше него, дернул за руку, затаскивая Микулку внутрь, и рывком захлопнул дверь. Тут же в нее ухнуло так, что толстые доски вздрогнули, выбросив из щелей целую тучу пыли.

Задыхаясь после скачки и бега, Микулка громко чихнул. Тут же раздались истошное конское ржание и такой рев, что бревенчатые стены избы задрожали, как от испуга.

– Живы… – не веря в такую удачу, шепнул паренек и снова чихнул.

Казалось, что пыли в избе было больше, чем воз-Духа.

– Это ты еще погоди, – поспешил обрадовать Жур, запирая массивный деревянный засов. – Избушка еле держится. Сейчас они доедят лошадей и начнут ломиться. Трудно сказать, сколько она может выстоять.

Его слова тут же подтвердились могучим ударом и новым, еще более громким ревом. Бревно стены в одном месте пошатнулось и угрожающе выпятилось.

– А откуда она вообще взялась в такой глуши? – Микулка, поморщившись, ощупал ушибленный локоть.

Страх опять начал приближаться к нему. И Микулка изо всех сил старался занять себя каким-нибудь делом, чтобы не подпустить замаячившую рядом тварь. Только этого еще не хватало. Тут от упырей бы отбиться. Микулка окинул избу взором, прикидывая, долго ли она устоит.

Жур остановился в центре избы.

– Да жил тут один волхв… Уж и не знаю, сколько лет избушка пустует. Может, пятьдесят, может, больше, но меня еще точно на свете не было, когда в ней оставалась хоть одна живая душа. Потом этот волхв то ли помер, то ли в другие места ушел, но с тех пор здесь иногда отдыхают путники. Какой-никакой, а все-таки кров. В этом лесу никакие стены лишними не бывают.

– Да я уж вижу…

В бревна снова ударили. С потолочных балок посыпались труха и мелкий сор.

– Разнесут, – с видом знатока заключил Жур.

– Может, им надоест? – с надеждой спросил Микулка.

– Мозгов у них для этого маловато. Зато упрямства – хоть отбавляй, – пояснил Жур безо всякого волнения, как о чем-то совершенно обыденном и привычном.

– Удивительно, что звери тоже упырями становятся, – снова сказал Микулка.

Он заметил, что, когда разговариваешь, страх будто бы отпускает.

– Да нежити без разницы, во что вселяться. Было бы мертвое тело. В глуши почти все утопленное зверье перерождается, я даже одну лису-упырицу в силок поймал. Утром прихожу, а она гнилая вся, кости топорщатся. Но где людей много, такого нет. Не любят упыри людских толп.

– Почему?

– Любой нежити от людских мыслей худо становится. И чем больше людей, тем хуже. Мысли для них почти то же, что для нас огонь – если один человек или два, так это искорка, если деревня, уже горячо, а город – буйное пламя.

– Странно, что они не извели людей, пока их было совсем мало.

– Боги помогли, – серьезно ответил Жур. Вдруг лицо его напряглось, словно он расслышал далекий, еле заметный звук. Волхв присел на корточки и коснулся ладонью земли.

– Страх… – коротко сказал он так, что Микулку пробрало до костей. – Твои друзья совсем рядом от нас. Чуть больше версты.

– На них тоже упыри напали? – Микулка облизнул пересохшие от страха губы и отвел глаза от проявившейся в потемках избы твари. При Журе он не мог показать, что страх опять одолевает его, и, мучаясь, терпел.

– Хуже. – Жур сел на утоптанный земляной пол, затем лег на спину и раскинул руки.

– Ты, случайно, не помирать собрался? – не на шутку заволновался Микулка.

– Зря надеешься, – фыркнул волхв. – Не мешай, может, им моя помощь понадобится.

– Да как же ты им отсюда поможешь?

– А как я тебе помог уже после того, как тебя эти упыри сожрали?

– Сожрали?! – Микулка снова почувствовал, как на затылке поднимаются волосы. – Так это мне не привиделось?! Неужто ты время вспять повернул?

– Ты можешь не орать? – устало попросил Жур. – Не мешай, ради всех богов. Да займись делом каким, а то опять подпустишь к себе тварюку.

Микулка присел посреди избы и шумно почесал макушку.

Страшно было подумать, что в каком-то^е повернутом назад времени его сейчас доедают четыре воняющих падалью упыря. А может, он теперешний просто не настоящий? Не могут же быть два человека одновременно? Или могут? Микулка не зн-ал, но уже когда-то думал об этом. Вот когда дерево падает рядом с лесорубом, это случайность. Может, оно его придавить должно было, но что-то у богов на небесах не сладилось, и они чуточку промахнулись. А может, наоборот, отвели беду от хорошего человека. Или это вовсе не боги, а просто мир так устроен? Жур много знает, надо у него будет поспрашивать.

Упыри наконец нащупали самый слабый угол и принялись крошить его в щепы. Избушка ходила ходуном.

– До чего же лютуют… – поежился паренек, достал меч из ножен и положил у ног.

С упырями биться ему уже приходилось, но только не с такими огромными. Правда, тут все-таки стены, а там было чистое поле.

Рев четырех упыриных глоток потряс избушку до основания, тяжелые лапы мерно ударяли в бревна, с треском откалывая щепы.

Микулка решил, что сидеть понапрасну – не самое лучшее дело. Он встал и начал подыскивать жердь покрепче, чтобы в случае чего можно было соорудить копье или рогатину. Влез на стол и, вызвав дремлющую могучую силу, одним ударом выбил потолочную балку – бревно толщиной в руку. Это лучше, чем ничто. Жур рассказывал, что в древние времена люди копьями останавливали огромных пещерных медведей. Микулка видел в Киеве скелет одного из них, так, судя по нему, те медведи были раза в три крупнее теперешних.

Как упыри ни старались, а ударам стены все же не поддавались. Но Микулка зря подумал, что его с Журом дела пошли на лад, – несмотря на безмозглость, твари перестали ломиться в тяжелые бревна и принялись рыть лапами подкоп у стены.

Ревели они при этом неистово, а звук рвущих землю когтей был даже хуже, чем беспрерывное уханье в бревна. Но Жур этого словно не замечал – лежал на спине совершенно не шевелясь, только мерно вздымающаяся грудь выдавала в нем признаки жизни.

Это было похоже на сон, и паренек даже подумал, что Жур действительно замер в какой-то особенной дреме, находясь на самом деле совсем в другом месте мыслью и ощущением. И может быть, его сон сейчас кем-то воспринимается как явь. А может, то, что происходит с Микулкой, – лишь чей-то сон.

Он вспомнил ощерившуюся упыриную пасть у самого лица, покачал головой и, скинув бревно на пол, спрыгнул со стола.

Тварь сосредоточилась, прокладывая дорогу бегущему лосю. Он рвался к дороге, даже не замечая, как легок сегодня его путь в сравнении с другими, куда более опасными днями. Преследователи отставали, медленно, но все больше и больше, их крики сделались гораздо тише и не пугали, как поначалу. Но когда, казалось бы, они отстали совсем, под копытами захлюпала вода и липкая грязь. Пришлось обегать болотце стороной, теряя драгоценное время. Человеческие крики позади снова сделались громче.

Тварь отследила весь будущий путь лося в мгновение ока и поняла, что больше подправлять ничего не придется. Охотники окончательно потеряют добычу в пятистах шагах от пещеры, а значит, уже в состоянии будут почувствовать идущий от костра дым. От них больше ничего и не требовалось. Любопытство и злость на ускользнувшего лося обязательно приведут их к пещере. Осторожность бы остановила, конечно, но тварь знала – это свойство не присуще людям вообще.

Теперь оставалось лишь избавиться от двух витязей, стерегущих девку. Просто протянуть щупальца и убить обоих было нельзя, это ведь не звери без разума. Людей можно убивать лишь поодиночке, потому что, даже когда они вдвоем, боль становится нестерпимой.

– Эй… – сквозь полудрему услышал Ратибор шепот Волка.

Стрелок тут же скинул с себя сонное оцепенение и привстал на куске рогожи, подстеленном Марой.

– Что случилось? – так же шепотом спросил он.

– У тебя с животом все в порядке? – вместо ответа спросил певец.

– А у тебя с головой? – разозлился Ратибор. – Я уже собрался бежать, стрелять.

– Да нет. – Волк небрежно махнул рукой. – Но мясо явно было не очень свежее. Мутит меня.

– А я что, лекарь?

– Постой в дозоре, а? – На лбу у него действительно виднелась испарина, а лицо, даже в неярком свете угасающего костра, выглядело зеленоватым. – Мне надо отойти ненадолго. Постоишь?

– Ладно, давай, – усмехнулся стрелок. – А то еще помрешь ненароком.

Волк благодарно кивнул и вышел из пещеры, зашуршав сапогами по сыпучим камням.

– Я скоро… – донеслось едва слышно.

Ратибор встал и растер ладонями щеки, чтобы разогнать остатки дремоты. Не собирался ведь спать, а ведь нет – сморило. В голову пришла чуть испуганная мысль, что он уже староват для долгих походов. Но тут же страх отступил. Ведь и правда староват – сколько же можно.

Мара сонно перевернулась на другой бок.

– Ну сколько можно колобродить… – с укором буркнула она и с головой укуталась покрывалом.

Ратибор усмехнулся и сел, стараясь поменьше шуметь. Шорох камней за пещерой затих, видно, Волк нашел, наконец, подходящее место.

На самом деле Волк удивленно остановился, прислушиваясь к ощущениям в собственном теле. Тошнота и слабость в желудке исчезли, их будто рукой сняло. Певец мотнул головой, улыбнулся и шагнул назад, но его тут же снова скрутило. Он как ошпаренный отпрыгнул на прежнее место и внимательно осмотрелся. Но ничего особенного вокруг не происходило – лес, темной стеной обрамлявший поляну, негромко шумел, поблескивая в лунном свете трепещущими листьями. Этот, казалось бы, мягкий шум вкрадчиво подминал под себя все остальные звуки. Но человеческое гиканье стихло, и это успокаивало, потому что даже самая страшная и неутомимая нежить всегда несет в себе меньше опасности, чем человек – коварный и хитрый.

Вдруг резкий звук и хруст ломающихся ветвей раздались совсем рядом, шагах в тридцати. Волк вздрогнул от неожиданности и отпрянул назад, но острая боль в животе согнула его пополам, заставив снова шагнуть на прежнее место.

Из леса выскочил совершенно измотанный лось, фыркнул, повернулся, расплескав рогами капли лунного света, и снова исчез в лесу. После него еще некоторое время слышались топот и треск ломаемых сучьев. Но Волка беспокоило не это.

– Никак колдун какой решил надо мной покуражиться… – шепнул он и принюхался.

Запах мокрой шерсти никуда не исчез, тихонько струился по ветру. Но никакой зверь, даже рысь, не мог бы сидеть в засаде так тихо Это несоответствие пугало, но еще сильнее пугало то, что боль прошла, но зато тело онемело, словно заморозилось махом Ни шагу ступить.

До разума долетел еще один звук, но такой позабытый, что певец даже не сразу узнал голос меча.

– Не страшись. – Голос звучал очень молодо. – Все уже кончено Эта тварь может убить тебя в любой миг.

– Тварь? – шепотом переспросил Волк.

– Да. Не человек, но извечный противник Посланец логова Тьмы. Я даже помню его имя Это было последнее, что я почувствовал перед тем, как оно убило меня.

– Имя?

– Да, – шепнул голос, и Волка скрутила страшная, непередаваемая боль, от которой даже вскрикнуть было немыслимо – Вот его имя.

Боль отступила, но певец еще несколько мгновений не мог отдышаться, хватая ртом воздух.

– Фух… – наконец выдохнул он.. – Как с этой тварью биться?

– Никак Ты можешь только предупредить друзей об опасности. Спеши, тебе осталось не долго…

Голос умолк, и Волк набрал полную грудь воздуха, чтобы крикнуть погромче.

Ратибор подбросил веток в огонь Костер полыхнул ярче, разогнав предутренний холодок, искры закружились и яркими мошками вылетели из пещеры. Когда треск сучьев стих, стрелок снова присел у выхода, дожидаясь, когда же вернется Волк.

В этом месте звуки леса слышались гораздо отчетливей – полость пещеры собирала их, словно пустая бочка. Странные людские крики больше не доносились до ушей, и это успокаивало, поскольку встречаться с лесными охотниками под покровом ночи совсем не хотелось. И дело даже не в том, то они всегда передвигаются стаями, – Ратибору не раз приходилось биться одному против многих, но лес был их родным домом. Иметь их здесь противниками было не лучше, чем схватиться с водяным на глубоком месте.

Где-то далеко ухнул филин, и тут же ему ответил другой звук, довольно громкий и не совсем понятный. Птица так точно кричать не может, зверей Ратибор таких тоже не слыхивал. Наверное, нежить какая-то, у этих тварей бывают очень затейливые голоса. Хотя и нежить Ратибор знал буквально наперечет. Не похож этот звук был ни на бурчание чугайстыря, ни на хохот мавки, сидящей на ветке. Лешак тоже так не ревет, хотя легко подделывает любой звук, даже человеческий голос, если решает заманить кого-нибудь в чащу.

