Алексей Зорин

Поиск Анны

Выжить любой ценой. Психологический триллер

© Зорин А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Аркан 1

Мотылек

«Есть странный дар – лететь на пламя, чтоб там остаться навсегда…»

Маргарита Пушкина

Руна 1

О ты, Укко, бог верховный!

Ты, всего носитель неба!

Ты сойди на волны моря,

Поспеши скорей на помощь!

Ты избавь от болей деву

И жену от муки чрева!

Поспеши, не медли боле,

Я в нужде к тебе взываю!

«Калевала»

2003 год, осень

Петрозаводск

– Поле, ответьте штабу.

– Мотылек‑1 на связи.

– Ань, привет! – послышался женский голос из рации. – Ты далеко от точки?

Анна Смолина бросила быстрый взгляд темно-зеленых глаз на навигатор. В зеркале заднего вида в вечернем сумраке таяли огни Петрозаводска.

– Выехала из города. На точке буду минут через пять.

Островерхие ели протыкали темное небо, и из его прохудившегося брюха лил дождь. Он лупил по лобовому стеклу, капли плавились в огнях редких встречных машин. Когда же встречки не было – мир вокруг погружался во мрак ранней осенней ночи. И только свет фар «Паджеро-Пинина» высвечивал мокрую от ливня трассу, которую с обеих сторон обступила непроглядная стена леса.

Анна любила дождь. В городе он заливал асфальт, превращая его в зеркало, в котором переливались красками дорожные фонари, а капли жидким золотом стекали по лобовому стеклу. Но сегодня дождь мог стать смертельно опасным.

– Как приедешь, дождись Резнова. Он скоро выдвигается из Ужесельги.

– Так не получится, – Анна покачала головой, хотя собеседница не могла ее видеть. – Я пойду одна.

– Ань. Ты знаешь, что ночью в лес по одному мы не ходим, – в голосе из рации появились так знакомые Смолиной нотки, от которых она поморщилась. Когда что-то шло не по плану, Света Казанцева, психолог по образованию, всегда использовала этот прием – делала тембр мягче, но при этом подмешивала в интонацию некий повелительный оттенок. Словно в бокал с мартини плеснули жгучего спирта. Прием работал почти безотказно, но только не с Анной.

«Ночью в лес по одному мы не ходим…»

А та девчонка знала это правило? Анна только так думала про нее – девчонка, глупая девчонка! Как еще думать про человека, который ночью в ливень поперся в лес с грудным младенцем?

– Резнов медлительный, – возразила Смолина рации. – От Ужесельги он в такой ливень будет тащиться час. Они в лесу под дождем уже сколько? Часов пять? У них шансы выжить с каждой минутой уменьшаются. Хочешь, чтобы малыш умер от переохлаждения?

Рация какое-то время не издавала ни звука, и был слышен лишь шелест шин по мокрому асфальту да стук ливня по металлической крыше. Дождь был силен, и это ощущалось даже здесь, в тепле и уюте автомобиля. Как они там, в холодном осеннем лесу?

– Ань, я тебя понимаю, – успокаивающе произнесла Света. – Но ты слишком ценный сотрудник, чтобы вот так бросать тебя одну на задание. Мы должны заботиться…

– Меня никто не бросает, не переживай, – перебила Анна. – Это мой личный выбор. И это не обсуждается. Я не буду сидеть и ждать Резнова, пока в лесу может насмерть замерзнуть годовалый грудничок.

Похоже, даже у Светы на это не нашлось аргументов, потому что она замолчала.

– Ладно… – донеслось из рации. – Милиция уже должна быть на месте, также туда едут добровольцы. Но будь осторожна!

– Угу, – буркнула Анна. – Напомни, как зовут девушку?

– Лисинцева Катя.

– А дочь?

– Машенька.

Это имя никак не вязалось с ледяным дождем в ночном лесу. От него веяло теплом материнской груди, уютом, пахло молоком. Машенька. Так не должно было быть. Но так случилось.

При упоминании детей Анне всегда становилось не по себе – внутри что-то тоскливо сжималось. Она понимала причину, но это было настолько больно, что хотелось затолкать ее поглубже в чулан памяти, словно старый свитер в дырках, который давно не носишь, а выкинуть жалко.

– Что есть на Лисинцеву?

– Восемнадцать лет, в браке не состоит, мужика нет, официально не работает. Живет с ребенком вдвоем в квартире, оставшейся от отца. Мать проживает отдельно. По словам матери, подавшей заявку, девочка во всем положительная, ничего запрещенного не употребляет, не гулящая.

– Ребенок от святого духа?

– Ты же знаешь, мамы всегда верят в непогрешимость своего чада.

Анна не знала, потому что не была матерью. Она знала лишь, что несколько часов назад мать, которая сама еще недавно была ребенком, на ночь глядя с годовалым младенцем на руках вошла в осенний лес. Сгущалась тьма, лил дождь, было холодно.

Смолина включила правый поворотник и свернула с трассы на размытую проселочную дорогу. Не в первый и, видит бог, не в последний раз она воздала хвалу «Пинину» – короткий паджерик с высоким просветом и полным приводом брал и не такие колеи. Эта машина проходила даже там, где садился на брюхо мощный, но длинный «Ленд-Крузер» Резнова. Ощущение руля в руках придавало Анне уверенность. Вот на что точно можно положиться в этом мире!

Смолина не впервые была на выезде и не питала иллюзий насчет того, что ее ждет. Дождь начался еще днем, и сейчас лес наверняка превратился в болото. За себя она не переживала – под плотной штормовкой тело грел вязаный свитер (Анна не признавала флис, отдавая предпочтение бабушкиному проверенному варианту утепления), удобные камуфляжные штаны, на ногах – непромокаемые туристические берцы с гамашами, в багажнике заранее собранный «тревожный» рюкзак со всем необходимым. Она готовилась к этому выезду заранее – в отличие от тех, на чьи поиски она выдвинулась. Человек теряется в том, в чем вышел из дома, а зачастую с ним это случается днем, когда светит солнце. И он совершенно не ожидает, что заблудится ночью в лесу под холодным дождем.

Только вот на кой черт молодую мать с годовалым ребенком понесло в непогоду в лес?

– Вы приехали, – сказала девушка из навигатора.

– Я и сама вижу, – буркнула Анна на телефон, плавно остановила «Пинин» и заглушила мотор.

Смолина на секунду замерла, вглядываясь в непроглядную ночь. Окна облепили мокрые листья, словно лес только и ждал очередную жертву. Анна рукой нащупала под курткой Тима.

– Ну что, ты готов?

Тим был видавшим виды розовым зайцем. Его плюшевое тельце было истерзано и во многих местах залатано и зашито. Выглядел он так себе, но Анна знала – Тима можно не спрашивать. Он всегда с ней, всегда готов.

Смолина распахнула дверь, и ее окатило ледяным дождем. Она осветила фонарем дорогу, пятачок обочины и край леса, ожидая увидеть милицейские машины, но вокруг было пусто.

– Штаб, связь, – бросила она в рацию.

– Слушаю, Ань.

– Мотылек‑1 на месте. Свет, ты не ошиблась с координатами?

– Нет. У тебя точка, где был зафиксирован последний звонок с телефона Лисинцевой. Предположительно здесь она вошла в лес. А что такое?

– Здесь никого нет. Ни милиции, ни добровольцев. Ни одной машины.

– Может, они еще не успели приехать, – задумчиво донеслось из рации. – Я сейчас уточню… Подождешь?

– Конечно нет.

Смолина спешно открыла багажник – в нем было все необходимое для поисков в любых условиях. Непромокаемый плащ, небольшой «тревожный» рюкзак с сухпайком, запасом воды, фаерами, свистком, одеялом спасателя, аптечкой. Анна набросила плащ поверх штормовки (сверху – обязательная оранжевая жилетка с надписью «волонтер») и, накинув рюкзак, захлопнула багажник.

Она еще раз осветила местность фонарем. Луч света прошелся по черным деревьям, теряясь в стене дождя, лизнул верный «Паджеро-Пинин», лебедку на бампере, на случай если машина застрянет, и надпись на мокром боку машины «AnnaSearch».

Добровольческая организация «Поиск Анны» была названа так не в ее честь. Более того – Анна даже не думала о поиске пропавших людей, когда эта организация уже существовала. Она была названа в честь девочки Ани Лариной, которую могли спасти. Могли – но не успели. Не успела милиция, пожарные и МЧС, не успела скорая… Не успела страна. А когда страна не в состоянии позаботиться о своих жителях – жители сами создают ячейки такой заботы. Так появилась AnnaSearch.

– Ань, милиция в пути. Может, подождешь?

– Я выдвигаюсь, – сказала Смолина в рацию.

– Береги себя, Аня.

– Постараюсь.

Света была координатором. Анне казалось, что вот такой и должна быть настоящая женщина (а не анорексичкой с обложек популярных журналов с накачанной черт-те чем грудью и жопой) – уютная, теплая, всегда с готовностью выслушать, ждущая вечером с работы в чистом фартуке и накрытым столом. Такая вся домашняя, полноватая, с мягкими чертами лица и успокаивающим взглядом, она была полной противоположностью Анне, что ее в равной степени раздражало и притягивало. Всегда готовая выслушать плачущего родителя, потерявшего дитя, мягко уточнить все детали, разослать ориентировки поисковым группам. По мнению Смолиной, такой и должна быть идеальная женщина, да еще и с двумя высшими образованиями! Света не была создана для работы «в поле», зато отлично подходила на роль координатора штаба.

Для «поля» была создана Анна.

Она всегда любила грязь, непролазные дебри – в основном за то, что в такие места редко забредают люди. А уж если кто и забрел, так, скорее всего, он такой же отмороженный, как и сама Смолина, а значит, можно и помолчать о чем-то общем у ночного костра. Второй вариант – в такие дебри забредали не по своей воле. В AnnaSearch таких нежно называли «потеряшки». Такие плакали, паниковали, звали на помощь, потому что этот мир был им чужд. Это был мир Смолиной, и она спасала этих потеряшек. Казалось, это была бы идеальная работа, с одним допущением – за работу платят. Их же организация, как и все ее участники, работала на волонтерской основе.

Анна наметила аварийный азимут, на случай если сама заблудится, а связи не будет. По нему можно будет дойти до линейного ориентира в виде опор ЛЭП, если что случится. От самой дороги вглубь леса тянулась едва заметная тропинка. Закончив последние приготовления, Смолина вошла в темный осенний лес.

Место называлось «Студеный ручей». Анна совсем недавно переехала в город из Питера и не знала, откуда у него такое название. Однако оно отлично подходило этому дождливому холодному лесу.

Деревья моментально обступили Смолину. Тропинка терялась в чаще, мощный фонарь заливал ее светом, выхватывая из непроглядной тьмы коридор, по которому двигалась Анна. Тропа под ногами превратилась в скользкую жижу, и сколько Смолина и вглядывалась – следов не было видно. Значит, прошли до дождя. Выход один – идти по тропе дальше и искать любые ориентиры, надеясь, что девочка не углубилась в чащу.

В свете фонаря мелькали капли воды, тяжело срывающиеся с листьев. Холодные капли. Свитер отлично сохранял тепло тела, но, черт побери – девочка с младенцем уж конечно не так подготовлена, как Анна! Неизвестно было, какая нелегкая понесла ее в лес, но хотелось верить, что она уже сделала то, что хотела, и теперь греется в каком-нибудь кафе или у друзей.

Дождь не просто шелестел – он оглушительно шумел по листьям деревьев. В таком шуме кричать и звать девушку было бесполезно.

Когда Смолина удалилась от дороги примерно на километр, если верить навигатору, она обновила свои координаты. Тропинка здесь раздваивалась. Точнее, даже не так: более-менее утоптанная тропа шла прямо, а от нее под крутым углом сворачивал едва заметный, как будто недавно протоптанный в пожухлой траве след. Анна чудом заметила его. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, она свернула на это неприметное ответвление.

След вел во тьму леса. Уклон изменился, и Смолина поняла, что идет вниз. Через пару десятков шагов луч фонаря провалился во мрак и послышалось легкое журчание. Анна посветила вниз – она стояла на обрывистом берегу ручья.

Нехорошие мысли пронеслись в ее голове. Если это были следы Лисинцевой – зачем она свернула с тропы? Убегала от кого-то? Если это происходило в темноте – она могла не заметить обрыв, и тогда… тогда… Несмотря на вязаный свитер, Смолину пробрал мороз. Она занималась поисками людей два года и всегда либо находила заблудившихся живыми, либо их находила другая группа, либо выяснялось, что потеряшка затусила с друзьями, отключив телефон и забыв о внешнем мире, и вот теперь нарисовалась где-то в городе. Тогда все облегченно вздыхали (при этом матеря незадачливую потеряшку) и сворачивали операцию.

Но Анна знала, что не всегда все проходит гладко. Больше всего она боялась на очередном поиске опоздать, как несколько лет назад милиция опоздала на помощь девочке Ане, и вместо испуганной, замерзшей, плачущей девушки найти холодное тело.

Она встала на краю крутого склона, подмытого весенними разливами, медленно осветила дно ручья, боясь увидеть страшную находку. Луч фонаря исследовал дно и противоположный берег. Внезапно ломаная тень метнулась по склону, и Смолину передернуло, словно от ледяного душа. Внизу, в овраге, висела привязанная за тонкую веревочку детская погремушка, в свете фонаря ожившая длинной тенью.

В полной тишине, нарушаемой лишь мерным шепотом дождя, вдруг резко зашипела рация, и Анна вновь вздрогнула.

– Ань, что у тебя? – сквозь шум помех пытался пробиться голос Светы – деревья глушили связь.

– Света, ты меня до инфаркта доведешь! – Смолина тяжело выдохнула. – Вышла к ручью, исследую берег.

– Поворачивай обратно, Резнов уже подъезжает, милиция будет через десять минут. Нужно их встретить.

– Принято.

Анна уже хотела двинуться обратно, но погремушка притягивала внимание. Сколько Смолина ходила по лесам, никогда не видела ничего подобного. Кому понадобилось вешать ее в лесу?

Анна сделала шаг вперед, пытаясь подробнее разглядеть игрушку, и нога соскользнула. Подвели трекинговые ботинки, да и что можно было ждать от такой погоды, когда земля превратилась в жидкую грязь? Все случилось мгновенно – нога соскользнула вниз, и Смолину швырнуло на грязную землю. Она больно ударилась об оголенные корни, попыталась зацепиться, но рука скользнула по мокрому дереву – и по жидкой грязи она съехала по склону, чудом не упав в неглубокий, но наверняка ледяной ручей. Плащ задрался, и она проехала на животе по мокрой глине.

Анна аккуратно ощупала себя – переломов не было, удар не сильный. Она встала и от души матернулась – вот же, опытный поисковик, и так нелепо оступиться! Теперь еще, как чушка, в грязи. Это, конечно, не показ мод, но сейчас ей встречать милицию, добровольцев, Резнова – и в каком виде предстанет один из лучших поисковиков AnnaSearch?

Смолина огляделась – погремушка висела в паре шагов от нее. Анна подошла ближе и только сейчас заметила, что рядом в грязи лежат и другие игрушки – плюшевый медвежонок и деревянная пирамидка. Она подняла их и почувствовала запах ладана. Могли ли это быть игрушки Машеньки? Тогда зачем их оставили здесь? Как подсказку?

Смолина осветила фонарем крутой склон, прикидывая, где лучше подняться. Луч прошелся по глинистому берегу, из которого торчали корни деревьев и вымытые водой ямы, и выхватил из темноты что-то инородное. Что-то, чему в лесу не место.

Анна подошла ближе – какой-то сверток. Похоже, опять шашлычники накидали мусор, да еще и припрятали – поди найди его здесь, под обрывистым берегом в ямке, среди корней, да еще присыпанный землей и ветками! Смолина терпеть не могла таких уродов.

Но что-то в этом мусоре показалось ей подозрительным. Небольшой сверток, размером чуть больше дамской сумочки… Что-то продолговатое было завернуто в мокрый грязный полиэтилен.

Анна аккуратно откинула край пленки, и из свертка безжизненно свесилась крохотная детская рука.

* * *

Фиолетовый свет милицейских мигалок бегал по стене леса, словно боясь проникнуть внутрь, оставаясь здесь, под открытым небом. Там, в утробе тьмы, не было места свету. И мигалки словно знали это.

Дождь давно смешался со слезами, и теперь уже нельзя было отличить одно от другого. Анна сидела на заднем сиденье полицейской машины и бездумно смотрела куда-то сквозь мокрое стекло. Главное было не закрывать глаза. Потому что в кромешной тьме она сразу видела нечто, завернутое в грязный полиэтилен, словно невылупившаяся куколка гусеницы, которая уже никогда не станет бабочкой.

– Привет.

Сквозь открывшуюся дверь на Анну смотрели глаза Светы, наполненные печалью и заботой. Как она здесь оказалась, когда приехала? Сколько уже Анна сидела вот так, не мигая глядя в пустоту?

– Ты как?

Как она? А как тут можно быть?

– Зачем она это сделала? – не отводя взгляда от пустоты, тихо спросила Анна.

– Кто – она?

– А разве не ясно?

– Мы не можем сказать наверняка.

– Можем. Какие еще варианты? Молодая одинокая мать. Нежеланный ребенок. Работы нет, денег нет, мужик алименты не платит. Я бы обоих расстреляла. Хотя нет, не так: вывезла бы в лес ночью, завернула в грязный полиэтилен и бросила умирать! – Смолина сорвалась на крик, перешедший в рыдания.

Света прижала ее к себе. Тело Анны содрогалось от рыданий. Мир сжался до маленького комочка боли, завернутого в грязный полиэтилен. Где-то снаружи этого мира невыразимой тоски шел дождь, словно небо тоже плакало, работали судмедэксперты, суетились люди. Но это уже не имело значения. Ничего, кроме этого маленького свертка, не имело значения. А раз в нем не было жизни – этот мир вдруг стал тоже мертвым.

– Ее надо найти, – сквозь рыдания выдавила Смолина. – Слышишь? Надо найти!

Света еще сильнее прижала ее к себе. Больше Анна не говорила, только тихо всхлипывала, а потом и вовсе забылась.

По крыше машины все так же грохотал бесконечный дождь, словно мир вместе с Анной оплакивал не успевшую начаться жизнь, так резко оборвавшуюся. А может, дождь просто шел, и этой ледяной осенью никому, по большей части, не было дела до того, что случилось той страшной ночью в карельском лесу на берегу Студеного ручья. Ночь заботливо хранила свои мрачные секреты.

Руна 2

Айно, дева молодая,

Еукахайнена сестрица,

В лес пошла нарезать веток,

В роще веников наделать.

Для отца связала веник,

Веник матери связала,

Наконец, и третий веник

Крепышу связала братцу.

И идет, спеша из лесу,

Прямо к дому меж ольхами.

«Калевала»

2006 год, 20 сентября

Петрозаводск

Анна повернула ключ в замке и вошла в пустоту квартиры. Постояла с полминуты и потом сказала в никуда:

– Я дома.

В ответ конечно же тишина. Ленка если и была дома, то наверняка сидела в наушниках – слушала своих идиотских рок-идолов. А если бы и услышала, максимум хмыкнула бы в ответ. Ни тебе обнимашек, ни «привет, как прошел день», ни тем более заветного «люблю тебя, мам».

Первым делом, не раздеваясь, Смолина прошла на кухню.

За окном застыл серый мир. Прямо под окнами квартиры Анны, находящейся на четвертом этаже, раскинулся палисадник. Ветер трепал кроны, мокрые листья клена лизали окна квартиры. Раковина была завалена посудой – Ленка так и не удосужилась ее вымыть. Анна вздохнула и поставила на огонь турку с кофе. Она делала так всегда – как говорится, в любой непонятной ситуации пей кофе. Терпеть не могла растворимый, а тех, кто заваривал молотый кофе кипятком прямо в кружку, ждал десятый круг ада.

Ситуация была понятная, но оттого не менее болезненная.

Только теперь Анна разделась и накинула халат. Взъерошила каре темных волос и нажала кнопку автоответчика на домашнем телефоне – последнее время она не могла оставаться в тишине.

– Смолина, здорово! – голос Андрея Мылина звучал наигранно бодро. В общем, он всегда так звучал, за исключением тех случаев, когда за искусственным позитивом проявлялся Андрей настоящий – и тогда из его рта начинала литься желчь. – Я заменил масло в «Пинине», а так он бодрячком, для рыбалки в самый раз! Тебе-то все равно не нужно. А ты там давай поаккуратнее с моим «Ларгусом»! В лес не вздумай на нем даже заезжать!

Смолина смотрела, как на черной поверхности воды в турке начали подниматься пузырьки со дна, словно забытые воспоминания.

– Хотя ты и так, наверное, в лес больше не сунешься, да? Ты все еще орешь по ночам после того случая?

Пузырьки стали гуще. Теперь по краям турки скапливалась тяжелая черная пена.

– Знаешь, может, я бы и не ушел, если бы ты могла иметь детей… – голос из телефона звучал ровно, словно констатировал факт. – А вообще кому нужна баба, которая слетела с катушек из-за найденного трупа? Ну да ладно, че-т я заболтался! Не обижайся только! На правду же ведь не обижаются, а?

Анна невидящим взглядом смотрела куда-то сквозь черную жидкость. Телефон пискнул, ознаменовав окончание сообщения. Кофе вспенился и залил плиту.

Очень хотелось метнуть горячую турку в телефон так, чтобы она долетела до Андрея и попала точно в его грязный рот. Смолина чертыхнулась и принялась вытирать конфорку. В полной тишине делать это было невыносимо, и Анна включила телевизор.

– …интенсивные солнечные бури этой осенью приведут к небывалой активности северного сияния. Наибольший пик придется на ближайший понедельник, когда сильнейшие магнитные вспышки могут породить очень редкое сияние алого цвета, которое называется «Аврора». Жители Петрозаводска будут наблюдать эту красоту прямо из города. Мы узнали у профессора астрофизики Антона Ивановича Черновского, откуда лучше всего наслаждаться сиянием.

Анна мельком глянула на экран – на нем появился бородатый профессор в очках.

– Здравствуйте! В основном северное сияние имеет зеленовато-белый оттенок, но, в зависимости от высоты, может быть и красным. Видите ли, на высоте от двухсот километров в атмосфере преобладает атомарный кислород, и именно с ним взаимодействуют попадающие в магнитосферу заряженные частицы солнечного ветра…

– Антон Иванович, – деликатно перебил корреспондент, – это очень интересно, но, боюсь, наши зрители не настолько хорошо подкованы в астрофизике… Им бы просто узнать – откуда смотреть сияние?

Профессор непонимающе взглянул на корреспондента, словно его вырвали из приятного сна.

– Лучше всего выбирать места подальше от города, но если уж вы не можете уехать – попробуйте подняться повыше…

Анна вытерла плиту насухо. Кофе в чашке отдавал горечью – нельзя было давать ему закипеть, – и потому и так паршивое настроение грозилось рухнуть ниже плинтуса. Смолина бездумно щелкала каналы.

– …как вы считаете, игры действительно опасны и могут вызывать зависимость? Правда ли, что они могут убить?

Анна взялась за посуду. Мельком глянув на экран, она увидела молодую девушку-репортера, явно не скрывавшую своего удовольствия от общения с собеседником, который сейчас был за кадром.

– Убивает не тьма, – послышался спокойный голос. – Убивает отсутствие света.

На экране появился собеседник репортерши. Он сильно выделялся на фоне всех, кого Анна привыкла видеть по телевидению. Круглое лицо в морщинах, обрамленное черной бородой с проседью, прикрытые глаза, подернутые дымкой, сложенные в молитвенном жесте руки, длинные белые одежды – все в нем излучало спокойствие.

– Но ведь Антон Белозерский шагнул из окна после того, как поиграл в таинственную игру. Разве такое возможно?

Человек в белых одеждах сделал скорбное лицо.

– Все возможно в царстве тьмы. Заблудшие во мраке души не находят спасения и выбирают путь самоуничтожения. Мы должны привести наших детей к свету.

– Вы баллотировались в губернаторы Петрозаводска, но проиграли выборы. Зачем религиозному деятелю идти в политику?

– Город тонет во мраке греха. Вы же знаете, что моя благотворительная организация «Дети Рассвета» очищает берега Ладоги от последствий радиации, что мы ездим по местам мировых эпидемий с гуманитарными миссиями. Но при этом нельзя забывать о нашей родине – я обязан помочь этому городу.

– А разве город в опасности?

Старец в белом незряче взглянул на собеседницу.

– Кровавое сияние предвещает события, предсказанные Нострадамусом. Грядет великое время перемен. Люди должны услышать.

– Но вы уже предсказывали конец света в девяносто девятом году, и тогда ничего не случилось. Ваши позиции пошатнулись. Скажите, именно это помешало вам баллотироваться в мэры Петрозаводска?

– Форма может ошибиться. Но суть останется истинной.

– Так кто же вы на самом деле? Учитель? Пророк? Бизнесмен?

– Дерево находят по плодам, а не по названию, – смиренно ответил старец.

Пока Анна отворачивалась, картинка сменилась. После заставки с надписью «Слово Петрозаводска» на экране показали фасад грязного одноэтажного здания где-то на задворках города и крупно синюю табличку с адресом: «Лыжная, 10».

– Такое уже случалось четыре года назад. Маленькая Люда шагнула из окна после того, как поиграла в новую игру, недавно выпущенную на рынок. Расследование привело к запрету игры, хотя виновные так и не были наказаны. И сейчас этот кошмар возвращается. Почему это повторилось снова? Должны ли мы оградить наших детей от компьютера?

Репортер с озабоченным лицом и красными от недосыпа глазами как будто обвинял с экрана телевизора.

– Таких заведений в городе несколько, и именно здесь проводят досуг наши дети, – репортер указал на здание на фоне. – Это – компьютерный клуб. Всего за десять рублей каждый ребенок может оплатить себе час интернета или игры. Но во что они играют?

Местная бабулька как из ниоткуда возникла в кадре.

– Эти клубы – рассадник зла! Сатанинские притоны! – причитала бабушка. – Играют там в свои компуктеры, а потом идут людей убивать, прости господи! – она мелко перекрестилась.

Следующий кадр был уже внутри помещения – бледный мальчик лет тринадцати явно чувствовал смущение перед камерой.

– Ну, в разные игры играем… стратегии, стрелялки…

– А ты как считаешь, это делает детей более жестокими? – спросил репортер.

– Нет… в это же все играют. Это просто игра.

На экране телевизора замелькали кадры игры – вот герой стреляет из ружья, и его противнику отрывает руку.

В полутьме клуба мелькали сгорбленные спины подростков, сидящих перед мерцающими мониторами в полутемной каморке. В кадре появилось суровое лицо репортера с синяками под глазами.

– А вы знаете, где пропадают ваши дети? – строго спросил он. – И во что они играют?

Раздался звонок городского телефона, и Смолина выключила звук телевизора. Анна долго смотрела на телефон, словно не желая вовлекаться в события вне квартиры, вне ее пусть тесного, но уютного мирка.

Телефон продолжал трезвонить, так бестактно врываясь в ее жизнь. Анна нехотя сняла трубку. Рукав халата задрался, скользнув к локтю, и обнажил сеть белых, давно затянувшихся шрамов на запястье. Анна спешно переложила трубку в другую руку, прикрыв белые полосы рукавом.

– Анна, добрый день. Это Виктор Георгиевич, – послышался скрипучий мужской голос. – Я просто звоню узнать, как дела.

– А точнее – проверить? – сухо спросила Анна.

– Если хотите – проверить. Эмоциональное состояние ребенка крайне важно.

– У нее все хорошо с эмоциональным состоянием. И со всеми остальными тоже.

– А у вас?

– Что – у меня?

– Как дела у вас?

– Я тоже считаюсь ребенком?

– Нет, но вы за него отвечаете. Органы опеки должны быть уверены, что Лена в надежных руках.

– Я заполняю все необходимые документы и предоставляю отчеты, – сухо сказал Анна. – Что еще вам нужно?

– Сотрудничество.

Смолина сжала трубку. Ей хотелось разбить ее о голову владельца этого надменного голоса, который считал, что может измерить любовь сухой статистикой на бумаге.

– Решение по вашему делу принимал мой коллега, но после этого я внимательно изучил ваше досье и обнаружил в нем белые пятна. Вы никак не коснулись своего детства.

– А зачем вам мое детство?

– Наше воспитание серьезно влияет на всю дальнейшую жизнь. Отношения с матерью, отцом… Вы не стояли на учете у психиатра или нарколога, но я должен спросить: бывали ли у вас приступы агрессии по отношению к себе или окружающим?

Бывала ли у нее агрессия раньше или нет – было уже не важно. Потому что сейчас Анна явно хотела причинить боль человеку, которого она даже никогда не видела. Смолина взглянула на шрамы, прикрытые рукавом халата.

– Нет. Такого не бывало.

– Допустим. Насколько я знаю, вы больше не состоите в благотворительной организации AnnaSearch?

Смолина почувствовала, как мурашки забегали под махровым халатом. В комнате похолодало, словно кто-то открыл окно в прошлое и впустил в ее уютный мирок осеннюю стужу.

– Какое это имеет значение?

– Анна, поймите меня правильно. Вы же работаете. Если днем вы на работе, а вечером уезжаете на поиски людей – с кем будет оставаться Лена?

– Я ушла из поискового отряда три года назад, – холодно сказала Смолина. – Это было указано в моем деле.

– Да-да, я читал. Не смогли искать людей после того случая с мертвым младенцем… Ужасная история!

Голос в трубке продолжал говорить, но Смолина уже не слышала его. Глаза заволакивала пелена гнева, отчаяния и, кажется, даже слез – если только это не были капли холодного осеннего ливня, неведомым образом вновь настигшего ее спустя долгих три года.

– Алло, Анна, вы меня слышите?

Она с трудом заставила себя выдохнуть:

– Да.

– Повторю вопрос: вы же не планируете вновь заняться поисками?

Небольшой сверток, заляпанный грязью и чем-то еще темным… чем-то…

– Нет. Не планирую.

– Хорошо. Значит, я могу на вас рассчитывать?

В трубке повисла тишина – там явно ждали какого-то ответа. Но что она могла сказать? Как доказать этому человеку, что она в порядке? Анна тихо выдохнула, постаравшись успокоиться.

– У Лены все хорошо.

– Рад это слышать. Потому что если это не так – вы знаете правила. Нам придется ее забрать.

Смолина ничего не ответила. Она просто молча стояла, прижимая трубку к вспотевшему уху, и чувствовала, как в животе растет комок злости.

– Анна, надеюсь, мы поняли друг друга. Я позвоню через недельку. Хорошего дня! – и прежде, чем Анна успела что-то ответить, раздались гудки.

Он позвонит через неделю! В такие минуты ей хотелось забрать у Андрея свой старый «Пинин», прыгнуть в него и через час оказаться в такой дремучей чаще леса, в которой не берет ни одна связь, а уж таких холеных выскочек нет и в помине. При мысли о лесе в голову снова полезли мрачные воспоминания, а перед глазами мелькнула сводящая с ума сцена – стена дождя, низкие, стелющиеся до черной земли лапы елей, словно скрывающие следы преступления, а под ними… под ними…

– Кто это был?

Голос вырвал Анну из тяжелых воспоминаний. В дверях стояла Лена.

Лена была щуплым высоким подростком с только начавшей формироваться грудью и застывшим взглядом. Анна подозревала, что этот безэмоциональный взгляд не был показателем внутренней пустоты – это был защитный экран, проникнуть через который ей пока не удалось. В детстве девочка хапнула лиха, скитаясь по детским домам, пока Анна не забрала ее оттуда.

– Прости, что ты спросила?

– Кто звонил? – бесцветно повторила Лена, словно специально стараясь выглядеть незаинтересованной.

Почему она спрашивает? Ждет звонка? От кого?

– Никто. Просто никто, – ответила Анна.

– Ясно.

– Хочешь есть?

– Нет, спасибо.

– Ясно.

Воцарилось неловкое молчание. Надо было что-то еще спросить, и мысли Анны метались в черепной коробке, спешно ища решения. Хотя нет, спрашивать нельзя – психологи говорят, что дети могут воспринять это как попытку чрезмерного контроля. Тогда что? Что-то сказать? Но что именно? Да уж, Смолина, пока ты будешь думать – девочка уже вырастет!

– Анна, можно я посижу за компьютером? – опередила ее Лена.

«Анна». Собственное имя из уст ребенка резануло, словно холодный нож по венам. Анна сглотнула ком и посмотрела Лене в глаза.

– Ты можешь называть меня просто «мама».

Лена потупилась и опустила взгляд, уставившись в пол. Повисла пелена молчания, преодолеть которую внезапно оказалось непросто.

– Так можно? – негромко вновь спросила Лена, не поднимая глаз.

– Да, – коротко ответила Анна.

Лена поплелась в другую комнату к компьютеру, безвольно свесив плечи, словно птица, запертая в клетку.

Какого черта, подумала Анна. Горячий ком злости поднялся от живота к груди, разгораясь в пожар. Она злилась на эту нелепую ситуацию, на органы опеки, трезвонящие каждую неделю, на Лену за то, что никак не решится назвать ее мамой, а главное – на себя, за то, что упомянула это слово.

Внезапно вновь раздался звонок, и Смолина вздрогнула. Кто вообще придумал этот чертов аппарат, по которому абсолютно любой желающий может вторгнуться в твою личную жизнь в любое время? Анна сорвала трубку.

– Я уже все сказала!

– Мотылек‑1, прием!

Смолину окатило ледяной водой, словно она вновь оказалась в том злополучном лесу под проливным дождем.

– Какого черта тебе надо?

– Можно было и повежливее после стольких лет совместной работы, – послышался слегка укоризненный голос Светы из трубки.

– За вежливостью не ко мне, – сухо ответила Смолина.

– Как дела? Как работа?

– Думаешь, что-то интересное может происходить у менеджера в типографии?

– Мало ли, может, ты сменила место… Как-никак три года не общались.

– Знаешь, я отлично жила эти три года. И никто не называл меня Мотыльком. Его больше нет.

– Как скажешь, Ань.

Смолина подумала, что эти три года она старалась не вспоминать Свету и вообще забыть все, что ее связывало с AnnaSearch.

– Я понимаю, что ты отошла от дел…

– Ты правильно понимаешь, – перебила ее Анна. – И мне не интересно, кто у вас там снова пропал.

– Не пропал, а нашелся.

– Тем более. Живые меня интересуют еще меньше.

– Я посчитала, что ты должна это знать. Но если хочешь, я не буду говорить.

Тишина.

Вот на хрена, на хрена, спрашивается, ворошить прошлое? Три года – это срок. За три года раны способны зарасти, затянуться новой кожей, лишь во время дождей отзываясь тупой болью. Но только если эти раны не ковырять.

Смолина взглянула в окно. Стоял конец сентября, и ветер прилепил к окну мертвые желтые листья. Снова осень. Снова этот голос. Снова.

Анне хотелось бросить трубку, разбить к чертям этот аппарат, так беспардонно позволяющий любому вторгнуться в ее личное пространство. Но пластырь с раны был уже оторван, и под ним показалась незажившая травма. Главное, соли туда не сыпануть.

– Но только в последний раз. Больше не звони мне. Никогда. А теперь говори.

– Мы нашли Лисинцеву.

Руна 3

Мать тогда по милой дочке,

По исчезнувшей девице

Горько, горько зарыдала,

Говорит слова такие:

«Матери! Вы не качайте

Никогда в теченье жизни

В колыбели ваших дочек,

Не воспитывайте деток,

Чтоб насильно выдать замуж,

Как, бедняжка, я качала

В колыбели мою дочку.

«Калевала»

Цветок был очень красивый. Тоненький стебелек, едва опушенный прозрачными волосками, на котором покачивалась аккуратная чашечка, увенчанная пятью лепестками. Фи-ал-ка. Красивое слово! Маленькая Аня очень любила его повторять и наблюдать за тем, как при произношении язык танцует во рту. «Фи» было похоже на французское приветствие, что-то легкое, как мамин поцелуй. На «ал» язык энергично устремлялся вперед и утыкался в зубы. Завершающее этот балет «ка» говорилось с легким придыханием, как нечто интимное и очень личное.

Ане нравилось слово «фиалка», но еще больше ей нравилось другое название этого цветка – анютины глазки. Словно это был только ее цветок, и больше ничей.

Темно-зеленые листочки выше переходили в более светлый оттенок.

– Как твои глазки, – говорила мама. – Анютины глазки.

Мама называла это умным словом «гетерохромия». Аня же просто знала – глаза у нее необычные, с неравномерным распределением цвета, как у листьев фиалки. В общем – анютины глазки.

– Береги свой цветок! – наставляла мама.

Ее фиалка росла в розовом горшочке, который стоял на окошке.

Аня знала по рассказам бабушки и мамы, что дикие цветы растут в других условиях. Одни в поле, под дождями и ветрами, которые треплют нежные лепестки – того и гляди вырвут с корнем. Другие – в пустыне, без воды и заботы. А какие-то цветы выращивают в специальных местах с единственной целью – быть сорванными.

Аня не хотела, чтобы ее цветок сорвали. Ей хотелось, чтобы он так и остался таким нежным, не знающим града и холодных ветров. Ее личный цветок, который недоступен ни для кого.

* * *

Петрозаводск был небольшим городком, затерянным среди тайги и озер. Тишина, лес, мало людей – все, что нужно человеку, уставшему от большого города. А Анна устала. Устала от бесконечных питерских пробок и толкучки в метро в час пик. Толпа вызывала у нее приступы панической атаки, и последние годы Смолина терпеть не могла метро.

В Петрозаводске было все то, за что Анна так любила Питер, – элегантность архитектуры, музеи, культура, и не было всего того, за что она ненавидела культурную столицу – толп людей и шума. Петрозаводск был ее идеальным городом. Но три года назад она поняла – даже в идеальном месте живет человек. А человек способен на такое, отчего у иного зверя шерсть встанет дыбом.

Боковая стрелка светофора загорелась зеленым, и Анна свернула налево. Влажный асфальт шипел под колесами «Ларгуса». Онежская набережная встретила Смолину моросящим дождем, таким же мерзким, как и ее настроение.

Вообще она любила дождь – в первую очередь потому, что в дождь было меньше людей. Мир становился серым, словно из него стирали все краски, и это устраивало Анну. На фоне этой серости она не выглядела странно. Не нужно делать вид, что ты довольна жизнью, приветливо улыбаться бариста, когда берешь третий за день латте. Прохожие сновали по тротуарам, моча свои брендовые туфли в грязных лужах и матеря обдающих их грязью таксистов. Маски падали, тушь и краски стекали с лиц, обнажая истинный лик. В дождь мир вместе с заполняющими его людьми становился таким, каким был на самом деле, без прикрас, – безликим и однотонным.

Анна остановилась у неприметного кафе, окинула взглядом вывеску «У Армена» и тут же пожалела, что не взяла четвертый кофе.

– Дерьмо.

Мир стал еще серее. Неизвестно, чем руководствовалась Света, назначившая здесь встречу, но вряд ли здесь подавали приличный латте с корицей.

В кафе Светы не было – она, как всегда, опаздывала. Смолина скептически огляделась. Впрочем, внутри было действительно вполне уютно, чисто и светло – по крайней мере куда уютнее, чем на улице. Анна заняла столик в углу, как можно дальше от других посетителей. Статный армянин, широко улыбаясь, всучил ей меню.

Минут через десять появилась виновница торжества – Света вплыла в кафе, закутанная в огромный шарф, принеся с собой свежий запах дождя.

Она была вся такая мягкая, домашняя, со светлыми волосами и белой кожей – полная противоположность Анне. Света заранее видела острые углы и умела сглаживать их еще до того, как стукнешься о них мизинцем. Всегда теплая даже не улыбка – готовность к ней, внимательный взгляд светлых глаз. У Анны тоже внимательный взгляд – но он сканировал незнакомого собеседника, чтобы понять – а не козел ли он? Светины же глаза обещали тепло, уют и понимание. Она была настолько положительная, что даже раздражала Анну.

Света допорхала до столика Смолиной и всем телом подалась навстречу – явно хотела приобнять, но Анна отстранилась.

– Получше ничего не нашлось? – вместо приветствия недовольно бросила Смолина.

– Здесь отличный лагман, попробуй! – улыбнулась Света. – Как ты?

– А тебе не пофиг? – бросила Анна. Света села не напротив, а рядом, словно желая создать более доверительное пространство для разговора.

– Ань, все же помимо координатора я была твоим психологом. И подругой, – она заглянула Смолиной в глаза. – Мне важно твое эмоциональное состояние.

Анна достала сигарету и чиркнула зажигалкой. Над столом повис туман.

– Давно закурила?

– С тех пор как ушел Андрей.

– Муж?

– Не успели расписаться… слава богу.

– Чего расстались?

– А кто выдержит такое депрессивное существо, как я? – горько усмехнулась Анна. – Правда, есть еще версия, что он козел.

– Как дела у Лены?

– Откуда про нее знаешь? – напряглась Анна. Лена появилась в жизни Смолиной четыре месяца назад. Последние три года она не общалась ни с кем из прошлой жизни. Из той, покрытой мокрыми желтыми листьями и осенней мглой.

– Я же психолог, – развела руками Света. – У меня есть знакомые в службе опеки.

– Наводила справки?

– Прости, мне нужно было знать, что с тобой все в порядке.

– А что, похоже, что я в порядке?

– Если честно – нет.

Анна отвернулась к окну. Обсуждать глубоко личное было не к месту и не ко времени. К тому же она понятия не имела, как дела у Лены. Все, что Смолина знала про приемную дочь, – что та была нелюдима и общению со сверстниками предпочитала компьютер, а все свободное время проводила в краеведческом музее или на заброшках. Анне это не нравилось, но Лене было чихать на ее мнение.

– Я как будто брожу в лабиринте… И куда бы я ни пошла – всюду натыкаюсь на одно и то же…

– Машенька?

Анна кивнула, пытаясь сдержать ком в горле.

– Тебе нужно найти своего внутреннего ребенка, – Света легко коснулась ее руки. – Дать ему кислород.

– Поздно, – покачала головой Смолина. – Мой внутренний ребенок давно мертв, завернут в полиэтилен и выброшен в лес.

Света понимающе кивнула.

– Угостить тебя кофе? Помню, в старые времена ты ведрами хлестала латте!

– Подозреваю, что он здесь со вкусом помоев.

– А ты сначала попробуй! Поесть не хочешь?

– Ты меня за этим позвала? – не выдержала Смолина. – Лагман есть и кофе пить?

Света помрачнела.

– Нет. Но не могу же я вот так, с ходу…

– Пластырь с раны лучше отрывать разом. Когда тянешь – больнее.

– Как скажешь, – вздохнула Света.

– Ну?

– Это случилось недалеко от Вилги. Наши выехали на вызов искать заблудившегося дедушку-грибника. А нашли ее.

– Когда?

– Два месяца назад.

– Кто нашел?

– Резнов.

– Уверены, что это она?

– Да. Тело пролежало в лесу три года, там уже скелет. Полиция проверила ДНК.

– Это же километров двадцать от Студеного ручья! Как она могла оказаться так далеко от годовалого малыша?

– Пока вопросов больше, чем ответов, но это еще не всё, – Света замялась.

– Говори.

– Тело было сожжено. У покойной выбиты все зубы.

Анна замолчала. Выбиты зубы…

– Три года… Значит, это не она… Машеньку?

– Не она, Ань.

– Хрень какая-то. Может, ее убили недавно?

– Точную дату назвать нельзя, но все сходятся во мнении, что обеих Лисинцевых убили примерно в одно время.

– И развезли по разным концам города?

Света пожала плечами.

– Что говорит милиция?

– Все как обычно – следствие идет, – сказала Света, а затем понизила голос: – Но знающие люди, связанные с органами, говорят, что дело скоро закроют за недостатком улик.

Анна задумчиво выпустила дым. Знающие люди – это, скорее всего, Резнов, тот, что нашел тело. Мутный тип, но зато имеющий кое-какие связи. Смолина помнила его по совместным поискам. Бывалый поисковик с темным прошлым – говорят, он был активным участником лихих девяностых. Но кем бы он ни был – такую находку врагу не пожелаешь. Анна знала это по себе. Она помимо своей воли представила осенний лес, голые деревья, высохшую траву… и где-то в ее зарослях обугленное тело с выбитыми зубами, которое пролежало там три года.

– Не желаете шашлык?

Анна вздрогнула и подняла голову. Над ними стоял официант.

– У нас лучший в городе!

От мысли о жареном мясе Смолину передернуло.

– Латте есть?

– Сделаем! Кушать что будете?

– Ничего.

Официант скорбно поджал губы и исчез за стойкой.

– Обожженное тело – это мало улик?

– Три года прошло, Ань. Следов не осталось. Они проверяют различные версии и зацепки, но шансов мало. Все-таки тело обгорело, да еще и без зубов.

– Как так можно с человеком?

– Знаешь про число Данбара?

– При чем тут число?

– Считается, что человек способен поддерживать ограниченное количество социальных связей. Антрополог Роберт Данбар выяснил, что в среднем это число равно ста пятидесяти. Те, кто выходит за этот круг, могут не восприниматься как реальные люди.

– И что теперь, всех, кто не входит в полторы сотни – вывозить в лес и сжигать?

Света вздохнула.

– После выпуска из института я работала клиническим психологом в отделе экстренного реагирования МЧС. Мы как-то ехали на вызов – попытка суицида. Ехали, как положено на экстренный, с мигалками, но один умник на джипе решил, что король этой дороги – он. И не пропустил нас на светофоре. Мы стояли с включенной сиреной, упершись ему почти в бампер, а он упрямо отказывался отъехать чуть в сторону, хотя мог. В итоге опоздали всего на пять минут – женщина покончила с собой, убив младенца. Всего пять минут, Ань, цена которых – человеческая жизнь.

– Люди – скоты, – в сердцах произнесла Смолина. – Ты не задумывалась об этом, когда спасала им жизни?

– А ты? Не все такие. Но это объясняет то, с какой легкостью тираны отправляли на казнь людей тысячами. Сталин, Гитлер, Пиночет…

– …а также убийцы, насильники и маньяки.

– Верно.

Они помолчали.

– Есть какие-то зацепки?

– На дереве, около которого найдено тело, был вырезан символ.

Света достала из сумочки небольшой лист бумаги и положила перед Анной. На нем была нарисована угловатая летучая мышь.

– Сначала этому не придали значения. Но такой же знак был найден в том месте, где ты нашла Машеньку.

– И что это значит?

– Понятия не имею. Но есть еще кое-что: у тела Лисинцевой найдены странные предметы – старинный гребешок для расчесывания, треснувшее зеркальце, моток пряжи…

Света выложила перед Анной еще одно фото – на нем были аккуратно разложены предметы.

– Ты же говорила, ее нашли в лесу?

– В этом и странность – зачем ей было тащить это с собой в лес? И почему это не сгорело?

– У тела Машеньки тоже были вещи – плюшевый мишка, деревянная пирамидка и бубенчик. Странный набор.

Официант поставил перед Анной фарфоровую кружку с кофе. По первому взгляду она сразу поняла – молока не долили, да и кофе вряд ли здесь был высшего сорта.

– Почему ты позвонила мне только сейчас?

– Сомневалась… стоит ли ворошить прошлое. Думала, милиция найдет убийцу и уже можно будет позвонить тебе по результатам, но… Похоже, его так и не найдут.

Анна выпустила в потолок густой дым.

– Зло всегда остается безнаказанным? Пропадают дети, умирают люди – и никто никого не находит…

– Ты не виновата в том, что случилось, – сказала Света.

– А кто виноват?

– Бывает так, что никто.

– Нет, Свет. Такого не бывает. Всегда кто-то виноват. Вопрос только в том – кто?

– Милиция ищет, – Света наклонилась к Анне и аккуратно дотронулась до левого запястья. – Главное, помни: ты не виновата.

Не виновата. Ей легко говорить. Ее не было в том лесу. Она не находила маленький грязный сверток…

– Без тебя в AnnaSearch стало пусто. Ты была нашим лучшим поисковиком. И моей подругой.

– Ты меня не знаешь, – покачала головой Анна.

– Ты сама себя не знаешь, – возразила Света и как бы между прочим спросила: – Как поживает Тим?

Анна вскинула на нее глаза и поплотнее запахнула кофту, под которой спрятался плюшевый заяц, словно боясь показать его Свете.

– С ним все хорошо.

– Новых шрамов не прибавилось?

Анна почувствовала, как из низа живота кверху поднимается что-то тяжелое и горячее, словно комок раскаленной ненависти. Она сделала глоток кофе, действительно оказавшегося дерьмовым, нервно затянулась сигаретой, пытаясь погасить порыв, но горячий комок гнева и боли все-таки дошел до горла.

– Какого черта ты это начала! – вырвалось у Смолиной. – К чему этот сеанс психотерапии?

– Нельзя носить в себе. В какой-то момент ты просто не выдержишь… Как тогда, в детстве.

Не зря говорят: не говори другу то, что не должен знать враг. Сейчас Света была для Смолиной и другом, и врагом одновременно. И самое страшное – она знала про Анну даже то, что никому не следовало знать.

– Света, мне тогда было тринадцать!

– Некоторые привычки растут вместе с нами.

– Эта выросла в желание причинить вред кому-то другому.

Повисла тишина.

– А по женской части… изменений нет? – аккуратно спросила Света. – Ты так и не вспомнила?

Смолина покачала головой.

– Я и не пыталась. Врачи причины так и не выяснили.

– Когда разблокируешь воспоминания – возможно, все пройдет само собой.

– Не верю я в это «само собой». Ни во что уже не верю.

– Если ты не готова – дальше не пойдем. Давай остановимся.

– Нет… – Анна покачала головой. – Если я остановлюсь – я сойду с ума. Теперь нужно дойти до конца, каким бы он ни был.

– Что будешь делать?

– Я хочу понять, что произошло той ночью.

В фарфоровой кружке медленно остывал кофе, за окном остывал город, а Анне казалось, что она внутри превратилась в глыбу льда – ни чувств, ни желаний. Хотелось запустить руки внутрь себя, подцепить эту глыбу, вытащить и разбить о стол этой забегаловки на мириады осколков, чтобы они таяли на полу, смешиваясь с осколками фарфора, разлитым дрянным кофе и слезами облегчения. Хотелось снова дышать, чувствовать, любить. Но этому мешал какой-то предмет, и, приглядевшись, Смолина вновь увидела грязный сверток.

– Три года назад, в ту ночь… кто заявил о пропаже Лисинцевой?

– Людмила Викторовна. Ее мать.

– Контакты в базе остались?

– Тебе зачем?

– Хочу поговорить. Как несостоявшаяся мать с матерью бывшей.

– А стоит?

Анна не смотрела на Свету. Она смотрела за окно, во внешний мир, туда, где было холодно и неуютно. Ветер сорвал с клена почерневший от дождя лист, словно использованный талон на проезд, и швырнул на серый асфальт. Как жизнь Машеньки три года назад, подумала Смолина. Ее тоже вот так кто-то взял и сорвал.

– Вот и поглядим, стоит ли.

И Анна бросила недокуренную сигарету в кофе.

Руна 4

Мать заплакала, а слезы,

Слезы горькие сбегают

Из очей старухи синих

На страдальческие щеки.

Слезы льются, слезы каплют,

Слезы горькие стремятся

От щеки ее опавшей

До груди, дышавшей тяжко.

«Калевала»

Детство Анна помнила смутно. Оно всегда делилось для нее на две части – лето, проводимое в деревне под Питером, и все остальное время, которое Аня жила в городе. Была еще часть детства, проведенного в глухой карельской деревушке у бабушки Виены, – эти воспоминания были особенно яркими. Наверное, потому, что бабушка Виена была единственным человеком, кому было дело до маленькой Ани. Вот только виделись они не чаще, чем пару раз в год. Остальное время Аня была предоставлена самой себе.

Вечно занятая баба Нина отмахивалась от нее словно от назойливой мухи. Мама беспомощно смотрела на дочь и пыталась спровадить поиграть с игрушками. Только много лет спустя Смолина поняла, что ее мама сама не знала, как жить, и не понимала, как воспитывать ребенка. У нее была роль страуса, который при малейшей проблеме засовывал голову в песок. А отец… с отцом у Ани как-то не ладилось. Он работал допоздна, был весь такой занятой и строгий, а дочь игнорировал. Но не свою жену. Аня с завистью смотрела на то, как он отдает приказы ее маме и та с радостью их выполняет. Это было какое-никакое, но общение.

Лето вспоминалось как что-то теплое и приятное. Несмотря на обилие работы в огороде под присмотром бдительной бабы Нины, свободного времени хватало. Вокруг деревни простирались зеленые леса и золотистые поля, среди которых вилась чистейшая река. Это были времена гулянок далеко за полночь и вкуса свободы.

Ане всегда нравилось видеть на ногах и руках царапины – а детство в деревне без них не обходилось. В таких случаях всегда выручал подорожник – налепленный на ранку, он почти мгновенно останавливал кровь.

Баба Нина ругалась на синяки и ссадины, но Аня ни за что не соглашалась на посиделки с девочками в песочнице. От игры в куклы она уставала уже через пять минут и начинала откровенно скучать. Какой интерес постоянно переодевать пластмассовых пустышек и представлять, как они женятся и заводят детей? Куда интереснее было залезть на стройку с местными мальчишками, самой выстругать рогатку охотничьим ножом, позаимствованным у деда, и расстреливать из нее зеленые пивные бутылки, которые при попадании рассыпались звонким фейерверком осколков.

С наступлением осени все менялось. Аня переезжала обратно в город, где ее ждала школа и родители, с которыми они не виделись все лето. Цветок вырывали с корнем и пересаживали. Там, где была плодородная земля, теперь асфальт.

И здесь наступала тьма.

Возможно, это было связано с временем года – начинало рано темнеть, солнца становилось все меньше, словно мир забирался в берлогу и засыпал до весны. Возможно – с нелюбимой школой, в которой приходилось учиться через силу.

Раз за разом погружаясь в воспоминания на сеансах со Светой еще во времена AnnaSearch, она постоянно доходила до этого периода и проваливалась в черноту. Память, словно запертая на амбарный засов, никак не желала приоткрывать скрипучие дверцы. Анна только чувствовала, что оттуда, из-за этих старых, проржавевших дверей, несет плесенью и могильным холодом. Каждый сеанс заканчивался у этих дверей. Света говорила, что они найдут ключ.

Смолина была уверена, что эта тьма никак не могла быть связана с родителями. Ведь она не видела их долгих три месяца! А родители должны быть любимы. Должны быть.

На эту фразу, произнесенную Анной на одном из первых сеансов со Светой, обратила внимание опытный психолог.

– А на самом деле, как ты думаешь, – спросила тогда Света, – ты любила своих родителей?

* * *

Перед самым закатом облака внезапно расступились, обнажив бледное осеннее солнце. Непривычно было видеть, как серый город обретал цвет в красных лучах. Дорожные фонари отбрасывали длинные ломаные тени, многоэтажные панельки погружали во мрак целые кварталы. Еще немного – и солнце сядет окончательно, окутав город тьмой.

Людмила согласилась встретиться с Анной на улице, словно не желая оставаться с ней наедине. Но уже то, что она поддалась уговорам, было удачей.

Анна остановила машину на стоянке у торгового центра и вышла в неуютный город. Серость и сырость тут же окутали ее. Смолина огляделась.

– Это вы мне звонили?

Анна обернулась на тихий голос. Высокая женщина в пальто стояла недалеко от нее, прикрываясь зонтом от осенней мороси, словно призрак, невесомая, такая же серая, как город. Но больше всего на Смолину произвели впечатление ее глаза – неподвижные, застывшие. Так бывает, когда хватанул такого горя, что не вывезти ни на какой телеге. Словно плыл на утлом суденышке посреди бескрайнего океана, именуемого жизнью, собирая в лодку то, что удавалось, гребя к туманному острову мечты вдали, но налетела волна и разбила в щепы все, что так долго пытался построить.

– Людмила Викторовна?

– Можно просто – Людмила, – сказала она устало и бесцветно.

– Я Анна.

– Что вам нужно?

Солнце медленно таяло за серыми высотками, растворяясь в осенней мгле. Что ей нужно? Если бы Смолина знала! Она смотрела в эти усталые серые глаза, словно пытаясь найти в них ответ.

– Я хотела поговорить о…

– Кате.

– Да.

Небо вновь заволокло – осенью это происходило почти мгновенно, словно кто-то подгонял облака, спеша погрузить мир во тьму. Прохожих в такую погоду почти не было, и шелест начинающегося дождя подчеркивал тишину и пустоту, которые вдруг стали физически ощутимыми.

– Катя… а что Катя? Ее нет больше. Была – и нет, – она говорила еле слышно, словно слова сдувал ветер.

– Как вы думаете, кто мог такое сделать с ней?

– Я не знаю. Но ему гореть в аду за такое. Господь не попустит, – сокрушенно произнесла Людмила.

– У нее кто-то был?

– Кто-то? Мужчина? – Людмила покачала головой. – Она и не искала. Отец ее ребенка бросил их сразу же… Она боялась снова обжечься.

– Друзья? Подруги?

Людмила медленно покачала головой.

– С кем-то же она общалась! Мне нужно зацепиться за что-то, чтобы… чтобы найти.

– Милиция уже искала… Ничего не нашли.

– Может, они что-то упустили?

– И вы думаете, что, поговорив со мной, найдете убийцу? Что вы хотите от меня? Что я могу вам дать? У меня ничего не осталось. Все, что было, у меня забрали три года назад.

– Вы были в квартире дочери? После… после той ночи?

Людмила покачала головой.

– Нет. Я так и не смогла зайти туда.

– Людмила, я понимаю, что это тяжело, но… я бы хотела осмотреть квартиру Кати.

– Зачем вам это?

– Я хочу понять ее. Может, там есть что-то…

– Я не про это. Зачем вам копаться в моем прошлом?

Анна не нашлась, что ответить. Людмила смотрела мимо нее.

– Вы знаете, что такое никогда больше не услышать слово «мама»? Никогда не обнять свою дочь? Я вижу ее во сне, хочу обнять, но она ускользает от меня…

Ветер трепал края ее зонта, снося нависающие гроздьями капли дождя и унося в пустоту. Зря она сюда приехала. Не стоит беспокоить старые раны.

– У вас есть дети? – внезапно спросила Людмила.

Анна сглотнула ком, внезапно подкативший к горлу.

– Девочка. Приемная.

Людмила впервые взглянула ей прямо в глаза.

– А свои?

Анна покачала головой.

– Я… я не могу…

Холодный воздух попал в горло, и Смолина захлебнулась им. Она ни с кем не обсуждала это. Тема была табу. Но она хорошо помнила тот день. Врач тогда сказал – такое бывает, не всем дано – каждая седьмая пара этому подвержена. Но жизнь продолжается, сказал доктор. А Анна сидела и не могла понять, как это. У него, может, и продолжилась жизнь. И у других. У всех, кроме нее, у семи миллиардов людей. А у Смолиной тогда остановилась.

Людмила ничего не ответила, но в ее взгляде Анна впервые увидела то бессловесное понимание, каким могут обладать только матери, пережившие утрату.

– Вы же… это вы тогда нашли мою Машеньку?

Анна кивнула.

– Иногда ночами я снова оказываюсь в том лесу, – тихо произнесла Анна. – Бреду сквозь дождь и тьму и ищу… ищу их. И каждый раз я верю, что смогу найти. Каждый раз.

– Уже не сможете. И никто не сможет.

Они стояли друг напротив друга в объятом моросью городе. Там, за серыми домами, очередной раз умирало солнце. Каждая из этих женщин похоронила что-то свое. Но вместе с вечерними тенями оживали и их призраки из прошлого.

– Мне не стоило приезжать, – произнесла Анна. – Извините, что потревожила.

Она уже хотела развернуться и уйти, когда женщина протянула руку.

– Вы все равно ничего не найдете. Потому что ничего нельзя вернуть.

На раскрытой ладони блеснули ключи. Анна взяла их и молча положила в карман. Слова и благодарности были излишни – две женщины уже все сказали друг другу и гораздо больше поняли без слов.

– Не забудьте вернуть вечером.

Анна кивнула Людмиле и пошла к машине, услышав негромкое, произнесенное в пустоту:

– Говорят, время лечит. Я уже почти привыкла. Почти.

Ветер унес конец ее фразы, но Анна поняла, что хотела сказать Людмила.

* * *

Двухэтажный многоквартирный дом на окраине Петрозаводска разительно отличался от всего того, что Анне приходилось видеть раньше. Это была одна из нескольких ветхих построек, судя по всему, еще чуть ли не довоенных времен. Наверняка раньше здесь были какие-нибудь бараки для офицеров, но сейчас дома выглядели не просто обветшалыми, а откровенно аварийными.

Сулажгора был из тех районов, по которым Смолина предпочитала ночью не ходить. Серые панельки, гаражи, исписанные маркером остановки. Дорога шла вдоль окраины района, слева тянулось дикое поле, заросшее бурьяном. В нем, словно облысевшие ели, торчали скелеты высоковольтных вышек.

Оставив машину на обочине, Смолина включила карманный фонарь и осторожно вошла в неосвещенный подъезд. Краска здесь облупилась, да и сам дом как-то скособочился, просев в фундаменте – стены были покрыты трещинами. Нужная квартира была на втором этаже, и Анна удивилась, увидев широкую деревянную лестницу. По всему было похоже, что дом доживал последние годы, и было странно, что здесь кто-то еще живет – в паре окон она еще с улицы заметила свет.

Дом был старинной планировки, и на этаже было всего две квартиры. Нужная Смолиной дверь была самая старая и ободранная. Анна замерла перед ней на несколько секунд, словно не решаясь вторгнуться в чужую жизнь, давно ставшую смертью. Прошлое, до этого лишь эфемерно преследовавшее ее во снах, становилось все более реальным, обретая физические формы. Это пугало, но, с другой стороны, делало видимым, осязаемым. А значит, с этим уже можно было что-то сделать.

Смолина сунула ключ в ржавый замок, и в это время слева от нее раздался скрежет. Анна вздрогнула от неожиданности и выронила ключ. Соседняя дверь открылась, осветив темный коридор.

– Вам что здесь надо? – послышался старческий голос. В дверном проеме Смолина увидела древнюю старушку с мусорным пакетом в руке.

– Я подруга Кати… – растерянно произнесла Анна, шаря руками по пыльному полу в поисках ключа.

– Громче говори, дочка, я глуховата! – проскрипела соседка.

– Я говорю – я к Кате!

– К Катьке-то? Так она не живет здесь уже года, почитай, два! – прошамкала старушка.

– Три. Ее убили, – тихо сказала Анна. Под рукой звякнул ключ.

– Страсти-то какие! – всплеснула руками старушка. – А я‑то и не знала! То-то смотрю – не приходит никто! Думаю, съехали, что ль?

Анна вновь вставила ключ и повернула, но ничего не произошло – он застрял в замочной скважине.

– На себя дерни дверь-то, дочка, – подсказала старушка. – Катька-то всегда с ней тоже колупалась… Вишь, дом старый, ремонт не делали испокон веков…

Анна дернула дверь и с силой вогнала ключ, тут же провернув его вправо. Замок щелкнул, и дверь открылась.

– А что случилось с Катенькой? А как же Машенька, дочка-то?

– Я не знаю, извините… – буркнула Анна и проскользнула внутрь.

– Господи помилуй, жуть-то какая творится… – слышались причитания старушки. – Я‑то вон одна живу, никому не нужна…

Соседка поплелась выносить мусор, и Смолина поспешно прикрыла дверь.

Квартира встретила ее темнотой и запахом пыли и плесени. Анна нашарила выключатель, но он лишь сухо щелкнул – электричество давно отключили за неуплату. Она осветила фонарем прихожую.

Она чувствовала себя словно вор, тайно прокравшийся в чужую жизнь. И если бы не грязный сверток в ночном лесу – она бы не имела права на это. Но та ночь сделала эту трагедию для нее личной.

Смолина огляделась. В тесной прихожей стояло несколько покрытых пылью пар недорогих, но изящных туфель. На крючке, вбитом в стену, висело женское пальто, элегантный зонтик и шляпка. Видимо, Катя при жизни любила наряжаться, хотя денег у нее явно было не много. В углу стояли аккуратные оранжевые резиновые сапожки.

Квартира была двухкомнатная. Анна прошла в гостиную. Если здесь и побывала милиция, то бардак они не навели – квартира выглядела словно древняя девственница, про которую все забыли. Анна поняла: здесь все было точно так же, как и три года назад.

Никто не приходил сюда протирать полы, стирать пыль со стола и поливать цветы, которые осыпались высохшими в труху лепестками, словно у них была своя, личная осень. Мусорное ведро так никто и не успел выкинуть – оно было наполовину заполнено. На стене висел отрывной календарь с датой: одиннадцатое сентября две тысячи третьего года.

Смолина медленно прошлась светом фонаря по комнате. На прикроватной тумбочке лежал потрепанный женский журнал, стояла шкатулка с дешевыми украшениями, косметичка. На полках, покрытых сантиметровым слоем пыли, рядком виднелись корешки книги – Ремарк, Набоков, какая-то беллетристика по саморазвитию, «Сто лет одиночества» Маркеса. Среди такого соседства нелепо смотрелся диск с какой-то компьютерной игрой, непонятно как оказавшийся среди книг. Анна повертела его в руках – на обложке было написано «Клуб одиноких китов», но на самой картинке ничего про китов не было. Девочка с внешностью северянки и глазами цвета ледяной голубизны, словно глядящими откуда-то из бездны. Но привлекала она в первую очередь не огромными глазами, а чрезмерно выпуклой формой груди в стиле аниме, короткой юбочкой и глубоким декольте. Она хищно улыбалась, а в ее окровавленной руке виднелся ритуальный нож. Все это напомнило Смолиной детство, и она поспешила отложить диск. Странный выбор, особенно учитывая, что компьютера в квартире она не заметила. Впрочем, кто знает, что в голове у восемнадцатилетней девчонки? Она и сама была такой когда-то давно.

Анна перевела луч фонаря дальше. На стуле навалены шмотки, на спинке до сих пор висит женское белье. Все было как в обычной комнате обычной одинокой девушки, за исключением некоторых моментов, заставляющих сердце Смолиной каменеть. Вот посреди комнаты повесил голову деревянный пони, у которого вместо ног – выгнутые полозья, благодаря которым он может раскачиваться туда-сюда. Около кровати – детская колыбель. Под стулом лежит никому не нужная пластиковая кукла. На кровати разбросана детская одежда – штанишки, кофточка, носочки, – все такого игрушечного размера, что сложно поверить, что это все принадлежало когда-то живому маленькому человечку. Комната закружилась перед глазами, и Анна по стеночке добралась до ванной. Она нервно крутанула вентиль холодной воды, но кран лишь издал жалобный скрип – вода была отключена. Смолина уперлась рукой в стену и медленно опустилась на край ванны. Слезы сами собой потекли из глаз. Не надо было ей приходить сюда. Она думала, что это касается и ее, но сейчас она убедилась: здесь была другая жизнь, чужих людей. И их больше нет – ни людей, ни жизни.

Анна с трудом встала и оперлась о раковину. Из зеркала, спрятавшегося за толстым слоем пыли, на нее смотрела бесконечно усталая и несчастная женщина. В голове крутилось: «Какого черта ты тут делаешь, Смолина? Людмила была права – три года прошло, пора забыть. Время лечит».

Она уже собралась уходить, когда взгляд зацепился за что-то странное. Анна даже не сразу поняла за что. Просто где-то на границе сознания поселилась мысль, что что-то не так в этом жилище одинокой девушки. Но что именно?

Она осветила фонарем ванную комнату – ничего необычного. Полотенца на сушилке, сложенная гладильная доска в углу, тюбик с пастой и зубная щетка на раковине, набор шампуней и ополаскивателей на полочке у ванной. Но именно там что-то было не так. И только присмотревшись, Анна поняла – один из шампуней был мужским.

Теперь она осмотрелась более внимательно и вскоре заметила то, чего не видела раньше, – из-под ванны торчали тапочки примерно сорок третьего размера. Смолина вспомнила аккуратную обувь Кати – она бы ни за что такие не надела.

Анна еще раз прошлась по квартире, подмечая мелочи. В шкафчике в ванной она нашла еще одну зубную щетку – не новую – и дорогущий мужской одеколон «Северное сияние»; на кухне явно больше посуды, чем необходимо одинокой девушке с грудничком; на столе ваза с осыпавшимися розами. Напоследок Анна решила покопаться в мусорном ведре и нашла то, что искала, – коробку от конфет и пустую бутылку шампанского.

Она вышла из квартиры и, подумав, аккуратно постучала в соседнюю дверь. В квартире явно кто-то был, но Анне пришлось постучать еще трижды, прежде чем за дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул замок и в неширокой щели появилось подозрительное лицо старушки в огромных очках в роговой оправе.

– Чего тебе, дочка?

– Скажите… Катя красивая была?

– Твоя правда, – вздохнула старушка. – Красавица, упокой Господь ее душу…

– К ней кто-то ходил?

Старушка аж отпрянула, словно Анна вторглась в святая святых.

– Да что ты говоришь такое, дочка! Никто не ходил к ней! Катя порядочной девушкой была, нечего тут выдумывать!

– Она же молодая была совсем! Не может быть, чтобы совсем одна была! – не отставала Анна. – Ну вы же наверняка видели!

– Да что я видела! У меня вон очки, зрение плохое, да и слух ни к черту! – запричитала бабка. – А по пятницам я на все выходные вообще на дачу уезжаю.

– Ну ведь кто-то к ней приходил! – не унималась Смолина.

– Ничего я не видела! – отрезала старушка и захлопнула дверь перед лицом Анны.

Руна 5

Из огнем кипящей бездны,

Из больших порогов Рутья,

Из стремнины водопада,

С половины задней неба,

С облаков далеких, тонких,

Со стези ветров весенних,

С места их отдохновенья.

Ты скажи, оттуда ль вышел,

Ты оттуда ли пробрался

В это сердце, что невинно,

В это чрево, что безгрешно,

Чтоб кусать и рвать нутро мне,

Пожирать, кромсать ужасно?

«Калевала»

1997 год. Париж, Франция

Вера сошла с трапа самолета ранним утром в понедельник двадцать первого июня. Вокруг, смеясь и галдя, сновали разношерстные туристы и французы. За первые пять минут Вера машинально насчитала семь разных языков. Не то чтобы это ее интересовало, но годы работы переводчицей накладывали определенный отпечаток.

Не задерживаясь, Вера прошла паспортный контроль и остановила такси. Элегантный темнокожий водитель помог загрузить единственный чемодан в багажник.

– Bonjour, Madame, je m’appelle Charles! Où vous emmener? – с лучезарной улыбкой спросил он.

– Emmenez-moi au centre, – на идеальном французском ответила Вера и протянула водителю бумажку с адресом.

– Vous venez en France pour vous amuser? – Шарль игриво подмигнул молодой девушке, на что та холодно посмотрела ему в глаза.

– Je suis là pour affaires.[1]

Улыбка на лице водителя как-то сразу поблекла, и больше он не задавал вопросов. Что-то во взгляде миловидной и кроткой женщины было такое, что желание задавать вопросы отпало само собой. Что-то настолько холодное было в ее взгляде, что Шарль понял: лучше ему не знать, что за дела у этой странной туристки.

Через час Вера уже была в Шарантон-ле-Пон. Выйдя из такси около нужного дома, она расплатилась с водителем. Ее уже ждали.

Вера остановилась в одной из так называемых «комнат служанок» на последнем этаже здания с мансардой, в которой потолок опускался к самому полу. Здесь хватило места лишь для небольшой кровати и туалетного столика, но Веру это полностью устраивало, несмотря на то, что, возможно, ей придется здесь задержаться. Расположившись, женщина вышла на улицу, где улыбчивый гид тут же всучил ей проспектики с предложением посетить Эйфелеву башню и Лувр.

Вера равнодушно взглянула на фотокарточки достопримечательностей и выбросила в ближайшую урну. Она привыкла не обращать внимания на чувственные удовольствия. Да и какой смысл во всех этих чудесах света, если их скоро не станет?

Вокруг сновали газетчики, на открытых верандах летних кафе держались за ручку влюбленные. В окне дома напротив прямо на подоконнике, заставленном цветами, заливался патефон. Вера уловила слова, которые на французском красиво выводила чуть хрипловатым голосом певица:

Нет! Ни о чем не сожалею,

Ни о хорошем, ни о плохом.

Мне все безразлично!

С тихой цветущей улицы Вера свернула на большой проспект, но слова песни и здесь долетали до нее. Казалось, они разливались в жарком летнем дне, заполняя собой все пространство.

Нет! Ни о чем не сожалею,

Все оплачено, уничтожено и забыто…

Вера вышла на набережную де Берси – но не с целью насладиться видами Сены. Просто это был кратчайший путь к ее цели.

Все, что было со мной,

Пусть в огне сгорит![2]

Музыка давно стихла, но эти слова уже не покидали разум Веры.

* * *

2006 год, 21 сентября

Петрозаводск

Среди моросящей пелены влаги на поляне у леса неясно прорисовывался силуэт «Ленд-Крузера». Анна подъехала ближе и остановила «Ларгус». Если до этого она упрекала за выбор кафе Свету, то Резнов вообще не стал заморачиваться и назначил встречу просто в лесу. Что ж, это было вполне в его стиле, если такое слово вообще было применимо к пятидесятилетнему суровому поисковику с мутным прошлым.

Резнов курил, оперевшись о «Ленд-Крузер», и приветственно махнул ей рукой, впрочем, без особой радости. Анна вышла из машины, ежась от осенней прохлады.

– Смотрю, сменила машину?

– Мне по лесам больше ездить не надо. А «Ларгус» просторный, для работы удобно.

– Неужто продала верного «Пинина»?

– Не смогла, – призналась Анна. – Поменялась с бывшим мужем.

Резнов понимающе кивнул. Для них – поисковиков, любящих грязь и непролазные тропы, – машина была больше чем средство передвижения. Она была верным товарищем, способным вывезти из беды, настоящим другом. И судя по взгляду Резнова, он догадывался, чего стоило Смолиной расстаться с верным «Пинином». Но оставить его она не могла – слишком сильны были воспоминания о прошлом.

Анна украдкой рассматривала Резнова. Он практически в любую погоду одевался в одно и то же – камуфляжные штаны и куртка, резиновые сапоги (берцы он не признавал), на голове видавшая виды бейсболка. Что и говорить – Резнов всегда был странным типом и за эти годы особо не изменился, разве что слегка осунулся. На вид лет сорок, в плотном теле чувствуется сила. Вечная щетина и пристальный, проникающий вглубь взгляд матерого волка. Резнов был не особо многословен, больше помалкивал и слушал, и от этого становилось не по себе – словно он собирал досье на каждого, с кем довелось встретиться. Если он открывал рот, то только для того, чтобы вставить в него очередную сигарету или сказать что-то по делу. Впрочем, в лесу это было только на руку – он был отличным напарником. Анне доводилось пару раз работать с Резновым, и поисковиком он был отменным.

– Я уж думал, ты забыла старых друзей! С чем пожаловала? – Резнов взглянул на нее своим проницательным взглядом, и Анна была уверена – он отлично понимает, зачем она приехала. Но не в его духе было вывалить все сразу – для начала она пройдет экзамен на профпригодность.

– Что ты знаешь о деле Лисинцевой?

Резнов затянулся, прикрывая ладонью огонек сигареты от мороси.

– А тебе зачем? – прищурившись, спросил поисковик.

– Не терплю, когда убивают детей.

– Ты вообще в курсе, что их убивают по всему миру? Торгуют ими, продают в рабство, насилуют?

– В курсе, – сквозь зубы процедила Анна.

– И что? Всех накажешь?

– Хотелось бы всех.

– Может, проще уничтожить весь мир разом? – подхватил Резнов.

Анна мрачно смотрела на поисковика. Может, и проще. Мир, в котором в овраге можно найти завернутое в полиэтилен мертвое тело младенца, не должен существовать.

– Если бы была такая возможность – я бы это сделала, – без тени улыбки произнесла Анна.

Резнов усмехнулся, но потом вновь посерьезнел.

– Это все не для тебя.

– Что – это? – резко спросила Анна.

– Трупы младенцев. Обгоревшие тела с выбитыми зубами. Женщина не должна по ночному лесу лазить, понимаешь? Ты дома должна сидеть, детей воспитывать.

– Ты вообще в курсе, что сейчас двадцать первый век и женщина уже ничего никому не должна?

– А, феминизм! Слышал. Знаешь, кто его придумал? Думаешь, женщины? Как бы не так. Феминизм создали мужчины, которые нами управляют, чтобы женщины начали работать и платить налоги.

Резнов с легкой усмешкой смотрел на нее, ожидая реакции. Анна посмотрела ему в глаза.

– Мне без разницы, кто что создал. Важно – кто разрушил. Ты хоть представляешь себе, что такое создать жизнь? Это долгий процесс, который доступен не всем. А разрушить эту жизнь можно одним движением руки.

– Я же говорю – феминизм. Женщина – созидатель, мужчина – разрушитель, – вновь усмехнулся Резнов.

– Так что ты думаешь об этом деле?

– Ты не ответила.

– Ты о чем?

– Зачем тебе это?

– Я хочу понять.

– Понять что?

Анна опустила глаза, но когда подняла их – Резнов увидел в них сталь.

– Знаешь, меня не интересует ни борьба полов, ни политика, ни модные течения. Мне не интересно ходить в театры и рестораны, ездить на море, чтобы потом хвастаться на работе фотками загорелой жопы. Мне вообще на все это плевать, – жестко сказала Смолина. – Все, что я сейчас хочу, – узнать, какой изверг убил годовалую девочку и сжег ее мать.

Резнов задумчиво посмотрел на серое небо. Оттуда все так же летела мелкая водяная пыль, оседая на его бейсболке. Обрывки облаков грязного цвета проносились над их головами с немыслимой скоростью, словно стремясь как можно скорее покинуть это мрачное место. Потом он посмотрел на Анну и кивнул, словно принял какое-то решение.

– Спрашивай.

– Почему милиция спускает дело на тормозах?

– Ты бы о таком потише кричала.

– Белочек боишься?

– У них тоже уши есть.

– Так почему?

– Нам не дано все знать, Смолина. Но если что-то происходит, значит, оно кому-то нужно.

– А кто знает?

Вместо ответа Резнов положил руку себе на грудь и замер. Затем он как-то скукожился и вдруг зашелся в приступе яростного кашля. Его согнуло пополам, и поисковик ухватился за капот машины.

– Чертовы рудники, – откашлявшись, попытался отшутиться Резнов, но Анна видела – это была не просто простуда.

– Тебе бы курить бросить!

– Да легче застрелиться! – сплюнул поисковик.

Резнов выпрямился, бросил окурок на землю и вмял сапогом в грязь.

– Значит, хочешь все знать?

– Не все. Только то, что произошло тогда, три года назад. Что за зверь способен на такое. И зачем.

– Добро, – кивнул Резнов, что-то для себя решив. – Я помогу. Но ты должна кое-что знать, прежде чем возьмешься за это дело.

– Говори.

– Ты упомянула, что человек не способен на такое, верно? Что это не человек, а зверь. На самом деле ты даже не подозреваешь, на что способны люди. Хочешь найти убийцу – добро, я помогу. Но знай: коли уж решила иметь дело со зверями, будь готова стать одной из них.