Нет, такой рык мог издавать только упырь, причем очень крупный. Да и не один, скорее всего. Сам Ратибор такого не видел, но Микулка рассказывал, что, когда упырей много, они иногда охотятся стаями. Не потому, что им так удобней, у них на такое ума недостаточно, а просто иногда к одной жертве с разных мест сбредаются несколько упырей, да так и бродят потом кучей, повинуясь одинаковому для всех зову. Зову живой плоти, без которой они сгниют и развалятся за пару седмиц.

Ратибор прислушался. Да, рев складывался не меньше чем из трех голосов. Судя по громкости, чуть больше версты.

Это насторожило – на таком расстоянии они запросто могут почуять людей в пещере, а до рассвета еще далеко. От такого лиха лучше держаться подальше. Но в пещере все-таки лишь одна сторона открыта для нападения, а в ночном лесу эдакая тварь может выскочить откуда угодно.

Он встал и вышел наружу позвать Волка.

– Эй! – крикнул он в темноту. – Ты там не веревку, случаем, проглотил?

Волк не ответил.

Чем глубже упыри подкапывались, тем громче ревели. Рыть одну яму по очереди у них не хватало ума, поэтому они копали каждый свою, наперегонки пробираясь к добыче. В одном месте из-под бревен уже начала осыпаться земля, и в темноте избушки Микулка явственно разглядел светящийся упыриный глаз. Из образовавшейся щели пахнуло густым смрадом залежавшейся мертвечины. И мало того, на загривке упыря Микулка снова увидел тварь, которая пыталась сделать из него труса.

– Жур! – позвал паренек. – Жур, да очнись же ты! У нас дела совсем худо!

Он потянул волхва за рукав.

Жур дернулся, по лицу пробежала волна, а на лбу прорезались знакомые складки.

– Я же тебя просил не мешать! – буркнул он. – Им в любой миг может помощь понадобиться!

– Нам тоже, – осадил его паренек.

Жур напрягся, будто прислушиваясь, но Микулка уже знал, что он так не слушает, а смотрит. Причем, по всему видать, во все стороны разом.

– Что делать? – на всякий случай спросил паренек.

– До рассвета еще далеко. – Волхв встал и отряхнул рубаху. – Драться будем, другого выхода нет.

– Понятно… – Микулка сокрушенно опустил голову.

На слепого в бою надежды не было вовсе, так что рассчитывать приходилось лишь на себя самого.

– Кол обтеши, – начал распоряжаться Жур.

– Что?

– Ты бревно зачем выбил? Вместо копья?

– Ну…

– Так заостри с одного конца! Хотя с копья толку будет немного.

– Так пещерных медведей останавливали! – завопил Микулка.

– Не равняй, – отмахнулся волхв. – То твари живые, они от боли шарахаются и на острый рожон не лезут. А этим без разницы. Против них оружие только одно – острый меч. И рубить на куски.

– Я уж знаю… – поежился паренек.

– Тогда делай вот что. Собери всю солому,.какая найдется, и свали на дыру. Масла, жаль, нет никакого… Но на нет и суда никакого нет.

Микулка спешно собрал солому и, морщась от вони, бросил кучей возле стены. Из быстро растущей дыры под бревнами показалась упыриная лапа, потом снова и снова, паренек выхватил меч и с размаху отсек от нее четверть, не меньше. Упырь взвыл и принялся неуклюже копать другой лапой, но получалось у него гораздо медленнее, чем прежде.

Бескровный обрубок покатился по полу, еще пробуя царапать землю когтями. И тварюка с загривка упыря скакнула вслед за отрубленной лапой с безобразным, гадким хихиканьем, от которого Микулку прошиб холодный пот. Однако страх добавил ему резвости. Микулка ударил еще несколько раз, порубив гнилую плоть на куски, и тут же, изловчившись, отсек оставшуюся лапу. Он стал махать мечом, пытаясь попасть по тварюке, но та увернулась.

Упырь заревел громче прежнего и принялся биться тяжелой головой о бревна стены, не в силах выбраться из ямы без помощи обрубленных лап. Остальные продолжали рыть как ни в чем не бывало.

Пока не образовались новые ямы, паренек принялся обтесывать конец выбитого бревна, превращая его в острие. Жур в это время возился с огнивом.

– Я думал, ты кремень вместе с мешками выбросил, – сказал Микулка, не переставая работать мечом.

– Ну уж нет, – усмехнулся волхв, раздувая дымящийся трут. – Без мешков прожить еще можно, даже без коней не помрем, а во г без огня человек жить не может.

Наконец огонек полыхнул и задорно перебежал на поджидавший пучок соломы, волхв подхватил его и бросил в печь.

– Помоги растопить, – попросил Жур. – Без глаз мелкую работу делать несподручно.

Микулка собрал стружку, слетевшую из-под меча, и бережно уложил в огонек, добавив еще пару пучков соломы. Пламя занялось ярче, и паренек подбросил сначала мелких дровишек, уже покрытых от старости мхом, а потом четвертушек полена.

– Обожги кол, – посоветовал волхв. – Легче обтешется и острее будет.

Микулка сунул конец бревна в печку, но тут осыпалась земля под другой стеной. Пришлось бежать туда и снова рубить лапы.

Разделавшись еще с одним упырем, он услышал громкий треск и замер, постепенно понимая, чем мог быть вызван такой необычный звук. Он очень напоминал треск огромной пилы, впивающейся в твердое дерево.

– Бревна грызет, нежить проклятая! < – со смесью испуга и злобы крикнул Микулка.

– Ничего. Подожди, пока высунется морда. Тогда и рубанешь.

Микулка замер, перехватив рукоять двумя руками. В отсветах пламени меч казался отлитым из золота, острие мерно покачивалось в такт дыханию.

Грызть бревна начали и с другой стороны, но метаться паренек не стал. Сейчас опасность представлял лишь тот упырь, который первым пустил в ход зубы.

Едва его морда показалась в прогрызенную дыру, Микулка изловчился и отсек обе челюсти вместе с зубами.

– На одного противника меньше, – довольно сообщил он. – Без зубов и когтей он нам не страшен.

– Рано радоваться. – Жур недовольно нахмурил брови. – Таких упырей нам и трех вполне хватит. Даже из двух один был бы лишним.

– До рассвета еще далеко? – с надеждой спросил паренек.

– На это и не надейся. Они три раза успеют разнести избушку по бревнышку, прежде чем в Киеве пропоют первые петухи.

– Куда только боги смотрят? – фыркнул Микулка, достал кол из печи и принялся обтесывать мечом обуглившийся конец.

Так дело двигалось намного быстрее.

– Готово! – Он довольно осмотрел получившееся копье. – Такой жердью и конного витязя остановить можно.

Жур усмехнулся:

– Это если бы кол был дубовый…

– И такой сойдет. Упырь – это ведь не витязь в кольчуге, гнилье.

Один из упырей снова взревел, и земля посыпалась под ближним к печи углом, бревна просели и скрипнули, грозя обвалиться всей стеной разом.

– Плохо дело… – нахмурился паренек. – Под таким натиском домик не долго выстоит.

Он подскочил к новой яме, собираясь уже рубить лапы, но рубить оказалось нечего – упырь прорыл такую глубокую яму, что оказался ниже земляного пола. – А-а-а! – испуганно вскрикнул Микулка, едва успев отбежать на середину избы.

Упырь резко разогнулся, восстал из-под земли на задних лапах, во весь свой чудовищный рост. От испуга паренек растерялся – копьем его бить или мечом. Если копьем, то меч надо бросить, а если мечом, то подойти надо значительно ближе, чем подпускают остатки смелости.

Микулка так и не решил, что делать, а упырь поднял лапы и бросился на него. Паренек с огромным трудом увернулся от быстрого и очень тяжелого тела, вскользь рубанув заднюю лапу. Не помогло – лохматая тень снова прыгнула, на этот раз вроде бы даже быстрее. Микулка уже понял, что от такого броска ему не увернуться. Стало жалко себя до слез, а время как бы замедлилось, давая прокрутить воспоминания жизни.

– Не спи! – донесся голос Жура сквозь упыриный рев.

И Микулка понял, что время остановилось не само собой и уж совсем не для того, чтобы он предавался воспоминаниям.

Пользуясь внезапной медлительностью упыря, он подскочил к нему вплотную и принялся неистово рубить наотмашь, почти не глядя. Так совсем молодые гридни рубят деревянных болванов на потешном поле.

– Хватит! – Это уже голос меча, почти позабытый за последнее время. – Не трать силы зря!

Микулка остановился, с удивлением разглядев разбросанные по всей избе куски упыря. Жур с укоризненным видом обтер рукавом с лица зловонную жижу.

Паренек и сам был измазан в этой кашице с ног до головы, он понять не мог, как за короткий миг успел изрубить чудовище в такое мелкое месиво.

И тут снова раздался голос меча:

– Осторожно! Последний на крыше!

Микулка поднял лицо и тут же зажмурился – с обветшалой крыши посыпалась многолетняя пыль вперемешку с соломенным перегноем. Наверху раздались громкий шорох и скрип проседающих бревен.

– К стене! – выкрикнул Жур и бросился в сторону, но за несколько мгновений до этого Микулка уже решил, что делать.

Он положил меч на пол и, подхватив заготовленный кол, поднял его острием вверх. И тут же над головой грохнуло, треснуло, и огромная туша рухнула вниз в потоках трухи и пыли.

Упырь попал точно на кол и нанизался от хвоста до макушки, но и паренек едва успел отскочить от удара могучей лапы. Уже отпрыгнув на пару шагов, он бросился на пол и коротко кувыркнулся обратно, успев подхватить меч раньше, чем медведь повалился на бок.

С бревном, пронзившим все тело, упырь не мог двигаться так же быстро, как поначалу, но все равно его скорость была в несколько раз больше, чем у обычного зверя такого размера. Он резко развернулся, выпустив из обеих ран целые потоки гнилья, и Микулка явственно расслышал свист, с которым толстое бревно рассекло воздух.

Душа опустилась куда-то ближе к желудку, а тело замерло, не в силах двинуться без приказа оцепеневшего от ужаса разума. Из неподвижности его вывел яркий свет – это Жур изловчился бросить пылающую головню в кучу соломы.

Пламя разбежалось вдоль стены, и Жур выкрикнул что было сил.

– Наружу беги!

Микулка рванулся, чувствуя, как все сильнее замедляется время, а упырь двигается, словно муха, попавшая в мед. Паренек проскочил порог, даже не заметив, куда подевался засов, выскочил на дорогу и только тогда увидел Жура.

Он стоял неподвижно.

– Все, он не выберется, – совершенно спокойно произнес волхв, будто совсем недавно не кричал и не прыгал. – Изба пересохла, сейчас полыхнет, как солома.

Раздался громкий рев, и через дыру в крыше полыхнул высокий язык пламени. Она просела и рухнула вниз, затем покосились стены, через щели в просевших бревнах тоже пробился огонь. Пылающий упырь без передних лап с ревом выскочил из отрытой ямы и сделал несколько шагов к людям, все еще чуя в них добычу. Но рухнул и больше не двигался, превратившись в обыкновенную дохлую тушу.

Он лежал и горел, а перед глазами Микулки все еще двигалась медвежья тень без передних лап.

– Послушай… – обратился он к Журу. – Ты уверен, что тварь вселилась именно в медведя?

– Да.

– Тогда нам нужно скорее возвращаться в лес, туда, где она бросила тело деревенского дурачка.

– Ты что, голову повредил, когда прыгал? – подозрительно спросил волхв. – Друзьям твоим помощь нужна как никогда раньше, а ты по лесу шляться решил?

– Там Камень остался, – уверенно шепнул паренек. – И все мечи, что были выкованы.

Жур промолчал.

– У медведя нет рук. – Микулка пожал плечами, понимая, что Журу не нужны объяснения.

Просто почему-то он поступил именно так, а не иначе.

– Я пойду к ним на помощь. – Волхв развернулся и пошел по дороге на юг. – А ты делай как знаешь. Я тебе не указ.

Микулка стоял и никак не мог решиться сделать шаг в ту или иную сторону. Перед мысленным взором пробежали лица оставшихся в живых друзей, а потом нежное лицо Дивы, которое уже начинало стираться из памяти.

– Я обещал, – сам себе сказал паренек и, засунув меч в ножны, пошел в ту сторону, где остались мешки с факелами.

Вытащив пару самых удачных, Микулка вернулся к горящей избе и подпалил один факел, а второй заткнул за пояс, чтобы не мешал, если что, выхватить меч. Взяв покрепче факел, он очертил над головой огненный круг Рода и двинулся в сторону леса. Туда, где лежал Камень – ключ к небесным вратам.

Глава 16

Ратибор вышел из пещеры так неожиданно, что тварь едва успела убрать щупальца от сердца Волка. Но в краткий миг, когда боевые отростки убирались внутрь медвежьего тела, тварь содрогнулась от боли. Мысли двух человек не могли бы ее убить, даже останься она вообще вне тела, но боль оказалась намного сильнее, чем она могла ожидать.

Тварь скомкалась, скукожилась, ничего не замечая вокруг, и, лишь когда судороги кончились, снова смогла полностью овладеть медвежьем телом – его зрением, слухом и обонянием.

Обретя возможность оценивать ощущения, она поняла, что и Волку досталось изрядно – сердце с трудом запустилось после внезапной остановки, набранный в грудь воздух вылетел клокочущим кашлем. Певец упал на колени, и его вырвало вместе с новым приступом кашля.