Резнов пронзительно и безжалостно взглянул в глаза Анне. Казалось, его взгляд, словно рентген, проникал так глубоко, как не могла проникнуть ни психолог Света, ни сама Анна. Смолина поежилась под его ледяным взглядом и кивнула, не найдя слов.

– Как там было? – Резнов закатил глаза, вспоминая. – Если долго глядеть в бездну, бездна скоро начнет глядеть в тебя. Имей в виду.

* * *

Несмотря на то что был только конец сентября, Анна решила украсить квартиру к Новому году заранее. В этом сером, промозглом мире так хотелось чего-то доброго и светлого, ярких оттенков и – пусть немного, пусть преждевременно, – но ощущения праздника. К тому же – так думала Анна – раз это радует ее, может, это немного поднимет настроение и вечно мрачной Лене? Будет здорово сделать ей сюрприз к возвращению из школы!

Поэтому, как только у нее на работе выдался выходной, она достала с пыльных антресолей холщовый мешок.

Делать все равно больше было нечего. Резнов пробивал Лисинцеву по своим каналам, пытаясь найти след ее тайного гостя. Что это были за «каналы» – Смолина не знала, могла только догадываться по туманной фразе самого Резнова.

– Те, кто в девяностые выжил, по ментовке да госаппарату разбрелись. Так что, как говорится, у нас везде свои люди, – подмигнул ей тогда Резнов.

Что ж, оставалось ждать. Но помимо ожидания у Анны была еще работа и домашние дела.

Осенью, в преддверии «черной пятницы», типографию заваливали заказами. Анна никогда не понимала этого идиотского ажиотажа. Купить побольше чего-то подешевле, чтобы потом повесить в шкаф и больше никогда не надевать. Зачем? Хотя, наверное, люди таким образом тоже устраивали себе короткий миг радости, как она третьим стаканчиком латте за день или вот этим преждевременным украшением квартиры.

Она впервые позволила себе так сделать. Два года назад на ее робкое «Может, нарядим елку пораньше?..» Смолину высмеял Андрей, и с тех пор она боялась даже упомянуть об этом. А до Андрея это и в голову не приходило. В ее семье не было заведено лишний раз праздновать. Отец всегда был против.

При воспоминаниях об отце почему-то стало мерзко на душе. Мир за окном потемнел и лишился остатка красок.

Анна поняла, что если срочно что-то не сделает – то окунется в такие мрачные омуты, к которым этой осенью она была категорически не готова. Даже Света говорила: психоанализом лучше заниматься в более-менее наполненном состоянии, ибо любые перемены требуют энергии. А откуда ей взяться сырой, холодной осенью, которая, словно дементоры, высасывала всю жизнь из мира?

Что делать тем, кто уже находится в глубочайшей яме, Анна не спрашивала, а Света не говорила.

Чтобы хоть как-то подбодрить себя, Анна отправилась на кухню и заварила крепкий кофе со сливками. Такой латте, как делали в ее любимой кофейне, она пока варить не научилась, но все же это было хоть какое-то топливо для стремительно угасающих углей настроения.

Немного придя в себя, Анна вернулась в комнату, но только она начала развязывать тугую завязку мешка, как в замочной скважине повернулся ключ. Смолина аж подскочила. Внезапно ей захотелось срочно затолкать мешок на законные антресоли, чтобы никто не увидел ее робкую попытку разогнать осенний сумрак этими неуместными блестяшками. Ей вдруг стало неловко от этой жалкой имитации праздника жизни.

В прихожей послышались шаги Лены. Анна замерла.

– Что ты делаешь? – всклокоченная от осенних ветров голова Лены (опять шапку не надела! – с раздражением подумала Смолина) показалась в дверном проеме.

– Да вот… – неуверенно повела рукой в сторону мешка Анна. – Подумала… может, ты хочешь – украсим квартиру? Как будто уже Новый год…

Лена молча смотрела на Анну. Смолиной внезапно захотелось, чтобы время вернулось назад. Какая же это была неловкая попытка! Нужно срочно сказать что-то другое – что она просто убиралась, что задела мешок и он свалился сверху, что на антресолях надо протереть пыль…

– Хотя, наверное, это не ко времени… – словно оправдываясь, выдавила Анна. – Я сейчас уберу его обратно.

– Не надо!

Анна уже приготовилась водрузить мешок на антресоли. Лена покраснела.

– Может, все же… – девочка смущенно уставилась в пол, – все же что-нибудь повесим? Хотя бы один шарик?

Смолина замерла с мешком в руках, а потом улыбнулась, поставила его на пол и открыла.

– Ну а чего ж тогда один шарик? Повесим все, что захотим!

Глаза Лены вдруг вспыхнули, словно бенгальские огни. Она неуверенно подошла к мешку и заглянула внутрь.

– Можно? – она вопросительно посмотрела на Анну.

– Конечно! – улыбнулась Смолина. – Выбирай.

Лена чуть ли не с головой исчезла в мешке и через некоторое время выудила оттуда большой шар в ярких искорках хрустальных снежинок. Вновь взглянула на Смолину, словно спрашивая разрешения. Анна кивнула. Внутри разлилось что-то теплое, обволакивающе-нежное.

Лена надела на палец нитку, прикрепленную к верхушке шара, и вытянула руку. Одинокий луч солнца неуверенно пробился сквозь тучи, словно заблудившийся путник.

– Как одинокий кит! – завороженно прошептала Лена, глядя на луч. – Он подает сигналы на другой частоте, и его не слышат другие киты. Так и блуждает по океану в одиночестве.

– Все одинокие души когда-то находят пару, – сказала Анна, но неуверенно – казалось, она сама не верит в то, что говорит. Не верит, но очень хочет поверить.

На стене появилось едва видимое световое пятно. Лена поднесла шар к лучу. Шар закрутился вокруг своей оси, отбрасывая на стены и лица световые зайчики. В комнате сразу стало как-то теплее. Казалось, в этом шаре сейчас встретились две одинокие души. И, может, у них получится создать тот приют в этом штормящем море жизни, который они обе так давно искали?

Лена тоже вся светилась, словно новогодняя елка.

– Не то что в детдоме! – сказала Лена. – Нам там всё запрещали, постоянно пытались контролировать.

– Я так не буду делать, – сказала Анна.

– Правда?

– Да.

– А елку мы там наряжали только за пару дней, – призналась Лена, завороженно глядя на шар. – Воспитатели строгие были. Говорили, что нечего жизнь в сплошной праздник превращать.

Анна молча посмотрела на нее, и внутри колыхнулся островок боли. Да, жизнь не праздник, моя девочка. Все так. Но, черт побери, Смолина, ты не ты будешь, если не сделаешь все, чтобы этот ребенок чаще улыбался! Анна почувствовала, как глаза становятся влажными, и спешно отвернулась.

– Ну а мы по-другому. Мы сами как захотим, так и сделаем! – проворчала она.

– Правда? – недоверчиво спросила Лена. – Как захотим?

– Угу, – Анна кивнула, потому что говорить вдруг стало сложно – к горлу подкатил ком. Лена сияла. Казалось, вот сейчас она бросится на шею Смолиной, они обнимутся и – может быть – впервые в жизни Анна услышит заветное «мама»…

Лена подняла руку с шаром повыше. Рукав кофты задрался, обнажив свежие шрамы на запястье.

Анна похолодела. Не успев толком понять, что она делает, Смолина схватила девочку за руку.

– Это что? – рявкнула Смолина.

– Пусти! – закричала Лена, пытаясь вырваться.

– Откуда это? Ты что, пыталась порезать вены?

– Я поцарапалась об арматуру на заброшке!

– Не ври мне!

Девочка с ненавистью взглянула в глаза Анне.

– А твое какое дело? – процедила Лена.

– Как какое? Я твоя мать!

– Ты врешь! Ты мне не мать! – закричала ей в лицо Лена. – Ты говорила, что ты не такая, как они, но ты точно такая же! Вы все одинаковые!

Смолина от неожиданности выпустила ее руку. Лена в сердцах бросила шар об пол, и тот разлетелся на мириады осколков.

Пока Анна завороженно смотрела на эти мерцающие искры, Лена выбежала из комнаты, с грохотом хлопнув дверью.

Руна 6

И когда заходит солнце,

Нет вечерней мне отрады;

Не слыхать кукушки утром.

Не могу совсем понять я,

Как мне быть и что мне делать?

Как прожить мне в этом мире,

Как скитаться в здешнем крае?

«Калевала»

Бабушку Нинель назвали так в честь Ленина. Тогда было модно сокращать лозунги и имена партийных деятелей. Так появилась Гертруда – героиня труда, Элина – электрификация и индустриализация, Идлен – идеи Ленина. В бабушкином случае фамилию великого вождя революции просто перевернули, добавив мягкий знак – все-таки имя женское. В семье давно все привыкли сокращать Нинель до привычной слуху Нины, но в госучреждениях, куда бабушка частенько наведывалась, она всегда гордо представлялась полным именем.

По вечерам баба Нина говорила: «Запахни шторы! А то пойдет какой идиот с ружьем, увидит – свет в окне горит, подумает – дай стрельну, авось попаду!»

Аня откровенно не понимала, почему кто-то должен ходить по улицам с ружьем и стрелять по окнам? И только с возрастом поняла: бабушка видела войну и еще помнила Питер без единого огня на улицах и надписи на стенах «Свет в окне – помощь врагу».

Когда умер Сталин – баба Нина плакала. Слезы странно сочетались с ее монументальным профилем – бабушка сама была похожа на памятник, высеченный из мрамора. О смерти вождя она говорила редко, но всегда с тяжелым вздохом, называя его исключительно как «отец народов».

– Какой же он отец! – восклицала мать. – Тиран! Сколько людей сгубил!

– А ты молчи! – моментально вскипала бабушка. – Не смей даже упоминать Иосифа Виссарионовича!

Так начиналась обычная вечерняя ссора в семье. Мама припоминала бабушке, что та до сих пор не знает, что кроме нашей планеты есть целая Солнечная система, в которой по своим строгим орбитам вращаются еще восемь других планет. Бабушка только отмахивалась.

– И на кой черт мне это надо, планеты твои? Чего толку-то с них?

У бабы Нины было большое хозяйство под Питером – дом, двадцать соток земли, несколько коз, куры, пара поросят. Она вставала с зарей и до заката трудилась в огороде. Так делали мать и отец, а до того – их матери и отцы, а до них еще неизвестно сколько поколений. И только нерадивая дочка вдруг решила, что профессия учителя в городе престижнее, чем копаться в курином навозе в деревне.

Мама психовала и страшно стеснялась приглашать гостей в дом. Мама – преподаватель астрономии. Что скажут коллеги, если узнают, что ее мать и слышать не хочет про какие-то там Плутоны и Нептуны?

Бабушке же было это не интересно. Она не верила ни в планеты, ни в Бога, ни в дьявола. Выкованная в жерниле мартеновских печей, словно отлитая из стали, закаленная в суровых реалиях Советского Союза, она верила только в идеи коммунизма.

– Немцев не боялась, американцев не боялась, так и дьяволов ваших с богами не убоюсь, – ворчала бабушка. Мать только руками всплескивала – мнение бабушки было что памятник Ленину на Московской площади – стоял, стоит и будет стоять. И никакая сила его оттуда не сдвинет.

Баба Нина не любила свою дочь, но почти боготворила ее мужа. Почему он, выросший в глухой карельской деревне, в семье язычников, больше следует заветам Ильича, чем дочь, воспитанная в правильной атеистической семье?

Аню привозили к бабе Нине на лето и сдавали на все три месяца каникул, словно в аренду. Но Аня не жаловалась. Вместе с деревней и строгой бабушкой она получала бесконечные леса, чистейшие реки, загадочные болота и свободу.

Полной противоположностью Нинель была бабушка по отцу. Ее звали Виена, что в переводе с карельского означало «нежная». Нежной ее Аня назвать не могла, но карельская бабушка была куда сговорчивее питерской.

Про Сталина она говорила редко и называла его не иначе как «huono ihmine», что значило «плохой человек». В ней совсем не было той советской монументальности и бетонности, в которую словно упакованы принципы коммунизма и навеки запаяны, так, что никакая сила не сможет переубедить. Даже глаза бабушки Виены были другие – загадочные, погруженные куда-то, с легкой грустинкой. Ее дом стоял посреди глухой деревушки и был увешан всякими разными странностями – тряпичными куколками, связками пахучих трав, резными фигурками из дерева. В этом доме Аня словно попадала в волшебный мир, полный загадок. За каждой вещью таилась интересная история, и, казалось, если погасить свет и дождаться, пока все уснут, – они шепотом поведают ее. Нужно было только уметь слушать.

Аня слушать любила. А бабушка любила рассказывать. Делала она это не так, как баба Нина, – та, словно массивный колокол, пробивала пространство информацией, способной раздавить несформировавшийся детский разум. Бабушка Виена говорила совсем иначе – спокойно, негромко, не отвлекаясь от вязания. Аня устраивалась у ее старого кресла, на которое был накинут цветастый плед, и при свете лампады слушала истории про шелих, домовых, анчуток, дополняя рассказ присущим, таким забытым в лесах диалектом. В темные вечера, когда за окном ветер раскачивал кроны елей и они своими лапами скребли окна, бабушка Виена говорила жмущейся к ее ногам Ане: «Анчутка дерибает», что означало – черт когтями скребет. И Аня прижималась к бабушке еще сильнее. Виена верила в высшие силы, в духов и богов, в поверья и обряды, и это было так непохоже на все то, что слышала Аня в городе, что завораживало.

Иногда, когда приходила соседская Танька и они с Аней начинали слишком уж веселиться от бабушкиных историй и громко смеяться, бабушка начинала беззлобно ворчать:

– Ишь, разгаляндались!

Аня уже знала, что «разгаляндаться» означало «сильно шуметь».

Аня очень любила приезжать к бабушке Виене, но последние годы это случалось все реже и реже. Отец категорически не принимал ее веру и считал сумасшедшей.

А потом бабушки Виены не стало. Они один раз съездили к ней на могилку и больше никогда с отцом о его матери не заговаривали.

* * *

– Свет, что делать?

Анна воткнула дымящийся бычок в переполненную пепельницу и тут же прикурила новую сигарету. На кухне висел туман, плита была залита сбежавшим кофе. Анна с сожалением посмотрела в пустую кружку – она уже сбилась со счета, сколько их выпила – и сильнее сжала трубку телефона вспотевшей ладонью, словно она тонула в бурной реке, а с той стороны провода ей протягивали хрупкий прутик надежды.

– Я боюсь, что она может навредить себе.

– Селфхарм не заразен, – послышался голос Светы из трубки.

– А депрессия?

– Ань, Лене просто нужно внимание.

– Куда больше-то?

– Процесс привыкания не быстрый. Сколько она у тебя? Месяца четыре? Дай ей время.

– А как же шрамы?

– Ты уверена, что это то, что ты думаешь? – уточнила Света. – Может, действительно поцарапалась?

– Я так тоже маме говорила, – покачала головой Анна. – И уж порезы от царапин я точно отличу.

– Были какие-то странности в поведении?

– Свет, это тринадцатилетний подросток из детдома, все ее поведение странное!

– Вспомни, может, какие-то подозрительные знакомые?

– Я понятия не имею, с кем она общается. Домой она никого не приглашает. Но мне кажется, у нее кто-то есть.

– Было бы странно, если бы в таком возрасте у нее никого не было, – заметила Света. – Что еще? Сообщения, звонки?

– Да вроде нет… хотя постой. Мне показалось, что она постоянно ждет чьего-то звонка.

– Хм, ну это не зацепка. Влюбилась, вот и ждет, что парень позвонит.

– И что же делать?

– В общем, смотри. На сеанс ко мне она не пойдет, так?

– Даже предлагать не буду. Оскорбится, скажет «Что я, псих, что ли?» и вообще из дома уйдет.

– Окей. То, что я тебе предложу, не очень этично, но в данной ситуации – это единственный выход. Но ты должна быть дома одна. Она сейчас где?

– Ушла куда-то. Не спрашивай куда, она после этого случая вообще со мной не разговаривает.

– Отлично. Ну то есть это плохо, конечно! Но то, что ее нет дома, – нам на руку!

– Свет, не тяни уже, а? – взмолилась Смолина.

– Прости. В общем, твоя задача найти и прочитать ее переписки. Она же пользуется твоим компьютером?

– Да… Не знаю, что она там делает…

– Вот и узнаешь, – перебила ее Света. – Посмотри историю посещений сайтов, запросы в поисковике. Может, на форумах каких-то сидит.

– И что мне искать?

– Обращай внимание на все странное.

– Да все, что происходит в ее возрасте у ее поколения, для меня странное!

– Вот на все и обращай внимание! Если найдешь что-то – звони.

Через минуту Смолина уже сидела за компьютером. Она считала себя лесным человеком, не особо ладящим с техникой, и компьютером пользовалась только в крайнем случае для работы в типографии, поэтому разобраться поначалу было не просто. Впрочем, разбираться было и не с чем – вся история посещений в браузере была удалена.

Анна задумалась. В общем-то это не выглядело подозрительным – любая девочка-подросток будет стараться скрыть свою личную жизнь, переписки и посещаемые сайты. Если бы не следы на запястье у Лены, Смолина бы и не обратила внимания.

А может, Света права? Может, она действительно надумывает лишнее? Ведь мог же ребенок просто сильно поцарапаться? Она и сама в детстве где только не лазила…

Анна бездумно смотрела на пустую историю браузера и уже хотела выключить компьютер, когда решила напоследок посмотреть запросы в поисковике. Здесь что-то сохранилось, но это «что-то» абсолютно ни о чем не говорило Анне – какие-то аниме, что-то про культуру Карелии, а иногда встречался просто какой-то набор букв. Она пробовала вбивать их в строку браузера, но попадала на непонятные форумы с кучей тем – от обсуждения японского аниме до ссылок на скачивание пиратской музыки и фильмов. Потыкав мышкой в разные темы и не найдя ничего подозрительного, Анна на всякий случай переписала наиболее часто встречающиеся словосочетания и выключила компьютер.

* * *

Весь следующий день Анна сидела как на иголках – ждала новостей от Резнова. Положенные восемь часов тянулись нестерпимо нудно, словно жвачка, прилипшая к подошве. Как назло, день не задался: то клиент попадался дотошный, то макет на печать прислали с ошибками, то не вовремя кончалась краска в принтере. В рабочих делах Смолина совсем забыла позвонить Свете и поговорить про Лену. На самом деле она, конечно, помнила, но постаралась убедить себя, что это осеннее обострение, переросшее в приступ паранойи. Она уже почти убедила себя, что на руке Лены видела просто случайные царапины, и теперь думала, как бы загладить вину перед девочкой. Начавшие было налаживаться отношения разбились, словно шар с новогодней елки, и сейчас нужно было аккуратно склеить осколки и не наворотить еще каких делов. «Что уж говорить, Смолина, – вздохнула про себя Анна, – тактичностью ты никогда не отличалась». Она решила, что пусть не ее тактичность, так хоть «Птичье молоко» с чаем поможет наладить отношения с Ленкой – против такого девчонка точно не устоит.

– Как же достала эта работа! – устало протянула блондинка Юля за соседним столом и вытянула длинные ноги в проход. – А Дашка из бухгалтерии недавно с морей вернулась, такого понарассказывала!

– Ой не говори! Сейчас бы на Бали, в спа лежать, а не вот это все! – откликнулась Женя, устало подперев локотком милую мордашку. Они обе были как куколки, Анна даже иногда думала, что на эту работу девчонок набирали на конкурсах красоты. Только было непонятно, как она сюда затесалась. Смолина была честна с собой и понимала, что до красавиц с обложки ей было примерно как отсюда до Владивостока пешком. Впрочем, ей это было и не нужно. Она с пренебрежением смотрела на туфли на тонких шпильках и короткие топики коллег. Сама она на работу ходила так, как ей нравилось, а нравились ей камуфляжные штаны, берцы и вязаная кофта.

– Сначала макет сдайте, потом на Бали, – как из ниоткуда возник начальник – Михаил Федорович. Он шутливо погрозил девчонкам пальцем, и те хихикнули – все знали, что начальник ругается только для вида, а успокоить его легко может пара длинных ног из-под короткой юбки – а с этим у девчонок проблем не было.

– Михаил Федорович, а ну ее, эту работу! – заиграла глазками Юля. – Махнем вместе на острова!

– Ты небось за мой счет думаешь рвануть? – нахмурился начальник, но было видно, что эта идея ему нравится.

– Ань, а ты куда в отпуск ездишь? – спросила Женя.

«Туда, где нет таких кудахчущих курочек типа вас», – подумала Анна.

– Анна, я хотел поговорить с вами, – Михаил Федорович взял Смолину под руку. – Что вы всё в камуфляжных штанах на работу ходите? У нас тут не строгий дресс-код, конечно, но посмотрите на девчонок!

Анне не надо было смотреть на них, чтобы понять, о чем говорит начальник. Из-под рабочих столов Юли и Жени то и дело показывались их длинные ноги, прикрытые разве что колготками. Федорыч, как величали его девчонки за глаза, был этому только рад, поэтому всячески поддерживал стремление молодых сотрудниц обнажать как можно больше частей тела с помощью коротких юбок, топиков и декольте. В домогательствах немолодой уже начальник замечен не был, но его осуждающий взгляд, за которым притаилась похоть, частенько скользил по бедрам Смолиной. И хотя она не считала себя симпатичной, да и точеной фигуркой бог обделил (в отличие от той же Юльки), видимо, Федорыча это ни капли не смущало.

– А я, Михаил Федорович, сюда не на подиум хожу, а работу свою делать, – с вызовом сказала Смолина и мысленно добавила: «В отличие от этих телочек, которые приходят языком почесать да ногами посверкать». – Или вы что-то имеете против?

Анна хорошо знала своего шефа. Он хоть и делал вид, что строгий, на самом деле отступал при первом же нажиме. Потому не стоило волноваться, что он хоть когда-нибудь решиться перейти тонкую грань деловых отношений, проходящую между позволительными старику шутками, чуть сдобренными пошлостями, и распусканием рук.

Как Смолина и ожидала, Федорович тут же пошел на попятную.

– Нет-нет, Анна, что вы! – он замахал руками. – Ходите в чем хотите, я не настаиваю!

Начальник спешно удалился в кабинет, наверняка жалея о том, что вообще затеял беседу с несговорчивой Смолиной. А может, ушел предаваться мечтам о том, что когда-нибудь увидит не только тощие ноги Юльки, но и скрытые ото всех части тела Анны. «Не дождешься, старый хрыч!» – мысленно бросила ему вдогонку Смолина.

* * *

После работы Анна забежала в кондитерскую, но там торта не оказалось, и пришлось делать крюк через другой магазин. Уже давно стемнело, когда Смолина вошла в свою квартиру.

В дверях она столкнулась с Леной – та словно ждала, когда Анна придет, чтобы уйти. Они замерли друг напротив друга – Смолина с тортом в руке, Лена с обувью.

– Привет, – растерянно произнесла Анна. – Ты уходишь? Я торт купила…

– Я в музей, – бросила Лена, завязывая шнурки и не поднимая головы.

– Надолго?

– Как получится.

Лена выскользнула в коридор прежде, чем Смолина успела что-то еще сказать, и захлопнула дверь.

– Дерьмо.

Анна замерла в прихожей как была, в куртке и ботинках, с ненужным тортом в руке. Она взглянула на торт, не разуваясь прошла на кухню и выбросила его в мусорное ведро.

Через час она немного пришла в себя – не без помощи кофе, хотя Смолина обещала себе не пить его на ночь. Вспомнив, что должен был позвонить Резнов, Анна включила автоответчик.

– Анька, привет! – послышался голос Андрея, и Анна устало вздохнула: еще его не хватало. – Слушай, ты пока не надумала «Пинин» забирать? Я на рыбалку хочу смотаться на недельку. Так что если что – не теряй!

Раздались гудки.

– Мы уже давно друг друга потеряли, Мылин, – сказала телефону Анна.

Смолина нажала на следующее сообщение. Из динамика телефона раздался знакомый скрипучий голос, и Анна чертыхнулась.

– Анна, добрый день! Это из службы опеки. Никак не могу до вас дозвониться, чем вы так заняты? Надеюсь, вы там не занялись снова своим хобби? Как дела у Лены?

Следующее сообщение было от Резнова, но новости оказались неутешительным – ни имени таинственного гостя Лисинцевой, ни информации о продвижении расследования милиции, да и вообще никаких зацепок пока не было. Дело как будто встало.

– Сейчас осень, холодно, все мерзнут и медленно думают, – хрипло шутил Резнов в трубку. – Если новости будут – сообщу, а пока отдыхай, Мотылек.

Легче от шуток не становилось. Какой уж тут отдыхать! Настроение Смолиной упало ниже плинтуса, и только картонная упаковка с надписью «Птичье молоко» напомнила Анне, что в этом мире есть не только поиск убийц младенцев, но и собственные дети – пусть и приемные. Она достала торт из мусорки, вскрыла коробку и отрезала кусок.

Лена не приходила. Не зная, чем занять себя, Анна решила затеять стирку.

Она рассортировала белое и цветное, проверила карманы и в одном из них нашла свою вчерашнюю записку со странными поисковыми запросами Ленки в интернете. Смолина набрала номер на телефоне.

– Алло, Света, это я.

– Привет, Ань! Как дела с Ленкой? – сразу спросила Света.

– Торт ей купила. Хотела отношения наладить, но что-то не очень вышло, – кисло сказала Смолина.

– Она ушла?

– Говорит, что в музей.

– Она ходит по музеям?

– Постоянно зависает в краеведческом. Увлекается культурой Карелии.

– Ань, ну это же здорово! Главное – несравненно безопаснее, чем тусить в компьютерных клубах! Дай ей больше воздуха, не дави!

– Может, ты и права… Но я все равно волнуюсь.

– Понятное дело. Ты поэтому звонишь? Или нужен совет, как есть торт?

– Я кое-что нашла. Только тут филолог нужен, а не совет… Может, знаешь, что это означает… – Анна зачитала записку: – R26? Одинокие киты?

На другом конце трубки воцарилась тишина.

– Ну чего молчишь? – Анна даже подумала, что связь прервалась, и легонько постучала ногтем по трубке. – Свет? Ты тут?

– Ань, – послышалось настороженное. – Похоже, Ленка в беде.

Руна 7

Не ходи отсюда, милый,

В те голодные селенья,

В Похъелу, в страну тумана!

Там опасность угрожает,

Мужу бедному там страшно;

Там живет несчастье, Ахти;

Хоть ты будешь стоязычным,

Что несбыточно вовеки,

Все же ты не бросишь пеньем

Похъелы сынов в пучину.

«Калевала»

– Рассказывай.

– Скажу то, что знаю, но учти: информация не проверенная. Здесь может быть много чего надумано из-за страхов.

– Света! Не тяни!

– Ладно, ладно! – Света примиряюще подняла руки. Они сидели в машине Смолиной на Ленинском. За мокрым от дождя окном, словно призраки, мелькали силуэты людей. – В общем, слушай: прошел слух, что появились некие форумы смерти «Одинокие киты».

– Это что еще за чертовщина?

– Это началось несколько лет назад. Может, слышала, гремел по всей Питерской области случай с Людой Бежиной? Девочка скинулась из окна после того, как сыграла в некую игру. Потом то же самое случилось в других городах, скандал был жуткий! Все тряслись за своих детей. Игру запретили и изъяли из продажи. Но теперь она вернулась – игра со смертельным исходом. Не знаю, кто и зачем ее придумал и правда ли это – но говорят, что в даркнете существуют форумы, на которых нужно зарегистрироваться для участия в игре.

– Даркнет – это что?

– Ань, я, как и ты, – родом из СССР, я интернет-то с трудом осваиваю! «Дарк» вроде как темный с английского… типа второго дна, поняла? Эдакий виртуальный черный рынок, в который просто так не попадешь. Говорят, именно там распространяется детское порно, торгуют наркотой и оружием. А теперь еще призывают детей к самоубийству.

– Какой-то бред! Зачем?

– Мы с тобой многого не знаем! Если это происходит – значит, кому-то нужно.

– Но кто может быть заинтересован в доведении детей до самоубийства?

Света пожала плечами.

– Кто знает? Была версия, что это резвятся отпрыски мажоров. Мне доводилось с такими работать – у них все есть с самого рождения, и дети просто теряют смысл жизни. И тогда они начинают придумывать опасные игры, в которых отдают команды другим. Самое страшное, что те, другие, их выполняют. Начинается с малого: прогуляй урок. Выкури сигарету. Порежь руку. И таких заданий много, на увеличение. Игрок втягивается. А финал… финал – выйди в окно.

– Ты сама в это веришь?

– Ты понимаешь, что такое власть управлять человеком? Отдавать ему приказы, которые он беспрекословно выполняет. Вплоть до самоубийства.

– Но это же дети! – содрогнулась Анна.

– Дети жестоки.

Мимо машины прошла пара смеющихся подростков. Эти дети жестоки? Они способны убить? Или лишить себя жизни? Мир переворачивался перед глазами Анны, и она почувствовала, что ее тошнит.

– Зачем играть в такую игру?

– А зачем себя резать, Ань? – парировала Света. – Ты зачем это делала? Попытка ощутить себя живыми. Наказание за проступок.

– Как проходит игра?

– Шутишь? Понятия не имею. Вроде есть форумы по интересам, но все основное происходит в компьютерной игре…

– Ты серьезно? Компьютерная игра убивает?

– Ой, Ань, ну не сама, это тебе не фильм ужасов! У детей крайне подвижная психика, и бывает достаточно ярких образов, чтобы изменить состояние сознания. Естественно, на всех это будет действовать по-разному. Большинство вообще не воспримет. Но найдется тот, у кого психика и без того расшатана, у кого уже есть мысли о суициде. И здесь достаточно подтолкнуть.

Анна смотрела перед собой невидящим взглядом.

– В это просто невозможно поверить…

– Да. Невозможно. Пока это не коснется лично тебя, – Света серьезно посмотрела Смолиной в глаза. – Всегда кажется, что это где-то далеко, не со мной… Живешь себе, стараешься, чтобы как у всех: семья, квартира, работа нормальная. Какую-то денежку стараешься отложить на черный день… а потом вдруг оно приходит – и ты понимаешь, что полностью беззащитна, понятия не имеешь, что делать. Ты словно оказываешься голая на улице Ленина, и все тычут в тебя пальцами и зло хохочут. Черный день настал, а ты оказываешься к нему совершенно не готова.

Анна впервые за годы знакомства подумала, что не особо-то знает Свету. То, о чем и как она говорила, давало понять: в жизни координатора тоже было не все гладко.

– Психологами просто так не становятся, – словно отвечая на немой вопрос, грустно сказала Света. – За желанием помочь другому всегда стоит желание помочь себе.

– И что нам теперь таким двоим делать?

– Нам нужны подростки, играющие в компьютерные игры, – уверенно сказала Света.

– Для экспериментов?

– Да ну тебя! Пойми, у них свой мир, своя тусовка, свой сленг. Нужно понять, где они обитают, и втереться в доверие.

– И кто это будет делать? Мы с тобой? Да мы для них старухи!

– И все же надо попробовать.

Они замолчали. Надо попробовать! Легко сказать! Да только где взять этих подростков, да еще и любящих компьютерные игры? Они же все по домам сидят.

Или не все?

– Я знаю, где искать, – сказала Анна и повернула ключ зажигания.

* * *

В подвальном помещении на задворках Петрозаводска было темно. Слышались звуки ударов, предсмертные стоны, радостные выкрики. Человек десять подростков отчаянно дергали мышками и не глядя тыкали пальцами в клавиатуры – все их внимание было поглощено горящими в темноте мониторами. На грязной кирпичной стене маркером было криво выведено: «Здесь был Иисус».

– Серия убийств! – донесся брутальный голос из колонок.

– Противник убит! – оповестил нежный женский голосок.

Анна высадила Свету в центре – ей пора было заступать на смену в AnnaSearch. Не без труда Смолина нашла компьютерный клуб, репортаж про который недавно видела по новостям. И сейчас Анна стояла у входа в прокуренный полутемный подвал и оглядывалась.

За отдельной стойкой около входа напротив монитора сидел молодой паренек лет восемнадцати. В его зубах дымился бычок. Поглощенный чем-то происходящим на мониторе, он не замечал, что докурил до фильтра. На парне был надет видавший виды свитер, на котором болтался бейджик с ником «Киллер» – видимо, это был администратор клуба. Перед ним стояла полная бычков пепельница, которую пора было заменить еще пару недель назад, – эдакий еж, ощетинившийся бычками. Парень на мгновение отвел взгляд от монитора, поискал свободное место среди игл-бычков и даже нашел, воткнув в ежа еще один. Немытые патлы длинных волос нависали над клавиатурой, закрывая парню глаза, отчего тот периодически дергал головой. Волосы ненадолго открывали прыщавое лицо с красными глазами, но вскоре вновь сползали обратно. Анне пришлось несколько раз позвать его, прежде чем админ обратил на нее внимание.

– Вам кого? – удивленно спросил он, откидывая волосы с лица. Видимо, взрослые здесь были не частыми гостями.

– Мне нужна информация про игру смерти.

– Вы из милиции? – настороженно спросил парень. Волосы вновь упали на его глаза, и он дернул головой.

– Нет.

– Репортер?

– Я мать.

– Ниче так милфа! – донесся шепот откуда-то из темного угла и приглушенный смех.

– Я уже несколько раз говорил, – вздохнул парень. Анна поняла, что с подобным вопросом она здесь явно не первая. – Я ничего про эти игры не знаю. У нас таких тут нет, понимаете? Мы просто компьютерный клуб! Тот парень даже не ходил сюда, но журналюгам-то пофиг! Взяли первый попавшийся клуб да и показали… Я вообще студент, здесь просто подрабатываю и ни в чем таком не участвую…

– Но ты что-то знаешь об игре?

– Да ничего я не знаю! И вообще нет никакой игры! Посмотрите на них, – кивнул парень в сторону зала, отчего волосы вновь упали ему на глаза. Он недовольно дернул головой. – Играют себе, и ничего – самоубиться никто не пытается.

Анна взглянула на подростков. Это напомнило ей картину какого-то художника, на которой был изображен притон курителей опиума в Азии. Такая же полутьма, такие же воспаленные взгляды, тоже никому ни до кого нет дела. В воздухе туманом повис сигаретный дым. Смолина подумала, что компьютерные игры тоже своего рода наркотик.

– Что, многие интересуются этой историей?

– Да все как с ума посходили! Только без толку все это, потому что никакой игры не существует. Но им как будто пофиг! Милиция, местные бабки, журналюги… эти особенно задолбали! – в сердцах сказал админ. – Клиентов пугают.

– Смотрю, этих не распугали, – кивнула Анна на стайку мальчишек, отчаянно рубившихся в игры.

– Этих ничем не напугаешь, – устало махнул рукой парень. – За лишний час игры мать родную продадут.

– Они-то мне и нужны.

– Я не против, общайтесь, если удастся, – пожал плечами парень. – Только не распугайте – это постоянные клиенты. И я бы на вашем месте сильно на их слова не рассчитывал.

Анна кивнула и прошла к стайке подростков. Она понимала, куда едет, и заранее подготовилась, заехав по пути в ночной ларек, и теперь ее руку оттягивал тяжелый пакет.

– Привет, ребят! – Анна встала в центре небольшого подвала. На нее никто не обратил внимания – все взоры были устремлены в мониторы. Анна обвела взглядом спины подростков. – Что, никто не хочет пообщаться?

– Больно надо, – послышался приглушенный голос из темноты. – Компы-то на час оплачены.

– Хорошо, – кивнула Анна. – Кто готов поговорить – я оплачу дополнительный час!

На это уже среагировали почти все головы в клубе.

– А не кинете? – подозрительно спросил белобрысый паренек.

– Зуб даю.

Анна нарочито громко зашуршала пакетом и достала из него несколько банок с колой и чипсы.

– О, халява! – воскликнул коротко стриженный пацан лет двенадцати.

– Не совсем, – поправила его Анна. – Мне нужна кое-какая информация, взамен я вас угощаю. Договорились?

– Базара нет! – радостно воскликнули парни и мигом расхватали банки и чипсы. Подвал наполнился хрустом и довольными комментариями.

– Тетя, а пиво есть? – крикнул тоненьким голоском, который еще даже не начал ломаться, прыщавый подросток лет тринадцати на вид.

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать, – не моргнув ответил подросток.

– Ага, как и мне. Держи колу.

Анна бросила ему банку, пацан подхватил на лету.

– О, зыка! – восторженно воскликнул он. – Халява!

– А мне? – крикнул другой.

Анна раздала оставшиеся колу и чипсы. Пацаны тут же откупорили банки и набросились на чипсы, шурша упаковками, словно не ели пару дней.

– Нормальная тетка! – пробубнил с набитым ртом самый мелкий.

Вокруг Анны сам собой образовался кружок подростков.

– Ну что, поговорим? Что вы знаете про игру смерти?

Казалось, все звуки на миг стихли, но тут же снова возобновились. Подростки продолжали жевать чипсы, запивая их колой, но молчали.

– Ну так что? Не верю, что никто из вас о ней не слышал!

– Слышать-то слышали, – недовольно проговорил белобрысый паренек чуть постарше других. – Да только что толку с этих слухов? Это всё байки.

– А то, что ваш ровесник в окно вышел, – тоже байка?

– Ну и что? – нагло возразил белобрысый. – Мало ли дураков на свете!

– Во‑во, одним меньше! – раздался одобряющий голос другого геймера.

– Вам его совсем не жалко? – поразилась Анна.

– А чего жалеть? Сам же вышел, никто небось не толкал!

Все вокруг одобрительно загудели и закивали головами. Сначала Смолина удивилась такому безразличию, а потом вдруг поняла: это был их мир – мир компьютерных игр. Островок личного пространства, где ты – герой, а не неудачник. Где красивый женский голос говорит тебе, что ты лучший, а враги пачками ложатся от твоих выстрелов. Здесь никто становился кем-то.

А сейчас взрослые пытались вторгнуться на этот уютный остров и навести там свои порядки, вплоть до полного запрета клубов. Поэтому парни будут отрицать существование игры до последнего. И поэтому телевизионщики уехали отсюда ни с чем.

– Ребят, давайте так: я никому не расскажу, – Анна обвела взглядом хмурящихся геймеров. – У меня дочь вашего возраста, я боюсь за нее. Все, что мне нужно, – узнать про эту чертову игру.

Наступила тишина. Было отчетливо слышно, как натужно гудят видавшие виды системные блоки компьютеров.

В полутьме Смолина успела заметить, как быстро переглядываются подростки, словно спрашивая друг у друга, можно ли посвящать непонятную тетку в такие дела.

– Нет никакой игры, – решительно сказал белобрысый так, словно принял решение за всех. Анна прикинула, что он самый старший не только по возрасту – видимо, пользовался авторитетом в группе. – Выдумки это всё.

– Значит, выдумки? – Анна проницательно посмотрела парню в глаза. Тот кивнул, но как-то неуверенно. – А если бы она действительно была – ты бы сыграл в нее?

Тот замотал головой.

– Почему? – делано удивилась Смолина. – Это же выдумки!

Парень замялся.

– Ну… кто знает, вдруг…

– Ты знаешь, – твердо сказала Анна. – Игра существует. Я вижу это по вашим глазам, – она обвела всех взглядом, и подростки потупились. – И вы мне всё расскажете.

– А почему мы должны что-то вам говорить? – недовольно спросил белобрысый.

– Потому что если ты мне не скажешь – ты умрешь.

Парень поперхнулся.

– Вы мне угрожаете?

– Я тебя предупреждаю. Вы все в зоне риска, но никто из вас даже не подозревает, что ходит по краю. Я знаю, потому что сама была такой же. Видишь? – Анна задрала рукав, и у детей расширились глаза от вида белых шрамов. – И сейчас я должна спасти свою дочь. Так что вы скажете по-любому, и мне абсолютно не важно, что придется для этого сделать.