Ратибор подошел ближе.

– Да, что-то брюхо тебя сегодня здорово подвело, – чуть насмешливо сказал он.

– Это не брюхо… – Вместо связной речи у Волка только хрип вырывался из глотки.

Но стрелок хорошо умел читать по губам.

– Что случилось? – Голос его мигом стал серьезным, а тело собранным.

Он подхватил друга под мышки и поволок к пещере, как волокут раненого в бою витязя, когда выносят из лютой сечи.

– Говори, что случилось? – шептал он, чувствуя, как волна беспокойства окатывает его с головы до ног.

– Тварь… Воин логова Тьмы… Напала… – с трудом шептал Волк. – Она где-то рядом. Невидимая…

Медведь в кустах открыл глаза, повел мордой и поднял голову. Тварь под защитой его черепа окончательно пришла в себя, к ней вернулись не только обычные ощущения медвежьего тела, но и ее собственные, присущие лишь существу Тьмы.

Почуяв жжение с левой стороны, она поняла, что пятеро подманенных охотников вот-вот выйдут из леса, и, если витязи к тому времени вернутся в пещеру, может завязаться никому не нужная схватка.

– Да перестань же меня тянуть! – Волк наконец отдышался и вырвался из крепкой Ратиборовой хватки. – Послушай… Тварь отступила, когда ты вышел! Наверное, она не может одновременно напасть на двоих?

Ратибор выпрямился и прислушался к неслышимому для других голосу.

– Похоже, ты прав… Только я не знаю, как против нее воевать.

– Я тоже, – ответил Волк, поднимаясь с земли. Луна опускалась все ниже и ниже к верхушкам дремучего леса. Она тускнела, как тускнеет раскаленная в горне сталь, если бросить ее на холодную наковальню. И точно как остывающая сталь, она сначала желтела, а затем налилась тревожным кровавым отсветом. Тени от нее сделались не такими резкими, но гораздо более длинными и подвижными, лохматыми и пугающими.

В дальних кустах что-то заворочалось, зашевелилось. И пораженные витязи увидели перед собой восставшего будто из-под земли медведя на задних лапах.

– Медведик, – в ледяной тишине прозвучал голос стрелка.

Зверь бросился на них без предупреждения, без рычания и без оскала зубов, чего нормальные жители леса не делают никогда. Но и витязям приходилось встречаться в битве с гораздо более тяжеловесным противником – Волк легко увернулся от свистнувших возле уха когтей, прыгнул, в полете сверкнув мечом, и стал на ноги уже за спиной зверя.

Медведь повернул к нему голову и решил, что витязь пока еще слишком далеко для удара, но, попытавшись снова поймать взглядом Ратибора, получил мечом в голову уже от него. Такая быстрота людей не соответствовала медвежьему опыту, которым располагала тварь. Пришлось срываться с места и уходить в сторону, получив при этом еще два укола – в лапу и в бок.

Боли тварь не почувствовала, но как-то сразу поняла, что такое страх, – она испугалась потерять тело раньше времени и остаться без защиты перед двойным потоком человеческих мыслей. К тому же надо было любой ценой убить витязей или хотя бы отвести их от пещеры – это было главной задачей.

Медведь снова кинулся в бой.. Ратибор легко отпрыгнул в сторону, но в его взгляде Волк прочел быстро усиливающийся испуг. Певец и сам струхнул – зверь вел себя совершенно не по-медвежьи. Грозный бер, как называли его сразу после потопа, даже раненым обычно предпочитал уходить от схватки с людьми. Этот не собирался. Наоборот, принялся метаться от одного витязя к другому, стараясь оттеснить их в сторону леса. Несколько серьезных ран, нанесенных мечами, не остановили его, а словно добавили силы и ловкости.

– Это она! – внезапно выкрикнул Волк и чуть не получил по лицу когтистой лапой.

– Кто? – Ратибор ткнул мечом в бурый мохнатый бок, но не достал.

– Тварь из логова Тьмы!

– Медведь?! – поразился стрелок.

– Она у него в голове! Глазами не видно! Ратибор хотел спросить, откуда такое можно было узнать, но понял и без того, хотя его собственный меч молчал.

Услышав Волка, медведь на несколько мгновений замер. Он совершенно не по-звериному обвел витязей взглядом и тут же с новыми силами рванулся в бой, сразу оттеснив противников в сторону леса.

Под ногу Ратибору подвернулся камень, и стрелок едва не упал, неуклюже отмахнувшись мечом от когтистой лапы. Рукоять выскользнула из ладони, и меч стальной рыбой нырнул в траву. Медведь кинулся зубами в незащищенное брюхо, но в этот же миг ему за ухо вонзилась стрела, дрогнув рыжим пером, будто огоньком на конце древка. Зверь отшатнулся и повалился на бок, дернулся, но тут же пришел в себя и принялся кататься в траве, пытаясь обломить древко.

Ратибор отскочил в сторону и оглянулся. Мара махнула ему рукой от пещеры, зажав в другой опущенный лук. У нее на запястье белела толсто намотанная тряпица, чтобы тетива не рассекла кожу и жилы. Ратибор махнул рукой в ответ.

Волк тоже обернулся и выкрикнул:

– Иди обратно в пещеру! Для девки тут слишком опасно!

Медведь перестал беспорядочно вертеться и внезапно бросился на него с жутким ревом. Певец еле успел выставить вперед меч, располосовав зверю левую щеку. Медведь отпрыгнул, спасая горло от второго удара, и попробовал достать Ратибора, который ощупывал траву в поисках утраченного оружия. Найти не успел, и пришлось бегать кругами, уходя от ударов могучих лап.

– Не кричи на Мару! – рявкнул стрелок, когда оказался рядом с Волком. – У нее есть свое разумение.

– Иди ты к Ящеру, Ратиборушко… – зло фыркнул певец, отходя к лесу и отмахиваясь свистящим в воздухе лезвием. – Она девка, что бы ты ни думал о ней. Девок надо защищать, а не пользоваться в бою их подмогой. В победе с девичьей помощью доблести нет.

– Дурак ты… – Ратибор все порывался обойти зверя и попробовать найти меч, но медведь словно предугадывал каждое из его движений. Теперь он не метался от одного витязя к другому, а целенаправленно теснил обоих в лес, особенно наседая на вооруженного Волка.

– Мара осталась одна! – встревожился Ратибор, когда круговерть битвы вломилась в густой подлесок.

– И что ты предлагаешь? – Волк удачно рубанул зверя в голову, срубив ему ухо и кусок шкуры величиной с четыре ладони.

Лес совсем загустел. Теперь свет луны пробивался сквозь ветви деревьев, и драться стало особенно тяжело.

– От меня безоружного толку нет! – тяжело дыша, ответил стрелок. – Отвлеки его на себя, мне нужно меч отыскать!

– Только быстрее!

Медведь дрался как заговоренный. Казалось бы, после таких ран, со стрелой в голове, любой зверь уже рухнул бы обессиленным, но этот будто не замечал повреждений.

Ратибор улучил момент и рванулся в сторону, путаясь ногами в траве, а Волк принял на себя целый град ударов когтистыми лапами. Только наработанная в боях скорость и умение обращаться с мечом позволяли ему сдерживать чудовищный натиск.

Стрелок вырвался на поляну. В лунном свете хорошо были видны примятая трава, отмечавшая место битвы, и Мара, стоящая возле скалы опершись на лук.

– Иди в пещеру, там безопасней! – выкрикнул он. – Только сиди лицом к выходу!

– Что? – плохо расслышала девушка. Ратибор заметил в траве блеск стали и подхватил меч, радостно очертив клинком сверкающий полукруг.

– Я скоро! – выкрикнул он громче, чтобы Мара точно расслышала.

Не теряя времени даром, он побежал к кромке леса на помощь Волку.

– Хорошо! – донеслось от пещеры уже едва слышно.

Вожак охотников подхватил валявшийся камень и с криком гнева швырнул его в ствол ближайшего дерева. Четверо остальных попятились, прекрасно понимая, что следующий приступ злобы может пасть уже не на дерево, а на их собственные головы.

Первым решился подойти к вожаку старший охотник. Он потянул его за руку и показал на еще видимый лосиный след в примятой траве.

– Хо! – выкрикнул вожак, оттолкнул его и замахнулся древком копья.

Но бить не стал. Тонкий запах дыма коснулся его обоняния, отвлекая внимание от бесполезного теперь наказания. И хотя едва заметный ветерок поддувал со стороны леса, где никакого дыма быть не могло, запах все же чувствовался. Значит, живой огонь был очень недалеко с подветренной стороны. Совсем рядом.

Вожак опустил кремневый наконечник копья и присел в траву, ловя стелющиеся по земле звуки.

– Хыц! – Он призывно махнул рукой остальным и сделал несколько быстрых шагов по ветру, снова остановившись в кустах.

Никаких опасных звуков слышно не было. Вожак приложил ладонь к уху, пытаясь повысить слух до звериного, но и так не услышал звона железа. Этот звон для него был единственным указанием на опасность, исходящую от других людей.

Зато слышно было, как переступают копытами кони – замечательная еда, ничем не хуже лосятины. Тут же послышались шаги обутых ног по камням. Поступь была так легка, что у вожака замерло сердце от вожделения, – так ходить могла только женщина. В лесу лишь женщины доставались труднее еды, все остальное имело куда меньшую цену. Кроме того, чужая женщина, добытая на охоте, по праву считалась добычей охотника и могла ему принадлежать безраздельно, в отличие от женщин, рожденных в племени. Они принадлежали лишь Общей Матери.

Вожак был силен и молод, он давно мечтал о собственной женщине, которую можно иметь хоть каждую ночь, а не ожидать по целой луне своей очереди. И он считал, что имеет право на это.

Точно так же считали и остальные охотники, которые обладали слухом не хуже, а желаниями не менее жаркими. Они бы давно уже бросились вперед, обгоняя друг друга и гикая, но их удерживала острота наконечника на копье вожака. И то, что вожак не задумываясь пустит оружие в ход, применяя всю свою силу и ловкость.

Но вожаком его сделала не только крепость мышц в сочетании с ледяной жестокостью разума. В этих качествах человек никогда не сравнится со зверем, и он никогда бы не смог победить, если бы не хитрость. Вожак был очень хитер. Именно поэтому выжил, стал мужчиной и вожаком этих охотников. Он подчинялся лишь Общей Матери и мужчине, которого она выбрала, – благодаря хитрости и осторожности. Эти два качества подсказали вожаку, что нельзя просто так выйти из леса и схватить чужую женщину. Такое добро не ходит по лесам в одиночестве. Да и коней было три. По мнению вожака, это говорило о том, что мужчина ушел на охоту, а третий конь для поклажи. На большее его воображения не хватало, но точность определений в лесу не имела значения, важна была лишь суть – именно она диктовала тот или иной ход поступков.

– Хыц! – Вожак негромко подозвал охотников ближе.

Троим он знаками приказал осмотреть лес поблизости и убить чужого мужчину, а сам со старшим решил осторожно осмотреть место, откуда доносился тревожный и волнующий запах дыма. Старшего рядом с собой он тоже оставил из хитрости – у него уже была собственная женщина, а иметь вторую ему не позволит Общая Мать. Значит, добыча будет принадлежать лишь вожаку, и он заранее решил убить всякого, кто на нее покусится, хотя Общая Мать и не поощряла такого убийства. Но вожак уже придумал, как выпросить у нее прощение: три конских туши – это более чем щедрая плата за жизни никчемных юнцов, которые даже лося загнать не в силах.

Когда юные охотники скрылись из виду, вожак и старший осторожно двинулись к кромке леса, ограничивающей большую поляну. Эти места охотник помнил плохо – рядом с дорогой выслеживать добычу было опасно. Иногда здесь можно наткнуться на железных людей, против которых не помогают ни копья, ни сила. Хотя некоторые в племени имели настоящие стальные ножи и мечи, но эта добыча не стоила времени, потраченного на ожидание в засаде, и стрел, которые приходилось метать точно в глаза. Это оказывалось совсем не легко – у некоторых из железных людей и лица были железными.

Вожак легко скользнул между ветвями подлеска, ощупывая пространство вокруг себя не только босыми ступнями, но и всем телом, одетым в скрепленные лоскутья медвежьей шкуры. Старший охотник шумел еще меньше – он убил уже столько лосей и медведей, что мог бы бесшумно ходить даже по вороху пересохших листьев.

У кромки леса дымом пахло намного отчетливей, к нему примешивался резкий запах дубленой кожи, конского пота и отвратительный запах очень плохой еды, убитой несколько дней назад. Но все это не имело значения в сравнении с теплым ароматом женского тела. Он был едва уловим, но казалось, будто забивает собой все запахи мира. Вонь двух разных мужчин была еще слабее – так пахнет не воздух вокруг человека, а лишь следы ног. Значит, женщина сейчас точно одна, в этом уже не оставалось ни малейших сомнений.

Выйдя за кромку леса, вожак сощурился от слишком яркого света луны и остановился. С дальнего края поляны, а точнее из леса, за ней раздавались звуки охоты на крупного зверя. Вожак прислушался внимательнее и понял – на бера. Может быть, чужих мужчин убивать теперь не придется, ведь бер умеет это делать не хуже охотников. А если трое юнцов подойдут слишком близко к разъяренному зверю, с которым не встречались ни разу в жизни, бер займется и ими. Тогда не придется просить прощения у Общей Матери и каждую ночь, в течение двух лун, отмывать руки от крови соплеменников.