Парни переминались с ноги на ногу. Анна схватила за шиворот белобрысого и притянула к себе.

– Говори!

– Тебе нужен Гуру.

– Эй, никаких разборок в клубе! – крикнул админ из-за стойки.

– Заткнись! – огрызнулась Смолина, и голова админа исчезла за монитором. – Это еще кто?

– Никто не знает, кто он. Но те, кто ищет что-то необычное, связываются с ним.

– И вы тоже?

– Мы – нет. Он дорого берет.

– Как его найти?

– Тебе нужно войти в даркнет.

– Как?

– Вообще-то это не совсем законно… – вновь подал голос админ.

– Мне повторить? – Анна хмуро взглянула на него, и админ вновь исчез за стойкой. Смолина повернулась к белобрысому, которого все еще держала за грудки. – Как мне попасть в даркнет?

– Не знаю, честно! Я туда не захожу, чего мне там делать?

– Правда, тетя, мы в игрушки играем! Он ничего не знает! – заступились за парня другие подростки.

– А кто знает? – грозно спросила Анна.

Парни ничего не ответили, но Смолина успела заметить несколько взглядов, которые стрельнули в админа. Это произошло мгновенно, подростки тут же потупили взгляд, но этот непроизвольный жест был красноречивее слов. Анна отпустила белобрысого и повернулась к админу.

Тот увидел ее взгляд и чертыхнулся.

– Поговорим?

Админ поднял руки.

– Что вам нужно?

– Мне нужен Гуру.

Казалось, админ на мгновение задумался. Но, видимо, Смолина выглядела весьма убедительно.

– Оплачивайте час времени и берите свободную машину. Я покажу, как войти в даркнет. Но на ваш страх и риск.

Через минуту Анна уже сидела за свободным компьютером.

Волосатый админ продолжал пытаться отговорить ее. Он долго рассказывал, что даркнет наполнен тем, чего она никогда не хотела бы видеть и знать. На вопрос, чем именно, он отвечал обтекаемыми фразами, но в итоге Анна все-таки узнала ответ.

Насилие. Детское порно. Наркотики. Проституция. Фото и видео, просмотр которых может принести вред психике.

– У вас крепкая психика? – уточнял админ. – Иначе посещение даркнета может быть опасным.

Анна ничего не ответила. Давно зажившие шрамы на руке вновь зачесались, а каким-то внутренним слухом она услышала шелест дождя в осеннем лесу. Админ пытливо смотрел на нее.

– Включай, – стиснув зубы, сказала Смолина.

Админ вздохнул и застучал по клавиатуре.

– Ничего никому не платите, никому не верьте, не заходите на непроверенные сайты.

– А как узнать, какие непроверенные? – уточнила Анна.

– В даркнете все непроверенное, – не отвлекаясь от печатания, ответил админ и клацнул «энтер». – Добро пожаловать в темный мир интернета.

Руна 8

– Пусть погибнет в мире радость,

Пусть исчезнут в мире песни,

Я стреляю без раздумья,

Я стреляю без боязни.

Лук свой огненный направил,

На колене левом держит

В медь обитое оружье:

Стал на правое колено.

Взял стрелу он из колчана.

«Калевала»

По набережной Сены Вера вышла к национальной библиотеке Франции. Это было огромное старинное здание, вход в которое украшали колонны и витражные окна. Здесь тоже было полно туристов – они фотографировались на ступеньках и у колонн, смеясь и громко разговаривая. Вера смотрела на них с пренебрежением. Сами того не подозревая, они растрачивали самое драгоценное, что у них было, – время. Это было похоже на гигантский корабль, несущийся на скалы, которых никто не замечает в тумане. Пассажиры потягивают коктейли из высоких бокалов, надменно глядя на прислугу, обсуждая курс доллара и погоду. Осталось не так много времени, когда судно налетит на скалы.

Внутри обстановка была еще более помпезная, чем снаружи. Огромный стеклянный купол, сквозь который видно плывущие по небу облака, нависал над залом размером чуть ли не со стадион. На сколько хватало глаз, по стенам тянулись бесконечные ряды книг.

Как только Вера вошла внутрь, к ней тут же поспешила улыбающаяся молодая француженка.

– Добро пожаловать в одну из крупнейших библиотек мира! Здесь собрано все, что когда-либо записывалось на бумагу: лучшие литературные работы, труды мировых классиков, старинные рукописи, гравюры, – затараторила она по-французски, широко улыбнулась. – А меня зовут Эммануэль, можно просто Эмма!

Вера смотрела на нее без улыбки. Красивые темные волосы, распахнутые голубые глаза, готовые внимать всему новому. Наверняка студентка, подрабатывающая в библиотеке.

– Вы – туристка! – уверенно воскликнула Эмма, явно гордая своей проницательностью. – Уже видели Нотр-Дам? О, вы просто обязаны его посмотреть! C’est très beau![3]

В огромном помещении, несмотря на большое скопление людей, было тихо, и щебетание француженки разносилось гулким эхом.

– Я постоянно вижу туристов и уже наловчилась определять, кто из какой страны! Дайте угадаю – подождите, не говорите! – девушка картинно закатила глаза, а затем выпалила: – Россия! Я угадала?

Вера молча смотрела на нее, и чем дольше длилась эта пауза, тем более неудобно становилось Эмме. И даже больше того – внезапно студентка поняла, что она чувствует не просто неудобство, а страх.

У русской был неожиданно надменный взгляд. Эмма привыкла видеть его в центре, где жила элита Парижа, но от такой неброско одетой девушки француженка этого никак не ожидала. Да и взгляд туристки отличался от всего, что раньше видела Эмма, только вот она никак не могла понять – чем именно? Была в нем не просто надменность, а какая-то предопределенность. Словно загадочная русская знала что-то такое, чего не знал больше никто, причем что-то очень недоброе. И от этого кровь стыла в жилах.

Улыбка постепенно таяла на лице француженки, хотя она старалась держаться изо всех сил.

Вера молча открыла сумочку, достала оттуда свернутый листок бумаги и протянула его девушке. Эмма опасливо развернула его, пробежала глазами по названию и удивленно вскинула брови. Такие книги здесь не хранились, для них было отведено отдельное здание. Вместе с удивлением Эмма почувствовала облегчение. Раз книги здесь нет, значит, эта странная русская уйдет отсюда, и чем скорее она это сделает – тем будет лучше для Эммы. Она понятия не имела почему, но ощущала приступ безотчетного страха от присутствия непонятной ей иностранки.

– Я думала, вам нужно что-то попроще… Манускрипты хранятся не здесь, – стараясь сделать голос заботливым, проговорила Эмма. Она старалась не смотреть в глаза женщине. – Вам нужно пройти на улицу Ришелье, в отдел рукописей. Записать вам адрес?

Когда Вера ушла, Эмма еще какое-то время задумчиво смотрела ей вслед. Зачем этой русской такая книга? Может, она пишет диссертацию? Но все равно – странный выбор темы… Что-то в облике туристки настораживало ее. Француженка силилась понять, что именно. Одета неброско, но прилично, вся такая закрытая, холодная… На улицах Парижа редко встретишь такое лицо – парижанки более открыты и эмоциональны. Впрочем, это дело каждого. Эмма пожала плечами. У нее было несколько друзей-геев, художников, даже один кинорежиссер – каждый жил так, как хотел, каждый существовал в том обществе, которое было ему ближе. Но – Эмма только сейчас поняла это – ее недавняя собеседница никак не вписывалась ни в одно известное ей общество. Она словно была из другого мира.

«Видимо, в России все такие», – подумала Эмма. И она уже почти забыла странную русскую, но только никак не могла выкинуть из головы ее взгляд – холодный, безжизненный взгляд змеи, готовой к атаке.

* * *

2006 год, 22 сентября

Петрозаводск

Анна внутренне напряглась, ожидая чего угодно, вплоть до того, что из монитора выпрыгнет какой-нибудь монстр, как в недавно вышедшем японском ужастике про страшную девку из колодца. Но вместо этого она увидела обычную на вид страницу интернета.

– И что дальше?

– Это форум. Вот контакт, – админ кликнул мышкой на портрет сидящего в медитации Будды. Появилось окно для отправки сообщения. – Общайтесь прямо здесь – он онлайн почти круглосуточно.

– Он что, живет в интернете? – удивилась Смолина.

– Это же Гуру! – развел руками админ, словно удивляясь тому, что Анна не знала, кто это, и удалился за стойку, оставив Смолину наедине с пустым окошком для сообщения.

Она долго смотрела в монитор. Подростков в клубе становилось все меньше – пора было домой, иначе мамка заругает. Все реже раздавались взрывы и выстрелы из динамиков.

Пустое окно сообщения смотрело на Смолину словно белый лист бумаги. Анна написала в окошке «привет» и навела курсор мыши на «отправить сообщение». Ее палец застыл над кнопкой мыши.

Внезапно белое окошко превратилось для нее в нору кролика из сказки Льюиса Кэрролла, а Анна почувствовала себя Алисой. В груди появился страх. Один клик – и незамысловатый текст умчится в темные глубины даркнета, по неведомым ей путям, ища адресата – загадочного Гуру. Что произойдет потом? Какую цепочку событий запустит это сообщение?

Куда выведет эта нора, да и есть ли вообще из нее выход?

Словно зачарованная, Анна кликнула по мышке.

Почти тут же из колонок раздался звук получения ответного сообщения. На экране высветился смайлик, в недоумении разводящий руками, как бы спрашивающий: «И что?» Смолина сделала глубокий вдох, словно перед погружением, и напечатала:

«Это ты – Гуру?»

«Допустим».

«Ты хакер?»

«Нетсталкер».

Слишком много новых слов для одного дня, подумала Анна. И слишком много таинственных событий.

«В чем разница?»

«Ты что, динозавр из поколения СССР? Хакер взламывает, нетсталкер – ищет».

«Значит, мы с тобой коллеги. Я тоже ищу. Есть к тебе дело».

«А ты кто?» – в конце сообщения был подозрительный смайлик.

«А какая разница? Мне нужна информация, и я готова за нее заплатить».

В ответ пришел довольный смайл.

«Что интересует? Наркотики, порно, девочки? Есть классное порно с милфами. Любишь мамок?»

«Я сама мамка. Так что поаккуратнее с предложениями».

«Серьезно? Тебе сколько лет?»

«Для тебя восемнадцать. Остальное не важно».

«И что же вы, мадам, здесь забыли? Хотите найти мальчика для развлечений?»

«Мне интересно кое-что посерьезнее».

«Если ты за извращениями типа порно с детьми или видео, где вскрывают череп живой обезьяне и ложкой выедают мозг, – это не по моей части».

«Охренеть, и такое есть?»

«Первый раз в даркнете, что ли? То, что я описал, – это детский лепет».

«Порно с детьми тоже детский лепет?»

«Для даркнета обычное дело. Но я этим не занимаюсь».

«А кто занимается?»

«А ты из милиции, что ли?»

«Нет. Но у меня есть дочь, и я за нее боюсь».

«Тогда тебе явно не восемнадцать. А со страхами не ко мне – это к психологу».

«А к тебе тогда с чем?»

«Я описал выше. Трепаться времени нет, что-то нужно – покупай, нет – проваливай».

Окно сообщения приветливо мигало, но вот разговор был не особо приветливым. Что ж, Анна тоже не любила тратить время впустую.

«Как насчет игры смерти?»

«Опять детский лепет. Это городская легенда».

«Недавно подросток выбросился из окна после того, как сыграл в какую-то игру, – это тоже легенда, по-твоему?»

«Веришь новостям? Да репортеры чего угодно наплетут, лишь бы сюжет поинтереснее сделать! Мало ли отчего пацан выкинулся на самом деле, знаешь, сколько может быть причин – от несчастной любви и проблем в семье до наркотиков и долгов бандитам?»

«Знаю. Но я знаю кое-что еще. Что ты можешь сказать об Одиноком ките и R‑26?»

Собеседник Анны не отвечал. Задумался?

«Ну?»

«Откуда знаешь?»

«Я же говорю – у меня дочь подросток. И чтобы ее защитить, я готова на все».

«На сколько – на все? Мои услуги дорого стоят».

«Если достанешь информацию – я не поскуплюсь».

«Это будет непросто».

«Что ты знаешь об этой игре?»

«Ничего конкретного. Только слухи».

«Что означают эти слова и цифры?»

«Своеобразный пароль для своих, чтобы левый чел не попал в игру».

«И? Вот я знаю пароль. Что происходит дальше? Как мне попасть в игру?»

«Никак. Игра сама тебя находит».

«Это как?»

«В том-то и фишка, что никто не знает, как попасть в игру. Но если ты достаточно упорно подаешь сигнал – игра найдет тебя сама. Отсюда и Одинокий кит – он одинок, потому что издает крик на частотах, которые другие киты не слышат. Но есть такие же, как он, – те, кто слышит. Они собираются в группы».

«И что – самоубиваются?»

«Я же сказал – не знаю. Это только слухи».

«А R‑26 – что это?»

В ответ – смайлик, разводящий руками.

«За сказку про кита я платить тебе не буду. Мне нужно знать, кто руководит этой группой и как в нее попасть».

«Я пришлю инструкцию, куда и сколько перевести денег. Поиск начну после оплаты».

«А не кинешь?»

«Слушай, это ты ко мне обратилась, а не я к тебе. Что-то не нравится – проваливай к чертям».

Анна задумалась. Пока этот Гуру был ее единственной зацепкой, ключом к дверце, за которую уже заглянула Лена. Из-за двери тянуло могильной стужей. Что Лена там увидела? Насколько глубоко шагнула во тьму?

Анна отстучала по клавишам:

«Договорились».

«Ок. Жди инструкций».

Анна перевела деньги на указанный Гуру счет и оплатила еще час интернета в прокуренном клубе. Ждать пришлось долго – ее пепельница грозила превратиться в ощетинившегося бычками ежа. Чертовски хотелось спать, благо админ разрешил воспользоваться его чайником и отсыпал кофе – отвратительного на вкус быстрорастворимого «Нескафе», но выбирать не приходилось. Подростки потихоньку расползлись по домам, и вскоре она осталась в полутемном зале одна, если не считать храпящего за стойкой админа.

Счетчик сообщений замигал – Гуру вышел на связь. Анна чуть не подскочила и поспешно кликнула на сообщение.

«Смотри».

Анна успела только подумать «Куда смотреть?», как следующим сообщением пришла картинка. Она прогружалась постепенно сверху вниз. Вот показалось лицо скандинавской девочки с почему-то хищным оскалом, через секунду нарисовалась огромного размера грудь, дальше – короткая юбочка и длиннющие ноги. В окровавленной руке виднелся ритуальный нож. Над всем этим красовалась надпись: «Клуб одиноких китов».

«Это что?» – набрала Анна.

«Игра. Точнее, ее обложка».

«И что мне с ней делать?»

«Понятия не имею, саму игру достать не удалось. Это все, что я нарыл».

Анна бездумно смотрела в монитор. В глаза словно насыпали песка, веки стали тяжелыми, но еще больше давила мысль о том, в какую дурацкую ситуацию она попала.

– Ну и дура ты, Смолина! Отдала деньги какому-то задроту за картинку скандинавской проститутки, – произнесла она вслух.

Счетчик сообщений вновь замигал. Анна на автомате открыла чат.

«Ну что? Это тебе о чем-то говорит, детектив?»

Смолина тупо смотрела то на сообщение, то на хищную мордашку девчонки, и тут ее словно ударило током.

– Черт! – вскрикнула Анна, подпрыгнув на месте и опрокинув пепельницу. От шума проснулся админ и уставился на нее сонным взглядом из-под копны волос. Смолина метнулась к выходу, хлопнула дверью и выскочила в осеннюю ночь, оставив парня в полном недоумении.

* * *

Трубку долго никто не брал – длинные гудки звучали осуждающе, словно напоминая о бестактности ночных звонков.

– Алло? – наконец послышался сонный женский голос.

– Людмила Викторовна, это Анна, – сбивчиво проговорила Смолина. – Простите за поздний звонок… Помните, я искала вашу Катю.

Смолина замолчала, не зная, что сказать. На том конце провода была тишина.

– Алло? Людмила Викторовна, вы меня слышите?

– Да, – коротко ответила женщина, и Анна кожей почувствовала себя незваным гостем. Она вторгалась среди ночи в жизнь незнакомой женщины, вороша сухие листья воспоминаний, которым давно пора истлеть, освободив место новому. Смолина понимала это, но остановиться не могла. Ее прошлое все еще не было изжито.

– Я кое-что обнаружила… Помните, вы давали мне ключи от квартиры Кати? Не могли бы вы дать их еще раз? – Она сделала паузу и, так как на том конце трубки была тишина, добавила: – Это очень важно.

Анна слышала дыхание Людмилы в трубке, и только это давало понять ей, что собеседница все еще слушает. Но почему она молчит? Плачет? Нет, слишком ровное дыхание. Смолина подумала, что мама погибшей уже давно выплакала все слезы и теперь воспоминания о дочери словно русло пересохшей реки, по которой уже никогда не зазвенят ручьи. Людмила молчала, но в этом молчании была вся история одинокой матери.

Пауза затягивалась, и Анна сказала, просто чтобы заполнить эту невыносимую тишину:

– Еще раз извините, что звоню так поздно…

– Вы правы. Слишком поздно, – бесцветным голосом сказала женщина.

– Я не могла ждать утра, потому что узнала…

– …слишком поздно, – перебила ее Людмила. – Кати и Машеньки нет уже три года. Их не вернуть. Все это не имеет смысла.

Анна вдруг представила серое лицо женщины, как она держит трубку сухой рукой. Все цвета ее жизни смыло холодным ливнем три года назад на берегу Студеного ручья.

– Людмила Викторовна, неужели вы не хотите знать, кто убийца вашей дочери и внучки?

– Нет, – устало сказала женщина. – Я ничего не хочу слышать. Ничего не хочу видеть, знать… Я хотела бы забыть, но это невозможно.

Пластырь с раны лучше отрывать быстро. Но что делать, когда рана уже вскрыта? Где взять противоядие, микстуру, которая заврачует эту незаживающую, вечно ноющую рану? Потому и хочется заткнуть ее – не важно чем, – лишь бы не кровоточила.

– Не звоните мне больше, – сказала женщина. – Никогда.

В трубке раздались короткие гудки.

* * *

Анна думала недолго. Она набрала другой номер.

– Резнов, ты мне нужен.

– Как мужчина? – послышался сонный голос в трубке.

– Как подельник.

– Вот скажи, Смолина, почему мне по ночам звонят не когда хотят мужской ласки, а когда хотят совершить что-то противозаконное?

– Репутация у тебя такая. А если ты собрался поныть – позвони Свете.

– Вот так всегда. И что ты от меня хочешь? Я понял, что не детей…

– Я сейчас заеду за тобой, одевайся.

– Ты не оставляешь мне шанса отказаться! Но может, ты все-таки хотела сказать «раздевайся»?

– Резнов, у меня нет времени на эти шутки. Дочь в опасности.

– Так бы сразу и сказала, – голос сразу посерьезнел. – Дай мне полчаса. Только заезжать за мной не надо, я привык сам баранку крутить. Поедем на моей машине, потом тебя обратно докину. Где встретимся?

Было уже глубоко за полночь, когда Анна добралась до заправки недалеко от автовокзала. «Ленд-Крузер» Резнова был уже там. Из приоткрытого окна машины, стоящей чуть в стороне от заправки, валил дым и виднелся огонек сигареты. Анна припарковалась рядом и села на пассажирское.

– И чем обязан в столь поздний час, мадам?

– Поехали.

– Хоть скажешь куда? – подозрительно покосился на нее Резнов. Он выглядел помято – явно не успел проснуться.

– В Сулажгору.

– И что там, на Сулажгоре? – проницательно глядя в глаза Анне, спросил Резнов. Она выдержала взгляд. – Опять финнов будем останавливать, как в девятнадцатом году?

– Я не в курсе истории. Мне нужно попасть в одну квартиру.

– Я так понимаю, ключей у тебя нет?

– Угу.

– И ты хочешь, чтобы я взломал чужую дверь?

– Да.

– Смолина, ты офонарела? Это сто тридцать девятая статья! За это могут дать до года! Как у тебя вообще наглости хватило мне это предложить?

– Ну ты же согласился поехать со мной ночью черт знает куда.

– Но не на нары на год же!

Резнов ругнулся и сплюнул за окно.

– Ты понимаешь, что на лестничной клетке соседи есть, может кто-то увидеть!

– Там две квартиры на этаже, дом старой планировки. Соседка – старая бабулька, глуховатая, по выходным на дачу уезжает. Сегодня суббота.

Резнов молчал, мрачно глядя перед собой.

– Что ты хочешь за это? – спросила Анна.

– Ну, чего я хочу, мне все равно не видать… – буркнул Резнов и слащаво ухмыльнулся, глядя на Анну. – Ладно, поехали. Но помни, что я говорил тебе про бездну.

– Да пусть смотрит, мне не жалко. Главное, чтобы Ленка была в порядке.

– Ладно, по пути расскажешь.

Резнов завел мотор, «Ленд-Крузер» сердито загудел, и машина выехала на полупустую улицу Шотмана. Трасса стелилась под колеса джипа, огни фонарей плавились в стеклах. Рваные пунктирные полосы белели на черном теле дороги. Анна задумчиво смотрела на них и размышляла о том, что ее жизнь – тоже дорога. И почему-то белые полосы на черном полотне появлялись редкими обрывками. Может, удастся все-таки изменить это, прочертить сплошную белую черту? Смолина понимала – для этого сначала придется погрузиться в самую тьму. Она знала: там, за закрытыми дверьми, в пустой квартире, она найдет ответ.

Руна 9

Лук из пламени явился

С золотым сияньем лунным;

Серебром концы блестели,

Рукоятка – пестрой медью.

Был по виду лук прекрасен,

Но имел дурное свойство:

Каждый день просил он жертвы.

«Калевала»

«Ленд-Крузер» Резнова несся по пустынному шоссе. Огни центра города остались позади, и сейчас они ехали, погруженные во мрак. Лишь изредка вокруг мелькали дома, окруженные деревьями, и заборы промзон.

Тишина была невыносима.

– Слышал про группы смерти? – спросила Смолина.

– Это про детишек нуворишей, которым надоело срать в золотые унитазы? – хмыкнул Резнов.

– Как думаешь, это правда?

– Не знаю, Смолина. Но скажу одно: человек – больное на голову существо. Я в девяностые такого насмотрелся, что ничему не удивлюсь. Слышала же, как некоторые ребята использовали паяльники для выбивания долгов? Привязывали должника к кровати спиной вверх, снимали ему штаны, включали паяльник в розетку. И когда тот раскалится, вставляли ему прямо в…

– Хватит! – подняла руки Анна. – Дети тут при чем?

– А может и ни при чем… – Резнов хитро посмотрел на нее. Он говорил, растягивая слова: – Может, кто-то… хочет посеять панику?

– Тебя что, все это забавляет? – с отвращением произнесла Анна.

– Это куда веселее, чем искать в лесу пропавшую бабку.

Смолина с трудом сдержалась, чтобы не стукнуть Резнова, но вовремя остановилась. Ему не понять, у него дети вены не резали.

– Мне нужен спец по компьютерам, который знает выход на черный рынок интернета. У тебя есть такой?

– Смолина, ты с дубу рухнула?

– Да ладно, Резнов, у тебя же куча связей!

– Я дитя СССР, как и мои… хм, коллеги. Я ничего не знаю про компьютеры.

– И на том спасибо, – бросила Анна.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, а, Смолина? – ухмыльнулся Резнов. – Спасибо-то хоть скажешь за информацию?

– Спасибо скажу, когда дверь взломаешь.

– И на фига тебе это надо? – покосился на нее Резнов. – Не дает покоя тот случай трехлетней давности?

Анна кивнула. Говорить на эту тему не хотелось. В машине повисла тишина, было слышно только, как шелестит мокрый асфальт под колесами джипа.

– Ты не должна была с этим столкнуться, – нарушил тишину Резнов. – Тогда, три года назад… Это должен был быть мой выезд.

Где-то там, за светом фонарей, проносилась темная стена деревьев. Анна не отрывала взгляда от них, словно пытаясь что-то разглядеть во мраке.

– Только не говори, что мучаешься чувством вины, – ответила она, глядя в окно.

Резнов усмехнулся и промолчал.

– Никто не должен с таким сталкиваться, – задумчиво произнесла Смолина.

– Кто-то должен, – покачал головой Резнов. – Знаешь, мир так устроен. Кто-то живет и не знает, сколько всякой дичи происходит в мире. Спокойно сидят в своих кафешках, носят чистые пиджачки, работают в офисах с кофемашинами. А кто-то ковыряется в грязном белье, и это мы с тобой. Просто уровни загрязнения разные, и ты копнула туда, куда тебе не надо.

– Знаешь, это даже к лучшему. Я бы и сама с удовольствием оказалась на их месте. Никогда не знать, на что способен человек. А я теперь хожу по улицам и в каждом встречном пытаюсь понять: способен ли он убить годовалого ребенка?

– Внутри урагана всегда спокойно, – сказал Резнов. – Ты всегда ходишь по краю. А они – нет. А знаешь, в чем правда? В том, что на такие убийства способны многие. Просто не многие до этого доходят.

– Ненавидишь их? – неожиданно спросила Анна.

– Белых воротничков? – мрачно усмехнулся Резнов. – А за что их любить? Они либо понятия не имеют о нашем существовании, либо презирают, считают обслуживающим персоналом. А как что случится, сразу вопят: «Спасите, помогите!» И ты бросаешь все и мчишься в ночь на помощь тому, кого даже не знаешь.

– Значит, не для всех число Данбара работает…

– Что за число? – недоверчиво покосился Резнов.

– Какой-то ученый сказал, что человек может поддерживать связь с небольшим количеством людей, а на остальных ему плевать…

– Да хрень это все! Эти ученые сидят в своих институтах или где там и жизни не знают. Просто больше некому. Если я не поеду искать заплутавшую бабку в лесу – никто не поедет. Потому что никому никто не нужен. И как только твоя работа сделана, ты тоже больше никому не нужен.

– Тогда зачем все это?

– Может, в этом наша потребность? Помогать. Может, помогая им, мы помогаем себе?

– Не знаю. Это слишком сложно для трех ночи.

– Жизнь вообще сложная штука, знаешь ли.

Анна посмотрела на Резнова. Он был прав, но по нему сложно было сказать, что жизнь нелегка. Профиль поисковика выделялся на фоне огней фонарей, словно вырезанный из гранита. Резнов, не понаслышке знающий, что такое грязный бизнес девяностых с бандитскими разборками и устранением конкурентов, наверняка на своем веку хлебнул немало. Но сколько Анна его знала – он всегда был абсолютно спокоен и даже весел. Словно в ответ на ее мысли Резнов продолжил:

– Мы дети Советского Союза. Мы видели развал великой страны, путч, дефолт, мировой кризис. Мы прошли через огонь, воду и медные трубы, и ничто нас не сломило, ничто! А все, что нас не убивает, делает только сильнее. Так что убить советского человека ох как не просто!

– Похоже, ты кайфуешь от этого? – догадалась Анна.

– А ты, хочешь сказать, нет?

– Нет. Я бы с удовольствием жила бы где-нибудь в тайге, где нет людей. Где никто не пропадает, никто никого не убивает…

– Врешь, – уверенно заявил Резнов.

– Тебе-то откуда знать? – обиделась Анна.

– Я знаю. Потому что мы с тобой похожи. А вот ты себя не знаешь. Всю жизнь живешь, думаешь – ты вот такая, а на самом деле – ты совсем другая.

– Тоже мне психолог, – фыркнула Смолина.

– А ты как думала! – усмехнулся Резнов. – Иначе я бы в девяностые не выжил. Людей «читать» надо уметь. Как следы в лесу.

– Следы в лесу читать легче… – мрачно промолвила Анна.

– Я же говорил! – довольно сказал Резнов. – Мы с тобой наркоманы!

– Еще чего!

– Да-да. Наш наркотик – адреналин, эмоции. Когда ты долго ищешь, преодолеваешь препятствия и в итоге находишь – это разрядка, сродни оргазму. Поиск дает такие эмоции, которых больше нигде не получишь. С этого невозможно слезть, по себе знаю. Видишь, и сейчас в ночи сорвался! Как ты жила без этого три года?

– Пробовала заменить обычным сексом, но получилось не очень.

Резнов захохотал, и Анна тоже невольно улыбнулась, хотя радоваться тут было особо нечему. Она наблюдала, как уверенно старый поисковик держит руль, и думала о том, что он сказал. Адреналин? Возможно. Эмоции? Пожалуй, да. Но здесь было что-то еще. Резнов хорохорился, говорил громко, но Анна понимала: ни за каким адреналином и эмоциями вот так среди ночи по первому зову не сорвешься.

– У нас история была, – продолжил Резнов. – Пришла ориентировка от тетки – пару лет назад было, ты тогда ушла уже… В общем, звонит убитая горем барышня и рыдает в трубку – мол, муж пропал. Ушел на работу и не вернулся. Ну мы давай искать…

– Нашли?

– Менты нашли спустя несколько месяцев. За пятьдесят километров от Петрозаводска, в Кондопоге. Муженек-то преспокойно с любовницей жил все это время, – усмехнулся Резнов. – Менты говорили, он им в ноги упал, умолял его не находить.

– И что менты?

– А я почем знаю? Мы заявку отработали…

Байки Резнова нельзя было назвать веселыми историями, но Анна была ему благодарна. Когда в ночи едешь взламывать квартиру девушки, которую зверски убили вместе с годовалым ребенком, – хочется хоть немного отвлечься от мрачных мыслей.

– Ты никогда не хотел семью?

– Это не для таких, как мы.

– В смысле?

– Мы не созданы, чтобы создавать ячейки общества. Институт семьи, вот это все… мы другие люди. Одинокие волки.

– Это же тяжело – быть одному.

Резнов покачал головой.

– Так легче, и ты это знаешь.

– Нет, Резнов. Так тяжелее. Просто мы скрываем это от самих себя.

* * *

Дом встретил их черными окнами глазниц, словно мертвый. Они какое-то время сидели молча, вглядываясь в эти окна, но за ними не было видно никакого движения.

– Резнов, ты кем в детстве хотел стать? – неожиданно для себя негромко спросила Анна.

– Бандитом, – не отрывая взгляд от темных окон, ответил тот.

– Шутишь?

– Нет. У нас вся школа хотела стать бандитами. Про то, что все хотят быть космонавтами, придумали в правительстве. Знаешь, как малолетки торчали, когда встречались с пацанами-бандитами? Гордились страшно.

– Что ж, хоть кто-то стал тем, кем хотел с детства.

Резнов невнятно хмыкнул.

– И как ты докатился до такой жизни?

– А ты? – парировал Резнов.

– А что я?

– Ну ладно я, старый уголовник. А ты-то куда?

– Я ради дочери.

– Ради дочери… – повторил Резнов. – В жизни каждого человека есть роковая точка, когда все может пойти не туда. Один поступок может навсегда изменить судьбу.

Анна понимала, что она тянет время. Вломиться в чужую квартиру – это тебе не шутки. К тому же там, в пустой темноте, на книжной полке по соседству с Ремарком и Набоковым лежало нечто, ломающее психику детей и отнимающее жизни. Несмотря на то что в салоне работала печка, Смолину пробирал озноб при мысли о коробке с диском.

Она попыталась отвлечься и сосредоточиться на словах Резнова. «Один поступок может изменить судьбу…» Анна посмотрела на точеный профиль поисковика, еле виднеющийся в темноте. Что он имел в виду? Похоже, когда-то давно он допустил ошибку. Ошибку, стоившую ему жизни – тому, прежнему Резнову. И сейчас перед ней совсем другой человек. Каким бы он был, если бы все случилось иначе?

– Резнов, – тихо позвала Анна. Тот повернулся к ней. – Что это был за поступок? Что ты сделал?

Поисковик мрачно посмотрел на нее.

– До утра сидеть будем? – недовольно буркнул тот. – Пошли.

Он распахнул дверь, впустив в салон холодный воздух, и Смолина поежилась, словно вспомнив, зачем они здесь. Анна взглянула на часы – три тридцать ночи. Она нехотя выбралась из прогретого «Ленд-Крузера» в стылую ночь.

Пока шли к подъезду, Смолина поймала себя на мысли, что никогда раньше не радовалась тому, что на улице нет фонарей. Сейчас эта заброшенность была им только на руку.

Подъездная дверь издала жалобный скрип, когда они вошли на темную лестницу и поднялись на второй этаж. Резнов включил карманный фонарик и вопросительно посмотрел на Смолину.

Она кивнула на дверь слева. Резнов аккуратно, но решительно отстранил ее рукой и прошел вперед, на ходу доставая что-то из кармана. Негромко звякнул металл, и бывший бандит вставил в замочную скважину что-то продолговатое.

В подъезде было тихо, только еле слышно доносились звуки, издаваемые отмычкой. Наверняка здесь были еще жители, но в такое время все спали – по крайней мере, на это надеялась Анна. Как ни странно, батареи шпарили так, что было жарко, но Смолина и здесь чувствовала озноб. В какой-то момент она поняла, что ее мелко потряхивает, и порадовалась, что рядом есть опытный взломщик – руки тряслись так, что сама бы она ни за что сейчас не смогла открыть эту дверь даже ключом.

Отмычка очередной раз провернулась, и замок щелкнул. Анна замерла. Вот он, вход в кроличью нору, момент, который может изменить ее жизнь. Вопрос, только в какую сторону? Резнов придвинулся ближе, и она ощутила его горячее дыхание около своего уха.

– Готова? – донесся его чуть слышный шепот. Резнов чуть отстранился и заглянул ей в глаза и даже куда-то глубже, туда, куда Анна сама боялась заглядывать, а затем снова шепнул: – Обратного пути не будет.

Смолина судорожно сглотнула и кивнула. Резнов мягко толкнул дверь, и она отворилась со скрипом, метнувшимся по пустому подъезду. Поисковик быстро вошел внутрь квартиры, и его мгновенно поглотила тьма. Анна замешкалась на пороге, но тут из темноты появилась сильная рука, схватила за грудки и втянула внутрь. Дверь за Смолиной тихо прикрылась.

– Че замерла, раззява? – горячо прошептал ей в ухо Резнов и сунул в руку фонарь. – Давай быстро бери что хотела, и уходим.

Анна заметалась по квартире, словно опаздывала на самолет и забыла, куда положила билет. Только вот это была не ее квартира.

– Перед окнами не светись! – шепнул ей вслед Резнов. – И фонарем не маши! Приглуши свет рукой.

Смолина замерла, боясь сделать лишнее движение. Снова появилось это дурацкое ощущение, словно она вор, но не тот, что вламывается в квартиры в надежде найти деньги или драгоценности. Нет, она вторглась гораздо глубже – в личную жизнь незнакомых людей, в чертоги памяти с тем, чтобы похитить самое ценное, что есть у человека, – воспоминания.

«Так, Смолина, соберись! – мысленно сказала она сама себе. – Просто сделай это. Ради Машеньки. Ради Ленки».

Анна прикрыла рукой фонарь, так, что сквозь пальцы прорывалась лишь узкая полоска света. Так в детстве, возвращаясь поздно от подруги в деревне, она ловила светлячков, аккуратно держа их в сомкнутых ладонях, чтобы не страшно было идти одной сквозь темный лес. И сейчас ей показалось, что она вновь маленькая Аня, бредущая через тьму, а светлячки освещают ей путь.

Она медленно и глубоко вдохнула, как учила ее Света, и шагнула в темную комнату, но тут же замерла. Что-то было не так. Она пока еще не понимала, что именно, но в квартире что-то точно изменилось.

Мозг с бешеной скоростью обрабатывал информацию. Вокруг почти полная темнота, и Анна не могла ничего видеть, значит, изменения не визуальные. Внутри уже кто-то бил в набат, трубил в трубы, крича прямо в ухо об опасности. И тогда Смолина поняла: изменился запах. В квартире висел тонкий, едва уловимый шлейф запаха ладана.

Ее бросило в жар, спина моментально покрылась липким потом. В квартире кто-то был, а может, есть и сейчас.

Смолина вновь замерла. Что делать? Позвать из прихожей Резнова? Спросить: «Кто здесь?» Бросить все и выбежать из темной страшной квартиры, прыгнуть в теплый «Ленд-Крузер», доехать до дома, забраться под одеяло и не показывать нос до весны, пока на небе не появится солнце, и забыть эту кошмарную историю? Но как же Ленка?

Неведомый гость, если он сейчас был здесь, никак не проявлял себя.

Что, если он тоже пришел за диском? Словно в подтверждение этому из дальней комнаты послышался шорох. Анна с ужасом поняла, что назад пути нет. Сейчас или никогда.

Она одним рывком преодолела оставшееся пространство до книжных полок и раскрыла ладонь, залив их светом.

Диск лежал там же, где она его и оставила. Смолина схватила его и в следующую секунду была уже в прихожей. Она вцепилась в Резнова и вытолкнула его из квартиры, а потом – потом она не понимала как, но следующее воспоминание было, когда они неслись на машине по ночному шоссе.

* * *

Дома Анна сходила в душ, пытаясь смыть с себя липкое чувство тревоги. Всплеск адреналина прошел, и теперь по телу разливалась свинцовая усталость. Хорошо, что Резнов довез ее до дома – он решил, что в таком состоянии садиться за руль ей не стоило. Старый поисковик, конечно, был удивлен поспешным бегством из квартиры и даже пытался пошутить на тему неопытной взломщицы, но когда услышал, что в квартире, возможно, кто-то был, – передумал.

В спальне Анна еще раз изучила обложку. Неужели за этой картинкой скрывается дьявольское изобретение больного маньяка, способное сломать психику и даже убить? Но каким образом? Кто и зачем создал эту игру? И как с этим связана Лисинцева? Вопросов было больше, чем ответов. Скандинавская девчонка хищно скалилась Смолиной с обложки, и Анну охватил суеверный страх – она спешно отложила диск, перевернув его лицом вниз.

Смолина взглянула на часы и ахнула – спать ей оставалось пару часов. Она положила диск на компьютерный столик и, как только голова коснулась подушки, отключилась.

Руна 10

Кто исчез, не станет мужем,

Кто погиб, тот жить не будет;

Ведь сиги глаза пожрали,

Ведь объели плечи щуки.

Брось его в поток скорее,

В реку Туонелы обратно:

Пусть он там трескою станет,

Пусть в кита он обратится.

«Калевала»

Деревянный кругляш все никак не хотел насаживаться на гвоздь. Аня пыхтела, стучала по нему молотком, но сил не хватало. Она уже второй час возилась в дедушкином гараже – благо он был на работе и забыл закрыть тяжелые металлические двери на амбарный замок.

Аню никогда не пускали в гараж – царство мужчин. Говорили, что девчонкам тут не место, что можно пораниться об острые инструменты, и вообще – иди играй в куклы. Но Аня не хотела кукол. Ей всегда нравились ножи, гвозди и пилы.

У соседской Нюрки скоро был день рождения. Нюрке было всего восемь, и она, в отличие от Ани, любила кукол. Вот только стоили они дорого для обычной советской семьи, да и достать их было нелегко. Поэтому Аня решила сделать Нюрке подарок – самодельную пирамидку.

Она видела такую по телевизору, в передаче про Хрюшу и Степашку. Там, в этом сказочном мире, на столе у тети Тани вместе с другими игрушками стояла пирамидка, блестя отполированными деревянными боками. Аня всегда хотела такую же. Но потом она выросла, и стало не до пирамидки. А вот Нюрке будет в самый раз!

Аня нашла самый длинный гвоздь и зажала его в тисках. Она как-то наблюдала, как это делал дедушка – крутил тяжелую железную ручку, и две толстые наковальни намертво сжимали деталь. Сейчас проржавевший гвоздь торчал острием вверх, с уже насаженными пятью звеньями пирамидки.