До пещеры, в которой горел огонь и находилась вожделенная женщина, было чуть больше длинного броска копьем. Но пространство открытое, пугающее непредсказуемостью.

Вожак несколько раз набрал полную грудь воздуха и выдохнул, разгоняя по жилам кровь. Первый шаг на открытом пространстве всегда самый страшный, особенно пугали звезды, похожие на глаза хищников, укрывшихся в темноте неба. Но желание обладать женщиной было сильнее любого страха.

– Хыц-хен… – шепнул вожак и храбро шагнул вперед.

Когда Ратибор скрылся в темноте леса, Мара вернулась в пещеру и легла на рогожу, положив оружие рядом с собой. Сердце тревожно билось, и об отдыхе не могло быть речи – девушка ворочалась, вставала, бросала ветки в огонь и снова ложилась, укладывая ладонь то на лук, то на рукоять меча.

За Ратибора и Волка она теперь не боялась – стрела, попавшая в медвежью голову, должна убить зверя очень быстро. Но смутное беспокойство все равно заставляло ее сердце колотиться чаще обычного, а грудь вздыматься неровным дыханием.

Мара отвязала с запястья тряпицу, почти полностью рассеченную тетивой, – под ней уже наливался красным грядущий синяк. Девушка бросила тряпицу в огонь, укрылась рогожей и свернулась калачиком.

В собственном страхе одиночества и темноты она бы себе ни за что не призналась, да и страхом это назвать было сложно. Скорее, тревогой, и то не очень уж сильной, хотя столь дремучий лес действовал угнетающе.

Мара вдруг поняла, что боится не леса, а себя и странных чувственных порывов, то и дело будоражащих душу.

Сначала тревожило ожидание момента, когда витязи предложат ей сделать выбор. Почему-то мужчины часто считают девушку обязанной выбрать кого-то, причем желательно из тех, кого они знают. Отказ ото всех удивляет их, а если говорить точнее – пугает. Они не понимают мотивов. Они не знают о них ничего. Но это лишь потому, что мотивы попросту не интересуют мужчин. Для них важен лишь один вопрос – хуже он или лучше другого, а если хуже, то чем?

Мара не готова была ответить на это ни Ратибору, ни Волку.

К Волку, который в деревне произвел на нее необычное впечатление, она испытывала все большую неприязнь. Он постоянно подчеркивал разницу между ней и собой, старался показать, какой он сильный, как он рискует собственной шкурой, но отказывал ей в праве на малейшую самостоятельность помыслов. Это злило и обижало.

Ратибор, напротив, вел себя с ней так, будто она не интересовала его нисколько. Это даже иногда обижало. Особенно на озере…

Но зато он не нянчился с ней как с малым дитем и даже взмахом руки поблагодарил за хороший выстрел. И все же это подчеркнутое равенство тоже не радовало. Она боялась себе в этом признаться, но впервые в жизни мужчина заинтересовал ее гораздо сильнее, чем кто бы то ни было до него. Но ею самой этот мужчина интересовался лишь как соратником. С одной стороны, это радовало, с другой – тяготило. А самое ужасное было в том, что Мара не могла себе внятно объяснить, чем же таким приглянулся ей Ратибор. В нем, как ни погляди, было больше худого, чем доброго, а его воинские подвиги интересовали Мару не больше, чем байки, рассказанные девками у летнего костерка. Она пыталась все это себе втолковать, но сердце не принимало никаких объяснений, все чаще и чаще отстукивая его имя. Мара и раньше не отказывалась от помощи мужчин, когда те предлагали ее бескорыстно. Может, они мечтали о чем-то большем, чем словесная благодарность, но девушка никогда не давала им повода на это рассчитывать. Этих двух витязей она тоже хотела использовать, чтобы вырваться из деревни, но теперь сама себе не могла объяснить, почему не осталась в Киеве. Это было бы так просто… Женским рукам всегда найдется работа.

Но она поехала неизвестно куда, неизвестно зачем. Почему? Неужели лишь потому, что грубоватый, неотесанный Ратибор посмотрел на нее иначе, чем все остальные, и разглядел в ней не девичьи качества, а человеческие?

Никто до него не смотрел на нее так. Староста в деревне видел в ней сначала приемную дочь, а затем искупление зла, сотворенного даже не ею. Парни хотели ее, и порой Мара готова была согласиться, особенно когда внутреннее томление тела не давало вечерами сидеть на месте. Но, подумав, отказывала.

Всему виной была тетка. Заменив Маре мать, она сама еще не была матерью и говорила с девушкой скорее как подруга, чем как родня.

– Не трать себя понапрасну, – часто говорила она. – Желаниям тела не всегда нужно потакать. Близость с мужчиной – это не кружку пива вместе распить, это больше единство душ, чем тел. И радость от этого совсем не в том, что ты себе представляешь.

– Ну а другие девки? – иногда злилась Мара. – Им можно, а мне нельзя?

– Да кто же тебе может запретить после пятнадцатой весны? Но я хочу, чтоб ты в точности знала, на что идешь. Хочешь ли ты понести ребенка от нелюбимого, хочешь ли быть кухаркой и прачкой за тем, кто видит в тебе только плоть, да и то лишь когда ему надо. Я знаю, чего хочу, поэтому смогла себя перебороть…

– Ну и что в том хорошего? – не могла понять Мара. – Одна, без семьи, без детей. Кругом бабы как бабы, одна ты перестарком.

– Мой витязь за мной еще не приехал, – смеясь, отмахивалась тетка.

– Неужто тебе не хочется?

– Еще как. Только с этой напастью можно бороться самой.

Мара часто спорила с теткой, хотя внутренним чутьем ее понимала. Но самое странное произошло, когда тетка взяла клятву перед Лелей с неприметного и никем не любимого охотника из той же деревни.

– Ты что, получше никого не нашла? – на второй же день удивленно спросила Мара.

– Лучше никого нет, – просто ответила тетка.

– Но ведь за ним нет даже дома пригожего!

– Будет. Мужа себе не готового надо брать, а делать его из того, кто люб. Из другого не сделаешь.

Мара никак не могла себе объяснить такой странности – тетка берегла себя, берегла, отказывала даже богатым людям, а тут вышла за оборванца, на которого ни одна девка смотреть не желала. Мало того, она ни на шаг от него не отходила, на охоту ездила с ним, выучилась стрелять и держать медведя рогатиной.

Домашние их дела от этого пришли в полный упадок, и вся деревня посмеивалась над такой непутевой семьей, но мяса они стали приносить все больше и больше. Теперь они не только стреляли, но и ставили затейливые ловушки, которые тетка придумывала сама. Уже через год другие охотники перестали ходить в лес – проще было взять у «странных» мяса за мед, за наконечники к стрелам, за одежду и другие полезные вещи, чем целыми днями бегать по лесу.

Голодной зимой приезжали из других деревень и из города, платили серебром за мясо и шкуры. А через два года муж тетки за серебро нанял мальчишек, чтобы ходили по лесу и собирали зверье из ловушек, по дому тоже нанял девку – от желающих работать за серебро не было отбою. Многие с тем серебром потом уехали в Киев и добром устроились в большие дома, вышли замуж и по сей день живут в теремах. А тетка с мужем так и остались в деревне, никуда уезжать не захотели.

– Лес нас кормит, – объяснила она. – Зачем нам от него уезжать? К тому же есть у меня мечта: хочу научиться скатерти ткать, которые и на княжий стол постелить не стыдно. Не для денег, а для красы.

И выучилась ведь. Муж ей нить цветную возил из города, мастерил мудреные штуки из дерева, чтобы тетка руки иглой не ранила. Так ведь дело в том, что именно на княжий стол те скатерти и легли! А поскольку пир у Владимира не прекращался, кроме красы, получились еще и деньги – за хорошую работу князь никогда не скупился. А потом пошла слава, и говорят, даже у царьградского базилевса была в праздник такая скатерть. Может, и врут, но от правды не далеко.

– За что же вам боги такую судьбу подарили? – спросила Мара, уезжая от тетки.

– За то, что мы любим друг друга по-настоящему, – ответила тетка. – Я хочу, чтоб и ты свое счастье не пропустила.

– Как же узнать?

– Только сердцем. Не гляди ни на красу, ни на стать, ни на полноту кошеля. И на мнение людское махни рукой. Самым неказистым на вид может оказаться тот, кто на всю жизнь сделает тебя счастливой. А чего боги ему не дали, ты сама сделаешь, если любишь.

Тетка помолчала, словно раздумывая, говорить или нет.

– Мой ведь совсем никудышным охотником был, – призналась она. – Стрелял хорошо, но чутья в нем не было. Но если бы я другому советы давала, он бы меня со свету сжил, а мой любит меня, потому и прислушался. Так что, если сердце тебе подскажет, разумом не оценивай.

Мара вспомнила все это, и тревога еще сильней овладела всем ее существом. Девушка вдруг поняла, что сердце ей давно подсказало, но разум так и пытается заглушить этот голос. Ну какой же парой может быть витязь, который жизнь свою не мыслит без стрельбы и походов? Это же не семья получится, а половина семьи.

Такой доли Мара себе не хотела. Муж в походах, а жена с детьми даже не знает, вернется он или нет. Худшую судьбу, придумать сложно – не девка, не вдова и не мужняя жена.

Вот как разум нашептывает. Но тетка ведь говорила, что разумом такое оценить невозможно…

Шорох осыпавшихся камней вывел девушку из задумчивости. Мара хотела прикинуться спящей, чтобы Волк с Ратибором не решили, что она о них очень уж беспокоилась, но голос меча заставил ее вскочить на ноги и схватиться за рукоять.

Только она собралась выхватить меч из ножен, как лунный свет выплеснул на нее две лохматые вонючие тени – низкорослые и юркие. Кони заржали и вздыбились, колотя копытами воздух.

Еще не поняв, что случилось, Мара с размаху ударила ножнами одну из теней, метя в то место, где у людей голова. Руку рвануло от удара, под ножнами глухо стукнуло, и тень рухнула возле стены, издав человеческий крик, полный боли. Краем глаза Мара заметила, что это действительно человек – обросший, грязный, вонючий, одетый в невыделанную медвежью шкуру.

Девушка закричала изо всех сил, но вторая тень навалилась на нее и подмяла. Кони снова заржали и с топотом выскочили из пещеры.

– Лесные люди! – снова крикнула Мара и почувствовала, как шершавая ладонь зажимает ей рот.

Вторая рука в это время пыталась сорвать одежду, девушка попробовала отбиться и тут же получила крепкий удар кулаком в скулу. В голове помутилось, но крепкая восставшая плоть лесного мужчины, упершаяся ей в бедро, вновь вернула силы сопротивляться.

Мара высвободила одну руку и, нащупав шею напавшего, вцепилась ему в кадык. Вопль боли и ярости так резко ударил в уши, что девушка зажмурилась. В следующий миг она открыла глаза и тут же получила два страшных удара кулаками по ребрам – мир вокруг сразу заволокло красноватым туманом.

Она почувствовала, как неуклюжие пальцы пытаются расстегнуть пряжку ее пояса, попробовала шевельнуться, но тут лесной человек снова навалился на нее всем весом, и она поняла, что чувствовать ничего не хочет. Разум сжался в комок отчаяния и страха, все мысли застыли, будто вмерзнув в огромный кусок льда, поглотивший весь мир.

Когда Ратибор вернулся с мечом, Волку драться стало значительно легче. Теперь внимание медведя распылялось на две стороны – только он бросался к одному витязю, как второй безнаказанно рубил звериную спину.

Исход схватки казался решенным, но Волк вдруг почувствовал, как на него с неба обрушилась лавина не то крика, не то чужого страха. Певец непроизвольно наклонил голову, едва не попав под удар медвежьей лапы, и с ужасом заметил, как на палец выше его склоненной макушки пролетел тяжелый дротик с кремневым наконечником.

Оружие впилось медведю в грудь, но ясно было, что бросок предназначался именно Волку.

– Лесные люди! – крикнул певец, коротким кувырком уходя в лунную тень между деревьями.

– Лесные люди… – донеслось издалека.

Этот отзвук можно было принять за эхо, если бы голос не был голосом Мары. Ратибор не задумываясь бросился в сторону пещеры и нос к носу столкнулся с охотником, сжимающим зазубренный кремневый кинжал.

Лицо охотника свело судорогой, он попытался крикнуть, но вместо звука изо рта у него вылился широкий поток крови, кинжал кувыркнулся и исчез в темной траве. Ратибор выдернул меч из падающего тела, развернулся и рубанул медведя, нависшего сзади. Зверь отшатнулся, а стрелок изо всех сил бросился бежать к пещере, разглядев, как возникший из тени Волк отрубил голову другому охотнику.

Хуже всего не знать, каким числом нападает противник. Особенно в темноте. Особенно в знакомой ему местности. Но не это беспокоила Ратибора – он бежал на голос Мары. Где-то глубоко в душе бился укор, что он бросил Волка одного против недобитого медведя и нескольких лесных людей. Но остановить его это уже не могло.

Получив удар в живот, медведь пошатнулся и рухнул в траву, освободив Волка для расправы с последним противником. Тварь в звериной голове на время утратила связь с телом, зато ее собственные чувства обострились до предела. Она почувствовала, что разум оставшейся в пещере девки замер – самое время для вселения в ее тело.

Собрав все силы, тварь пронзила щупальцами звериное тело, заставив его подняться и жить. Хотя бы недолго – только добежать до пещеры.

Волк с удивлением увидел, как медведь, который должен был издохнуть уже десять раз подряд, резво вскочил на четыре лапы и выскочил на поляну.

– Ратибор! – крикнул певец. – Сзади! Стрелок обернулся слишком поздно – тяжелая туша медведя, косолапо переваливаясь, подбежала уже слишком близко, чтобы от нее можно было увернуться. Мощный удар в грудь отбросил Ратибора шага на три, но на этот раз он крепко держал меч. На ногах устоять не удалось, но медведь не стал нападать, грызть и рвать лапами. Вместо этого он побежал еще быстрее. К пещере.

– Стой! – вскакивая на ноги, закричал Ратибор.

Медведь остановился лишь на пару мгновений, обернувшись к стрелку. Во взгляде зверя сквозило столько разума, что Ратибор ощутил, как оторопь охватывает все тело. Медведь коротко рыкнул, оскалив пасть, и снова метнулся к пещере, но в памяти стрелка этот рык остался не рыком, а коротким презрительным смехом.

Ратибор рванулся следом, но израненный медведь не уступал ему в скорости, даже превосходил раза в два. Позади слышался шорох травы – бежал Волк.

И вдруг медведь рухнул, словно в него попали не стрелой, не копьем, а камнем из ромейской баллисты. Он упал всего в нескольких шагах от входа в пещеру, шерсть на загривке побелела и засияла инеем в свете луны. Но такая странность Ратибора остановить уже не могла. Он проскочил мимо и зашуршал камнями, спускаясь к пещере.

Жур услышал крики и поспешил на звук, ловко обходя валуны и колючий кустарник. Перед его мысленным взором раскинулась большая поляна, через которую два витязя со всех ног бежали к пещере. Там, выдавая борьбу в пыли у костра, метались косматые тени.

Медведь лежал недалеко от входа, уже пустой, и у Жура не осталось сомнений, в чью голову могла перелезть тварь. У воина Тьмы просто не было другого выбора – не было рядом ни пьяных, ни сумасшедших, только девка, подавленная насилием.

Вообще-то тварь могла ни в кого не вселиться, но тогда бы ей понадобилась лужа воды для выхода в Навь. Иначе она уже валялась бы дохлой, пораженная мыслями стольких людей, и Жур увидел бы ее. Мысленный взор не делал разницы между Явью и Навью – видел и то и другое. Вот только заметить тварь, когда она скрылась под черепом, Жур не мог, ее защита в этом случае была полной.

Для пущей уверенности нужно было посмотреть, как будет действовать девка. Чаще всего тварь нуждается в некотором времени, чтобы овладеть не только движениями, но и памятью жертвы. В первые мгновения после вселения она действует совершенно не так, как присуще человеку в той или иной обстановке. Ее действия становятся действиями опытного воина – точными и скорыми. При некоторой сноровке по такому несоответствию можно отличить тварь от нормального человека. Жур был уверен, что сможет.

Он выбросил вперед мысленный взор и заметил, что девушка уже не лежит безвольно под извивающимся на ней телом, а медленно и осторожно тянется к кремневому ножу, висящему на поясе у охотника. И в тот момент, когда дикарь наконец распустил на ней пояс, острый кремень ударил его в бок, под ребра.

– А!!! – громко вскрикнул охотник и отскочил в сторону, схватившись за торчащую в боку рукоять.

Мара тут же откатилась в сторону, уходя от удара, схватила меч, выдернула из ножен и, вскочив на ноги, дважды полоснула насильника, крестом рассекая грудь. Ее портки с распущенным поясом остались лежать в пыли, языки костра высветили стройные девичьи ноги – бесстыдно нагие. Но она словно не заметила этого, опуская окровавленный меч.

В отсветах пламени заструился пар из глубоких надрезов, лесной человек захрипел, пошатнулся и рухнул прямо к ногам Мары. По желобу меча сползла крупная капля крови и упала, скатавшись в пыли.

– Стойте! – выкрикнул Жур изо всех сил, заметив, что витязи приблизились к пещере на опасное расстояние. – Она уже не та, за кого вы ее принимаете!

Ратибор с Волком обернулись на крик, стоя уже у самого входа в пещеру. Девушка стояла от них не дальше чем в пяти шагах, меч ее был опущен, но лезвие угрожающе поблескивало в полутьме.

Луна коснулась краем верхушек деревьев, восток сделался ярче, споря с ее угасающим светом.

Заметив, что лесные люди лежат неподвижно, Ратибор успокоился.

– С тобой все хорошо? – спросил он у Мары. Девушка не ответила.

Тогда он осторожно повернул лицо к подошедшему Журу.

– Что ты тут про нее говорил?

– Она уже не человек, – сухо ответил слепой. – У нее под черепом тварь логова Тьмы, вылезшая из медведя. Больше ей не в кого было вселиться. Вспомните, с кем вы бились на болоте. Это почти то же самое.

Ратибор нахмурился, заметив, как Волк выставил вперед острие меча.

– Так это ты нам помог справиться с лосем? Жур скупо кивнул.

– Благодарень… – бесцветно произнес стрелок, стараясь никого не выпускать из виду.

Мара стояла молча, как вырубленная из дерева, по ее бледному лицу только теперь начал разливаться румянец. Казалось, она вся внутри себя, ничего не замечая снаружи.

– А может, чудище у тебя в башке? – вкрадчиво поинтересовался Ратибор у волхва, чуть приподняв брови. – Как ты видишь без глаз?

– Я объяснял.

– А… Понятно. – Стрелок осторожно шагнул в сторону, оказавшись между друзьями и Марой. – А Микулка где?

На лбу Жура обозначились беспокойные складки.

– Тварь не вселяется в кого попало… – попытался объяснить он.

– Я послушаю об этом как-нибудь в другой раз, – хищно сощурился Ратибор и сделал еще шаг в сторону, полностью закрыв собой девушку.

– Сейчас она придет в себя и ударит тебя в спину, – спокойно сообщил Жур.

– В грядущее зришь? – усмехнулся стрелок и поднял меч.

– Просто знаю. Насмотрелся уже.

– Насмотрелся… Ну хорошо. – Ратибор принял привычную боевую стойку и окончательно успокоился. – Теперь послушайте оба. Любому, кто двинется в сторону девки, придется убить сначала меня. Предупреждаю заранее – это трудно. Многие пробовали, но не вышло ни у кого.

– Ты с ума сошел… – Жур покачал головой. – Неужели ты сам не видишь, что девка ведет себя вовсе не так, как раньше? Она собственными руками убила охотника, когда он ее совсем поборол. Разве обычной девке такое по силам? А портки? Какая же девка будет стоять с голыми ногами?

– Все? – В прищуре Ратибора появилась обычная боевая веселость.

С таким огоньком в глазах он всегда готовился к смерти. Отец научил его смеяться Моране в лицо, когда она подходит слишком уж близко. Ратибор прекрасно понимал, что Жур может убить его с расстояния в сотню шагов даже не шевельнув пальцем, а тут он стоял совсем близко…

– Если она ударит с такого расстояния… – грустно вздохнул волхв. – Я не успею тебя защитить.

– Да я уж как-нибудь сам, – усмехнулся стрелок. – Можете ехать без меня, я с ней останусь.

– Ее надо убить, – сказал Жур. – Это долг витязя Стражи. Любая тварь за время жизни в Яви убивает несколько десятков людей. Ты не успел уничтожить ее, пока она была в медведе. И она убила девку.

– Она живая, – упрямо покачал головой Ратибор.

– Нет. Это лишь тело, а разум принадлежит чудовищу Тьмы. Ее нынешняя задача – убить всех витязей Стражи. Ты хочешь ей помочь?

– Я не дам ее убить, – спокойно ответил стрелок.

– Она была тебе дорога? Но представь, что есть кто-то, кому дорог кто-то другой, кого убьет эта тварь. Ты хочешь, чтоб эта цепочка тянулась дальше?

– Вы ее не коснетесь. Езжайте прочь! Жур, мне бы на твоем месте было совестно бояться девки.

– Ратиборушко, – взмолился певец. – Ты бы послушал Жура…

Мара все быстрее приходила в себя. Румянец вернулся на кожу лица, в заплаканных глазах появился огонек разума. Рука с мечом перестала дрожать, и клинок качнулся, отражая пламя костра.

– Я все сказал. – Для наглядности Ратибор провел в пыли черту острием меча. – Пока я жив, за эту линию не зайдет никто.

Несмотря на предупреждение, Волк рванулся вперед, намереваясь сбить стрелка с ног. Его быстроты могло бы хватить – с мечом Ратибор обращался намного хуже, чем с луком. Но Жур резко выкрикнул:

– Стой!

И Волк замер, шага не допрыгнув до проведенной черты.

– Вам нельзя биться друг против друга! – пояснил Жур. – Если колдовские мечи коснутся друг друга, боги уносят их владельцев на другой поверх Яви. Это свойство мечи получают от Камня, чтобы поединки между витязями Стражи были невозможны. Скрестившие мечи пропадают из этого мира навсегда, унося с собой заразу раздора.

– Ах вот оно как! – рассмеялся стрелок.

И прежде чем Жур успел остановить время, Ратибор весело ударил своим мечом в опущенный меч Мары.

Через триста шагов Микулка и впрямь напоролся на останки деревенского дурачка. Кровавый обрубок руки, брюхо, выеденное до хребта, и вывернутые кишки выглядели ужасно. Неровный свет факела только усиливал впечатление длинными мечущимися тенями. Микулка видел много павших в бою, порубленных и заколотых, но почему-то именно разодранный Чубик показался ему самым страшным трупом, увиденным за всю жизнь. Кожа на его лице полопалась, как от мороза.

Прикасаться к трупу не было ни малейшего желания. Микулка явственно представил, как тянется рукой к окровавленному мертвецу и тот его хватает за шиворот уцелевшей рукой. Дрожь пробежала по телу. А вдруг он и правда уже в упыря превратился? И словно в ответ на эти мысли крикнула то ли ночная птица, то ли лесная нежить.

Микулка вздрогнул и вытер рукавом пот со лба.

А ведь придется притронуться – тварь наверняка носила Камень на теле, скорее всего за пазухой. Больше негде.

В лесу снова заухало. Парнишка оглянулся и выхватил меч. Так и есть. Страх опять смотрел на него из темноты, затаившейся между деревьями, и подкрадывался, шевеля темными щупальцами траву.

Паренек понимал, что это только видение, что нельзя обычным взором разглядеть собственную трусость, но слишком уж явственно все представилось.

– Прочь! Тварюка! – крикнул Микулка и взмахнул мечом над головой.

Надо было что-то решать, как-то действовать. Без цели оставаться в пугающем темном лесу больше не было сил, а все цели вдруг показались мелочными и никчемными. Бигвы, победы, Стража… Даже лица деда Заряна Микулка вспомнить не смог. Вроде проявлялись отдельные черточки – прищур, насмешливые морщинки вокруг глаз, но цельный образ дробился, терялся и ускользал из памяти. У папенька защемило сердце. Он понял, что сейчас переступит черту, отделяющую деревенского паренька от взрослого витязя. Должен переступить! Но тогда воспоминание о Заряне навсегда расплывется в обрывочные картинки детства.

Оно и расплылось, но другой образ, четкий и ясный, проявился перед мысленным взором. Лицо Дивы, любимой и милой. Единственного по-настоящему близкого человека.

– Дивушка… – шепнул Микулка и смело вонзил факел рукоятью в опавшие листья.

Но тут же и этот образ расплылся вместе с решимостью. Дрожа от страха, Микулка нагнулся к оскалившемуся трупу и протянул руку.

Вдруг из-под окровавленной грудины мертвого Чубика выскользнул ночной зверек.

– Ах ты! Мелочь лесная! – снова крикнул Микулка, отгоняя голосом страх, и выхватил Камень из-под одежды изуродованного трупа.

Он стиснул его в руке и сразу почуял незримую силу, вместе с отблесками граней пронзившую пространство вокруг. И ему стало страшно – что будет, если он не справится с этой силой? А как с ней совладать, если не знаешь, что она собой представляет? И правду ли говорил Белоян, что этой силы хватит, чтобы попасть на небо? Одно дело меч ковать, а другое – пройти Границу между Навью и Явью. И как ее проходить? Может быть, есть какое-нибудь волшебное слово, но этого как раз никто не сказал.

А хорошо ли, что он друзей бросит, а сам за женой уйдет? Опять Микулка задумался. Плохо. Но ведь без Дивы ему не жить.

Он решился. Сглотнул от волнения и, отворачиваясь от налетевшего вдруг ветра, снова поднял Камень к глазам. Вдохнул, чтобы высказать свою заветную просьбу, и внезапно судорога страха снова сжала сердце. Липкой волной пробежала по телу. Вдруг подумалось: а каково же там, в Нави? Кто знает? Ведь оттуда из живущих никто не возвращался! Ни Белоян, ни Жур не говорили, какие испытания могут там ожидать. Скорее всего, сами не знали.