Аня не без гордости осмотрела предмет своего творчества. Она сама лобзиком выпилила кружочки разного размера из найденной доски (пусть не идеально ровные, не как у тети Тани, но все же). Аня клала кружочки на гвоздь и стучала сверху молотком, пока острие не пробивало дерево, а там оставалось только надавить – и кружочек вставал на свое законное место. Очередь была за шестым кружочком, а завершит конструкцию деревянный же набалдашник, как навершие у новогодней елки, – чтобы Нюрка случайно не поранилась об острый гвоздь.

Но шестой кружок все никак не хотел протыкаться гвоздем. То ли Аня устала, то ли в деревяшке попался сучок – но девочка никак не могла с ним совладать. Со злости Аня надавила ладонью на кружок всем весом – и вдруг он поддался. Острие ржавого гвоздя насквозь прошило кружок, а вместе с ним – и ладонь девочки.

От страха Аня тут же выдернула руку, и из раны брызнула кровь – ладонь была пробита насквозь. Девочка зажала рану другой рукой, в ужасе озираясь. Первая мысль была такой: не дай бог, кто-то увидит!

Баба Нина обычно не обращала внимания на внучку, но при этом была очень строгой. Дождаться от нее похвалы было невозможно, при этом Аню ругали за все – за синяки и ссадины, за опоздание с гулянки на пять минут, за невымытые полы. А уж что будет за проткнутую гвоздем руку, не хотелось даже думать. И совершенно точно – если бабушка узнает, это дойдет до отца. А какой будет его реакция, можно было только гадать. При мысли о том, что отец расстроится ее поведением, Аню пробил холодный пот. Уж точно ее отправят в город. А там, в городе… Только не это! Сделать все что угодно, лишь бы никто не узнал!

На улице загремели ведра, и Аня с ужасом поняла, что баба Нина идет кормить кур. И путь ее лежит мимо открытого гаража.

Аня стояла у верстака, с ужасом наблюдая, как обе ее ладони полностью покрываются кровью, и уже непонятно, где рана. Кровь начала капать на грязный пол, взбивая фонтанчики пыли.

Когда Аня подняла глаза от окровавленных ладоней, она увидела застывшую в дверях бабу Нину.

– Ах ты дрянь такая!

– Баб Нин, я случайно!

Ведра загремели, покатившись по утоптанной земле. Толстая рука бабы Нины вцепилась Ане в косу и неумолимо потянула в сторону кухни. Капли крови слетали с ладоней, оставляя красную дорожку в пыли.

– Тебе сказано было в гараж не ходить! Дрянь! Что я теперь отцу твоему скажу?

Аня захлебывалась слезами. Бабушка затолкала девочку в ванную комнату и включила свет.

– А ну показывай, где рана? – кричала она.

– Я не знаю, – плакала Аня. Кровь так густо залила ладонь, что увидеть дырку было непросто.

Баба Нина достала перекись водорода и наугад залила Ане обе ладони целиком. Кровь остановилась. Затем достала с полки тряпку и замотала руку в несколько слоев. Только сейчас Аня заметила, что руки самой бабы Нины трясутся.

– Дед придет, что я ему скажу? – голос бабы Нины тоже дрожал. – Не уберегла девчонку? А отцу твоему, коли спросит? А если он тебя больше ко мне не отпустит?

Девочка подняла на бабушку заплаканные глаза и увидела в них страх. Аню как из ушата обдало – она вдруг поняла, что бабушка переживает за нее. Что все это время баба Нина была такой строгой потому, что боялась, как бы с единственной внучкой что-то не произошло. И не дай бог, отец Ани решит, что старая бабка не углядела, – не видать ей больше внучки.

– Ты уж прости меня, дитятко, что я так тебя, – со слезами на глазах проговорила баба Нина. – Испугалась за тебя, вот и накричала сдуру. Иди сюда, родная!

Слезы с новой силой брызнули из глаз Ани, и она бухнулась в объятия больших и теплых рук бабушки.

– Мы папе не скажем ничего, – шептала сквозь слезы бабушка, гладя Аню по голове. – А я тебе сегодня блинчиков напеку. Только в гараж больше не ходи, заклинаю тебя!

Аня кивала сквозь всхлипы и впервые за долгие годы поняла – ее любят.

Для этого стоило пробить руку гвоздем.

* * *

2006 год, 23 сентября

Петрозаводск

Утром Анна с трудом разлепила глаза. Несмотря на выходной день, работу никто не отменял – сегодня была ее смена в типографии. Будильник звенел как угорелый, хотелось долбануть его чем-то тяжелым. Плотные занавески хоть и приглушали солнечные лучи, но после всего двух часов сна даже такой мягкий свет резал глаза. Смолина на ощупь впихнула ноги в тапки, накинула халат и вышла на кухню.

Ленка уже проснулась и сейчас ставила на газ сверкающий металлическими боками начищенный чайник со свистком.

– Доброе утро! – слегка настороженно сказала Ленка.

– Да уж, добрее не бывает, – пробурчала Анна. Она бы и рада была выдать что-то более приветливое, но двухчасовой сон никак не способствовал хорошему настроению. Она опаздывала на работу, а еще этот диск…

– Фу, какая гадость! – голос Лены вырвал Анну из задумчивости. – Его что, собаки рвали?

В руках у Лены Анна увидела Тима.

– Положи на место! – взорвалась Смолина. – И никогда не трогай!

Ленка презрительно швырнула зайца на пол.

– Да было б что трогать! На помойке нашла?

– Тебя это не касается! – Анна подхватила с пола Тима и прижала к груди. – И не смей лазить по моим вещам!

– Он лежал на кухонном столе! Или мне теперь нельзя трогать ничего на кухне? – с вызовом бросила Ленка. – Голодом морить будешь, чтобы я такой же стала, как твой заяц драный?

– Закрой рот!

– Дура!

– Марш в свою комнату! – рявкнула Анна. – И чтобы не смела оттуда нос высовывать!

Ленка круто развернулась и, чеканя шаги, исчезла в комнате, на прощание хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Чайник закипел, и из его металлического носика вырвался пар вместе с отчаянным свистом. Смолина раздраженно крутанула ручку газа, чуть не отломав ее. Это она дура? Да как эта малолетка смеет так с ней разговаривать в ее доме! Если бы Анна в детстве хоть раз позволила такое слово в адрес отца или бабы Нины, потом неделю сидеть бы не смогла! А, ну да, она же забыла – она не мать. Она Анна. Дура.

Так, спокойно, Смолина! Как там учила Света? Медленный вдох… выдох… Ленка трудный ребенок, она все детство провела в интернате. Нужно помнить об этом и быть помягче… нужно… Похоже, Анна ночью оставила Тима на кухне, и по ее вещам никто не лазил. Вот же клуша! Но какого черта эта маленькая стерва швырнула Тима?! Еще и дурой назвала! Так, спокойно. Вдох… выдох… вдох… Сейчас нальем чаю и окончательно успокоимся.

– Зачем было меня из интерната забирать вообще? – послышалось из комнаты. – Знала бы, что ты такая сука, ни за что не согласилась бы с тобой жить! А еще хочешь, чтобы тебя называли матерью!

Анна в сердцах швырнула полный чайник в раковину, и тот взорвался брызгами кипятка и пара.

* * *

День тянулся медленно, словно плотная старая резина. Анне не давали покоя мысли об игре. Теперь, когда она нашла диск, Смолина стала еще ближе к разгадке, но вынуждена была несколько часов провести в душном офисе, разгребая документацию по типографии. Это неимоверно бесило, к тому же после ночных приключений, недосыпа и очередной ссоры с Леной Смолина никак не могла прийти в нормальное состояние – она заливала в себя уже четвертую чашку кофе, но мозг отказывался включаться в работу. Хотелось кого-нибудь убить.

Как только рабочий день подошел к концу, Анна чуть ли не бегом бросилась к машине. Связываться с Гуру с рабочего компьютера она бы не рискнула, к тому же не знала как – в клубе выходить в даркнет помогал админ. Смолина завела чуть прогретую машину, пытаясь согреть дыханием озябшие на руле руки, и не забыла заскочить за пятым латте.

Когда Анна подъехала к компьютерному клубу, уже начинало темнеть.

– Это снова вы, – настороженно произнес волосатый админ.

– Скучал? – Анна облокотилась на стойку.

– Если можно, сегодня не надо пытать детей.

– Да ладно, я даже никого не убила в тот раз. Но сегодня я не выспалась, у меня особенно отвратительное настроение, – Анна проницательно посмотрела на админа, и тот как-то скукожился. – Так что лучше меня не злить.

Смолина прошла за уже привычный ей компьютер в углу. Подростки перед ней расступились, словно стайка воробьев, разлетевшихся по веткам при приближении большой птицы. Админ что-то пощелкал по клавишам, и на экране компьютера появился уже знакомый Анне форум. Она кликнула на переписку с Гуру.

«Я достала диск».

Сообщение ушло. Смолина смотрела в монитор, ожидая ответа. А если его не будет? Если он не ответит? Или он сейчас не за компьютером? Анна посмотрела на часы – воскресенье, 17:40. Нормальные люди в это время дома с семьей. Смотрят телевизор либо в кино ходят. Анна тяжело вздохнула. Может, когда-то и у нее будет нормальная семья? А пока она готова ждать хоть до утра понедельника, пока Гуру выйдет на связь.

Из колонок донесся неожиданный звук, и Анна подпрыгнула на стуле.

«А ты настойчивая милфа!»

Смолина перевела дух. Что еще за милфа?

«Милфа – это что?»

«Не важно. Что ты хочешь от меня?»

«Хочу понять, что делать дальше».

«А я тут при чем? Это же ты заварила эту кашу».

«Мне нужно, чтобы ты еще кое-что сделал».

«Что именно?»

«Я передам тебе диск. И ты узнаешь, что внутри игры».

Пауза.

«Ты больная?»

«Тебя не учили, что со старшими так разговаривать нельзя?»

«С адекватными старшими. И потом, ты не знаешь, сколько мне лет».

«Да мне плевать, если честно. Мне нужно понять, что не так с игрой. Сколько это будет стоить?»

«Нисколько. Я не возьмусь».

«Испугался?»

«Нет. Просто не возьмусь».

«Понятно. Значит, ты сыкло?»

«Я известный на весь даркнет нетсталкер. И я не сыкло».

«Тогда в чем дело? Ты же не веришь, что игра может убить!»

Какое-то время курсор сообщения мигал – словно на той стороне думали, что ответить.

«Ты не понимаешь, что такое даркнет. Это чертова помойка, в которую сливают самую чернуху со всей Мировой сети. Здесь можно найти такое, о чем потом будешь жалеть всю оставшуюся жизнь».

«Значит, не поможешь?»

«Нет. И тебе не рекомендую влезать в это».

Анна задумалась.

«Ладно, деньгами тебя не заманишь. Но, может, есть что-то, кроме денег? Что тебе нужно?»

Некоторое время окошко мигало пустотой. В новом сообщении вместо текста было какое-то вложение – фотография. Анна открыла ее и обомлела. С экрана монитора на Смолину смотрела она сама.

«Это ты?» – спросил Гуру.

«Откуда у тебя мое фото?»

«Ты забыла, кто я? Я могу достать все в интернете».

«Значит, можешь выяснить и кто создал игру».

«Ок».

«Что ок? Ты согласен?»

«Да».

«На каких условиях?»

«Сочтемся. Сейчас мне нужно, чтобы ты положила диск в указанное место».

«Надежнее будет отдать в руки. При встрече».

«Никаких встреч. Я не буду светиться».

«Боишься, что сдам тебя мамочке?»

«Ты хочешь в черный список?»

«Ладно, пиши, куда положить диск».

Пока Анна ехала на указанное Гуру место, у нее из головы все не шла фраза «сочтемся». Что это значит? Пару сообщений до этого он пытался всеми правдами и неправдами откреститься от знакомства с игрой. Смолина терпеть не могла действовать в обстановке неопределенности, но почему-то именно этим ей всегда и приходилось заниматься. А в этом деле с каждым шагом она словно углублялась в дремучий лес, и просвета между деревьями все никак не было видно, наоборот – чем дальше, тем темнее становилось. Кроны закрывали небо, сучья цепляли одежду. Главное было не потерять тропу, по которой потом ей предстоит вернуться.

Только приехав на место, Анна обнаружила, что диска в сумочке нет. Сначала ее пробрал озноб от мысли «потеряла!», но потом так и не проснувшийся до конца мозг вспомнил, что диск остался лежать на столе в спальне. Смолина чертыхнулась и развернула машину.

* * *

Когда Анна вошла в квартиру, первое, что она услышала, – это музыка. Это было странно, потому что обычно Ленка слушала свои любимые группы в наушниках – Анна терпеть не могла этих ее так называемых «эмо». Ужасно грязный и агрессивный звук, никакой мелодии, вокалисты орут, как будто их черти дерут. А в слова лучше не вслушиваться – все сплошь про несчастную любовь и суицид. Да и выглядели музыканты не лучше (Анна видела несколько постеров в комнате Ленки) – длинные патлы, прилизанные челки, тату, серьги, кожа. Смолина не была ханжой и даже гордилась тем, что слушает разную музыку – от классики и джаза до попсы и рока, но такое она терпеть не могла. Поэтому с Ленкой был заключен договор: слушать слушай, но в наушниках.

То, что играло в квартире сейчас, никак не походило ни на одно Ленкино увлечение. Это была непривычная, с восточными мотивами, откровенно детская музыка. Веселая, простенькая. И доносилась она из комнаты Анны.

В общем, было понятно, что там делает Ленка: после ссоры она решила показать, что гордая и независимая и может сидеть за компьютером без разрешения. Смолина застыла в дверях, не понимая, как поступить. Надавить, поставить на место? Но это чревато еще бо́льшим скандалом, после которого и так скрытная Ленка окончательно замкнется. Сделать вид, будто ничего не случилось? Но тогда она сядет на шею. Наверное, лучше выбрать золотую середину – поговорить как взрослые люди и все обсудить. Все-таки Ленка ей не чужая, более того – Анна любила девочку. И сейчас она, хоть и со скрипом после утреннего скандала, но все же заставила себя разбудить в сердце любовь и нежность. С Ленкой нужно все-таки быть поласковее, вновь напомнила себе она. С этим решением Смолина разулась и направилась в комнату.

Когда она открыла дверь, в голове так и не оформился план разговора. Да что там план – было даже непонятно, с чего начать. Но, войдя в комнату, Анна увидела нечто, отчего все внутри вмиг заледенело от ужаса.

Ленка действительно сидела за компьютером. Ее спина закрывала от Анны монитор, и то, что происходило на нем, Смолина не видела. Но зато она увидела на столе диск с полуобнаженной скандинавской девочкой. Точнее – коробку от диска. Пустую. Сидиром компьютера жужжал и подмигивал зеленым огоньком, как бы говоря: «Угадай, что сейчас внутри меня?»

Смолина не успела ничего ни сказать, ни обдумать. Не помня себя, она в один прыжок пересекла комнату, схватила монитор и рывком швырнула его в окно. Раздался звон разбитого стекла и испуганный крик Ленки.

– Ты что, больная? – закричала Лена.

– Не смей так говорить со мной! – взорвалась Анна и залепила девочке звонкую пощечину. Глаза Лены вмиг наполнились слезами и злостью.

– Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла! – закричала девочка и выскочила в подъезд.

Смолина пару секунд осознавала, что именно она сейчас натворила, и только после этого ступор прошел. Она метнулась за Ленкой. На лестничной клетке никого не было, только громко всхлипнула рывком распахнутая подъездная дверь. Анна по лестнице сбежала вниз, выскочила на улицу как была, босиком, и огляделась.

Уже совсем стемнело, на мокром асфальте, словно брошенные дети, валялись грязные листья. Первые капли дождя упали на лицо Смолиной, смешиваясь с вдруг появившимися слезами. Улица была пуста.

– Лена! – закричала Анна, но ее крик потонул в налетевшем ливне.

Руна 11

Лоухи, Похъелы хозяйка,

Так ответила старушке:

«Ничего о том не знаю,

Где твой сын запропастился;

Жеребца ему дала я,

Огневую лошадь в сани;

Может, в проруби погиб он,

Иль замерз на льдистом море,

Или волку в пасть попался,

Иль попал медведю в глотку?

«Калевала»

Звонок в дверь в пустой квартире прозвучал словно тревожный колокол. Смолина третий час сидела как на иголках, ожидая Свету. Ливень за окном не прекращался, и страшно было представить, что сейчас где-то там Ленка одна, без теплой одежды… и что виной тому сама Анна.

Милиция приняла заявку со скрипом. Смолина не первый раз работала с ними и знала: пока нет тела, вряд ли кто-то будет заниматься поисками всерьез. В AnnaSearh грустно шутили на эту тему – приходите, когда убьют. Сотрудник дежурной части в пропитанной потом синей форменной рубашке даже не скрывал безразличия, когда принимал заявление.

– Нагуляется – вернется, – лениво протянул милиционер. Анна прожгла его взглядом. В такие моменты она понимала, почему Резнов говорил: «Есть милиционеры, а есть менты».

– Я бы посмотрела, что бы ты сказал, если бы это была твоя дочь, – прошипела она. – Из-за халатности и бездействия таких, как ты, и появилась добровольческая организация по поискам пропавших. Потому что вам этим заниматься некогда!

Дежурный лениво взглянул на нее.

– Таких, как ты, у нас каждый день десятки. И у каждого самая важная на свете проблема! А у нас людей мало. На каждую бабскую истерику я не могу наряд вызывать!

– Ты знаешь, что по всему миру, по статистике, каждые две минуты поступает звонок о пропаже ребенка? А теперь можешь посчитать, сколько их пропало, пока ты со мной спорил!

Смолина в бессильной злобе стукнула кулаком по оргстеклу, отделяющему ее от дежурного, и под его недовольные выкрики вышла в дождь.

Впрочем, Анна на милицию особо не рассчитывала. Не первый год Смолина занималась розыском пропавших и знала, что государственный аппарат всегда был тяжелым на подъем. Когда нужно было действовать оперативно – обращались в AnnaSearh.

Первые часы Анна словно сумасшедшая носилась по району, зовя Ленку и опрашивая редких прохожих. Постоянно названивала Света.

– По улицам города ходит маньяк, убивающий детей! – кричала Смолина в трубку, перекрикивая дождь. – Она там одна, понимаешь?

– Ань, это было три года назад!

– А его кто-то поймал? Нет! Откуда тебе знать, что прямо сейчас он не выбивает зубы очередной девочке?

В итоге Света уговорила ее отправиться домой. Волонтеры уже были подняты по тревоге, поисковые группы прочесывали город. Анна не могла усидеть на месте, но Света настояла, чтобы она оставалась дома – что, если Ленка придет?

– Знаешь что, сама сиди и жди! – вспылила Анна. – Я не могу, ты понимаешь, не могу сидеть, пока она там!

– Ань, я понимаю, – успокаивала ее Света. – Но ты же знаешь регламент. Дома обязательно кто-то должен быть.

Смолина регламент знала и понимала – Света права. Но сидеть без действий было мучительно больно.

– Свет, ты можешь приехать?

– Покараулить вместо тебя?

– Я не могу больше сидеть, понимаешь? Это же из-за меня все…

Все-таки Света была золотым человеком. Как бы Анну ни бесили ее отдельные черты типа назидательного тона, но в кризисной ситуации она всегда готова была оказать поддержку.

Когда в квартире раздался звонок, Смолина метнулась к двери и распахнула ее, надеясь, что это Ленка – но на пороге стояла насквозь промокшая Света.

– Так и не пришла? – сказала Света, отряхивая воду.

– Свет, я боюсь, она не придет, – на этих словах словно кто-то схватил Анну за горло. Слезы сами собой брызнули из глаз.

– Ну-ну, иди сюда, – Света прижала плачущую Смолину к себе. – Я все равно мокрая, мне хуже не будет.

– Если на улице такой ливень, как она там без теплой одежды? – сквозь рыдания сдавленно произнесла Анна.

– Ну она же не дура, Ань! Ленка не какая-то изнеженная барышня, она же детдомовская! У них знаешь как выживалка работает! Она похлеще тебя умеет!

– Что еще мы можем сделать? – Смолина подняла заплаканное лицо.

– Ань, мы разослали ориентировки по всем отделениям, тормошим милицию, привлекли волонтеров. Но ты сама знаешь – добровольцы не помешают, так что, если есть куда кинуть клич о помощи – используй все шансы!

Анна выдохнула. Света чуть отстранила ее от себя и оценивающе заглянула в глаза.

– Ну что, ты как? Полегчало?

Анна кивнула, потом сказала решительно:

– Я заберу «Пинин» у Андрея.

– Считаешь, Ленка может быть в лесу?

– Не хочу об этом даже думать! Но я должна быть во всеоружии. В любом случае, в такую погоду на внедорожнике сподручнее. А ты давай проходи и сушись. Полотенца в шкафу, чайник на кухне.

– Поняла, Ань, разберусь!

Света по-хозяйски поставила чайник, и в квартире сразу стало уютнее. Все-таки умеет она какими-то простыми словами и действиями возвращать человека в адекватное состояние, подумала Смолина.

Пока Света переодевалась и сушила волосы, Анна набрала номер, который не набирала уже много месяцев. Трубку долго никто не брал.

– Да, – раздался сонный голос.

– Андрей, мне нужна помощь!

– Как всегда, Смолина, – недовольно промычал Мылин. – Звонишь среди ночи и только тогда, когда тебе что-то надо.

– Мне некогда вспоминать прошлое. Ленка сбежала!

– Ты не задумывалась – может, ты делаешь что-то не так, раз от тебя все бегут?

– Слушай, сейчас не время для нотаций!

– Что ты от меня хочешь? Звони в милицию! И у тебя же есть целая организация по поиску пропавших, при чем тут я?

– Уже всех обзвонила, ориентировки разосланы, клеят объявления. Но мне нужны люди для поиска, да черт возьми, мне нужна любая помощь!

– Ладно-ладно, не кричи! Я бы помог, честно, но ты же знаешь – я с утра уезжаю на рыбалку.

Анна замерла с трубкой у уха.

– Что? Мне не послышалось?

– Ань, пойми – сейчас самое время, после дождя должен быть клев. У меня отпуск, в конце концов! Ты же не думаешь, что я просру его в городе?

Повисла тишина. Смолина, не веря, смотрела на телефон, словно это он был виноват в том, что Мылин конченый козел.

– Ты что там, умерла, что ли?

– Слушай сюда, – холодно сказала Анна. – Я заеду через полчаса. Мне нужен «Пинин».

– Ань, какой «Пинин»? А я на чем поеду? Мы на пузотерке в лесу сядем в такую погоду! У «Пинина» хоть лебедка есть! Я парням обещал…

Смолина не стала слушать и бросила трубку. Она распахнула шкаф и достала оттуда тревожный рюкзак. Отличная привычка держать все наготове, мелькнуло у нее. Смолина проверила батарейки, рацию и быстро оделась. Когда Света вышла из ванной, Анна уже стояла на пороге во всеоружии.

– Поедешь?

– Надо забрать «Пинин» у этого козла и найти Ленку.

Света понимающе кивнула.

– Я буду здесь, займусь координацией. Держим связь!

– Спасибо, Свет!

Света поддерживающе улыбнулась.

– Когда все наладится, расскажешь, почему твой бывший козел? Люблю мелодрамы!

Через полчаса Анна была в Голиковке у дома Мылина.

Лучи фар выхватили из пелены дождя и ночной тьмы знакомый силуэт «Пинина», и сердце Анны забилось чаще. По мнению Андрея, внедорожник больше бы пригодился для рыбалки, нежели для поисков пропавшей дочери, но Смолина не могла с ним согласиться. Она остановила машину рядом и вышла. Из подъезда появился сонный Мылин.

– Ань, ну так не делается! – с ходу начал он.

– Не учи, – отрезала Анна, сунула ему в руки связку ключей от «Ларгуса» и раскрыла ладонь. – Ключи.

Андрей молча смотрел на нее, и его лицо постепенно превращалось в мерзкую гримасу с надменной ухмылкой. Смолина каждый раз удивлялась, что за суперспособность такая – вроде симпатичный парень, но в считаные секунды умеет превращаться в мразь.

– Она не вернется. И ты это знаешь.

– Тебя забыла спросить. Ключи.

– Ты же взяла ее из детдома только для того, чтобы заглушить боль… признайся себе, Ань, – он медленно проговаривал слова, словно растягивая удовольствие. – Ты не могла вынести, что не спасла тогда малютку, и решила, что вот таким образом загладишь вину перед… перед кем? Перед самой собой? Но это так не работает, Ань, ты же взрослая девочка, должна это понимать!

Андрей протянул руку к лицу Смолиной и смахнул мокрые волосы, прилипшие к ее лбу.

– Да и зачем она тебе? Помнишь, когда ее не было, как славно мы резвились вдвоем в пустой квартире, а, Ань?

Он опустил руку ниже и провел пальцем по ее губам, собирая с них капли дождя. Смолина приоткрыла рот, и в следующую секунду ее зубы со всей силы впились в пальцы Мылина. Он вскрикнул.

– Ты что делаешь, тварь?

Смолина с силой схватила его за яйца, и Андрей высоко завизжал. Анна вытянула руку с раскрытой ладонью.

– Ключи.

Звякнув, связка ключей легла в ладонь Анны. Она отпустила Мылина и зашагала к «Пинину».

– Ну и сука же ты, Смолина! – прошипел он вслед, согнувшись от боли.

Анна уже забыла это чувство, когда садишься за родной «Пинин», но как только руки легли на до боли знакомый руль, что-то теплое поднялось внутри. Откуда-то из глубины пришел ответ – она больше не одна в этом холодном мире. С ней он – верный друг.

Мотор «Пинина» взревел, колеса крутанулись по мокрой земле, обдав брызгами Андрея, и паджерик сорвался с места. Он уносил Анну от рыданий в подушку, скандалов и истерик, от Мылина с перекошенным от боли лицом и от свежей надписи «козел», выцарапанной ключом на двери «Ларгуса».

Фонари истекали оранжевым огнем, заливая дорожное полотно и плавя мокрый асфальт. Машина стремительно неслась сквозь ночь, но Анне казалось, будто колеса паджерика вращаются все медленнее, погружаясь в эту огненную реку, словно верный «Пинин» не хотел везти свою хозяйку навстречу судьбе. Анна топила педаль газа, как будто пытаясь утопить воспоминания в этой осени. Мотор ревел, фонари проносились мимо, исчезая во мраке минувшего. Смолина почти физически ощущала, как пространство становится вязким и сопротивляется движению, но остановиться уже не могла. Тени прошлого густились за плечами, окутывая заднее сиденье. Остановиться – значит дать теням взять вверх. А этого она никак не могла себе позволить.

Чертова осень затягивала в себя словно болото. Из дождливой глубины вылезало прошлое, которое Смолина так надеялась забыть. Но теперь она завязла в этом деле, осень стала ее жизнью, а прошлое – настоящим.

Анна включила рацию.

– Штаб, прием. Мотылек на связи.

– Рада тебя слышать, Мотылек! – послышался теплый голос Светы. – Я очертила зоны поисков, координаты у тебя в эсэмэс.

Анна колесила по ночным улицам Петрозаводска. Она делала все то же самое, что и три года назад, только теперь Смолина искала не очередного незнакомца с ориентировки, а собственную дочь.

* * *

Утро нагрянуло неожиданно, словно свалилось с небес вместе с каплями дождя. И вместе с утром Анну накрыла тяжелая депрессия. Ночь скрывала под своим покровом грехи и ошибки прошлого, но дневной свет беспощадно выставлял все напоказ, словно крича: «Смотрите все! Это она! Она во всем виновата!»

Утро означало, что прошла целая ночь, которую Лена провела не дома.

За оставшийся день Смолина объехала весь сектор поиска. Через Свету она постоянно поддерживала связь с волонтерами AnnaSearch, да и самому координатору досталось – Анна каждые десять минут спрашивала, не объявилась ли Ленка. В итоге Света взмолилась и попросила не забивать эфир, убедив Смолину, что свяжется с ней, как только появятся хоть какие-то новости. Но наступал следующий день, а новостей все не было.

Зазвонил телефон, нарушая гнетущую тишину. Анна, не глядя на экран мобильного, схватила трубку.

– Алло, Света? Есть новости?

– Анна, здравствуйте! – послышался скрипучий голос, и Смолина вдруг почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Это Виктор Георгиевич. Как у вас дела?

– Все хорошо, если вам действительно интересно.

– Вы же понимаете, это не праздный интерес, – строго сказал голос. – Мне важно знать, что Лена в надежных руках.

Руки, в которых находилась Лена до вчерашнего вечера, были испещрены старыми шрамами. А может, он прав? Может, она недостойна называться матерью?

– Лена сейчас не рядом с вами? Я хотел бы с ней поговорить.

Анна на ходу пыталась придумать безопасный ответ, но мозг после второй бессонной ночи работал плохо.

– Нет, но я как раз еду за ней.

– Почему она не дома ранним утром? Где она ночевала?

– Задержалась вчера у подружки.

– Анна, мне же не нужно напоминать вам о важности того, с кем общается ребенок в возрасте Лены? Сейчас она очень легко может попасть под негативное влияние. Вы уверены в том, что те, с кем общается ваша дочь, безопасны?

Смолина не нашлась, что ответить. Голос давил, засыпал неудобными вопросами, на которые у Анны не было ответов. Сейчас Смолина даже не была уверена, что она сама безопасна для своей дочери.

– Анна, для того чтобы воспитывать ребенка, его нужно понимать, – назидательно сказал голос. – Нужно знать, что она смотрит, что любит, в какие игры играет. Вы знаете свою дочь?

Знает ли она Лену? А действительно, что Смолина о ней знает?

– Анна, вы меня слушаете?

Узнать свою дочь. Неожиданно ей в голову пришла мысль.

– Нет. Я ее не знаю. Но я знаю, как это исправить.

Анна нажала на отбой, не дав голосу ответить, и круто развернула машину.

* * *

По пути пришлось заехать в компьютерный магазин и раскошелиться на новый монитор. Предыдущий наверняка до сих пор валялся в палисаднике с разбитым экраном, и оставалось только порадоваться тому, что окна квартиры Смолиной выходят не на оживленный проспект, – иначе бы одной черепно-мозговой травмой было бы больше. Когда Анна добралась до квартиры, уже начинало смеркаться.

Дома Смолина водрузила новый монитор на стол.

– Ань, ты уверена?

Смолина копалась в хитросплетении проводов, пытаясь разобраться, что к чему подключать.

– Нет. Я сейчас вообще ни в чем не уверена. Но, может, в этой игре есть какая-то подсказка. Ты же психолог, это по твоей части!

– По моей части – понять, что движет человеком, а не разбираться в играх, ломающих психику… – неуверенно сказала Света.

– Что, не поможешь?

– Помогу. Просто… – Света подняла глаза, и они были словно у побитого щенка. – Просто мне страшно, Ань.

– Мне тоже, – призналась Смолина.

– Тогда давай бояться вместе?

Анна аккуратно извлекла диск из коробки, словно боясь чем-то от него заразиться. Свет лампы отразился в зеркальной глади.

– Просто поразительно, до чего дошел прогресс, – завороженно глядя на диск, произнесла Смолина. – Если раньше для уничтожения человека необходимо было изобретать оружие, танки, бомбы, то сейчас это может сделать круглый блестящий предмет.

Света шумно сглотнула и опасливо покосилась на диск. Анна вставила его в сидиром и нажала на кнопку. Компьютер поглотил его, словно жертвоприношение, и утробно заурчал.

– А что это за символ? – Света указала на странные иероглифы, которые прятались под внутренней обложкой диска.

– Я в школе немецкий учила, а не японский, – пожала плечами Анна.

– Не похоже на японский…

– Свет, соберись, – Смолина забрала у нее коробку с диском, словно Света всячески оттягивала знакомство с игрой – и Анна ее понимала. – Ну что, ты готова?

В глазах Светы Анна увидела страх, смешанный с любопытством. Она и сама чувствовала нечто подобное. Что ждет их внутри? Если игра действительно ломает психику, смогут ли устоять они? За Свету Смолина не переживала – все-таки она психолог и должна понимать приемы манипуляций, да и с психикой у опытного координатора вроде все в порядке.

Но вот за себя она бы не поручилась.

– Давай я, – Света взяла мышку из рук Анны и посмотрела Смолиной в глаза. – Что бы мы там ни увидели, помни: это всего лишь игра.

Анна кивнула, но как-то неуверенно. Игра… почему тогда дети выходят из окна после этой «игры»?

Света открыла папку с игрой и дважды кликнула по файлу.

Анна ожидала чего угодно – отрубленных частей тела, криков, мрачных звуков и кладбищенской атмосферы, но вместо этого из колонок вдруг заиграла приятная детская мелодия с восточными мотивами. Женщины напряженно переглянулись. Черный экран монитора стал розовым, и на нем появилась безобидная картинка с улыбающимися школьницами и какими-то иероглифами. Все это было выполнено в светлых тонах без какой-то пошлости или намеков на триллер.

Анна вновь посмотрела на Свету и заметила, как та чуть заметно выдохнула.

– От диска только обложка. Игра другая. Не знаю, радоваться или печалиться этому.

– Подожди. Давай посмотрим, что там дальше.

Появилось название – «Клуб одиноких китов». Впрочем, на китов больше ничто не намекало – под названием мило улыбались несколько школьниц на голубом фоне. Света кликнула мышкой на кнопку «Начать».

На экране появилась симпатичная картинка мультяшной карельской деревушки под все ту же приятную расслабляющую музыку. Внизу экрана возник текст.

– Это что, игра? – не поняла Анна.

– А ты чего ждала?

– Чего угодно, но не этого.

– Похоже, это такая игра, где надо просто читать и выбирать варианты, – я слышала про такие.

Света кликнула мышкой – текст сменился. На экране появилась миловидная школьница в целомудренном платьице.

Анна слышала краем уха про развратные аниме-игры, в которых у школьниц были гипертрофированные груди и минимум одежды, а то и ее отсутствие, вкупе с мистическим и кровавым сюжетом, но эта игра была полной противоположностью.

Постепенно они вникали в сюжет, который был, похоже, действительно создан для детей: главный герой приходит в новую школу и там попадает в какой-то кружок, в котором одни девочки.

– Похоже, будем строить отношения с одной из них, – догадалась Света.

Смолина быстро потеряла нить повествования, потому что его особо и не было. Появляющийся текст был очень простым, рассчитанным на детей, и Смолина вскоре перестала в него вчитываться. Какой интерес в том, чтобы вникать в диалоги школьников о том, как одна из участниц кружка испекла домашние кексы, и вот теперь они уже несколько минут обсуждают, вкусно или нет?

– Пойду налью чаю, – бросила Анна Свете, которая внимательно следила за экраном. – Будешь?

– Угу.

Смолина размяла затекшие от долгого сидения ноги. К долгим поискам без сна им обеим не привыкать, но если Света постоянно работала в штабе, то Анна чувствовала себя непривычно. Ее организм был готов к ночному холодному лесу или промерзшему полю – там в кровь выбрасывался адреналин, там она была в движении и главное – там она знала, что делать. Но не здесь.

Анна прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Сходила покурить на балкон, затем заварила черный чай по кружкам и принесла к компьютеру – а там ничего не изменилось. Всё те же разговоры школьников про кексы на голубом фоне под милую музыку. Смолина почувствовала, как ее клонит в сон. Когда она высыпалась последний раз?

Присутствие Светы создавало в квартире уют. За окном застыл холодный осенний день, плавно перетекающий в ночь, а в комнате было тепло. Приглушенно горел ночник, силуэт Светы, погруженной в чтение, подчеркивал свет монитора. Было тихо, только иногда клацала мышка. Анна поудобнее устроилась на диване и подтянула мягкую подушку, обняв ее. Как бы ей хотелось вот так прижать Лену! А другой рукой – того, который всегда будет рядом… Она прикрыла глаза, и перед глазами замелькали воспоминания – вот они с Леной наряжают елку… Смолина видит шрамы и кричит… разлетающиеся вовсе не праздничными брызгами осколки хрустального шара… но они не падают на пол, они кружат вокруг Анны, подхватывая ее, кружа в бешеном вихре. Они ранят ее тело, впиваясь в лицо и руки, и там, где они касаются кожи, вместо крови появляются уже зажившие длинные шрамы, затянутые тонкой белесой кожей. Смолина закрывает лицо руками, и вихрь исчезает. Но теперь она чувствует смертельный холод. По коже пробегают мурашки, холодный воздух просачивается под кожу, заставляя сердце леденеть. Анна слышит шум дождя. Смолина открывает глаза, но, даже еще не открыв, знает, что она увидит. Ночной лес и продолговатый полиэтиленовый сверток в сплетении корней ели.

Чьи-то теплые руки укрывают ее пледом. Дождь исчезает вместе с осенним лесом, и Анна наконец проваливается в пустую черноту сна.

Руна 12

Дочка Маны разозлилась:

«О ты, глупый, сумасшедший,

Человек с рассудком слабым!

Без причины, без болезни

К Туони ты сюда спустился.

Шел бы лучше ты обратно,

Шел бы в собственную землю:

Многие сюда приходят,

Но немногие уходят.

«Калевала»

Парижское метро ей не понравилось. Узкие проходы, давящие своды, плохое освещение. Среди исписанных граффити стен сновали жеманные француженки в изящных шляпках и чванливые мужчины в костюмах. Они ходили с высоко задранными носами, как будто не замечая грязь под ногами. Но Вера знала: сколько ни делай вид, что проблемы не существует, она все равно даст о себе знать. Час расплаты близился. Просто пока еще люди этого не понимают. Другое дело, что, когда поймут – будет поздно.

Впрочем, все это не особо волновало Веру. Она приехала сюда не за красивыми видами и не за тем, чтобы осуждать. Ее миссия выше мирской суеты.

Вера пешком прошла по улице Ришелье, игнорируя назойливых таксистов, и остановилась перед входом в старинное здание. Она поднялась по каменной лестнице и вошла внутрь. На входе ей сдержанно улыбнулся изысканно одетый француз.

– Добро пожаловать в кабинет медалей и манускриптов! Меня зовут Пьер, а как ваше имя, мадам?

– Вера.

– О, Вероника! У нас, французов, тоже есть такое имя, очень красивое! Оно означает истинную веру, служение Богу. Вы верите в Бога, мадам?

Пьер обожал туристов. И по первому же взгляду он сразу определил, что Вероника – турист. Несмотря на скромную должность – а в его обязанности входила встреча гостей библиотеки и выдача книг, – Пьер очень гордился ей. Почти интимная близость с чем-то таким глубоко древним и духовным, как старинные книги и фолианты, придавала жизни потаенный смысл. А еще Пьер мнил себя великим детективом, отлично сведущим в людской натуре – он мог за пару минут разговорить немого и узнать о нем все, вплоть до клички кошки его давно почившей прабабушки.

Пьер вслед за Верой окинул взглядом стены, заставленные книгами, которые уходили под потолок, откуда из круглых окон лился приглушенный свет.

– Восхитительно, не правда ли? – заливался Пьер. – Это ансамбль зданий семнадцатого века, ранее личная библиотека французских королей. Здесь хранятся мировые шедевры, например – каталонский атлас четырнадцатого века – первая карта мира! – горделиво поведал Пьер. – Так что к нам не приходят за обычной литературой! А что ищете вы, Вероника?

– Оригиналы Нострадамуса, – коротко ответила Вера, глядя ему в глаза.

– О, вы увлекаетесь предсказаниями! Работаете над диссертацией? В нашей библиотеке хранятся издания разных годов, какие вы предпочитаете?

– Самые ранние. Какие у вас есть?

Пьер усадил ее за отдаленный стол, зажег небольшую лампу над головой и удалился. Он вернулся через десять минут с пухлой папкой бумаг и положил ее на край стола.