Ветер свернулся вихрем и поднял в воздух опавшие листья. Они закружились, в мгновение ока отгородив Микулку от всего мира вертящейся желтой стеной. Пламя факела вытянулось, задрожало и погасло, оставив почти непроницаемую темноту.

А ведь там боги живут… Чем придется платить за такую дерзость?

Микулка снова очертил над головой Родов знак. Даже если ему и суждено погибнуть – без Дивы все равно пропадать, так что ж он медлит?

Парнишка отер взмокший лоб и, торопясь, пока трусость не пожрала его совсем, выкрикнул первое, что подходило по смыслу и напоминало колдовские слова:

– Камень-камень! Не откажи! Диву милую мне покажи! Да пусти меня в тот край, где дорога к ней лежит! Отвори ворота в Навь!

Завыло, засверкало, завертелось. Ветер зашумел, как падающая со скалы вода, и Явь вокруг Микулки вытянулась в длиннющий хобот светящегося смерча. Паренек так удивился, что страх отступил.

Как же так? Он ясно видел, что стоит, растерянный, с мечом в одной руке и с Камнем в другой, посреди леса. И в то же время летит ввысь. С огромной скоростью несется по хоботу смерча, который становится все ярче и ярче. И вой в воздухе превратился уже в рев, с каким буря валит вековые деревья.

Такого Микулка даже представить не мог, даже в самых удивительных снах с ним не бывало такого.

Ведь хобот ревет так, что тело дрожит мелкой дрожью, а в то же время этот рев нисколько не мешает слышать. Микулка услышал шорох упавшего листа. Услышал крики. За лесом, за горой с пещерой, за поляной в лесу Микулка увидел, как двое витязей бьются с медведем. Наверное, Ратибор с Волком, подумал Микулка. А кому ж еще быть? И только он так подумал, как сразу увидел лицо Ратибора с глазами, полными злого веселья. Опять Микулка подивился, как же так получается, что Ратибор одновременно далеко внизу и в то же время можно глянуть ему прямо в глаза.

Но не только медведь оказался противником верных друзей – через лес, обходя их сзади, крались трое лесных охотников, одетых в неопрятные шкуры. Волосатые люди с кремневыми копьями угрюмо спешили на звуки борьбы. Они шли со стороны лунного света, и в темноте леса их ни за что не разглядеть. Медведь да еще эти трое – многовато. Микулка встревожился за друзей, крепче сжал меч и пожалел, что не может оказаться рядом. Охотники, увидев витязей, занятых огромным зверем, не стали медлить. Остановившись в тридцати шагах от дерущихся, один из охотников приготовился метнуть копье. Улучив момент, когда Волк оказался к ним спиной, охотник напружинился всем телом и метнул тяжелый дротик.

– Обернись! Волк! Обернись! – выкрикнул паренек, прекрасно понимая, что его никто не услышит.

Но Волк нагнулся, пропустив сколотый кремень над самой макушкой.

– Великие боги! – воскликнул Микулка. – Да никак он услышал меня?!

И в этот момент смерч, крутящийся вокруг Микулки, потемнел, покраснел и стал плотным. Если бы Микулка мог вспомнить, как лежал во чреве матери, то он бы понял, что это очень похоже. Он догадался, что это первый поверх Прави, который носит имя Земли. Хотя догадаться он об этом не мог, просто понимание сути само возникло в нем, закрепившись твердой уверенностью. И тут же он увидел Мокошь. Голая крупная баба с огромной грудью и крутыми бедрами. Крепкая, широкая в кости. Откровенно бесстыдная, но вместе с тем настолько же откровенно манящая, словно девки в Купалу. Мокошь расчесывала длинные каштановые волосы костяным гребнем.

«Правду говорил Жур», – подумал паренек и, застеснявшись, отвернулся от Мокоши.

Тут Микулке стало интересно: а где же сейчас слепой волхв? И только он подумал о нем, как увидел, что слепец свернул с дороги и идет к пещере, в которой Мара борется с лесным охотником. Кажется, Жур что-то почуял, потому что повернул к Микулке неподвижное лицо.

И вдруг Микулка увидел, что Жур-то зряч! Только у него глаза не такие, как у всех людей. Зрит он не глазами! Прямо в голове Жур& Микулка увидел светящуюся звездочку, от которой во все стороны шли тоненькие лучи.

Паренек поднял лицо вверх, навстречу неизвестному, и увидел, что мир вокруг стал совсем иным. Небо как было черным, так и осталось, только звезды вдруг стали огромнее. И от них тоже идут лучи, как из головы Жура, только длиннее и ярче.

Как же попасть в тот поверх Прави, где живет Стрибог? Микулка нахмурился, пытаясь вспомнить, что Жур говорил про Навь, Явь и Правь. Жур говорил ведь, что она слоистая. Только не как пирог, а как яйцо. Сперва скорлупа, потом пленка, потом белок, потом желток, а в желтке – зародыш.

Вспомнив Жура, Микулка снова подумал о Рати-боре с Волком. И опять он увидел ночной лес, освещенный полной луной. Оказалось, что, пока Микулка разглядывал, как чудно устроена Правь, Ратибор с Волком уже встретились с Журом и с мечами наготове стоят возле пещеры. Неподалеку мертвый медведь.

В голове медведя происходило что-то очень странное. Микулка сосредоточился, чтобы разглядеть подробнее, в чем дело, и вот что увидел – на месте мозга у медведя была дыра. Не такая дыра, какую выкапывают в земле или прорубают в деревяшке, а будто в этом месте чернота, в которой, словно в омуте, исчезает свет, тогда как вся Правь светится ровными нитями тонких лучей. Лучи, идущие от звезд, соединяются с лучами, идущими от земли и деревьев, с лучами звездочки, которую он увидел в голове Жура. Микулка присмотрелся и увидал, что и в голове Ратибора есть такая звездочка, и у Волка, и у Мары. Только тусклее и слабее. И у одного из лесных охотников Микулка тоже заметил в голове угасающий проблеск света. А вот у второго в голове была темная мутная пелена.

Правду, значит, говорят, подумал Микулка, что у сумасшедших в голове мутится. И откуда же люди знают все с такой точностью? Видать, бывали и до Микулки в этом хоботе. Так что нечего бояться! Раз уже кто вернулся оттуда, так и Микулка сможет.

И в этот миг лучи, исходящие от звезд, усилились и красноватый поверх Мокоши растворился, став зеленым холодным туманом. Этот туман вибрировал волнами и качался, точно морская вода. Но на ощупь никакой влаги не чувствовалось, хотя казалось, что течение реки струится прямо вокруг тела. Микулка чувствовал упругость невидимых волн и воронок пальцами, словно он опустил руку в весенний ручей.

Ага! Как-то он попал в водяной поверх Прави.

Тут же перед ним возникла Купава. Она была стройной и гладкой. Нежную кожу и русые волосы омывали струи кружащейся вокруг нее воды. Эта богиня не была столь по-простому бесстыдна, как Мокошь, но была во сто крат прекрасней любой из виденных им женщин. Прелесть ее была холодной и недоступной, она не манила, а скорей успокаивала.

Невидимая, но ощутимая вода омывала Микулку с головы до ног. Он чувствовал, как она стягивает с него невидимый скользкий покров, освобождает и очищает от чего-то не совсем понятного, но явно плохого. И вдруг Микулка разом преобразился. Теперь не деревенский паренек летел сквозь бурлящий водяной вихрь, а возмужавший витязь, готовый к любому подвигу, потому что знает раз и навсегда, чего душа хочет.

– Вот как! – воскликнул Микулка. – А ведь я всегда мечтал таким быть.

Свет вокруг него начал плотнеть и превращаться в огненный туман. И снизу, и сверху, и со всех сторон плясали яркие сполохи огня.

– Так вот про какие поверхи говорил Жур! – прошептал Микулка и огляделся. – И куда ж тут идти? Что влево, что вправо, что прямо, что назад – все огонь! И чудно! Горит, а не жжет и не сгорает…

Впереди Микулки появился Ярило. Его огненное лицо одновременно было лицом младенца, мальчика, юноши, взрослого и старца. То доброе, то гневное, то ослепительно-желтое, то багрово-красное. Одно перетекало в другое совершенно незаметно для глаза, оставляя впечатление неуловимости мига.

Попробовал Микулка ногой там, где стоял, а там нет ничего. Ни твердо, ни мягко, а не пускает. Мечом ткнул – лишь искру высек. Рукой потрогал – насквозь прошла.

И только Микулка на ноги встал, перед ним появилось многоглазое шипастое чудище. Оно зашипело, распахнуло многозубую пасть и кинулось на Микулку. Паренька снова окатило ледяной водой страха. Аж ноги подогнулись. Еле-еле меч поднял. Чудовище наткнулось на меч, взвизгнуло, и вдруг из-под шкуры потянулись щупальца с присосками. Страх еще сильнее сковал Микулку, а чудище увеличилось в размерах, будто кто-то его прикормил, и дико загоготало. Микулка махнул мечом и отсек пару присосок, но на их месте еще по три выросли, и из всех языки торчат и слюни капают.

Микулка оглянулся. Подумал, может, убежать можно – куда ж с таким чудовищем тягаться. Но бежать было некуда.

– Эх! – махнул Микулка рукой. – Что ж ты, меч, молчишь? Сказал бы, как быть! Все меня бросили в тяжкую минуту!

Но меч молчал.

А чудище росло и росло, и огненный туман от его хохота пошел рябью.

Камень! Микулка схватил мерцающую прозрачность и, стиснув покрепче, закричал:

– Камень! Ты же самый могучий! Помоги мне с чудищем справиться!

Но Камень ему не ответил.

Микулка от страха взмок и упал на четвереньки, а чудище от этого только еще больше выросло. Кажется, в его пасть целая деревня провалиться может. Микулка от страха завыл. Замахал мечом. Щупальца, как опята с пня, летят, а на месте их уже не по три, а сразу по двенадцать вырастает. И Микулка обратно превратился из витязя в перепуганного парнишку. Чудовище завыло и стиснуло паренька всеми щупальцами. А тот все мечом машет и машет, чтобы страх прогнать. А страх все сильнее. И чудище все больше. Щупальца сдавили грудь Микулки уже так, что стало невозможно дышать.

Паренек в отчаянии закрыл глаза, чтобы не видеть страшную образину. И почувствовал, как щупальца отвердели, будто превратились в толстенных змей, уже и руки оплели, так что чуть-чуть – и меч выпадет, и Камень. Нет! Так еще хуже!

– Ярило! Помоги, ради Рода! – взмолился Микулка и снова открыл глаза.

Ярило обратился в строгого старца, и Микулка услышал густой сердитый голос:

– Ты сам раскормил свою Трусость! Вот и борись с ней сам. Никто тебе тут не в помощь, ни меч, ни Камень. Нет у них воли с твоей трусостью справиться. Только ты сам с ней побороться можешь. А коли ты свою Трусость победить сможешь, так и врага одолеешь.

Такого ответа Микулка не ждал. Страх захлестнул его целиком, без остатка, почти уже не оставляя места другим мыслям.

Впервые паренек столкнулся с чем-то, против чего не помогла ни могучая сила, ни верная сталь оружия, ни поддержка друзей. Впервые смерть с такой откровенностью подошла вплотную и холодно выдохнула в лицо. Против такой твари, увеличивающейся от каждого удара мечом, сражаться было бессмысленно. Настолько же глупо, как пытаться остановить камнепад выставленной вперед ладонью.

Тут Микулке стало так горько оттого, что у него все вышло наперекосяк, что он забыл о страхе. Вспомнил милое лицо Дивы, вспомнил разговоры и нежные поцелуи. И вдруг почувствовал, что щупальца ослабели и тварь как-то уменьшилась в размере.

– Великие боги! – прошептал Микулка пересохшими губами.

Он понял, почему его отпустило, но это понимание показалось страшнее пережитого ужаса. Ведь получалось, что каждая минута, прожитая лишь для себя, кормит чудовищ, притаившихся в непроницаемом мраке Нави. Ни меч против них не силен, ни огонь. А как только перестанешь беспокоиться о себе и подумаешь о друзьях, так твари сами кукожатся и слабеют.

Тут Микулка еще больше приободрился, а щупальца и вовсе ослабли. Парнишка повел плечами и высвободил руку с мечом.

Трусость рассыпалась на мелких червяков, и те вмиг растаяли в маленькие лужицы. Огонь тут же спалил их, и Микулка попал в следующий поверх. Тут же подул ветер, и синий холодный свет поверха Стрибога открылся перед парнишкой. Сквозь него уже стало просвечивать огромное небесное дерево. И на нем фигура огромного Белого Сокола. Налетел вихрь, и из ветреного порыва появился конь с огненной гривой.

– Ветерок! – узнал его Микулка и вскочил верхом.

Конь радостно заржал, узнавая хозяина. И тут Микулка снова превратился в того витязя, образ которого ему подарила очищающая вода. Сунув меч в ножны, Микулка сосредоточенно вгляделся в прозрачные грани Камня. Внутри бесцветного кристалла загорелся огонь, и Микулка услышал голос Стрибога.

– Все же явился… – Слова проревели как буря, но каждый оттенок в них был слышен отчетливо.

– Явился! – Микулка бесстрашно глянул в ревущую кутерьму пространства. – Дива – моя жена и твоя дочь, но после свадьбы отец не имеет над женщиной власти.