– Это самое первое издание, опубликованное в Лионе в 1555 году. Оно написано на старофранцузском языке с примесью латыни. Вы справитесь?

Вера открыла папку, не обращая внимания на Пьера. В ней были отсканированные страницы «Предсказаний Мишеля Нострадамуса» – три полные центурии и пятьдесят три катрена. Справится ли она? Больше десяти лет работы переводчицей, а последние годы – изучение французского и латыни с единственной целью: подготовиться к чтению этой книги.

– Люди до сих пор верят в его предсказания. Но, скажу вам по секрету, я считаю их полнейшей выдумкой. – Пьер позволил себе заговорщицки улыбнуться. – Людям надо во что-то верить, будь то Бог, дьявол или предсказатель.

Пьер смотрел на молчаливую Веру, которая слушала явно без интереса. Он не привык к подобным посетителям, хотя в библиотеку обычно приходили именно такие молчуны. Несмотря на это, Пьер привык считать себя эдаким учтивым швейцаром при королевском дворе, отлично разбирающимся в людях и при желании способным вызвать улыбку даже у бревна. Впервые ему попалась женщина, которая не реагировала на него, не выдавала ни единой эмоции. Пьер вдруг осознал, что эта Вероника – первый человек, которого он – смотритель кабинета медалей на Ришелье – не может раскусить. Он почувствовал себя побежденным.

– Если что-нибудь понадобится – дайте знать, – услужливо сказал Пьер, все еще пытаясь сохранить лицо. Странная женщина даже не кивнула в ответ. Он уже хотел было уйти, но в последний момент почему-то остановился и повернулся к Вере:

– Вероника! А во что верите вы?

На этот раз она подняла на него глаза, и они вдруг показались Пьеру мертвенно-ледяными, отчего его передернуло. Смотритель заспешил по своим делам.

Вера опустила глаза в книгу.

Король ужаса спустится с неба. Осталось только понять – когда.

* * *

– Ань, проснись!

Глаза открывать не хотелось. Зачем вообще просыпаться? Кто это придумал? Почему нельзя, как медведь, проспать холодное время года и открыть глаза уже с пришествием весны, когда тепло и светит солнце? Зачем снова окунаться в этот безнадежный осенний мрак?

– Аня, вставай!

Что-то в голосе Светы было такое, что сон как рукой сняло. Анна открыла глаза и села.

Окно было распахнуто, и сквозь него доносился шелест дождя. В городе вяло зажигалось серое утро. Анна взглянула на Свету и поежилась, но не от холода, а от Светиных глаз.

– Что случилось?

– Эта игра… – Света с трудом подбирала слова. В ее глазах застыла смесь безумия и отвращения. – Тот, кто ее создал, – больной ублюдок!

Анна впервые слышала от Светы такие слова.

– Это ты про ту игру, где все розовое и школьницы едят кексы?

Света молча кивнула.

Смолина укутала мелко трясущуюся Свету пледом, заварила чай и почти насильно влила его в психолога. После этого та смогла более-менее внятно объяснить, что же не так с таинственной игрой.

Игра подсаживала на себя как на наркотик. Она была ориентирована на детей с нестабильной психикой, все эти розово‑голубые цвета, приятная музыка, милые девочки – все это расслабляло и притупляло защитные механизмы. Казалось, что это что-то дружелюбное и безопасное.

Игра постепенно захватывала все твое внимание. Проводя аналогии между игроком и игровыми персонажами, она создавала эмоциональную связь.

– Ты так говоришь, как будто игра живая, – заметила Смолина. Света хмуро смотрела на нее поверх чашки с чаем.

Нет, конечно, игра не была живой. Но она начисто рушила четвертую стену, вторгаясь в разум, причем делала это незаметно для игрока. Игра была лишь инструментом в руках безумца, который отлично знал приемы нейролингвистического программирования. Практически она создавала новые нейронные цепочки в мозгу, что приводило к…

– А попроще можно? – поморщилась Анна. – Что плохого в этих эмоциональных связях?

– Ань, происходит замена одних программ в мозгу на другие. Происходит перепрошивка ценностей. По сути, игра тебя перепрограммирует.

– Погоди, там же какие-то девочки чай пили в этой игре? – не поняла Смолина. – Как это может программировать мозг?

Света тяжело вздохнула. Оказалось, что через несколько часов игры, когда игрок уже окончательно привязался к персонажам, повествование вдруг резко меняется. Девочки начинают дружно вскрывать себе вены и активно призывают к этому игрока. События в игре начинали развиваться так, что игрок терялся. Перемешивалось время, логика, подменялись моральные понятия.

– Мой одногруппник работает психотерапевтом в полиции – помогает искать маньяков. Знаешь, они там составляют психологические портреты и все такое. Он говорит, что маньяки никогда не выглядят как маньяки. Они харизматичны и интеллигентны. Про Чикатило никто не мог подумать, что он убийца, потому что искали монстра, а не тщедушного мужичка с доброй улыбкой. И вот этот мой друг как-то сказал одну интересную фразу: зло никогда не выглядит как зло. Оно всегда старается принять форму чего-то безобидного.

Смолина задумчиво посмотрела в окно. Там был серый мир, и в нем шел дождь. Там люди, никогда не слышавшие про НЛП и игры смерти, спокойно шли на работу или пили кофе в кофейне. А еще где-то там притаился больной маньяк, прикрывающий рваные раны на теле жертвы розовыми историями про девочек и чаепития с кексами.

– Ань, я психолог, ты же знаешь, я чего только не видела! – серьезно сказала Света. Ее красные после бессонной ночи глаза до сих пор были наполнены ужасом. – Но когда ты несколько часов залипаешь в детскую игрушку, а потом вдруг она ломает все шаблоны – ты понимаешь, что попал на крючок. Точнее, в этом и прикол – это понимаю я, потому что вижу манипулятивные методы. А обычный школьник не понимает. И если психика слаба – выходит в окно.

Это звучало как бред, но перед глазами Смолиной сидел опытный психолог, закаленный на поиске людей, и мелко трясся от страха.

– В конце игры тебе нужно сделать выбор – убить то, что ты любишь, а это последняя оставшаяся в живых девушка, к который ты успеваешь привязаться… – Света помолчала. – Или убить себя. Вот так, Ань. Вот такие вот игры.

Смолина взглянула на экран. На черном фоне горел набор цифр – 20102006.

– А это что?

– Ань, я без понятия. Может, какой-то шифр? У меня после бессонной ночи голова не соображает. Мозг как будто промыли.

Смолина всмотрелась в экран.

– Какое сегодня число? – спросила она. Света тупо смотрела на нее, и Анна сама сходила на кухню и принесла лист отрывного календаря.

– Свет, это дата. Двадцатое октября две тысячи шестого года.

– Звучит так, как будто это где-то рядом.

– Не просто рядом, – Анна показала ей календарь с датой – двадцать четвертое сентября. – Я не знаю, что это за дата, но до нее осталось меньше месяца.

Они переглянулись.

– Я одного не могу понять… – Анна вопросительно посмотрела на Свету.

– Зачем?

Смолина кивнула.

– Не знаю, Ань. Но могу сказать одно: над городом нависла смертельная опасность.

Час от часу не легче! А главное – все это никак не проливало свет на меcтонахождение Лены. Она была как одинокий кит, отбившийся от остальных и блуждающий по бесконечной тьме океана. При мысли о китах Анна вспомнила название игры. Она повертела в руках обложку.

– А при чем тут киты?

– Какие киты? – удивилась Света.

– Ну игра называется – «Клуб одиноких китов».

– А… Слушай, я уже не помню. Что-то там про кита, который отбился от стаи и не может найти своих… В общем, про одиночество.

Что ж, это было попадание в самый центр мишени. Осенью в дождливом сером городе одиночество лезло из каждой щели. Неудивительно, что дети искали приют. Вот только находили они совсем другое…

– Они так называют друг друга – одинокие киты.

Лена как-то упоминала про одиноких китов. Игра, форумы смерти в даркнете… Как все это связано, и главное – где во всем этом искать Лену? Если, конечно, еще не поздно. От этой мысли Анну бросило в дрожь.

– Свет… А где Ленку-то искать?

Света посмотрела на Смолину усталыми глазами, полными печали.

– Прости. Я не знаю.

* * *

Сидеть дома было невыносимо. Анна укрыла спящую Свету пледом и вышла в холодное утро. За ночь из низин на город наполз туман, который никак не желал рассеиваться. Смолина прогрела «Пинин» и взяла в ближайшем кафе большой латте. Световой день нужно было использовать по максимуму – постараться объехать как можно больше районов, проверить, везде ли висят ориентировки. Наведаться еще разок в местное отделение милиции и попинать ленивого дежурного в синей рубашке. Еще раз опросить прохожих.

Когда Смолина садилась в машину с кофе в руке, на телефон пришло СМС. Анна взглянула на экран «Нокиа» – номер был скрыт.

«Куда пропала, милфа?»

«Откуда у тебя мой номер?»

«Ты забыла, что я Гуру? Я все знаю».

«Тогда узнай для меня кое-что. Мне нужно понять, куда пропала моя дочь».

«Что мне за это будет?»

«А что ты хочешь?»

«Она красивая?»

Анна напряглась.

«С какой целью ты это спрашиваешь?»

«Да ладно, я шучу! Меня малолетки не интересуют. Мне нравятся милфы».

«Ты достал уже! Кто такие милфы?»

«Не важно. Кстати. Ты красивая».

«Вот те раз! Ты же никогда меня не видел и ничего обо мне не знаешь!»

«Ты забыла, что я нетсталкер? Тебя зовут Аня – очень красивое имя, кстати. Тебе тридцать три, переехала в Петрозаводск из Питера, не замужем. Работаешь в типографии, есть приемная дочь. Раньше была волонтером движения AnnaSearch, ушла три года назад после того, как…»

«Остановись».

«Почему?»

«Потому».

«Я еще нарыл кое-какую инфу о твоем детстве. Твой отец был…»

«Заткнись!»

«Что не так?»

«Все! Ты вообще понимаешь, что это не просто цифры и текст, это живой человек, это моя история, моя жизнь! Как можно так бесцеремонно вторгаться в нее?»

«Почему нет? Всё же в открытом доступе!»

«Да пошел ты!»

Анна бросила телефон и, уткнувшись в руль «Пинина», заревела. Порезы на руке снова зачесались. Слезы текли сами собой, и она не пыталась их остановить. Вот она, вся ее жизнь, на виду, оцифрована и доступна любому, у кого есть выход в интернет. Просто вбиваешь в поиск имя – и читаешь человека, словно раскрытую книгу. Любой может узнать о ней все. Любой, кроме нее. Для Анны собственная жизнь оставалась такой же темной и непонятной, как ночной осенний лес.

Телефон завибрировал – пришло новое сообщение. Анна подняла заплаканные глаза.

«Я помогу тебе. Но попрошу кое-что взамен».

«Что именно?»

«Об этом потом. Сейчас мне нужен диск».

«Мы уже пробовали играть. Ответов на диске нет. И он действительно опасен».

«Если ты их не увидела, это не значит, что их там нет. Возможно, я смогу узнать, кто создал игру».

«Как это поможет мне найти дочь?»

«Есть другие варианты?»

Анна подумала, что вариантов действительно нет. На поиски Лены брошены все силы AnnaSearch. Если этому хакеру не жалко своих мозгов и он хочет копаться в грязном белье – его дело.

«Как тебе его передать?»

«Положишь в камеру хранения на вокзале. Я пришлю координаты».

Через полчаса на вокзале Анна сняла ячейку в камере хранения и положила туда диск.

«Готово, – напечатала она в СМС. – Только имей в виду – диск действительно опасен».

«Спасибо за заботу, милфа. Я разберусь».

Смолина чувствовала себя как муха, которая по доброй воле вползла в паутину и теперь закутывается в нее, словно в погребальный саван. Кто этот человек, который знает про нее все? Она уже что-то должна ему, но понятия не имеет, что именно.

При этом ее не покидало ощущение, что это слишком похоже на дешевый шпионский боевик, а потому выглядело как-то нереально. Как будто этот Гуру пересмотрел голливудских фильмов категории Б и очень хотел казаться крутым. Кто он вообще такой? Впрочем, Смолина подумала, что, если он поможет ей найти Лену – это будет уже не важно.

Вскоре телефон пропищал несколько раз – Гуру настрочил целое письмо.

«Я тебе открою секрет: родители ничего не знают про своих детей. Вы приходите с работы, и что вы делаете? Максимум спросите – как дела в школе. И вы действительно ждете какой-то вразумительный ответ? Да никто и никогда не расскажет вам правду про то, как там дела на самом деле. А знаешь почему? Потому что вам это не нужно. Вам нужно, чтобы дела были хорошо, и именно это вы и хотите услышать. И именно это вам и говорят. Просто чтобы отстали».

Анна хотела возразить и уже начала печатать, но вдруг остановилась. Гуру был прав.

«Вот видишь, тебе нечего ответить. Ты даже не представляешь, что дети делают в интернете – какие видео они смотрят, на каком языке разговаривают. А я представляю. Я видел, на что способны эти детишки».

Анна снова хотела возразить, но потом поняла, что на самом деле она ничего толком не знает про Лену. Она для Смолиной как закрытая книга на китайском. Где она бывает, с кем, что делает, чем интересуется? А еще Анна подумала, что непонимание своих детей абсолютно логичное следствие того, что сами взрослые не знают себя. Потому что никто не научил, как себя узнавать. Как работать на благо общества, как слушаться того, кто старше, как молчать, когда не спрашивают, – этому научили. Так и передается по цепочке поколений это незнание. А как понять другого, когда не можешь понять, кто ты на самом деле такая есть?

«Ты знаешь, с кем общается твоя дочь? Знаешь поименно ее друзей, одноклассников?»

«Слушай, не сыпь соль на рану! Я даже не знаю, где она!»

Смолина очередной раз матернулась на Гуру. Но вообще-то он был прав. Когда пропадал человек, первым делом опрашивали близких и знакомых. Только как опросить того, кого не знаешь? Жизнь Лены – что этот туман, поглотивший город. Темный, непролазный лес. Анна ощущала себя археологом, маленькой щеточкой, пытающейся счистить вековые пески с окаменелого скелета давно вымершего динозавра.

На этом месте Смолина запнулась. Какая-то едва уловимая мысль мелькнула в ее голове. Древности, раскопки. История. Лена любила изучать историю. И она делала это в музее, зависала там постоянно! Она же не могла молча рассматривать экспонаты? Или могла? Нет, наверняка там есть смотритель – какой-нибудь дряхлый старичок, к которому Ленка приставала с вопросами.

Анна отточенным движением сняла «Пинин» со стояночного тормоза и утопила педаль в пол. Паджерик выплюнул из-под колес брызги дождя и сорвался с места.

Руна 13

Дума та смолы чернее,

Дума та угля темнее.

Мне б гораздо лучше было,

Если б я не родилася,

Если б я не подрастала,

Не видала бы на свете

Дней печали и несчастья,

Если б я жила немного;

На шестую ночь скончалась,

На восьмую умерла бы;

Мне б тогда не много нужно:

Чуть холстины на рубашку

Да под дерном уголочек.

Мать поплакала б немножко,

А отец еще поменьше.

«Калевала»

Отец Ани был рядовым членом КПСС. На работе у него было свое место, дома – любимый стул, куда никому нельзя было садиться. Стул стоял напротив цветного телевизора «Рубин», по которому с трибуны выступал Горбачев, обещая всем коммунистам рай на земле.

Отец рос во времена хрущевской оттепели, когда сама партия провозгласила культ личности Сталина насильственным. Тогда впервые за долгие годы в воздухе пахнуло свободой. Обычные советские люди свято верили в светлое будущее и готовы были положить жизнь на алтарь коммунизма. Но время шло. Подходило к концу тысячелетие, в воздухе носились революционные лозунги, газеты пестрели предсказаниями о конце света.

В девяносто первом году Аня уже оканчивала институт и жила в общаге. С тех пор, как она вырвалась из домашней тюрьмы, она долго не могла заставить себя приехать. Пока однажды жарким августовским днем все-таки не решилась, села в маршрутку и спустя час вышла у знакомого подъезда.

В общаге телевизора у них не было, да и ни к чему он был – смотреть его все равно было бы некогда. Поэтому еще в маршрутке Аня удивилась напряжению, застывшему на лицах молчаливых людей.

На улице стояла подозрительная тишина. Такое бывало, когда показывали важный матч сборной Союза и все разбредались по соседям – телевизоры тогда были не в каждой квартире. Аня бегом преодолела два этажа и открыла дверь своим ключом.

– Я дома! – крикнула она с порога, но ответом была тишина, лишь негромко работал телевизор на кухне. В квартире висело гнетущее ощущение чего-то безвозвратно утерянного.

Зайдя на кухню, Аня увидела отца. Он сидел на своем любимом стуле, курил «Приму» и стеклянными глазами смотрел в цветной «Рубин». Там показывали Москву, по улицам которой ехали танки. Отец застыл с прилипшей к нижней губе «Примой».

Ведущая «Вестей» – девушка с кудрявыми волосами и встревоженными глазами – произнесла, словно приговор:

– Деятельность коммунистической партии на территории Российской Федерации приостановлена. Мэр Ленинграда, Анатолий Собчак, заявил президенту японского банка господину Атали, что западные инвесторы могут рассчитывать на то, что им в качестве гарантов их вкладов будут проданы некоторые наши заводы и предприятия. Они смогут купить землю и организовать на ней производство, которое затем будет передано им в собственность.

Отец посмотрел куда-то сквозь телевизор и произнес:

– За что?

Аня застыла в дверном проеме. Она впервые видела отца таким. Обычно он выглядел как непотопляемый корабль, всегда уверенный в завтрашнем дне. Сейчас на его глазах завтрашний день продали японцам.

Сколько Аня знала – отец всю жизнь жил честно. Как ни подбивали его коллеги с работы, он никогда не воровал, честно работал, да не на себя – на светлое будущее страны. Да что там страны – целого мира! Он свято верил в партию и всеми силами вырывал из себя «культ личности» – как он сам любил говорить.

Всю жизнь ему вешали лапшу на уши, а тут вдруг сняли – и он вместе с огромной страной оказался у разбитого корыта. Он продолжал смотреть в пустоту, тихо повторяя: «За что?»

В тот день вместе с СССР рухнула жизнь отца Ани, вместе со всеми ценностями и идеалами.

– Это не страна, а одна большая секта, – тихо, чтобы не слышал отец, шептала мама. Она всегда была против коммунизма, вместо «пятилетки в три года» говорила «пятилетка в три гроба» – но, конечно, не при отце. – Кинули всех.

В тот день Аня последний раз видела отца. Ей очень хотелось подойти к нему, обнять его, поддержать, но она не могла заставить себя сдвинуться с места. Последнее, что она помнила, – его глаза, в которых застыло невыразимое осознание того, что всю жизнь его обманывали.

Анна вышла из родительской квартиры и больше никогда туда не возвращалась.

* * *

2006 года, 24 сентября

Петрозаводск

Внутри пахло пылью, старыми книгами и свечным воском, словно кто-то запечатал входную дверь лет эдак сто назад и Анна была первым человеком, спустившимся в музей по узкой лестнице. Смолина словно попала в прошлое – в те времена, когда гостила у бабушки Виены. Полки были заставлены старыми книгами, оставляя узкие проходы. Все свободное место было занято экспонатами.

Анна увидела подобие лаптей (она даже вспомнила, как их называла бабушка – «виржу»), плетеные корзины, рыболовные приспособления, кремниевые ружья, расписанную посуду, огромное колесо от телеги, длинные женские сарафаны и многое другое. Приглушенный свет не заливал пространство, лишь интимно подсвечивал экспонаты, словно не желая полностью разгонять загадку, предлагая посетителю самому попробовать поговорить с предметами, многим из которых не одна сотня лет.

Людей не было совсем.

Анна огляделась – с потолка свисал шнурок небольшого колокольчика, и Смолина негромко позвонила. Раздался мелодичный звон.

Неприметная дверца в стене открылась, и в помещение музея вместе с запахами древностей вплыла женщина в больших очках. Анна ни за что бы не решилась сказать, сколько ей на самом деле лет – смотрительница была из тех женщин неопределенного возраста, которым одновременно может быть от двадцати восьми до сорока. В длинных спутанных волосах виднелись вплетенные разноцветные нити. Ее одежда была похожа на халат, сшитый из разноцветных тряпок.

– Добро пожаловать в мир тайн и духов, – женщина развела руками.

– Вообще-то мне нужен был музей.

– Это он и есть. Меня зовут Хельви, хранительница прошлого.

– Анна.

– Красивое имя! По-карельски оно звучало бы как Айно. Оно означает «единственная», – Хельви показала рукой на большую картину из трех частей на стене, обрамленную рунами. На первой части картины были изображены лес, длиннобородый старик и девушка, сбрасывающая с себя украшения. На второй – тот же старик в лодке посреди озера пытался схватить обнаженную девушку, но та ускользала от него. На третьей та же девушка без одежды сидела на скале над водой. – Это «Легенда об Айно» из древнего эпоса «Калевала», рассказывающего про одноименную сказочную страну. Юная Айно отвергла любовь старика Вяйнямейнена. Она предпочла утопиться в озере, чем выйти замуж за нелюбимого.

– Знаете, это очень интересно, и я бы наверняка с удовольствием послушала бы лекцию, но у меня пропала дочь.

Хельви внимательно посмотрела на Смолину.

– Почему вы пошли в музей вместо милиции?

– Потому что милиции нет дело до пропавших детей. Лена часто бывала у вас.

– Элли… я помню ее, очень интересная девочка. Вообще удивительно, что молодежь интересуется карельской историей!

– Возможно, вы знаете Лену лучше, чем я, – сказала Смолина и ощутила, насколько нелегко дались ей эти слова. – Как думаете, где она может быть?

Хельви проницательно взглянула на Анну, и та почувствовала, словно погружается в тягучий омут.

– У вас необычные глаза, – сказала хранительница. – Цвет перетекает по зрачкам словно вода… Вода дает жизнь, но в то же время она способна прорвать плотину и уничтожить целый город. В вашем характере такая же напористость и целеустремленность. Человек с зелеными глазами таит в себе загадочные омуты, в которых может сам же и утонуть.

Взгляд Хельви проникал сквозь завесу внутреннего тумана, и Смолина вдруг ощутила, как луч внимания хранительницы коснулся чего-то сокровенного.

– Маленькая Айно любила гулять по лесам, но заблудилась в своем внутреннем лесу, – завороженно произнесла Хельви. – И никак не может найти выход.

Комната вдруг стала маленькой и тесной, а где-то внутри Анна услышала шелест дождя по мокрым листьям. Смолина с трудом стряхнула наваждение и сунула руку в карман.

– Вот мой телефон, – Анна протянула бумажку с номером. – Если Лена появится – позвоните мне, пожалуйста.

Хельви взяла листок и посмотрела на Смолину.

– Она не придет. Ты можешь найти ее, Айно, но для этого тебе надо найти себя.

Анна поспешила к выходу. Комната все еще давила на нее, к тому же на сегодня с нее явно хватит безумцев.

– Rebointulet!

Анна замерла на пороге и обернулась. Хельви стояла посреди музея, воздев руки кверху.

– Что вы сказали?

– Rebointulet! – завороженно повторила хранительница. – Это карельское название северного сияния. Истинное название. Сегодня оно случится и приведет тебя к Элли.

– Что это значит? – просила Анна. – Объясните!

Хельви покачала головой.

– Только ты знаешь ответ. Что пришло, то пришло. Смысл поймет лишь тот, кто узрит. Ищи скелет кита. Ищи, как одинокий кит ищет свою гавань, но не находит.

* * *

Сумасшедшая тетка не сказала больше ни слова, и Анна в приступе отчаяния гнала «Пинин» на набережную Онеги. А где еще искать скелет кита? Это было безумным бредом, но зацепиться больше было не за что. Смолина ощущала, как земля уходит из-под ног, как воздух превращается в густой кисель, склеивая движения. «Пинин» мощно несся по улицам города, выдавливая колесами лужи из разбитых ям.

Остановив машину, Анна выбежала на набережную. Ветра не было, и спокойные воды Онеги заволокло легкой дымкой. Откуда здесь взяться киту? Какой, к черту, скелет? Смолиной хотелось выть от отчаяния. Она задрала голову кверху и тут краем глаза увидела нечто.

Далеко над лесом на фоне серого неба в туманной дымке действительно застыл скелет. Это был башенный кран с металлическими ребрами балок, замерший над заброшенной стройкой.

Анна сорвалась с места, нырнула в «Пинин» и нажала на газ. Это было безумием, но она была согласна на безумие – лишь бы это вернуло Ленку. Ленку, которая всегда любила заброшки.

* * *

Кран нависал над ней и был действительно похож на скелет. Анна без труда нашла дыру в заборе – брошенная стройка не охранялась. Судя по следам, оставленным в виде надписей на стенах и битых бутылок, здесь тусили все кому не лень – наркоманы, страйкболисты, сектанты, хиппи, местные гопники. Но сейчас стройка была пуста.

Минут тридцать Смолиной понадобилось для того, чтобы залезть по длиннющей лестнице на вершину крана. Уже темнело, когда она, тяжело дыша, вылезла наверх и сразу увидела Лену. Та сидела на краю, свесив ноги, словно это был диван, а не кран высотой с многоэтажку.

Лена заметила Смолину и замерла от удивления. Анна примиряюще подняла руки.

– Лен, я не буду уговаривать насильно. Не захочешь возвращаться – хорошо. Мне будет тяжело, но я приму твое решение.

Лена окинула ее недоверчивым взглядом и промолчала. Смолина осторожно подошла к краю в паре метров от девочки и села так же – свесив ноги.

– Тогда зачем ты здесь? – спросила девочка.

– А ты?

– Ты думала, я собралась прыгать? – усмехнулась Лена. – Я пришла смотреть сияние. И хочу делать это в одиночестве.

Под ними раскинулся город, в котором уже загорались вечерние они. Анна никогда не была на такой высоте, и сейчас у нее захватывало дух и слегка кружилась голова. Лена же выглядела совершенно спокойно, как будто это место было ей больше домом, нежели квартира Смолиной.

– Все детство мне впаривали, что нужно быть хорошей, что Бог тебя любит, – сказала Лена, глядя на огни города под ногами. – И знаешь, что я поняла? Богу насрать.

– А мне нет.

Лена недоверчиво хмыкнула. Анна посмотрела на девочку, затем перевела взгляд на вечерний город.

– Я впервые порезала себя, когда мне было семь. Долго выбирала место на теле. Выбрала запястье, – Анна обнажила рукав и показала Лене изрезанную руку. Лена внимательно рассматривала сеть бледных шрамов. Смолина провела пальцем по тонким, длиной не более сантиметра, белым линиям. – Эти наносила просто от нечего делать. Но когда случалось что-то серьезное, например, в школе или ссора с родителями – тогда на руке появлялись длинные, глубокие порезы, – она задрала рукав выше и прошлась по широкой полосе длиной в палец. – Этот появился после того, как не стало бабушки.

– Зачем ты делала это? – спросила Лена.

– Я не знаю, – ответила Анна, глядя на ночной город. – Наверное, не могла справиться с эмоциями. Понимаешь, родители всегда любили меня, заботились. Мы жили в деревне. Я любила гулять по лесу, собирать грибы, рыбачить с отцом. Он много шутил, мы смеялись… А потом мы переехали в город.

Анна замолчала.

– И что было дальше? – нетерпеливо спросила Лена.

– Дальше… дальше все изменилось. В городе все стало по-другому. Я как будто попала во тьму. И отец… он больше не смеялся и не шутил. Он… он… – Анна пыталась что-то сказать, словно силясь вспомнить, но память с грохотом обрушивала тяжеленный занавес, за которым невозможно было ничего разглядеть. Лена притихла и терпеливо ждала продолжения. Анна вздохнула и сказала: – А в какой-то момент я подумала: если завтра я не проснусь, в мире ничего не изменится. Никому от этого плохо не станет.

Город переливался цветными огнями под их ногами. Миллионы людей жили и умирали в нем, и никому ни до кого не было дела. Казалось, что они с Леной попали в параллельную реальность или на сказочный остров и сейчас весь этот мир их никак не касался – они были выше всего людского. Сейчас здесь были только они вдвоем. И Тим.

– Но ты знаешь – я была не права. Всегда есть тот, кому будет плохо. Всегда.

Лена недоверчиво посмотрела на нее.

– У меня никогда не было родителей, – сказала она. – И я не знаю даже, как это – когда с ними плохо.

– Мы могли бы… – Анна запнулась.

– Могли бы что? – жестко спросила Лена. – Стать семьей?

Смолина кивнула.

– Хотя бы попытаться.

Лена изучающе смотрела на нее.

– Похоже, тебе это надо больше, чем мне.

– Возможно, – ответила Анна. – У меня никого нет. Только ты да еще «Пинин» с Тимом.

– Это тот отвратительный заяц? – поморщилась Лена.

– Он самый. Только он не отвратительный. Он спас мне жизнь.

Лена вопросительно посмотрела на Анну. Смолина достала из-за пазухи истерзанного Тима. Его плюшевое тело было аккуратно зашито во множестве мест.

– Я была очень маленькая и чем-то отравилась. Помню, лежала на кровати и не могла ни пить, ни есть. Рядом с кроватью стоял тазик… Была зима, и с работы пришел отец. Он открыл дверь, и в комнату ворвался свежий морозный воздух, как будто наступил Новый год и все сейчас переменится. Сбудутся желания, мечты, а от старой жизни не останется и следа. Отец вошел ко мне в комнату, и я помню его глаза – наполненные любовью и заботой. Тогда он и подарил мне Тима.

Анна замолчала. Лена смотрела на нее, ожидая продолжения, но не торопя – видно было, что говорить об этом Смолиной не просто. Она начала, медленно проговаривая слова:

– Спустя годы, когда я поняла, что могу лишить себя жизни, – я стала резать Тима вместо себя.

Слова, казалось, повисли в густом воздухе. Ленка рассматривала плюшевого зайца, и теперь за каждым швом на его теле стояла не просто история – история спасенной жизни.

Анна повернула зайца к девочке.

– Тим, знакомься, это Лена, – Смолина помахала лапой плюшевой игрушки.

– Привет, Тим, – грустно сказала Лена и помахала в ответ. – Мы все здесь немного похожи, да? Все немного того…

Ночной город под ними плыл в дымке словно звездный океан. Тут и там вспыхивали и гасли огни, размытые висящим над ними туманом. Казалось, под этой пеленой, как под толщей воды, живут своей жизнью сказочные существа. Одинокие киты, так и не нашедшие свою гавань.

– Почему киты выбрасываются на берег? – внезапно спросила Лена.

– Почему? – удивленно переспросила Анна.

– Киты общаются с помощью песен. Ты не знала? Они поют друг другу на определенных частотах. Но есть киты, которые фальшивят. И никто их не слышит. Представляешь? Никто… Так в полном одиночестве они скитаются всю жизнь по бескрайнему океану и поют песню, которую никто никогда не услышит…

– И поэтому они выбрасываются на берег?

Ленка пожала плечами.

– Не знаю. Может, им надоедает жить в одиночестве?

Лена посмотрела Анне в глаза, и Смолина увидела в них свое отражение.

– Поехали домой.

– А как же сияние?

– Это большая удача – застать его, тем более в городе… – начала было Анна, но, увидев, как вытянулось лицо Лены, остановилась. Смолина подсела ближе и накинула плед на тонкие плечи девочки. Та по инерции хотела было скинуть, но быстро поняла, что так теплее.

– Только не жди, что стану называть тебя мамой, ок?

Анна потрепала ее по голове, но Ленка отстранилась.

– Как скажешь, – с грустной улыбкой сказала Анна и потом добавила: – Ок.

Смолина понимала, что заводить разговор об игре или порезах нельзя ни в коем случае. Видимо, отныне эти темы будут табу, если она не хочет вновь потерять Лену. Как с этим быть и что делать – она подумает потом и обязательно найдет решение. Но сейчас ей хотелось просто сидеть на краю башенного края рядом с Леной и чувствовать, что в этом ледяном мире она больше не одна.

Они сидели на остове невиданного исполина над кажущимся пустым городом под пустым небом, словно два пятнышка тепла в огромном холодном мире. Ночь раскинула над головами бескрайний купол, словно плед, наброшенный могучими северными богами на город. Только в этом пледе не было тепла – с неба лился холод и одиночество. И только здесь, на самом краю крана, похожего на скелет кита, теплилась жизнь.

Внезапно зеленый огонь пролился откуда-то сверху. Серое небо вдруг расцвело красками и стало похожим на движущуюся голограмму. Где-то там, высоко, уже зажигались россыпи первых звезд, а ближе к земле разливалось живое пламя.

– Смотри, оно наступило! – восторженно зашептала Лена.

Анна никогда не видела ничего подобного. Над городом, словно покрывало, переливалось тысячами огней северное сияние. Небо стало похоже на безбрежный океан. И, если приглядеться, в его волнах действительно можно было увидеть китов. Смолина почувствовала, как Ленка в немом восторге прижалась к ней, и приобняла девочку.

Зеленый свет внезапно сменился на алый, словно там, наверху, произошло что-то нехорошее и кровь залила небосвод. Он окрасил город в красный, накрыв словно пеленой тумана.

Тишину разрезал звук СМС. Анна взглянула на экран – оно было от Гуру.

«Я узнал, кто создал игру».

Аркан 2

Светорожденный

Только слепой может определить, что такое свет.

Ошо

Руна 1

В море Похъелы девица

Свой большой платок стирала,

Платья в море полоскала,

Там на камне их сушила,

На краю большого мыса.

Увидала щепку в море;

Забрала себе в кошелку,

Принесла домой в кошелке,

Перевязанной ремнями,

Чтоб колдун оружье сделал,

Заколдованные стрелы.

«Калевала»

Тайми откинула с мокрого лба копну соломенных волос и, издав томный вздох, откинулась на сено. Волосы тут же разметались по сухой траве, открыв красивую полную грудь с острыми сосками. Ей в плечо, тяжело дыша, уткнулся Никита. Девушка нежно обняла его расцарапанные плечи. Жаркие тела еще не остыли, два молодых сердца бешено стучали в едином ритме.

– Загонял меня совсем, – горячо шепнула на ухо парню Тайми.

– Ты сама кого хочешь загоняешь, – хрипло ответил тот и, подняв опьяненные любовью глаза, уставился на обнаженные девичьи груди. – Кровь с молоком!

Руки Никиты словно сами собой потянулись к груди Тайми, но та остановила его руку – правда, нехотя.

– Ты чего? – удивился парень.

– Остынь, жеребец! Дай отдышаться.

Она хитро смотрела в янтарные глаза любовника, которые снова загорались огнем страсти. Что-то в его милых глазах было такое, отчего кровь приливала к груди и к низу живота. По молодому девичьему телу с кожей цвета молока прошла легкая дрожь, не укрывшаяся от парня. Рука Никиты, которой преградили путь к грудям, попыталась скользнуть ниже, к самому заветному, но и там наткнулась на решительный отпор.

– Ну ты чего? – нетерпеливо заерзал он.

– Тормози, говорю! – девушка постаралась напустить на себя строгий вид. С ним по-другому нельзя. А не то насытится юным телом, выпьет досуха и побежит на другой двор, соседским девкам под юбки заглядывать.

Они лежали на крытом грубыми досками сеновале на краю деревни Лумиваара. Сеновал принадлежал дядьке Тайми – Ивану, и сейчас он отсыпался после заботливо поднесенной любимой племянницей бутылки ядреного карельского самогона. Бабушка Окку настаивала его на травах, и в деревне говорили, что он лечебный. Насчет полезных свойств Тайми сказать не могла, но то, что дядька предпочтет заготовке дров употребление колдовского зелья и что после бутылки на ногах не устоит, – знала. А значит, никто не помешает им с Никитой насладиться объятиями на сеновале…

Осень выдалась на редкость теплой для северных широт, и ребята ловили последние солнечные деньки. Сухая трава впивалась в кожу, но они этого не замечали. Завтра все будет чесаться от колкого сена, но это будет завтра, которое так далеко, словно несуществующая заморская страна. А сейчас есть только эта теплая осень, лучи солнца на лице и крепкие мозолистые руки Никиты.

Еще в детстве Тайми спрашивала маму – почему у нее такое имя? Мама объясняла малютке, что здесь, в Карелии, смешались две крови – русская и финская. Перемешались быт, имена, традиции. Так и жили рядом Иваны, Лены, Никиты, Хилкки, Сияны, Хелви. И Тайми. Втайне она гордилась своим именем, считая его вкупе с полной грудью неоспоримым преимуществом перед другими деревенскими девчонками.

Их поселок назывался Лумиваара, что означало «снежная сопка». Соседняя деревня и вовсе называлась Рассвет. Тайми не знала, кому пришло в голову его так назвать в этом холодном северном краю. Она любила тайгу, любила деревню, но последнее время что-то отчаянно звало ее уехать отсюда. Словно нельзя было здесь оставаться, вот только Тайми никак не могла понять – почему?

Сеновал был старый, отовсюду доносились скрипы, и почему-то именно сейчас они показались Тайми тревожными.

– Слышишь?

– Что?

– Скрипит.

Никита прислушался и сделал страшные глаза:

– Это Тонтту.

– Да ну тебя!

Парень засмеялся, а Тайми отмахнулась от него охапкой сена.

Считалось, что Тонтту рождался из обрядового последнего снопа, который хранили в овине. Гадая об урожае, подходили к овину и прислушивались: если слышен скрип – урожай в следующем году будет хорошим. И вроде пугаться нечего, но все же Тонтту – дух, кто знает, что его может обидеть?

Свежий ветер ворвался на сеновал и растрепал волосы Тайми. В небе стремительно пронеслась пара летучих мышей. Из недалекой тайги донеслось глухое уханье филина. Несмотря на разгоряченную кровь и объятия парня, девушка поежилась.

– Знаешь, к чему филин кричит? – загадочно ухмыльнулся Никита и сделал большие глаза: – К смерти!

– Да ну тебя, дурак! – обиженно сказала Тайми и прикрыла валяющимся рядом сарафаном грудь. – Только сказки рассказывать и можешь!

– Я еще кое-что могу, – придвигаясь ближе к телу девушки, заговорщически произнес Никита.

– И что же? – фыркнула девушка. – Пока я от тебя, кроме слов, ничего не видала.

– Ты про подарки, что ли? – сконфузился Никита.

– Сам догадайся! – отвернулась девушка.

– Тайми, ну я же говорил – поеду в город на заработки и куплю тебе новое платье! – жарко зашептал Никита, придвигаясь еще ближе, сжимая тонкую талию в крепких руках. Тайми вновь ощутила горячий ток крови и мурашки по телу от жаркого дыхания парня, но заставила себя сбросить его руки. – Но без платья ты еще краше!

– Да не нужны мне твои платья!

– А что же тебе нужно? – растерялся Никита. Тайми повернулась к нему, все так же прикрывая грудь, и заглянула ему в глаза.

– Ты меня любишь?

От неожиданности Никита даже слегка подался назад.

– Ну чего ты так сразу-то…

– Сразу? – вспылила девушка. – Ты меня который раз на сеновал тащишь? Я тебе что, девка продажная, что ли? Да им хоть платят! А я хочу, чтобы меня любили, замуж хочу, детей рожать! Мне уже девятнадцать, а я все в девках хожу! Любка вон в прошлом году замуж выскочила!

Она отвернулась и уткнулась лицом в острые коленки.

– Ну Тайми… – неуверенно начала Никита. – Ну чего ты…

– Да ничего! – всхлипнула девушка. – Ленку тоже небось на сеновал водил?

– Ленку-то? Да она ж косая! На фига мне Ленка эта?

– Да, а я слышала, девки говорили, как вы за ручку ходили! – всхлипнула Тайми.