– Смертный! – проревело в ответ. – Каким законам ты меня учишь?

– Тем, которые вы, боги, завещали людям когда-то. Или у вас у самих память короткая? Верни мне жену!

Огненная грива Ветерка развевалась по ветру, алмазные копыта высекали искры, когда конь переступал с ноги на ногу.

– Вы не выполнили условия… – прошелестел голос бога.

– Она сделала это ради меня! – От ветра у Микулки потекли слезы. – И я ради нее сделаю все, что смогу!

– Да что ты можешь? – захохотал ураган.

– Все! – выкрикнул Микулка, сжимая Камень в руке. От холодного кристалла вновь заструилась сила, проникла сквозь кожу и впиталась Знанием, которого раньше не было у Микулки.

– Я – человек! – Новое знание бурлило внутри, требуя выхода в слове. – И вскоре мы, люди, овладеем всей Правью от начала в конец. Всей! От основания до верхушки Великого Дуба. Мы уже овладели землей, нижним поверхом Прави, она работает на нас, удерживая наши дома и принося урожай. Мы пробуем покорять воду, она уже двигает жернова и носит корабли за товаром. И огонь живет в клетях наших печей, готовя нам пищу. Мы уже пробуем ветер запрягать в паруса!

– Вы непутевые дети, – рассмеялся Стрибог. – Дерзкие, но не худшие. Просто глупые и самоуверенные. Вот ты знаешь, что держишь в руке?

– Камень!

– А что он такое?

– Не знаю, – неохотно признался Микулка.

– Да откуда же тебе знать… Но я скажу. Вы не единственные дети богов. Есть и другие. И как часто водится между братьями, между вами возникла ссора. Давно, еще до потопа, когда вас, людей, по возрасту еще можно было поперек лавки класть, а ваш старший брат уже ходил с сединой в бороде.

– Кто этот брат? – не понял Микулка.

– Жители Нави. Мы создали их раньше вас. Но между вами сразу возникла вражда, и мы вынуждены были разделить Правь Границей. Но она оказалась не очень прочной. Старший брат постоянно бил младшего, а в этом нет ничего хорошего. Каждую тысячу лет случалась большая битва, и погибало очень много людей. Но мы вмешались, лишь когда жители Нави взялись извести весь человеческий род, направив ледяной щит на заселенные земли. Мы создали этот Камень. Каждый из богов вдыхал в него силу по очереди. Первой была Мокошь. Она помогла выиграть первую битву. Через тысячу лет вдохнула в него свою силу Купава. Еще через тысячу – Ярило. Его сила еще живет в этом Камне, но уже иссякает. Я не хотел, но теперь вижу – надо.

Ветер заревел сильнее, но уже не так зло.

– Вы, люди, оказались не так плохи, как я думал о вас. Я отдам тебе свою дочь, но заберу взамен твою могучую силу.

– Я согласен! – не задумываясь ответил Микулка.

– Протяни вперед руку с Камнем! Я вдохну в него свою силу и смешаю его с той, которую взял у тебя. Так ее хватит надолго, на целых две тысячи лет. За это время вы должны повзрослеть и научиться обходиться без нашей помощи.

Микулка левой рукой натянул повод, сдерживая бушующего под седлом коня, а в правой поднял Камень над головой. Кристалл засветился по очереди всеми цветами, от красного до синего, потом помутнел, стал не таким красивым, но обрел гораздо большую тяжесть.

– Как же его хранить две тысячи лет? – на всякий случай спросил Микулка.

– Отдай его витязю с именем ветра. Его судьба такова, что Камень попадет в нужное место в самое нужное время. И в нужные руки. Все, можешь ехать!

– А Дива?

– Она же дочь ветра! – рассмеялся Стрибог. – Она догонит тебя в пути. Не медли! Ворота Прави не могут долго оставаться открытыми.

Микулка ударил коня пятками, и Ветерок понес его кругами через все поверхи Прави, только не вверх, а вниз. В глазах потемнело от скорости, но в один миг все остановилось, будто налетело на стену.

Паренек открыл глаза и понял, что лежит раскинув руки, у края дороги на мягком ковре опавшей листвы. Рядом Ветерок пожевывал подсыхающую траву – самый обычный конь. Но Микулка помнил его другим, ветреным и огнегривым.

– Иди ко мне, конячка моя… – ласково позвал паренек, не понимая, сон это был или явь.

Но Камень был в руке – гораздо тяжелее и темнее, чем до этих необычных видений.

– Микулка! – раздался за спиной девичий голос, и сразу перестало иметь значение – сон это был или нет.

Микулка вскочил на ноги и обернулся, раскинув руки. Дива бросилась к нему в объятия, окутав ароматом, который всегда струился от ее прекрасных волос.

– Дивушка… – только и мог шептать паренек.

– Мы теперь тысячу лет будем вместе, – радостно улыбнулась девушка.

– Так не бывает, – отшутился Микулка.

– Это смотря как жить.

Он помог ей сесть на коня, а сам взялся за стремя и побежал в ту сторону, куда ушел Жур.

– Что будем делать? – хмуро спросил Жур у Волка. Свинцовый осенний рассвет медленно надвигался с востока, делая мир таким же серым и плоским.

– Ратибора спасать, – пожал плечами певец. – Только вот как? Меч-то у нас один, значит, за ним последовать мы не можем.

– Оно и не надо. Ратибора уже не спасти. – По лбу волхва пролегли глубокие складки. – Тварь не упускает случая и не мешкает, встречаясь с кем-то из витязей Стражи. Скольких мы уже потеряли? Сершхан, Витим, Мякша, Ратибор, Мара. Остался только ты.

– А Микулка?

– Он решил отправиться за женой на небо. Для него это верная гибель, потому что не сможет он отбиться от собственной трусости по другую сторону Прави. Ему и по эту сторону приходилось туго…

– Отобьется, – сам не понимая своей уверенности, возразил певец.

Словно в ответ на его слова послышался конский топот.

– Ну, что я говорил! – повеселел Волк. – Смотри! Микулка с Дивой!

На слове «смотри» Жур вздрогнул. Он тяготился собственной слепотой, но люди не замечали этого, завидуя необычным способностям.

– И то хорошо… – устало вздохнул он. – Хоть кто-то еще остался.

– Ну а тварь не выберется с того поверха Яви, куда забросил ее стрелок? – задумчиво спросил Волк.

– Без меча пройти все слои даже ей не по силам, – вздохнул Жур. – Ратибор выбрал верный путь. Жаль только, что столь дорогой ценой.

– Значит, мы победили?

Жур еще сильнее ссутулил плечи.

– Да, – коротко ответил он.

Быстро светлело. Микулка подвел коня ближе и помог Диве сойти на землю.

– А где Ратибор? – осторожно спросил он.

– В очень хорошем месте. – Волк ответил и отвернулся, чтобы рассвет не отразился в слезинке. – Пузо небось набивает. Или с девкой…

Микулка присел на корточки возле входа в пещеру, и Ветерок потянулся губами к его плечу. Рассвет набирал силу, окрасив розовым далекие облака на севере.

– Как нас мало осталось… – тихо сказал паренек. Он встал и зачем-то посмотрел в небеса.

– Зато я Камень добыл. – В его голосе не было радости.

Он равнодушно достал из-под полы прозрачный, почти круглый кристалл. Внутри плавали разноцветные капли света.

– Вот ради этого… – начал было Волк, но только махнул рукой.

Микулка нахмурился еще сильнее:

– Я был на небе и видел Стрибога. Он велел отдать Камень витязю с именем ветра, но, кроме Ратибора Теплого Ветра, я не знаю других.

– Что ж его бог защитить не смог? – зло глянул вверх Волк.

– Он сам выбрал свою судьбу, – холодно разрешил споры Жур. – Ты, Микула, оставь Камень себе. Родится у вас с Дивой молодец, назовешь его Ветром, ему и отдашь.

Микулка посмотрел на кристалл и хотел было уже уложить за пазуху, как вдруг из пещеры выскочило что-то лохматое, юркое и одним ударом сбило паренька с ног.

– Лесной человек! – выкрикнул Волк, слишком поздно махнув мечом.

– Камень… – упавшим голосом произнес Микулка, глядя в опустевшую ладонь.

– Тварь! – с ужасом понял Жур. – Она вселилась не в Мару!!!

Лесной человек легко вскарабкался на косогор и рванул к лесу с такой скоростью, что гнаться за ним казалось бессмысленно.

Первым пришел в себя Микулка. Он вскочил на коня и, наяривая его пятками, попробовал догнать охотника верхом. Но мелкие камни заскользили под копытами, Ветерок оскользнулся, едва не упал, с трудом выровнялся и поскакал, набирая скорость.

– Стой! – закричал Жур. – Так тварь не догнать! Она может…

Волк глазам своим не поверил, когда время ощутимо замедлилось. Падающие с деревьев листья замерли в воздухе, а ноги Ветерка двигались так медленно, будто воздух был не воздух, а патока. И только охотник бежал с прежней скоростью, выпятив грудь и широко расставив локти. В руке всеми цветами сиял Камень.

Когда Микулка отстал безнадежно, время снова пошло своим чередом. Волк бросился в пещеру, схватил лук и стрелу, выскочил и прицелился. Спина охотника вот-вот была готова скрыться в лесу.

– Ну же! – закричал Микулка. – Стреляй! Волк не успел. – ветви леса сомкнулись, спрятав охотника от его глаз. Ветерок заржал длинно и жалобно.

– Конец, – спокойно шепнул Жур.

– Хрен вам! – Волк закрыл глаза и вспомнил, чему его учил Ратибор. – Сейчас…

Он потянул тетиву и представил, как охотник бежит по лесу. Пальцы разжались. Жур с Микулкой метнулись взглядами за свистнувшей в воздухе стрелой, но она, пролетев лишь три десятка шагов, вонзилась в ближайшее дерево.

– Хотел как с Громовником? – грустно усмехнулся Микулка, слезая с седла. – Два раза такой удачи не будет.

– Ушел, – подвел итог приключениям Жур.

Здесь был день. Солнечный, ясный и очень теплый, пропитанный ароматом трав и цветов, наполненный журчанием близкого ручейка.

Ратибор, щурясь от неожиданной яркости, открыл глаза и убрал меч в ножны. Огромная голубая бабочка порхнула у самого лица и села на высокую травинку, прогнувшуюся под ее тяжестью.

Мара стояла рядом, в ее глазах читалось безмерное удивление и легкий испуг.

– Где мы? – спросила она, опуская меч.

– На другом поверхе Яви, – улыбнулся стрелок.

Длинная рубаха, торчащая из-под куртки, прикрывала девичьи ноги до середины бедер, бросая на кожу мягкую бархатистую тень. Ратибор невольно задержал взгляд там, где тени было больше всего, но девушка ничуть не смутилась.

Они стояли посередине огромной круглой поляны, залитой солнцем, а лес вокруг веял не враждебностью, а манящей прохладой.

– А где темнота, где чудовища? – опасливо огляделась Мара. – Прошлый раз все было иначе.

Ветви у кромки леса качнулись, и на поляну вышла женщина такой красоты, что Ратибор прикрыл глаза ладонью, как от очень сильного света. Она была совершенно нагая, окутанная лишь золотистыми волосами до пят и таким же золотистым сиянием, а голову ее обрамлял венок из огромных белых цветов. Она улыбнулась и ответила Маре:

– В прошлый раз все остальное было иначе, вот вы и попадали на другой поверх Яви. А здесь я хозяйка.

– Леля? – осторожно шепнул Ратибор и взял Мару за руку.

Богиня кивнула и с улыбкой смахнула со лба золотистую прядь.

– Но почему мы попали именно сюда? – Ратибо-ру так и чудился во всем этом какой-то подвох.

Он готов был драться во тьме с десятками чудищ, защищая жизнь Мары, но столь приветливое место явилось для него полнейшей неожиданностью.

– Какой ты глупый… – в самое ухо шепнула Ма-ра. – Ну кто может попасть прямо к Леле в гости?

Она улыбнулась богине, и та улыбнулась в ответ. Ратибор наморщил лоб и попробовал забрать руку у Мары, но девушка сжала пальцы и не пустила.

– Пойдем ближе, – ласково сказала она.

Ратибор сделал шаг вперед, чувствуя, как ослабели ноги. Это не было страхом, но неуверенность и неловкость охватили его, как если бы на пиру ему незаслуженно крикнули здравицу.

Мара крепче сжала ладонь, и идти стало легче – от девичьих пальцев струилось ласковое тепло и сила, равной которой Ратибор еще не встречал. Они подошли к богине и встали перед ней.

– Значит, и он меня любит? – спросила у Лели Мара.

– Если бы не любил, не стал бы ради тебя между жизнью и смертью.

У стрелка щеки залились жаром, с которым он не мог совладать. Он почувствовал себя странно, какое-то забытое ощущение подкралось к глазам и защекотало ноздри.

– Это правда? – спросила Мара, обращаясь к нему. – Ты меня любишь?

– Правда… – ответил стрелок и понял, что это слезы подкрались к глазам. – Я полюбил тебя в ту ночь, на болоте…

– Почему же не говорил?

– Не знал, что ты можешь ответить-…

– Вот глупый… Неужели ты сразу не понял? Слезы выплеснулись, но стыда от них не было —

лишь облегчение и нарастающее с каждым мигом ощущение счастья.