– Кто говорил? – напрягся Никита.

– Любка говорила!

– Да брешет твоя Любка! – горячо сказал Никита. – Она назло тебе… ревнует, потому что знает, что я…

– Что – ты?

Никита замолчал. Тайми повернулась к нему и уставилась заплаканными глазами, пытаясь поймать смущенный взгляд парня.

– Что – ты? – спросила она с нажимом.

Никита теребил сухую травинку, не решаясь поднять глаза.

– Ну! – Тайми вцепилась в его руку. – Скажи мне!

Никита поднял глаза, вдруг ставшие очень нежными.

– Люблю я тебя, дуреха…

Тайми кинулась в объятия парня, повалив его на сено.

Спустя полчаса они вновь лежали рядом, остывая, и Тайми водила сухой травинкой по волосатой груди Никиты. Тот достал смятую пачку сигарет и закурил.

– Смотри сеновал не спали! – ткнула она его в бок. – А то нам ох влетит от дядьки Ивана!

– Угу, – буркнул парень, перевернулся на спину и выпустил кольцо дыма в потолок. Сквозь неплотно пригнанные доски просвечивало солнце, и в его лучах сизый дым выглядел как облака.

– Увезешь меня отсюда? – тихо спросила Тайми. Никита тяжело вздохнул.

– А ты хочешь уехать?

Тайми как-то грустно кивнула.

– Как только работу в городе найду – увезу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Тайми улыбнулась. Вновь подул ветер и принес с собой новые запахи. Тайми потянула воздух.

– Чуешь? Запах странный. Как будто сено спрело!

– Ну, может, и спрело. Дядька Иван-то поленился, видать, вилами поворошить.

Запах становился все сильнее, и Тайми поморщилась. Точно спрело. Странно, подумала Тайми. Дядька Иван хоть и любил выпить, но мужик хозяйственный. У него всегда и сено вовремя убрано, и дырки в заборе заделаны. Однако ж не уследил в этот раз! Нужно будет сказать дядьке, а то, раз сено начало преть, так все сгнить может. А без сена коровы зиму не протянут, и тогда… Только надо будет придумать историю о том, что Тайми делала на сеновале.

Никита затянулся сигаретой, но тут же с отвращением выкинул ее далеко в сторону и сплюнул.

– Ты чего? – удивилась Тайми.

– Гадость какая? – скривился парень. – Как будто не табак, а коты нассали!

Он хотел сказать еще что-то, но не успел, потому что увидел, как Тайми вдруг схватилась за горло. Ее глаза выпучились, в груди стало нестерпимо горячо, словно весь воздух разом выкачали из легких. Девушка открыла рот, хватая воздух вдруг пересохшими губами.

Никита хотел спросить, что случилось, но его скрутил приступ сильнейшего кашля. Парень упал на сено, схватясь за горло, сквозь которое, казалось, пытались выскочить обожженные легкие. Два разгоряченных голых тела вновь извивались рядом на сене, но теперь это не было танцем любви. А солнце все так же освещало их сквозь щели в деревянных досках.

Через несколько минут оба были мертвы.

* * *

2006 год, 25 сентября

Петрозаводск

Еще подходя к квартире, Анна услышала за дверью смех Лены. Это было удивительно – девочка редко улыбалась, а уж смех Смолина и вовсе от нее не слышала. Может, это потому, что Лена ей не доверяет, спросила Анна саму себя и тут же ощутила укол ревности. Что, она такая злюка, что с ней даже улыбнуться нельзя?

Смолина открыла дверь ключом и вошла в прихожую. Городской телефон стоял на тумбочке у двери, и Лена только что беззаботно по нему болтала. Но при виде Анны она тут же посерьезнела, бросила невидимому собеседнику «Я перезвоню» и повесила трубку.

– Привет!

– Привет.

– Как дела?

– Нормально.

Ленка тут же напустила на себя скучающий вид и скрылась в своей комнате. Смолина через силу проглотила это. Нужно было держать себя в руках и хотя бы внешне делать вид, что они нормальная семья.

Анна не стала долго задерживаться в квартире – они договорились попить кофе со Светой и обсудить ситуацию. Через полчаса Смолина уже была в кафе. Конечно, Света опаздывала – как всегда. Когда она приехала, Анна заказывала уже второй латте.

– Она с кем-то говорила по телефону, смеялась, такая счастливая, – с ходу начала Смолина. – Но как только я вошла – сразу посерьезнела и бросила трубку. Как будто маску надела.

– Ань, она подросток, у нее свои дела, – развела руками Света. – Она вернулась домой, это уже знак того, что она тебе доверяет.

– Или что просто не хочет возвращаться в детский дом, – хмуро парировала Анна. – В квартире-то все жить приятнее, даже с такой чокнутой бабой, как я.

– Ты не чокнутая, – улыбнулась Света. – Ты просто особенная.

– Ты всегда сглаживаешь углы.

– А ты всегда их срезаешь по максимально крутой траектории, – парировала Света. – Ты такая? Ок. Прими себя.

– Как можно принять себя такой? – не поняла Анна.

– Так ты уже такая есть! Остается только признаться себе в этом. Что мешает тебе быть собой?

– Уголовный кодекс, – хмуро ответила Смолина.

– Надеюсь, ты никого не собралась убивать? – пошутила Света, но Анна только вздохнула в ответ.

– С удовольствием бы убила того, кто создал эту дьявольскую игру! Она не идет у меня из головы! Как думаешь, что диск с игрой делал у Лисинцевой?

– Хороший вопрос.

– Знаешь, что самое интересное? Я подробно осмотрела ее квартиру. У нее нет компьютера.

– Тогда зачем ей диск?

– Может, это не ее? В квартире бывал еще кто-то. Мужчина. Я нашла одеколон, шампунь, одежду. Все дорогое, качественное, явно кто-то не бедный. «Северное сияние» обычно бандиты и бизнесмены покупают.

Света присвистнула.

– Завидный жених! И кто это мог быть?

Раздался звук СМС. На экране телефона Анны высветилось короткое сообщение:

«Встретимся?»

– Кто там? – вытянула голову Света. Смолина отмахнулась и написала в ответ:

«А как же твоя хваленая конфиденциальность?»

Гуру ответил быстро:

«Это прозвучит странно, но я тебе доверяю».

«А я тебе – нет», – подумала Анна и взглянула на Свету.

– Что там? – спросила та, поймав взгляд.

– Хакер этот… хочет встретиться.

Света повела бровями и понимающе улыбнулась. В ответ Смолина закатила глаза.

«Где и во сколько?»

«Дом культуры в Голиковке знаешь?»

«Ага, там еще следственное управление МВД – отличное место для встречи».

«Рад, что тебе нравится. Там кинотеатр. После обеда обычно показывают старье, на которое никто не ходит. Купи билет на задний ряд, место 59».

Света смотрела, как Смолина печатает ответ.

– В кино пригласил, – ответила Анна на ее немой вопрос. – То ли шпионская встреча, то ли свидание. Как в дешевых фильмах.

– Съездить с тобой?

Смолина отрицательно покачала головой.

– Свет, ты забыла? Ты – штаб, я – «поле». Не переживай за меня.

Света вздохнула.

– Ладно, Мотылек, лети! Только будь осторожна!

– Буду, – буркнула Анна. Она терпеть не могла этой излишней заботы, которой ее пытались обволакивать, особенно после того случая с Машенькой – как будто воспринимали Смолину как инвалида, прошедшего горячую точку. – Встретимся здесь же через два часа. Набери Резнову.

Смолина накинула куртку и выскочила в холодную осень.

* * *

Дом культуры находился почти в центре города, и Анна быстро добралась до места. Взяла билет на бородатый китайский боевик под названием «Клан Белого лотоса» родом из восьмидесятых и прошла внутрь.

Небольшой зал действительно был практически пуст. Фильм уже начался, и в полутьме Смолина видела, что заняты от силы мест двадцать. Красные стулья, характерный невыветривающийся запах попкорна, полутьма. Она прошла к своему месту на последнем ряду для поцелуев и села. Вокруг было пусто, видимо, влюбленные парочки предпочитали целоваться под что-то более романтичное. Только в конце ряда сидел прыщавый подросток, искоса на нее смотрящий. Анна оглядела зал, но никто не привлек ее внимание.

Гуру не приходил. Смолина от нечего делать принялась смотреть фильм, но он был до жути скучный. На экране хрупкая девушка – видимо, мастер кунг-фу – с мечом в руках раскидывала толпы врагов.

Анна терпеть не могла боевики. Они все были на одно лицо – картонный главный герой одной левой раскидывал бандитов, а на второй его руке в это время висли красотки с обложки. Да уж, в жизни все не так, подумала Анна. Красотки обычно выбирают подонков, которые ломают им жизнь, а герой валяется в подворотне с ножевым. Ну или тихо спивается где-нибудь в драных носках перед телевизором. А не вот так вот прет в одиночку на толпу, побеждая в конце злодея, грозящегося уничтожить мир.

– Анна?

Смолина обернулась на голос и увидела того самого сутулого прыщавого подростка в потасканных джинсах.

– Допустим. А ты кто?

Парень обошел ряд и сел рядом на свободное место.

– Я гугу, – ответил парень.

– Что еще за гугу? – не поняла Анна и подумала: «Псих какой-то».

Парень покраснел.

– Я букву «эг» не выговагиваю… – смущенно сказал он.

– Так ты Гуру? Хакер? – удивилась Анна.

– Нетсталкег, – недовольно поправил ее парень.

– Сколько тебе лет?

– Какая газница? – насупился Гуру.

Анна ждала чего угодно, но только не этого. Да уж, интернет обезличивал. Судя по манере общения, на том конце Всемирной сети был брутальный альфа-самец, но никак не хилый подросток с проблемами с дикцией.

– Восемнадцать хоть есть?

– Давно уже есть, – разозлился парень. – Мне двадцать пять вообще-то.

– Не похоже что-то.

– Тебе военник показать?

– Купил? – догадалась Анна.

Парень недовольно промолчал.

– Зовут-то тебя как?

– Виталик.

– А фамилия у тебя есть?

– А это важно? – насупился парень и нехотя промолвил: – Гытиков я. Пегвая буква эг…

– Понятно, Рытиков… Ну да, Гуру звучит поинтереснее.

– Слушай, ты за этим пгишла? – вспылил Виталик. – Или тебе нужна инфогмация?

– Ладно, выкладывай, что у тебя есть?

Виталик протянул руку и раскрыл пустую ладонь.

– За все надо платить.

Анна хмыкнула и принялась отсчитывать деньги.

– Про альтруизм не слышал?

– Это те дугачки, что делают что-то бесплатно? Ганьше это называлось габство.

Виталик пересчитал деньги и спрятал в карман поношенных джинсов, потом поднял глаза, но его взгляд застыл на груди Анны.

– И? – Смолина подняла брови. – Я заплатила тебе, чтобы ты мной любовался?

Виталик смущенно отвел взгляд.

– В общем, инфогмация следующая, – он говорил вполголоса, чтобы не нарушить покой любителей боевиков, и Анне пришлось немного придвинуться ближе, отчего Виталик запнулся. – В общем, это… Фигма называется… я такое не выговогю, вот, на бумажке записал.

Он протянул Смолиной диск и вместе с ним измятый клочок бумаги, на котором было написано: «Kuolenda muailmu».

– И что это означает?

– Я похож на лингвиста? Понятия не имею. Ты пгосила узнать название – я узнал.

– Да что мне толку с названия! Мне нужно знать, кто они такие.

– Так ты слушай! – вытаращил глаза Виталик. – Я же говогю… Фигма загегистгигована как гелигиозная, но на нее офогмлено много всего, вот, смотги, я выписал ниже.

Он ткнул пальцем с нестрижеными ногтями в бумажку, исписанную каракулями. Видно было, что Гуру-Виталик привык печатать на клавиатуре – Смолина с трудом разбирала почерк. Анна пробежала глазами по списку.

– Ничего не понимаю. Как религиозная организация может быть связана с сетью заправок? На кого зарегистрирована фирма?

– Читай ниже, – Виталик указал пальцем.

Ловиатар Ремшу.

– Ты что-нибудь нашел на этого человека?

Виталик покачал головой.

– Или он очень хорошо пгячется, или…

– Или что?

– Или такого человека не существует.

Смолина беспомощно смотрела на список. Она поняла, что запуталась. Чуть ли не впервые в жизни Анна была готова попросить о помощи.

На огромном экране появился бородатый старик в длинных одеждах – видимо, главный злодей. Он с легкостью одолел главную героиню, и сейчас она лежала вся в крови, корчась от боли. Старик победоносно поглаживал длинную бороду.

Смолина попрощалась с Виталиком и в задумчивости направилась к выходу из зала.

Анна уже забирала куртку в гардеробе у древней старушки с морщинистыми руками, когда обоняния коснулся едва заметный запах ладана. Смолина резко повернулась к гардеробщице.

– Здесь рядом магазин благовоний?

– С чего вдруг? – удивилась та.

Анна обвела взглядом толпу. Праздношатающиеся прохожие, влюбленные парочки, подростки. Ничего подозрительного, но она отметила, что с этой точки отлично просматривается весь вестибюль, входная группа и даже стоянка за большими панорамными окнами. Если бы кто-то решил проследить за ней – он выбрал идеальное место с прекрасным обзором и возможностью мгновенно затеряться в толпе.

– Здесь был кто-то странный? – спросила Смолина у наблюдавшей за ней старушки.

– Вроде вас? – едко спросила гардеробщица.

Анна поплотнее запахнула куртку и вышла на улицу. Быстро смеркалось. Темнота города вдруг стала зловещей, а холод, словно тысячи кинжалов, пытался проникнуть сквозь одежду. Смолина вновь осознала, как же она одинока в этом огромном чужом городе. Но если раньше это одиночество было просто тоскливым, то сейчас оно стало опасным.

Руна 2

Удержать его мать хочет,

Остеречь его, старушка:

Не ходи ты, мой сыночек,

В села Похъелы далекой,

Не ходи без чародейства,

Без премудрости могучей

К избам Похъелы суровой,

На поля детей лапландских.

Запоет тебя лапландец,

Заклянет тебя турьянец,

По уста положит в угли,

В пламя голову и плечи,

В жаркую золу всю руку,

На каменьях раскаленных.

«Калевала»

1997 год, Париж

В библиотеке было тихо. Шелестели пожелтевшие страницы древних фолиантов, которые переворачивали тонкие пальцы. С каждой новой страницей оживало то, что давно почило в бездне времен.

И в то же время нечто должно было воскреснуть.

В катрене Х‑72 Вера наконец-то нашла то, что искала.

«L’an mil neuf cens nonante neuf sept mois…»

Вера водила пальцем по строкам, шевеля губами.

«Тысяча девятьсот девяносто девятый год и семь месяцев…»

Меньше чем через два года. Все эти люди, беспечно живущие во грехе, предающиеся страстям, – никто из них даже не подозревает о том, что их ждет. Нострадамус знал это 450 лет назад.

«Du ciel viendra vn grand Roy d’effrayeur…»

Некоторые переводчики утверждали, что крылатое выражение «Venir du ciel» – поэтическая метафора, означающая возвышенное состояние духа. Другие говорили об идиоме, о том, что пророк имел в виду «спуститься с небес на землю» – увидеть реальное положение вещей. Но в сочетании со следующей частью строки невинная фраза приобретала угрожающий оттенок.

«Grand Roy d’effrayeur» многие переводили как «король-искупитель». Но Вера знала истинный перевод.

«С небес придет великий король устрашающий…»

Король устрашающий был не кем иным, как Королем Ужаса. Вечным Турсосом. Сотни лет он спал во мраке глубин и теперь должен был пробудиться. Он придет для того, чтобы…

«Resusciter le grand Roy d’Angolmois…»

…воскресить великого тоскующего короля – короля Ангулемского. Речь шла о Франциске I, противоречивом короле Франции, правящем во времена Нострадамуса. Как бывало со многими правителями – кто-то его боялся, кто-то боготворил. Но было бы ошибкой считать его просто человеком. На личном гербе Франциска была изображена саламандра, объятая пламенем, – существо, возрожденное из огня. На гербе правителя было сказано: «Nutrisco et extinguo», что означало «Я питаю огонь, и я гашу его». Ходили слухи, что Франциск был алхимиком. Что имел в виду пророк, предсказывая воскрешение того, кто вел опустошительные и бессмысленные войны?

«Auant apres Mars regner par bonheur».

«…а после счастливо возродиться». Слово «Mars» могло с равной долей вероятности означать как «Марс», так и «март». Только это было непонятно Вере – произойдет возрождение после Марса или после марта?

Вера слышала версию, что речь идет всего лишь о солнечном затмении и опасаться нечего. Но те, кто так думал, упускали важную вещь: древние почитали солнце как живое существо, как истину. И затмение еще никогда не предзнаменовало что-то хорошее.

Вера отложила отсканированные листы и взглянула на круглые окна в потолке, сквозь которые пробивались лучи солнца. Были те, кто утверждал, что Нострадамус не мог предсказать затмение на 450 лет вперед. Глупцы, подумала Вера с пренебрежением. В пределах драконического периода, или сароса, в который солнце восемнадцать раз проходит цикл смены времен года, затмения повторялись с математической точностью, известной еще со времен Древнего Вавилона. Неужели за эти века люди настолько отошли от истинной природы вещей, что не понимают таких простых законов мира?

Большинство считает, что человечество неуклонно прогрессирует, но Вера знала правду: мир катится в регресс уже тысячи лет. Как иначе можно объяснить то, что религия, которую большинство считает истинной, – всего лишь калька с более древних верований? Вере доводилось читать египетскую «Книгу мертвых», и она была удивлена и возмущена, осознав, что заповеди Моисея вчистую списаны из «Сказания о восхождении во свет», которому больше трех с половиной тысяч лет. А Иисус подозрительно похож на Митру – не только историей и деяниями, но даже внешне.

Человечество не хочет развиваться, люди не хотят думать. Они хотят слепо идти туда, куда их ведут.

Что ж, это их право.

Вера встала из-за стола – все, что нужно было сделать во Франции, она сделала. Пора было возвращаться. Пусть точный смысл фраз ускользал от ее понимания, но главное было ясно – Король Ужаса придет, и не так важно, в каком обличии.

Времени оставалось совсем немного.

* * *

– Он называет меня милфой.

Света рассмеялась. Они сидели в единственном кафе в районе, где подавали хороший латте.

– Что смешного? – обиделась Анна. – Я начинаю подозревать, что все вокруг знают что-то, чего не знаю я!

– Ань, это называется паранойя! – смеялась Света. – А милфами подростки называют сексуальных дам в годах. Так что поздравляю – твой хакер тебя хочет!

– Тоже мне радость, – поморщилась Анна. – Он мне в сыновья годится.

– Как бы то ни было – он хорош. Информацию достал ценную.

– Знать бы, что теперь делать с этой ценностью, – вздохнула Анна.

– Собирать пазл дальше, пока картинка не сойдется.

– Я уже не уверена, что хочу это делать, – призналась Анна.

Света положила горячую ладонь на ее руку.

– Ань, я понимаю – ты еще не отошла от событий с Ленкой. Но я тебе говорю как психолог – это никуда из твоей головы не денется. Пока ты не пройдешь путь до конца – Машенька не исчезнет из твоих снов.

Смолина мрачно смотрела на остывающий кофе, под молочной пенкой которого скрывалась чернота. Вот так бывает и с человеком – снаружи кажется белым и пушистым, а как копнешь глубже – потеряешься во мраке.

– Знаешь, что пугает больше всего? – добавила Света. – То, что об этом никто не знает. Люди спокойно пьют свой кофе, а в ста метрах от них в лесопарке лежит труп девочки. Прямо сейчас кого-то насилуют, а чьего-то ребенка сдают на органы.

– Уроды! – скрипнула зубами Смолина. – Всех бы передушила своими руками.

– В этом и проблема. Пока они продолжают разгуливать на свободе, никто не в безопасности. Ни ты, ни я. Ни Ленка.

Анна изучающе посмотрела на Свету. Ничего необычного не было в ее глазах – все то же искреннее сочувствие, желание поддержать, мягкость и теплота. Но никогда раньше Смолина не слышала подобных слов от своего бывшего координатора. В городе происходят десятки преступлений в год. Почему ее зацепило именно это?

Словно в ответ на ее немой вопрос Света сказала:

– Убийцы детей самые страшные существа на свете. Их просто не должно существовать.

Анна была полностью согласна, но именно это ее и смущало. Странное чувство неестественности происходящего не покидало ее. Как будто Света говорила ровно то, что хотела слышать Смолина. Вот только зачем?

– Никогда не поверю, что тебе безразлична судьба детей! – вновь, словно прочитав мысли Анны, сказала Света. Как-то быстро сказала. Словно уговаривала Смолину.

– Ты как будто насильно хочешь втянуть меня в это дело! – заметила Анна.

– Ань, а кто, если не мы? Ты же была в милиции. Как они искали Ленку? А как они искали Аню Ларину? Если бы они нормально делали свою работу – нашей организации в принципе никогда бы не существовало!

– Из вашей организации я ушла три года назад, – заметила Анна.

– Да ладно, Ань. Я тебе обещаю: больше никаких трупов.

– Откуда такая уверенность?

– Ну пока за три года новых случаев не было.

– Может, просто мы о них не знаем?

Света покачала головой.

– Мимо меня ни одна пропажа человека не проходит. Так или иначе – нужно понять, кто это сделал.

– Почему я?

– Ты один из лучших поисковиков, Ань.

– Это не ответ.

– Это вопрос, – Света смотрела прямо в глаза, и сейчас от мягкого психолога осталось одно воспоминание. Анна увидела, что Света может быть другой – жесткой и решительной. – Вопрос, который нам всем нужно решить. Но без тебя мы не справимся. Потому что в тебе есть то, чего нет в других.

– И что же это?

– Неравнодушие. Большинство предпочитают оставаться в стороне. Они бы и рады наказать зло, да только не своими руками. Потому что страшно и опасно, да и жопку с дивана поднять – ого-го сколько усилий стоит! А с утра на работу, детей в школу вести, а еще в отпуск на морюшко надо съездить… Когда же тут со злом бороться? Я насмотрелась на это за годы работы координатором. Но ты не такая. Тебе не все равно. И ты всегда идешь до конца.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза.

– Если это не сделаешь ты – не сделает никто, – повторила Света. – Машеньку просто забудут. Похоронят в памяти и сотрут следы. Убийца останется безнаказанным. И одному богу известно, сколько еще будет подобных жертв.

– А ты? А Резнов?

– Я координатор, – развела руками Света. – Я привыкла работать в штабе. Могу принимать звонки, отмечать зоны поиска, вести документацию…

– Понятно. Резнов?

– Резнов мужик незаменимый. Он пойдет за тобой и сделает все, чтобы тебя защитить. Но он не лидер. Сам он в такое не ввяжется.

Анна шумно выдохнула. Вот какого черта, спрашивается? На хрена ей это лидерство? Хватает проблем и без этого острого чувства несправедливости! Так теперь еще тяни эту телегу с добровольцами, возжелавшими покарать зло, но не знающими, как и даже в какой стороне это зло искать.

Смолина закурила, выпустила густой дым в потолок и подумала, что иначе она не может. Света, как всегда, оказалась права. Как бы ей самой ни хотелось – но она действительно всегда лезла туда, куда не просят. Восстановить справедливость, найти виновных, защитить уязвленных. И не было ни разу – ни разу! – чтобы она не получила за свою смелость по башке.

– Кстати, ты в курсе, – аккуратно начала Света, – что курение – это проявление сценария «не живи»?

– Что еще за бред? – поморщилась Анна и затянулась.

– Этот сценарий часто закладывается родителями, если ребенок нежеланный. Проявляется у всех по-разному – от селфхарма до заедания сладким. Сигареты, как и алкоголь, – медленное самоубийство.

– Может, и кофе туда еще запишешь? – огрызнулась Смолина. – Тогда жить вообще незачем будет!

За окном проревел «Ленд-Крузер» Резнова.

– Ты только Резнову не вздумай говорить про эти сценарии, – Анна недовольно посмотрела на Свету. – Он родился с сигаретой в зубах.

Хлопнула дверь машины, и через полминуты старый поисковик вошел в кафе.

– Хорошая компания собралась! Ну что, как в старые добрые? – подмигнул Резнов, подходя к столику.

– Давай без старого, – кисло ответила Смолина. – Ничего доброго там не было.

– Как знать… – Резнов грузно опустился на стул, жалобно скрипнувший под ним.

– Оценить это мы сможем только по прошествии времени, – добавила Света. – По крайней мере, прошлое уже случилось, оно понятное, знакомое. А вот что ждет в будущем – большой вопрос.

– Кому понятное, а кому и нет, – буркнула Анна.

– Дьявол, которого ты знаешь, лучше того, которого ты не знаешь, – подтвердила Света.

– А можно выбирать не между двумя дьяволами? – взмолилась Анна.

– В нашем случае вряд ли, Ань.

Смолина залпом допила кофе и бросила в стакан недокуренную сигарету. Как бы то ни было, она была не одна перед невидимым врагом, который – Анна чувствовала это непонятным чутьем, и от этой мысли холодная дрожь пробегала по телу – незримо присутствовал неподалеку и наблюдал за ней.

– Так что? – Резнов покосился на Анну. – Делаем?

Анна вздохнула и положила на стол смятый листок, полученный от Виталика.

– Это то, что я думаю? – уточнил Резнов.

Смолина кивнула.

– Пока все, что у нас есть по этому делу, – диск с загадочной игрой, название фирмы-производителя и имя несуществующего директора. Самое странное то, что фирма числится как религиозная организация, но имеет несколько бизнесов.

Резнов надел очки и принялся читать вслух.

– Сеть автозаправок, салоны связи, фотостудия, производство пищевой продукции… – он удивленно поднял брови. – Зачем все это религиозной организации?

– Отмывание денег?

– Вообще больше похоже на братков, – хмыкнул Резнов.

– Думаешь, ноги из девяностых растут? – спросила Анна.

– Да сейчас у всех если ноги в тепле, то они из девяностых, – Резнов принялся читать дальше. – В 1992 году члены организации летали в Заир с гуманитарной миссией. Хм, да они прям святоши!

– Что еще мы можем узнать про них? Может, наведаться к ним в офис?

– И что ты им скажешь? Не вы ли убили маму с маленькой девочкой три года назад?

– Но что-то же мы можем узнать! – настаивала Анна. – Что-то о владельце компании?

Резнов задумчиво вздохнул и обвел взглядом девушек.

– Попробую разузнать, – сказал он и подмигнул Анне: – У нас с ними ноги из одного места растут.

– У ментов?

– К ментам пока лучше не соваться.

– Это почему?

– Дело неспроста на паузе. Так что лучше лишний раз не светиться.

Над столиком в кафе повисла тишина. Возможно, только сейчас участники встречи поняли, что все серьезнее, чем они думали.

– Диск у тебя с собой? – спросила Света. Анна кивнула. – Покажи Резнову символ.

Смолина совсем забыла о символе на внутреннем обороте страшного диска.

– Что это может быть, как ты думаешь?

– Понятия не имею! Я даже не знаю, что такое это «Kuolenda muailmu».

– Похоже на карельский, – пожала плечами Света.

– И кто знает карельский? – спросил Резнов.

– Карельцы, – вновь пожала плечами Света.

– Я знаю кто.

Анна встала и начала собираться.

– Ань, ты куда? – удивилась Света.

– В музей.

* * *

– С возвращением в мир духов, Айно.

Смолина вновь окунулась в запах пыли и старины. Книги и древности обступили ее со всех сторон. Хельви вышла ей навстречу и легко улыбнулась.

– Я рада, что с Леной все в порядке. Мы, хранители, должны заботиться о подрастающем поколении. Наша задача – сохранить то, что было, чтобы пронести это в будущее, туда, где будет.

Хельви внимательно посмотрела на Анну.

– Что ты ищешь здесь, Айно?

– Я ищу ответы.

Хельви неспешно покивала головой.

– Люди испокон веков искали то, что даст ответы на вопросы мироздания. Знания – это сила. И зачастую эта сила заключена в предмете.

Анна подумала, что ее амулет – это Тим. Всегда с ней и уже не раз спасал жизнь. Но, конечно, этой странной тетке она о розовом зайце со шрамами не расскажет.

Хельви подошла к картине, висящей на стене.

– В традиции каждого народа есть волшебные предметы. В «Калевале» это Сампо – волшебная мельница. На картине ты можешь видеть процесс ее изготовления.

Смолина мельком бросила взгляд на холст – на нем бородатые мужики в лесу разжигали гигантский костер. Ей не хотелось задерживаться в музее надолго, но хранительница не закрывала рта.

– Помните старика Вяйнямейнена, которому так и не удалось соблазнить красавицу Айно? Вяйнямейнен похитил Сампо, принадлежащую старухе Лоухи, владычице Похъелы, и в отместку она наслала болезни на страну Калевалу, похитила Солнце и Луну. Древние не понимали многих вещей, поэтому списывали болезни и солнечные затмения на происки злых духов.

Хельви продолжала, не давая Анне вставить слова:

– Имя Лоухи встречается в старинных заклинаниях. Некоторые считают, что оно произошло от «lovi» – щель в земле, обитель подземного духа. В трансе шаман словно «падает в пропасть» – это состояние называется «lankeaa loveen». Другие говорят, что Лоухи произошла от имени скандинавского божества Локи или его матери Лауфей. Да, если вы не знали – в нашей крови много общего со скандинавами. Мы все – народы Севера.

Хельви остановилась на долю секунды, чтобы набрать воздуха для следующей тирады. Анна поняла, что такого момента может еще долго не представиться, и выпалила:

– Вы можете помочь с переводом фразы?

Хельви замерла с открытым ртом, так и не успев ничего сказать. Она заинтересованно подняла брови, и Смолина протянула ей бумажку с текстом.

– «Kuolenda muailmu»… интересное словосочетание, – задумчиво произнесла смотрительница. – «Kuolenda» значит «край», «предел». «Muailmu» – «земля», «мир». Похоже, фраза означает «край света».

– Зачем фирме, производящей компьютерные игры, брать такое название, к тому же на карельском?

– Что вы знаете о нашей культуре, Айно? – спросила Хельви.

– Я из Петербурга, – ответила Смолина и тяжело вздохнула – это было похоже на начало новой лекции.

– Вы чужеземка, и вам никогда не понять нас. Названия на родном языке важны тому, кто ценит свои корни. Человек, как дерево – питается через землю. Земля – это наши предки, наша память, наша культура, – в голосе Хельви внезапно зазвучали грустные нотки. – Когда в сорок первом Петрозаводск заняли финны, русских сгоняли в концлагеря. Город переименовали в Яанислинна – Онежская крепость, – Хельви подошла ближе и заглянула Анне в глаза. – Моя мама родилась в концлагере. До сих пор не знаю, как бабушка смогла ее выходить. Еды не было, и иногда приходилось есть мертвых лошадей, трупы которых лежали на улице по две недели.

Хельви внезапно замолчала, словно волна воспоминаний накрыла ее.

– Вы верите в истинное зло, Айно?

– А что, есть те, кто не верит? Вокруг полно злых людей.

– Как насчет другого зла, что идет не от людей?

– А от кого же тогда?

– Как будто есть чистое, выкристаллизованное зло… Оно абстрактно, его нельзя увидеть или потрогать, но его можно ощутить внутри себя, – Хельви положила руку Анне на живот, и Смолина почувствовала дрожь. – Оно вторгается откуда-то извне, а может, восстает из каких-то наших непознанных глубин… как наркотик, который принимают люди, прежде чем сделать что-то ужасное.

– Все зло от человека, – Анна отстранила руку Хельви. – Нет никакого сверхъестественного духа зла. Есть только человек и его ответственность, его выбор – творить добро или зло. И никак иначе.

Хельви загадочно улыбнулась.

– Вы спрашивали – зачем я здесь? – спросила Анна. – Да, я чужеземка. Но теперь здесь мой дом. Здесь растет моя дочь. И я хочу, чтобы этот город больше не накрывало волной зла.

– Думаешь, тебе это по силам? – склонив голову набок, спросила хранительница.

– Если каждый будет думать, что он ничего не может, то в итоге случится так, что никто ничего не сделает, когда наступит решающий момент.

– Ты не понимаешь сути, Айно. Ты лезешь сломя голову в такие глубины, о которых даже не подозреваешь… Не боишься сорвать покровы с того, что не стоит обнажать?

– Если бы это не касалось меня и моей дочери – мне было бы искренне плевать, что там, под этими покровами. Но сейчас это мое личное дело.

Хельви кивнула.

– Это путь смелости, Айно. Достойный путь. Но опасный, – она легко дотронулась до плеча Смолиной, словно благословляя ее. – Что я еще могу для тебя сделать?

– Вы можете сказать, что это за символ? – Анна достала диск и раскрыла его.

– Карельская свастика. Сердце Турсоса.

– Кто это?

Хельви внезапно воздела руки вверх и громко провозгласила:

– Ику-Турсо, ты, сын Старца! Подними главу из моря, подними из волн макушку, Калевы мужей низвергни! Утопи друзей потоков, пусть те злобные герои в глубине валов погибнут! В Похъелу верни ты Сампо, захватив его с той лодки!

Хельви победно опустила руки, словно только что спела свой лучший хит перед многотысячной толпой фанатов.

– У него много имен, так же много, как и рогов. Вечный Турсос, Турсас, Ику-Турсо. Сын бога-громовержца Укко. В «Калевале» о нем сказано: «тысячерогий», хотя из-за разниц переводов он может быть и с тысячью щупалец. Он очень силен, владеет сразу двумя стихиями – огнем и водой. Карелы верят, что он скрывается в бездне Ладоги до поры до времени, пока не придет его час. Именно Вечный Турсос нагоняет шторма и топит суда на Ладожском озере, скрывая от путешественников остров мертвых.

– Что еще за остров?

– Остров Маналы на окраине мира в Похъеле. От земли живых ее отделяет река мертвых. Погружение в воды реки ведет к неминуемой гибели.

Хельви многозначительно посмотрела на Анну.

– Древние испытывали экзистенциальный ужас перед непознанным, а что может быть более непознанное, чем океанская глубина? Но если смотреть глубже – это страх перед самим собой.

– Люди боятся сами себя?

– А вы – нет? Как существо подводной бездны, в легендах Вечный Турсос символизирует глубины нашего подсознания, самого грозного противника, с которым предстоит сразиться человеку, – себя непознанного. А вообще структура осьминогоподобного чудовища подобна мирозданию. Все имеет начало, от которого ответвляются ростки. Дети – от прародителя рода, ветви – от дерева, ручьи – от истока. Так устроена вселенная, и древние знали это.

– Как это может быть связано с игрой?

– Смысл, который закладывал творец в игру, известен только ему одному. Могу сказать только, что бескрайний океан опасен для путника. Отправившись в плавание на утлом суденышке, он рискует попасть в лапы Вечного Турсоса, который увлечет его в глубины… себя самого.

Хельви смотрела Анне в глаза, и ее зрачки были расширены, словно у наркомана. Смолина решила, что это от недостаточного количества света.

– Символизм образа спрута в мифологии имеет особое значение – спрут выполняет две роли. Первая – создание водоворота как трещины миров, переходного состояния. С помощью водоворота спрут утягивает человека в другой мир.

– Какая вторая функция?

– Охрана сокровищ, которые находятся за водоворотом. Только в сказках там находятся сундуки с золотом. На самом деле искателя ждут сакральные сокровища – тайные знания.

– Какие сокровища могут быть в мире мертвых?

– Мир мертвых тоже понятие образное, Айно. Смерть – это перерождение.

По мнению Смолиной, смерть не могла являться ничем иным, кроме как смертью. Концом всего. Но спорить с Хельви было себе дороже – слишком уж длинный язык у смотрительницы.

– Спасибо, Хельви. Мне пора.

Анна убрала диск в сумку. Хельви проводила ее до дверей.

– Помни, Айно: однажды Вечный Турсос придет, чтобы уничтожить твой мир.

И Хельви закрыла дверь, оставив Анну одну во мраке осенней ночи.

Руна 3

Мать-старушка дорогая,

Постирай скорей рубашку

В яде черных змей ужасных,

Высуши ее скорее,

Чтоб я мог пойти сражаться

В Похъелу с ее сынами.

«Калевала»

Бабушка Виена сказывала – приехала как-то в село Ведунья. Глядит – а глаза у всех баб красные, зевают почем зря. Ведунья и спрашивает: что случилось? А бабы в ответ молвят: не высыпаемся, мол, что-то последнее время. Детки плачут ночами. Ведунья и говорит: а раньше такого не бывало? Все бабы как одна головой мотают. А не было ли, говорит Ведунья, чего странного на селе последнее время? Долго ломали голову да вспомнили потом про Рийкку. Была Рийкка тихой, мало с кем общалась, да только меж собой слухи ходили: мол, баловалась всякой чертовщиной. Детей у нее не было, старая, одинокая. Ведьмой ее промеж себя кликали, но зла не держали – не за что было. А как померла – да так как дурного никому не делала, не стали ей осиновый кол в грудь забивать, похоронили по-людски. Схоронили да и забыли. Но минуло время – и принялись дети по ночам плакать.

Ведунья вызвалась разобраться, но нужна была баба местная. Все, само собой, отнекивались – кому охота дело с ведьмой иметь, да к тому же еще и с мертвой? Все же нашлась одна баба посмелее других. Ведунья ей и говорит: «Что бы ни случилось – сиди тихо и не вздумай вылезти!»

Баба только кивала – зуб на зуб от страха не попадал. А как солнце за овид ушло, забрались в угол избы, за печку, свечу погасили и затаились.

За окном ветер скулил, где-то на краю села выл пес. А так тихо было – слышно, как мышь скребет за стенкой. К полуночи за окном послышался хлопот крыльев, и в ночном воздухе пронеслась летучая мышь. Затем рама оконная заскрипела. Баба, что с ведуньей была, аж побелела вся. Окно отворилось, и влезла в него высокая тощая баба с черными как смоль волосами. Прокралась к колыбели и склонилась над младенцем – баба местная аж рот зажала, чтобы не завизжать. То Ночница была – злой дух. Ночница обнажила старую, сморщенную грудь и дала ее младенцу. Тот начал плакать, потому как молоко у Ночницы – что полынь горькая. А ей то и надобно было – Ночница питается плачем детей. Когда она плачем наелась, ушла так же, через окно.

Наутро Ведунья с бабой местной, от страха поседевшей, из-за печки выбрались. Поняла Ведунья, что дело плохо! Еще бы ночь – и забрала Ночница младенца, а вместо него подложила бы чурку деревянную заколдованную, так, что даже мать родная и не узнала бы даже.

«Плетите, – говорит Ведунья бабам, – Кувадки деткам своим».

Бабы сплели Кувадок – тряпичных куколок из еловых ветвей и тряпок. Тут каждому ясно, что ель злой дух на себя забирает. Сплели да развесили над колыбельками.

Ночью опять Ночница приходила, да вместо дитя малого Кувадку грудью кормить пыталась. Ничего у нее, конечно, не получилось.

А наутро Ведунья отрезала по пряди волос у детей и бросила в котел, а кипятком этим обрызгала все окна, и все кончилось.

* * *

– Это похоже на интегнет-мем пго Ктулху, – прогнусавил Виталик, допивая энергетик и ставя на стол пустую банку.

После посещения музея Анна поняла, что ей необходимо высказаться. Невозможно таскать в себе все эти истории про мертвых младенцев, игры-убийцы и тысячеглавых монстров на дне Ладоги. Резнов отсыпался после смены, Света работала – вела частную практику. Оставался только Виталик, который неожиданно с готовностью откликнулся на предложение посидеть в кафе за чашкой кофе, которому он предпочитал энергетик (да еще и за счет Анны).

Смолина расплатилась, и они вышли в холодный день.