Леля вытянула руку вперед, и в ней появилось яблоко – маленькое и даже на вид кислое. Она легко разломила его на две равные половинки.

– Люди в свадьбу разламывают сладкое яблоко, – с легким укором сказала она. – Но я завещала разламывать кислое. Ведь если двое не убоятся вкусить кислого от одного и того же плода, то сладкое они и сами смогут себе устроить.

Она протянула половинки Ратибору и Маре, каждый откусил по разу и бросил остатки через левое плечо. О г кислой оскомины на зубах слезы проступили еще сильнее.

– Поклянись, что любишь ее. – Леля посмотрела в глаза Ратибору.

– Клянусь, что люблю ее больше жизни, что отдам ей и детям все до последнего!

Это были обычные свадебные слова, но Ратибору их показалось мало. Он повернулся к Маре, обнял и прижал к себе.

– Ты будешь единственной, кого я люблю, – шепнул он, глядя в ее глаза, полные счастливых слез. – И единственной, кому я отдам свои ласки. Ни одна из женщин не сравнится с тобой, так зачем мне другие?

Леля подняла руки, и солнечный свет раздробился на тысячи золотых лепестков, закружившихся вокруг Ратибора и Мары. Стрелок никак не мог решиться коснуться губами губ Мары, и она сделала это первой, прижалась к нему всем телом и обвила его ноги своими.

– Любите друг друга, – с улыбкой сказала Леля и вежливо растаяла в воздухе.

Но великая сила жизни уже соединила Ратибора и Мару в единое целое – та сила, которая росточком пробивает каменную плиту мостовой, та сила, которая продолжает род и через многие тысячи лет. Жаркий вихрь страсти охватил их обоих и, казалось, оторвал от земли, ласки рук и ласки губ окутали их сплошным покровом, прочно отгородив от всего мира. И лес, словно верная стража, стал заставой вокруг, и трава оказалась ковром под телами, и небо – самой надежной крышей.

Утомившись от ласк, Ратибор раскинул руки в высокой траве, рядом счастливо улыбалась Мара, сощурившись на солнце. По небу плыли легкие облачка, которые вдруг неправдоподобно быстро начали превращаться в тучи – серые и грозные.

Ратибор сел и надел рубаху.

– Странно как… – сказал он. – Посмотри. Мара открыла глаза.

– Это знак, – уверенно сказала она. – Похоже, с твоими друзьями беда.

– Какие они друзья, если на тебя руку поднять хотели?

– Не горячись. – Девушка оделась, нашла в траве Ратиборовы портки и бросила ему. – Они не знали, что делали. Ошибиться может всякий.

– Тут хорошее место. – Стрелок нехотя оделся и натянул сапоги. – Может, сюда уже и не попадем никогда.

– Наш дом на земле, – коротко ответила Мара и, подняв свой меч, коснулась навершием Ратиборовой рукояти.

Стрела, вонзившись в дерево, еще не перестала дрожать, когда прямо у пещеры колыхнулся воздух и выпустил Ратибора с Марой.

– Что за стрельба? – Ратибор поднял брови, глядя на гудящий лук в руках Волка.

– Тварь… – сокрушенно качнул головой певец. Стрелок больше ни о чем не стал спрашивать – скрылся в пещере и через мгновение выскочил, держа одну стрелу в зубах, другую в руке.

– Лук! – Он протянул ладонь и крепко ухватил еще поющее дерево.

Его цепкий взгляд заметил, какие ветви качались сильнее других – место, куда сломя голову бросился лесной охотник. Все замерли, боясь шевельнуться, а Ратибор наложил стрелу и медленно потянул на себя тетиву. Сделалось так тихо, что слышно было, как поскрипывают напряженные волокна лука.

Дива закусила губу, а Микулка прикрыл ладонью морду коня, чтобы не фыркнул. Волк очертил над головой круг указательным пальцем.

Ратибор не стал закрывать глаза. Он не верил, что цель можно нащупать какой-то неведомой колдовской силой, он старался представить, как бы сам побежал через лес, пытался по едва заметным приметам определить это на глаз.

А рука тянула тетиву до треска.

И тут стрелок понял, что не знает, куда стрелять, что все, чему он пытался выучить Волка, – пустая болтовня и никчемная трата сил. Не может быть умения зрить через непрозрачное, нет силы видеть без глаз…

Но в следующий миг он вспомнил про Жура. Ведь видит, леший его понеси! Так чем же он, Ратибор, хуже?

А Микулка стоял и шептал еле слышно: «Дай ему неведомый взгляд, дай ему неведомый взгляд…» Сам не зная, к кому обращаясь. Паренек вспомнил, как разглядел звездочки во лбу у всех – такие же, какие видел Жур. И у Ратибора такая была, только тусклая… Почему же он не может ею смотреть?

Ратибор так пристально вглядывался в темную стену леса, что ему вдруг показалось, будто заросли стали приближаться, все быстрей и быстрей, как будто это сам Ратибор летел навстречу трепещущим листьям. Он хотел было помотать головой и отогнать наваждение, но понял – не надо.

Его странный взор вломился в лес и полетел по следу, отыскивая ветви, еще дрожащие от недавнего касания с телом. След был извилист – охотник путал следы. Но, проникая взглядом в чащу все глубже и глубже, Ратибор разглядел спину, затянутую старой медвежьей шкурой.

«Сто шагов», – прикинул стрелок и разжал пальцы.

Он никогда не думал, что стрела так долго летит до Цели. Ждать было больше нельзя, Ратибор наложил вторую стрелу и выстрелил, чуть отклонив наконечник влево.

От напряжения у стрелка заломило под черепом и странный взгляд иссяк, как иссякает шипящая на жаровне вода.

– Ну? – Волк ухватил Ратибора за руку.

– Ну? – Микулка вопросительно повернулся к Журу.

– Не знаю… – Стрелок отложил лук и присел на корточки, растирая ладонями лоб.

– Это уже прошлое, а в прошлое я зрить не могу, – пожал плечами слепой волхв.

Мара подняла меч и первая бросилась в лес.

– Не пускайте ее одну! – выкрикнул Жур. – Поодиночке тварь может убить любого!

Ратибор побежал вслед за девушкой, а за ним с места сорвались Микулка с Дивой и Волк. Жур остался стоять в одиночестве, только Ветерок рядом пытался отыскать травинку среди камней.

Через сто шагов Мара заметила стрелу, торчавшую из ветки дуба, с которой почти облетели листья.

– Это вторая, – глянув на перо, определил Ратибор. Пробежали еще шагов двадцать, и Дива отстала – ей в платье было трудно бежать. Микулка подхватил ее на руки, но без прежней могучей силы он уже не мог бегать так быстро с человеком на руках. Другой стрелы нигде не было видно.

– Это лист трепещется или рыжее перо? – показала вперед Мара.

– Перо… – грустно вздохнул Ратибор.

Все замолчали – боевой задор внезапно сменился тягостным унынием поражения. Стрела торчала из толстого дуба, войдя в кору даже не на весь наконечник.

– Не расстраивайся, – попробовал успокоить Ратибора Волк. – Это же не по шестам стрелять. В движущуюся цель труднее небось.

Микулка опустил Диву на землю, усыпанную алыми листьями, восходящее солнце высветило небо до мягкой рассветной голубизны.

Мара упрямо сжала губы и внимательно осмотрела стрелу.

– Древко в крови! – радостно обернулась она. – Ты попал! Попал! Я так и знала!

– Где его могло зацепить? – воспрял духом Микулка, пытаясь разглядеть следы.

Волк принюхался.

– Кровью оттуда пахнет! – В его глазах разгорелся яростный огонек победы.

Все сорвались с места и побежали, куда указал певец.

Лесной охотник лежал в неглубокой ложбине между корнями огромного дерева. Стрела зацепила его шею одним коротким касанием, но острый наконечник рассек яремную жилу, из которой очень быстро вышибло напором всю кровь.

– Хвала богам! – воскликнул Микулка.

– Хвала богам! – хором закричали все, и лишь Ратибор устало присел на толстое корневище.

Вдруг какой-то туманный комок небольшим мешочком свалился с ветки – студенистая бобышка с дюжиной длинных прозрачных щупалец. Она упала на листья и начала корчиться, будто от жара, щупальца поднимались и опадали, корчились в судорогах, пока не замерли и не потемнели.

– Что за гадость? – поморщилась Дива.

– Мало ли что водится в этом лесу? – пожал плечами Волк и первым пошел к пещере.

– Я Камень добыл! – похвастался перед Ратибором Микулка.

– Тоже, – улыбнулся стрелок и пошел рядом с ним, нежно взяв за руку Мару. – Я тоже не внакладе, сам видишь. Да и ты добыл сокровище не менее важное.

Дива прижалась к Микулке, скромно опустив взгляд.

Микулка достал Камень и протянул Ратибору.

– В нем теперь сила Стрибога, – пояснил он. – Бог всех ветров велел отдать его витязю, носящему имя ветра. Кроме тебя, я никого не припомню.

– И что я с ним должен делать? – Стрелок взял Камень и поглядел сквозь него на небо.

– Не знаю. Главное, чтоб в худые руки он больше не попадал. Стрибог сказал, что у тебя судьба особая, проходит вперед через тысячи лет, может, с потомством, может, еще как…

– Богам виднее. – Ратибор пожал плечами и сунул Камень за пазуху. – Надо еще для Жура будет меч отковать.

Он взял Мару за руку, и они все вместе вышли на залитую розовым светом поляну.

– У нас будет витязь, – шепнула девушка ему прямо в ухо.

– Так скоро ты знать не можешь, – улыбнулся стрелок.

– А я и не знаю, просто хочу! – пожала плечами она. – Но если витязь, как назовем?

– Фрол. Как отца моего звали.

– Он что, ромей?

– Долгая история. Потом расскажу. А если девица народится?

– Хочу назвать Ледой, как мою тетку.

– Вот и решили, – рассмеялся Ратибор.

Они спустились к пещере, где Волк стоял рядом с Журом. Они о чем-то шептались, но слышно не было. Ратибор прочел по губам Волка лишь одну фразу: «Как он так мог?» – и понял, что его выстрел навел певца на глубокие размышления.

Самому тоже было над чем поразмыслить, но стрелок слишком устал, чтобы делать это немедленно.

– Пойду поймаю коней, – сказал Микулка. – А то разбежались от страха. Девиц посадим верхом и Жура. Сами подержимся за стремена, не впервой.

Ратибор согласно кивнул, почувствовав, что друзья не сговариваясь передали ему старшинство.

– В лесу остались мечи, которые тварь отковала, – напомнил ему Жур. – Надо их забрать и перековать во что-нибудь годное. А то отыщет кто-нибудь, и будет нам снова дел по горло.

– Заберем, – кивнул стрелок.

Он подумал, что было бы здорово выспаться, потом поесть хорошо и вновь завалиться спать. С Марой. Девушка улыбнулась, словно уловив его мысли, и прижалась щекой к его плечу.

Взошедшее солнце позолотило верхушки деревьев.

Волк подошел к Ратибору и спросил, стараясь не смотреть прямо в глаза:

– Научишь меня так стрелять?

– А я тебя мало чему учил? – Стрелок коротко пожал плечами. – Просил выучиться по губам читать? Не стал. Лень. Загораешься и бросаешь. Кто тебе мешал учиться стрелять? Мне лук тебе дать не жалко.

– Ну… То другое, – отмахнулся певец. – Время только зря тратить. Но тут я видел… Ты знаешь, как у тебя это вышло.

– Ты бы за этим лучше к Журу пошел, – поддержала мужа Мара.

– Точно, – кивнул Ратибор. – Может, он тебя заставит учиться. Я уже утомился сверх всякой меры.

Он задумался и спросил у Мары:

– Поедем в Царьград?

У нее даже глаза загорелись.

– А можно? – еще не веря, спросила она.

– Даже нужно. Есть там один дом… Отец мой там родился и я. Хотелось бы, чтоб и маленький Фрол тоже родился не под открытым небом.

– У тебя дом в Царьграде? – опешил Волк.

– Ну… Не совсем у меня. Времени много прошло. Но купить его будет можно, если усилия приложить.

Мара обняла стрелка крепче и представила высокие белые стены Царьграда.

– А я? – с упреком спросил певец.

– Ты уже сам не маленький, – усмехнулся Ратибор. – Жур дурному не научит, а ума наберешься. Ведь Стража – это не когда все в кучу собьются, а когда у всех одна цель.

Микулка с Дивой привели коней.

– Я с женой в Таврику поеду, – сказал паренек. – А то жаль, пропадает хороший домик у моря. Да и Дивушка моя из тех краев.

– А если вдруг что случится? – совсем расстроился Волк.

– Соберемся, – ответил ему Ратибор. – Как?

– Не знаю, – честно признался стрелок. – Но в Камне, кажется, сила ветра?

Микулка кивнул.

– Тогда знаю, – улыбнулся Ратибор и помог Маре удобнее сесть в седло.

– Как? – не понял певец.

– Ветер нас всех соберет, – ответил стрелок и ухватился за стремя.

Продолжение истории про отряд бойцов против сил Тьмы читайте в романе «Флейта и ветер».

Content

Дмитрий Янковский
Логово тьмы
(ВОИН 3)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16