– Да уж, веселое дельце, – довольно сказал Виталик. Анна взглянула на него и поняла, что парень не шутит – ему действительно весело.

– Для тебя это детективное расследование, как в кино? Типа, приключение?

– А для тебя нет?

– Идиот, у меня дочь в опасности! Люди гибнут! – зашипела Анна и схватила его за грудки. – Ты понимаешь это или нет?

– Чего кгичать-то? – Виталик пытался вырваться. – Ты сама чушь какую-то несешь пго Ктулху!

Смолина отпустила его ворот и хмуро посмотрела на парня.

– В этой истории слишком много непонятного, и мне нужно отделить правду от вымысла. В одном ты прав: если откинуть бредовые легенды, из всего, что сказала хранительница, полезного мало.

– Не вижу вообще ничего полезного, – буркнул Виталик. – То, что название фигмы пегеводится как «Кгай света», – ничего не дает. Типа, они находятся где-то непонятно где, да еще их охганяет какой-то Ктулху… В любом случае – это какой-то бгед.

Анна понимала, что он прав. Проблема была в том, что, несмотря на этот бред, умирали люди.

Виталик замер напротив киоска «Союзпечать» и порылся в карманах.

– У тебя есть мелочь?

– Что, таинственному хакеру из даркнета мало платят? – усмехнулась Анна.

– Нетсталкегу, – поправил ее Виталик. Смолина высыпала горсть мелочи в протянутую ладонь.

– Дайте «СПИД-инфо», – сказал Виталик в окошко. Пожилая женщина неодобрительно взглянула на него поверх очков и выдала газету с обнаженной девушкой на обложке. Анна поморщилась.

– Это тебе зачем? Тебе что, тринадцать лет?

Виталик покраснел.

– Двадцать пять…

Анна недоверчиво посмотрела на субтильного парня. Больше семнадцати не дашь, но она поняла – Виталик не врет.

– Можешь найти информацию о фирме?

– Я же нашел, – удивился Виталик.

– Этого мало. Нужны фото, видео, интервью, статьи. Все что угодно.

– Может, поищу, – лениво протянул Виталик. – Но позже. Чегез недельку.

– Какую, к черту, недельку? – взвилась Анна. – Информация нужна сейчас! Ты помнишь про дату в игре? Меньше месяца осталось до…

– До чего? – в упор спросил Виталик.

– Я не знаю, – призналась Анна.

– Да это все бгед, – повторил Виталик. – Это просто игга.

– Сожженные в лесу мать с дочкой – тоже игра? – рассвирепела Смолина. – Ты сидишь за своим компом, дрочишь на голых девок и даже не задумываешься о том, что происходит в мире! Ты такой же, как большинство, – обычный потребитель!

– Ты забыла – я из дагкнета, – тихо сказал Виталик. – Я знаю, что пгоисходит.

– Тогда ты еще хуже, – выпалила Анна ему в лицо. – Знаешь, как называется тот, кто в курсе преступления, но никак ему не мешает? Ты даже не свидетель – ты соучастник!

Они стояли посреди улицы. Мимо проходили десятки прохожих, которые даже не подозревали, что над их городом нависла угроза. Но Анна знала. А теперь знал и Виталик. Но он даже не взглянул на Смолину.

– Я бы помог… Но сейчас у меня много дгугих дел.

– Каких? Дрочить на голых девок в дешевых журналах?

– Они по кгайней меге не истегят по любому поводу, – язвительно заметил Виталик.

– Знаешь, реальные отношения несколько отличаются от порно!

– Да?.. – на автомате спросил Виталик, и Анна вдруг осеклась.

– Ты что, девственник?

Виталик потупился.

– Я права?

– Не то чтобы совсем…

– Это как? Потерял девственность с порно из интернета?

Виталик покраснел еще больше.

– Да уж, вот она – настоящая опасность интернета. Не пробовал выйти на улицу и найти девушку?

– Ты слышала вообще, что я кагтавлю? Думаешь, мне легко завести девушку? Вам всем подавай кафе и гестоганы… Тогчите от накачанных парней с бабками на кгутых тачках! А я кто? Что я могу дать?

– Ты говоришь как тряпка и неудачник, – жестко оборвала его Анна. – Девушки разные бывают. Но с задротом, который в Сети круглые сутки висит, ни одна точно встречаться не будет. Не обязательно по ресторанам водить, понимаешь? – Смолина проницательно посмотрела на него. – Для кого-то отличным свиданием будет поездка в лес. Мне кажется, тебе просто лень вылазить из-за компа. Или даже так: ты боишься.

– Я ничего не боюсь! – еще больше покраснел Виталик.

– Боишься, еще как. Ты до жути боишься выйти к людям и просто поговорить. Боишься даже заговорить с девушкой. А знаешь почему? Потому что Гуру – неуловимый хакер, способный достать в даркнете все что угодно, практически супергерой виртуального мира. Он личность. А Виталик Рытиков обычный человек, со своими слабостями и недостатками. Знаешь что? – Анна посмотрела ему в глаза. – Я думаю, ты боишься сам себя.

Виталик смотрел себе под ноги. Смолина безжалостно продолжала наступление:

– И знаешь еще что: настоящая мужественность не в том, что у тебя есть тачка и бицепсы. А в том, что ты способен сам строить свою жизнь. Такой, какой ты хочешь ее видеть. А еще настоящая мужественность в том, чтобы в решающий момент защитить девушку – не важно, от других или от себя самой.

– От себя самой? – не понял Виталик.

– Да. Пожалуй, это даже важнее, чем защитить от других.

– Ты самая неадекватная милфа, которую я видел, – признался Виталик и потупился: – Но очень симпатичная.

Анна долго смотрела на него, но он так и не поднял взгляд.

– Я даже не знаю, как водить девушку на свидание…

– Попробуй на мне. Потренируйся. Давай, пригласи меня на свидание.

– Ну… это… того, типа…

– Ну?

– Я не могу…

– Да уж, – вздохнула Анна. – Ладно, давай уговор. Хочешь лишиться девственности?

Виталик поперхнулся и закашлялся.

– С тобой?

– Размечтался! – фыркнула Смолина. – Договор. Поможешь найти убийцу – найду тебе девушку. И тогда, может, тебе уже не понадобятся желтые газетенки с голыми бабами на обложке.

– Здесь не только бабы, здесь много интегесного пишут… – Виталик, как бы оправдываясь, сунул ей журнал. – Смотги, вот статьи есть…

Между заголовков «Интернет-зависимость стали лечить сексом» и «Интимные тайны российских чиновников» Анна вдруг увидела странную знакомую надпись на карельском языке.

– Дай-ка сюда! – она выхватила газету у Виталика и раскрыла на первой странице. Под жирным заголовком «Пророк или пришелец из космоса?» была крупная фотография чернобородого старца в белых одеждах. Смолина не раз видела его по телевизору, но никогда раньше не обращала внимания. Но теперь что-то насторожило ее. На страницах желтой газетенки жирным шрифтом было выведено: «Кто такой Вечный Турсос? Правда ли, что нас ждет конец света?»

– Ты чего? – Виталик от неожиданности натолкнулся на нее.

– Смотри. Что видишь?

– Мужика с бородой.

– Вечный Турсос.

– И что? – Виталик сделал скорбную мину.

Смолина повернулась к киоску «Союзпечать» – там как раз собралась небольшая очередь – и повысила голос.

– Эй! Кто-нибудь здесь знает, кто такой Вечный Турсос?

Нахохлившиеся от холода прохожие, словно мухи, вырванные из сна, сонно подняли на нее глаза, чтобы через мгновение вновь отвернуться.

– Ты ненормальная милфа, чего ты орешь? – испуганно зашептал Виталик.

– Никто не знает, кто это. А я знаю. И он знает.

Анна изучающе смотрела в глаза Светорожденного, вдруг переставшие казаться добрыми. Теперь ей казалось, что за безобидным обликом мудрого старца скрывается что-то иное. Смолина сжала плечо Виталика, не отрывая взгляда от фото.

– Узнай про него все.

* * *

День тянулся невыносимо долго. Офис был похож на проходной двор – туда-сюда сновали работники, клиенты, курьеры. Анне несколько раз пришлось отъехать по работе из офиса, и каждый раз она звонила Виталику, который исследовал даркнет в поисках ответов. Всемирная паутина была заполнена хвалебными отзывами Светорожденному, и пока Гуру не нашел ничего, что хоть как-то бы компрометировало старца. На четвертый звонок Виталик психанул и сказал, что если безумная милфа еще раз оторвет его звонком от поисков, то он ее заблокирует.

В промежутке между очередным выездом и офисом Анна решила заскочить домой, благо было по пути. Хотелось хоть на несколько минут вырваться из этого бесконечного бега по кругу – что на работе, что с этим странным делом. Просто вытянуть ноги в кресле, налить кофе и закрыть глаза…

Смолина повернула ключ в замке и услышала голос Лены. Она вновь говорила с кем-то по телефону, но на этот раз уже не смеялась.

– Может, все-таки ты дашь мне шанс? – послышался жалобный голос девочки.

Анна открыла дверь, и Лена тут же повесила трубку.

– Привет! – непринужденно бросила Смолина. Лена что-то буркнула в ответ. – Что-то случилось?

– Ничего, – Лена тут же исчезла в своей комнате, прикрыв дверь. Анна вздохнула. «С другой стороны – вспомни себя в ее возрасте, Смолина», – сказала она сама себе. Но веселее от этого не становилось.

Анна быстро поставила на огонь турку – она не признавала вот этого «просто залей кофе кипятком». А что потом? Перейти на растворимый?

Пока кофе варился, Смолина варилась в собственных мыслях. Она пыталась отвлечься от дела Лисинцевых, от мыслей о Лене, но чувство вины не давало покоя. Почему никогда не получается как хочешь? Неужели она требует слишком много? Все, что ей нужно, – чтобы дома царила атмосфера любви, чтобы на улицах не убивали детей и не сжигали женщин в лесах, чтобы милиция нормально делала свою работу. И чтобы ее ребенок – пусть и приемный – хоть раз в жизни назвал ее мамой.

Послышалось шипение – кофе вскипел и залил плиту. Анна чертыхнулась. Вот и порелаксировала. Молодец, Смолина! Даже с этой задачей не справилась! Что уж тут говорить про материнство и про расследование двойного убийства, которое не по зубам даже милиции!

Анна вылила перекипевший кофе в унитаз и в сердцах швырнула турку в мойку. Раковина все стерпит.

До офиса было минут пятнадцать езды, и за это время настроение Смолиной стало мрачнее тучи. Из головы никак не желала уходить Ленка, а та не выпитая кружка кофе теперь будет до вечера стоять перед глазами. Еще этот хакер хренов, а, нет, не хакер – «нетсталкег» – передразнила его Анна, который все никак не найдет хотя бы какую-то зацепку про этого святого старикашку… С этими мыслями Анна вошла в офис.

– Анна, ну где вы ходите? – накинулся на нее Федорыч. – Работы завал!

– Ань, мне макет распечатать нужно! – послышался жалобный голос Жени с соседнего стола.

«Да чтоб вы все сгорели!» – в сердцах подумала Анна, усаживаясь за свой стол. Она уже хотела открыть файл с макетом, как вдруг в ужасе замерла. Это было невозможно, но это было так – до нее донесся едва уловимый запах ладана.

Смолина вскочила и быстро окинула взглядом небольшой офис. Все знакомые, никого постороннего.

– Кто здесь только что был? – рявкнула она.

– Где – здесь? – не поняла Женя.

– Здесь, у моего стола! – закричала Смолина. – Кто тут был?

– Ань, ты чего? – удивленно спросила Женя.

– Кто здесь был? – Анна взяла ее за плечи и встряхнула.

– Ты идиотка, что ли? – пыталась вырваться та. – У тебя с головой не в порядке?

– Кто только что был у моего стола? – Анна раздельно проговорила каждое слово, чтобы до блондинки дошло.

– Да я откуда знаю? Курьеры приходят и уходят, клиенты, я что, слежу, что ли, за твоим столом? – испуганно проблеяла Женя. – С чего ты взяла, что здесь кто-то был?

– Кто-то, от кого воняет ладаном!

– Смолина, успокойся, это Юлька благовония жгла!

Анна тупо смотрела, как вьется чуть заметный дымок над ладанкой на соседнем столе.

– Анна, – послышался негромкий голос начальника. – Вы переработали? Отпустите Евгению.

Анна только сейчас заметила, что крепко держит обомлевшую от испуга Женю на грудки. Она медленно отпустила ее.

– У вас все в порядке? – голос Федорыча звучал как в тумане.

– Нет… да… да, наверное.

– Анна, вы меня пугаете! – начальник с каменным лицом смотрел на нее. – Мне не нужно, чтобы работники слетали с катушек посреди рабочего дня.

– Этого больше не повторится, Михаил Федорович.

– Я надеюсь. А теперь распечатайте Евгении макет.

Смолина заставила себя сесть за рабочее место и попыталась успокоиться. Женя и Юля настороженно поглядывали на нее из-под длинных ресниц.

Следующие полчаса она честно старалась работать – нужно было разгрести заказы на печать рекламных баннеров детского питания. Но ничего не получалось. В милой улыбке молодой мамы на макете Смолиной виделся хищный оскал, а невинный младенец у нее на руках вдруг казался неживым…

– В полиэтилен не забудь обернуть!

Анна вздрогнула и обернулась на голос – Федорыч наставлял молодого работника, упаковывающего заказ для клиента. Смолина шумно выдохнула. Так и с катушек можно слететь!

Она поняла, что больше так не выдержит, и написала сообщение Виталику:

«Ты где?! У меня тут такая жесть!»

«У меня тоже. Я нашел то, что тебе нужно».

«Я сейчас приеду».

«Куда, ко мне? Ко мне нельзя».

«Мне можно. Пиши адрес».

Анна записала на бумажку адрес Виталика. До конца рабочего дня оставалось всего полчаса. Нужно как-то дожить, а потом срочно – срочно! – заехать в ближайшее кафе и выпить нормального кофе (а не эту растворимую дрянь на работе). А лучше принять из него ванну. Или самой стать кофе.

Когда до конца смены оставалось пять минут, Смолина уже хотела выключить компьютер, но счетчик сообщений электронной почты назойливо сообщил, что там есть одно непрочитанное письмо. Анна долго смотрела на него, думая – не отложить ли на завтра – но в итоге все-таки кликнула мышкой.

Письмо было от неизвестного адресата, и оно было пустое. Такое случалось – старые заказчики частенько забывали добавить текст и присылали заказы с вложениями, в которых был макет. Поэтому Анна на автомате кликнула по вложению, и на экране компьютера появился белый лист с одним-единственным символом. Это было сердце Турсоса.

Руна 4

Тяжела мне здесь береза,

И ольха меня здесь режет,

Здесь деревья точно ранят,

Ветка каждая дерется.

Только ветер – мой знакомый,

Только солнце – друг мой прежний

Здесь, в пределах чужеземных,

У дверей, мне незнакомых.

«Калевала»

Мама Ани говорила, что ее называли в честь знаменитой грузинской царицы, умудрившейся повоевать даже с собственным мужем. О ней слагали легенды, будто бы грозная правительница топила любовников в Тереке. Аня подозревала, что баба Нина и слыхом не слыхивала ни о каких грузинских царицах и все это мама прочла уже учась в институте. Бабушкина же логика была проста: в Советском Союзе имя Тамара было популярным. Впрочем, маму Ани звали не иначе как Тома, убирая неудобно-агрессивную «р».

Тома всегда была против коммунизма. Хотя «против» – это очень сильное слово, означающее некую борьбу. Ничего подобного в ее матери не было. Она могла хоть сотню раз не соглашаться с чем-то – но никогда не высказывала свое мнение. Тем более при отце.

Для своего мужа Тома всегда должна быть идеальной женой. Вовремя готовить вкусный ужин. Улыбаться. Отвечать, когда спрашивают, и молчать, когда муж смотрит футбол. Приносить тапочки, когда тот приходит с работы. Аня знала, что ее мать это устраивает. Она была при ком-то, и эта принадлежность делала ее саму кем-то.

Поэтому мама была счастлива с отцом – по крайней мере, так говорила она сама. По ее словам, до замужества она была просто никем, серой мышью, пустым местом. А потом вдруг стала не просто кем-то – она гордо носила звание «жена». Аня поняла – счастливой маму делал не сам брак с отцом, а принадлежность к этому статусу. Теперь она могла ощущать себя кем-то, жизнь сразу наполнилась смыслом – выполнять требования мужа, готовить ему, убирать в его доме. А потом живот округлился, и через девять месяцев Тома получила новый статус, сверкающий новенькими боками, словно драгоценная игрушка, – статус матери. Тома была на седьмом небе! Теперь она не просто не «никто», она дважды не «никто»!

С детства, если Ане что-то не нравилось и она плакала, мама говорила девочке: «Вот выйдешь замуж – и все у тебя сразу наладится!» Но Анна так никуда и не вышла. Может, поэтому все было настолько дерьмово?

Однажды мама застала Аню за селфхармом. Девочка только недавно открыла новый вид самоутверждения – резать себя, и сейчас она завороженно наблюдала за алыми капельками, которые, словно слезы, катились из свежего пореза. Мама тогда долго кричала.

«Ты пыталась покончить жизнь самоубийством? А ты подумала обо мне? Что сказали бы соседи? Мать довела?!»

Отцу тогда, конечно, ничего не сказали.

* * *

Квартира Виталика напоминала склеп, в котором вместо мумий фараонов хоронили носки, – вокруг был бардак, свет едва пробивался сквозь зашторенные окна, а запах стоял такой, словно здесь действительно кто-то умер. Анна поморщилась.

– У меня дома еще никогда не была девушка, – покраснев, выдавил Виталик.

– И слава богу, – Анна быстро разулась. – Такой запах не каждая выдержит.

– Можно считать, что это свидание?

– Ты идиот? – Смолина тяжело посмотрела на него.

– У тебя был тяжелый день?

– Ты делаешь успехи, Виталик! С этого и нужно начинать разговор с девушкой. Смотрю, наше общение идет тебе на пользу, глядишь, лет через десять ты решишься позвать кого-то на свидание, – Анна брезгливо оттолкнула ногой давно не стиранный носок, валяющийся посреди комнаты. – Ну, или хотя бы приберешься в квартире.

– Я умгу в стагости девственником… – вздохнул Виталик.

– Ты умрешь гораздо раньше, если прямо сейчас не покажешь мне, что нашел.

Виталик вздохнул и пододвинул к компьютеру второй стул.

– Любуйся своим Светогожденным.

Виталик ткнул мышкой в фото, увеличив его на весь экран.

На экране появилось фото черноволосого бородатого старика в белых одеждах. Длинные волосы обрамляли умиротворенное лицо, по которому сложно было сказать, сколько на самом деле лет его владельцу. Особенное внимание привлекали его странно полуприкрытые глаза.

– Он что – слепой?

– Вгожденная глаукома, левый глаз не видит, пгавый – наполовину.

– Имечко он, конечно, выбрал себе пафосно, – заметила Анна. – Откуда он вообще взялся?

– Пгиехал из какой-то захудалой кагельской дегевушки, – пояснил Виталик. – Пытался в Питеге поступить в истогический, но пговалился на вступительных. После этого уехал в Гималаи, учился в Индии и там обгел пгосветление – так пишут. Вегнувшись в Питег, стал говогить, что хочет пгивести людей к пгосветлению.

Виталик принялся скроллить мышкой страницы в интернете.

– Эй, жеребец, помедленнее!

– Тут ничего интегесного – куча статей и отзывов на газличных гесугсах о Светогожденном, и все исключительно положительные. Смотги, – он ткнул на фото, увеличив его на весь экран. На нем Светорожденный здоровался за руку с солидным мужчиной в костюме.

– Обалдеть, это же Селин! Как он добрался до губернатора?

– Это еще не все, – Виталик щелкал мышкой дальше. Одна за другой на экране появлялись фотографии Светорожденного в компании радостно улыбающихся людей в дорогих костюмах. Генеральный директор «ПетрозаводскСтрой», директор «РыбХоз», «Леса Карелии»…

– А это кто? – Анна ткнула пальцем в следующее фото.

– Судя по инфогмации из дагкнета – один из тех, кто отжал завод по пегеплавке металла у пгежнего владельца.

– Интересная компания!

– У него большие пгивелегии в Кагелии. Его тут любят, – Виталик открыл фото старого баннера, на котором было лицо Светорожденного и фраза «Голосуйте за свет!». – Он баллотиговался в мэгы гогода в девяносто седьмом.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Но на выбогах он пговалился. Потом долго тгебовал, чтобы его вегования пгизнали официально. Говогил, что гасшифговал послания Ностгадамуса, обещал конец света в 1999 году. Люди вегили, боялись. Но когда ничего не случилось – и его популягность упала. Сейчас он не часто появляется на публике, ведет затвогнический обгаз жизни, – Виталик покосился на Анну. – Ты точно думаешь, что это тот, кто тебе нужен?

Смолина сидела, вытаращив глаза. Все это звучало как абсолютный бред!

– Как это вообще возможно? Полуслепой парень из деревни говорит всем, что обрел просветление, – и ему верят? Кто он такой, черт побери? Спаситель человечества?

– Именно так он себя и называет. Он утвегждает, что пгиведет людей к свету.

– Бред какой-то. Таким место в психбольнице, а не на ТВ! Как он смог убедить всех этих людей?

– Ну, по сути, ничего плохого он не делает. Путешествует по мигу с благотвогительными миссиями, восстанавливает леса Кагелии, помогает постгадавшим от гадиации.

– Радиации? – удивилась Смолина. – А это тут при чем?

– В пятидесятых годах на Ладоге пговодили ядегные испытания. До сих пог в некотогых местах повышенная гадиоагтивность, в окгестных дегевнях люди умигают от болезней – гак, тубегкулез, отек легких.

– И что, этот святой исцеляет раковых больных?

Виталик пожал плечами.

– Пишут, что он основал общину «Обитель Гассвета» на бегегу Ладоги, где лечит людей.

– Ну просто агнец божий! – Анна всмотрелась в фотографию Светорожденного. Может, он не тот, кто ей нужен? – И что, вся Карелия его боготворит?

– Почти. Я нашел одну обвинительную статью, но…

– И чего ты молчал?

Виталик пожал плечами.

– Всего одна статья какого-то жугналиста… К тому же стагая, ей больше тгех лет.

Холодок пробежал по позвоночнику Анны. Статье три года? Слишком много страшных событий случилось тогда. Виталик кликнул мышкой, и на мониторе появилась интернет-страница газеты «Слово Петрозаводска».

Статья за авторством журналиста Глеба Листина называлась «Волк в овечьей шкуре». Анна принялась бегать глазами по тексту.

В статье говорилось о пропаже двух карелов – Тойво Роуккулы и Юко Миккоева. Прямым текстом Листин утверждал, что к их исчезновению причастен Светорожденный.

Здесь же было фото журналиста. Со страницы интернет-газеты на Анну смотрел мужчина с умным и слегка отчаянным взглядом. Ему было за тридцать, и во всей его позе чувствовалась надменность, смешанная с некой жертвенностью – Смолина видела такое на плакатах героев войны. Глеб Листин, журналист, который посмел бросить вызов самому Светорожденному. Такие ни перед чем не остановятся.

– Родственники Тойво и Юко заявляли о пропаже? – спросила Анна.

– Да, но милиция ничего не нашла. Они как сквозь землю пговалились, – развел руками Виталик.

– Найди мне адрес родственников.

– Хочешь гасследовать их пропажу? – глаза Виталика загорелись.

– В этом нет ничего веселого, – осадила его Смолина. – Поверь, худшее, что может быть в жизни, – это искать потеряшку и найти его завернутым в полиэтилен.

Виталик кивнул, но было видно, что он не понимает серьезности дела. Анна записала адрес – оба пропавших были родом из деревни Лахта. Смолина прикинула, что это пару часов езды от города, и начала собираться.

– Найди мне фото Лисинцевой. Нужно распечатать.

Вскоре Виталик достал из принтера пахнущий свежей краской лист. На нем счастливая Катя прижимала к себе новорожденную девочку. Здесь они были еще живы. Анна сложила лист и убрала в карман.

– Можно с тобой?

Анна удивленно обернулась.

– А тебе это зачем?

Виталик отвел взгляд и замялся.

– Надоело в интегнете сидеть, а тут целое гасследование… Может, ты и пгава, надо миг посмотгеть.

– Это не тот мир, который стоит увидеть, поверь мне.

– А есть какой-то иной?

Смолина остановилась на пороге. Парень попал в точку. По крайней мере, для нее, Анны, другого мира просто нет.

* * *

Дорога вилась меж озер и болот, один раз они даже ехали по поросшей соснами косе. Лахта стояла на краю озера, полного небольших островов. На одном из них, размером чуть больше деревенского участка бабы Нины, стояла одноэтажная бревенчатая церковь с деревянным крестом на крыше. К островку шел даже не мост – бревна и поддоны, кое-как сколоченные вместе, плавающие среди заросшей тиной воды. Асфальта в этих краях не было, голая земля, которая по весне наверняка превращалась в непроходимое распутье.

– Зачем ты вообще всем этим занимаешься? – спросил Виталик.

– По данным МВД, в стране ежегодно пропадает сто восемьдесят тысяч человек. Знаешь, сколько находят? – Виталик помотал головой. – Около ста шестидесяти тысяч. Куда пропадают остальные – неизвестно. А еще нет никакой статистики по тому, скольких из них находят мертвыми.

– Всех не найдешь.

– За несколько лет в AnnaSearch я вывела из леса тридцать четыре человека. Это капля в море пропавших. Но если бы я не пошла их искать – они пополнили бы списки тех, кто так и остался в лесу.

Из-за поворота показалась Лахта. Анна еще в детстве насмотрелась на такие северные деревушки – пара сотен дворов, часть заброшенные, они ютились меж карельских болот и бескрайних лесов словно брошенные дети. Во многих деревнях не было асфальтированных дорог, электричества, связи, даже магазинов. Словно голодные нищие, безмолвно запахну`вшие двери-рты, почерневшие от дождей дома смотрели на Смолину бездонными окнами. Лахта выглядела так, как и большинство северных деревень, – угрюмо и заброшенно.

Меж сиротливых домов одиноко бродил старик. Он тяжело опирался на сучковатую палку и был одет так, как в городе не одевались даже бездомные, – Смолина бы не удивилась, если бы узнала, что потрепанные штаны и серая штормовка видели еще живые выступления Сталина. Но поразило Анну не это. На куртке старика булавками была пришпилена большая фотография светловолосого юноши и подпись: «Помогите найти внука».

Как только «Пинин» показался из-за поворота, старик не сводил с него глаз.

– Ну что, детектив, ты готов? – тихо спросила Анна Виталика, глядя на старика. Виталик кивнул, но неуверенно. «Пинин» скрипнул тормозами, и машина остановилась.

Старик замер посреди дороги, тяжело опираясь на палку. В его глазах застыли немая мольба и надежда.

Пока Смолина выбиралась из «Пинина», она старалась не смотреть на старика. Не нужно было спрашивать его, чтобы понять – он стоит здесь уже давно. Не важно, кто был на этом фото – Тойво или Юко. Важно то, что они пропали больше трех лет назад. А это значило, что все это время хромой старик брал крючковатую палку, найденную в ближайшем лесу, прикалывал булавками фото внука к драной куртке и выходил на пустую дорогу, чтобы… чтобы что? Чего он ждал? Здесь нет людей. Сюда никто не приезжает. Какой безнадеги хлебнул старик, чтобы вот так стоять (Анна почему-то не сомневалась, что он делал так ежедневно), придавленным такой тяжестью, что невозможно распрямить плечи? По каким инстанциям он прошел, чьи пороги обивал, сколько слез пролил, чтобы в итоге понять, что все, что он может сделать, – это стоять с фотографией внука на пустой улице?

Смолина сглотнула ком в горле и подошла ближе. Внутри ворочалось нечто мокрое и темное, словно ворох осенних листьев, прибитых дождем к земле. Под этим ворохом скрывалась лютая тоска, и нужно было прилагать все усилия, чтобы этот ворох не размело штормом внезапно налетевших чувств.

– Это Юко… или Тойво? – тихо спросила Анна. Старик молчал. В его глазах смешались бездонная печаль и искры надежды, и Смолина поняла: сейчас он спросит, видела ли она их? И она ответит – нет. И для старика рухнет последний мостик надежды, которым являлся показавшийся из-за поворота «Пинин». И кто знает, может, этот рухнувший мост будет последней каплей, отделяющей разум старика от погружения в бездну отчаяния? Кто знает, не найдут ли его после этого в петле, сделанной из завалявшейся в сарае пеньки? И кто знает – может, именно она, Анна, будет являться этой последней каплей.

Виталик тоже вышел из машины и неуверенно подошел ближе. Старик молча протянул Анне фотографию с надписью: «Вы знали этого мальчика? Посмотрите, пожалуйста! Может, вы что-то о нем слышали?»

С фотографии на Смолину смотрел обычный деревенский парень лет двадцати. На нем была яркая сине-белая куртка с американскими звездами и большой надписью «USA».

– Его звали Тойво, – послышался женский голос сбоку. Анна обернулась.

На пороге соседнего дома с тазом, полным стираного белья, стояла женщина лет пятидесяти.

– Вы его знали? – спросила Смолина. Старик по-прежнему молчал, только глаза, казалось, поддерживали живой диалог, вопрошая.

– Вся деревня знала, – ответила женщина. – Его и Юко.

– Я приехала сюда, чтобы поговорить с их родственниками.

Женщина покачала головой.

– Это вряд ли. Уехали пару лет как. Вот остался только дедушка Тойво, но он вам ничего не скажет – он немой.

Старик сжал крючковатыми, как сухие ветки, пальцами плечо Анны и заглянул ей в глаза. В них она увидела отчаянную мольбу.

Смолина покачала головой.

– Я приехала сюда, чтобы найти их.

В глазах старика что-то оборвалось. Как будто тянулась ниточка и вдруг ее перерезали ударом острого лезвия. Он опустил руку.

– Здесь вы ничего не найдете, – отрезала женщина. – Не надо было приезжать. Только старику память бередить. Дедушка Мир, заходи, хоть чай попьешь!

Но старик уже не слышал. Он потерял интерес к Анне и к женщине, развернулся и медленно побрел по пустой улице, тяжело опираясь на палку.

Женщина спустилась с крыльца и принялась развешивать белье на веревке. Она сильно встряхнула простынь, с которой осыпались капельки воды, после этого накинула ее на веревку и ловко закрепила прищепками.

– Куда они уехали? – спросила Смолина женщину.

– А вам какое дело? – грубо ответила та.

– Мы из организации AnnaSearch, занимаемся розыском пропавших…

– Четыре года прошло уже, где вы их найдете-то? С милицией искали, к журналистам обращались – даже статья в «Слове Петрозаводска» выходила, – да все без толку! А вы всё ездите, воду мутите! – проворчала женщина. Она нарочито сильно встряхнула очередную простынь, и та издала хлопок. Виталик вздрогнул.

– Поехали отсюда, – шепнул он и взял ее за рукав. Смолина отдернула руку.

– Родственники пропавших оставили адрес? Телефон?

Женщина посмотрела на Анну как на назойливую муху. И в этом взгляде и в самом ее поведении за наносной агрессией Смолина увидела страх. Местная тетка явно чего-то боялась. Словно в подтверждение этому в окне ее дома за прозрачной тюлью на мгновение мелькнуло лицо с пустым взглядом, чтобы тут же снова скрыться во тьме избы.

– Вы боитесь говорить? – спросила Анна.

Женщина остановилась. Смолина заметила, как напряглись ее плечи. Она ответила тихо, не оборачиваясь:

– А вы бы не боялись? В деревнях и так молодежи нет, а тут еще эта напасть…

– Какая напасть?

Женщина обернулась, и теперь в ее глазах Анна отчетливо увидела страх.

– А то вы не знаете! Секта!

Смолина с Виталиком переглянулись.

– А что ты думала! Заманивают парней знаешь чем? У них там по десять баб на одного мужика! Тьфу! – женщина с омерзением сплюнула на землю, а потом горячо зашептала. – Разврат сплошной! Вот молодые-то и ведутся! А они их там на органы распиливают да кишки на елки вешают! Сатанисты проклятые! – женщина перекрестилась.

– Я хочу помочь, – сказала Анна.

– Ты слышала, что я сказала? Они молодых на органы разбирают! Не лезь в это, девочка!

– Я уже давно не девочка, – хмуро сказала Смолина. – И не лезть в это я уже не могу. Моя дочь в опасности.

Женщина всплеснула руками.

– Что ж они, молодые дураки, лезут все куда не надо? – На ее глазах выступили слезы. – Я и Сережке-то говорила: ну не лезь ты туда…

– Сережка – это кто? – насторожилась Анна. Женщина осеклась.

– Ты здесь ничего не найдешь. Уезжай лучше.

Женщина заторопилась в дом, обняв рукой пустой таз. Анна заспешила следом.

– Почему уехали родственники пропавших?

– А ты как думаешь? Поняли, что ничего не добьются. А жить здесь уже не могли.

– А деда что же – бгосили? – спросил идущий позади Смолиной словно тень Виталик.

– Дедушка Мир сам остался. Да только вот беда – совсем разумом помутился да от горя онемел. Ходит по улицам, всем бумажку сует про Тойво. А что толку? Кто его здесь видел?

– Куда они уехали?

– Да кто ж знает? – Женщина зашла в дом, оставив только щелку, через которую Анна видела ее тревожное лицо. – После того случая с ними мало кто общался. Страшно. Своих бы детей уберечь.

Женщина уже хотела закрыть дверь, но Анна вставила ногу в проем.

– Как их уберечь, если мы ничего не знаем? – она смотрела в глаза женщине, и та не выдержала взгляд. – Как?

Женщина тяжело вздохнула.

– Ваш? – спросила она и кивнула на Виталика. Тот насупился.

– У меня девочка. Приемная. И я за нее очень боюсь.

– Своих нет? – удивилась женщина. Анна промолчала. Женщина вздохнула и приоткрыла дверь. – Заходите.

Смолина шагнула во тьму дома.

Руна 5

«Богом созданное солнце,

Не видало ль ты сыночка,

Это яблочко златое,

Этот прутик серебристый?»

Солнце ведало про это,

И в ответ оно сказало:

«Твой сынок уже скончался,

Он уже погиб, несчастный,

В сумрачном потоке Туони,

В Маналы глубоких водах.

В водопад его столкнули

И с порога по порогу

В темные глубины Туони,

В недра Маналы спустили».

«Калевала»

В доме было чисто и уютно. Это так контрастировало с окружающей действительностью – серой и дождливой, что Анна подумала, будто хозяйка бережет свой внутренний мир от внешних невзгод. Бережет так, как не уберегла некоего Сережку… Еще один пропавший? Смолина чувствовала, что нащупала какую-то нить. Главное было тянуть за нее аккуратно, чтобы не оборвать.

Женщина представилась Людмилой и оказалась куда как разговорчивее, чем показалось вначале. Анна понимала – в деревне поговорить особо не с кем, и когда первый порог контакта с приезжими оказался пройден, Людмилу как прорвало.

– Тойво на карельском означает «надежда». Может быть, поэтому дедушка Мир все еще верит – Хозяйка усадила гостей за стол и хлопотала вокруг, выставляя на свежую скатерть еду. Анна попыталась отказаться, но деревенское гостеприимство отказа не принимало. Виталик же с удовольствием принялся поедать вареные яйца, жареную рыбу и картофельное пюре. – Ешьте, все домашнее! Такого в городе-то не найдете!

– Вы тут одна живете? – как бы невзначай спросила Анна.

– Деревня у нас небольшая, зимой человек сорок живет, – щебетала Людмила. – Летом больше, конечно, на дачи приезжают. Магазинов нет, автолавка раз в неделю приезжает. Электричество отключается после первого же сильного порыва ветра, а когда света нет – связи тоже нет. Как они делают? За что им деньги бюджет плотит? – разводила руками хозяйка. – Скорая приезжает, только если бензин есть, да и то если по весне дорогу не размыло. Да и дорога та – одно название! Так, направление, а не дорога. По документам-то ее еще пять лет назад построили.

– А если заболеешь? – спросил Виталик с набитым ртом.

– Если заболеешь – вон кладбище есть.

– А вы кем габотаете?

– Какая работа, сынок, ты о чем? Оглянись! Здесь ни в одной деревне в округе работы нет.

– И как выживаете?

– Вот, ягоды продаю, те, что в лесу собираю. Хозяйство свое – огород, козы, куры. А пенсия такая, что те самые куры с нее смеются. В молодости я проводником работала, Мурманск – Москва. Очень красивые места у нас в Карелии, да только грустно на них смотреть. Я все время на станциях покупала еду у местных бабушек, а больше всего у одной любила – как-то с душой она готовила. Она совсем старенькая была, лицо как сморщенное яблоко. Заранее ей заказывала – мол, поеду через три дня обратно, приготовьте, говорю, баб Ань, то-то, – и она готовила, да так вкусно! Так несколько лет и ездила. А потом в одну поездку выхожу на станции – а ее нет. Не пришла. Думала, заболела, может? Но сколько я ни ездила – она больше не приходила, – Людмила помолчала, глядя в пустоту. – А потом я и сама на пенсию вышла. Да только покоя нет на пенсии. Вишь, беда-то какая…

– Как же так получилось, что ребят не нашли? – спросила Анна.

– Я вот и сама думаю, дочка… Может – не хотели искать-то?

В избе повисла мрачная тишина.

– У Тойво дядька в Америку уехал, давно еще. И как-то племяннику оттуда прислал куртку дорогую, американскую, со звездами. Там еще крупно так было написано: «USA». Тойво гордился страшно! Куртку не снимал ни зимой, ни летом. Так в ней и пропал. Что, сложно найти парня в такой куртке? Никто его не видел? Так она одна на всю Карелию! У нас таких не продают.

– Вы что-то можете рассказать про «Детей Рассвета»? – спросила Анна. – Тойво и Юко же там были?

– Я знаю, что это сектанты и сатанисты! – со страхом проговорила Людмила. – Но что там внутри творится, мне знать не дано. Но есть тот, кто знает.

Анна вскинула глаза на женщину. Та говорила через силу, словно долго о чем-то молчала.

– Сын у меня. Сергеем зовут. Он вроде и есть, а вроде его нет. Он же тоже был там – с Юко и Тойво.

Смолину как молния пронзила.

– Раньше у него здесь свой бизнес был – автолавка. Магазинов нет в деревнях – не выгодно никому, а как старикам кормиться? Вот Сережка-то и организовал все – на ферме закупал, потом сам на уазике ездил, продавал, был такой добрый и отзывчивый, веселый мальчик! Бабушки в окрестных деревнях его боготворили. Семья была – жена, дети, много друзей, молодой, энергичный – одно загляденье! А потом… потом он решил пойти на тренинг этот, будь он проклят.

– Что за тренинг? – спросила Анна.

– Да не помню я, в городе там у вас… Говорил, что это поможет расширить бизнес. Две недели хватило ему. Две недели! – Людмила чуть не сорвалась на крик, в глазах стояли слезы. – Я не знаю, что эти дьяволы сделали с моим Сережкой. Но пришел он оттуда другим человеком. Уходил одним, а пришел другим.

Людмила замолчала, глядя на свои мозолистые руки, словно вспоминая сына. Казалось, она его похоронила.

– Пришел он с курсов такой восторженный, говорит – мы раньше, мать, неправильно жили, а теперь я знаю, как надо! Я всех научу! Я поначалу обрадовалась, а потом смотрю – автолавку он забросил, про семью не вспоминает… Деньги начал жертвовать этой секте, в деревне нашей хотел открыть филиал. Местные воспротивились, конечно. А потом потух вдруг ни с того ни с сего. Как всю жизнь из него выкачали. С тех пор у него все рушиться стало. Бизнес развалился, жена детей забрала и ушла, друзья отвернулись. И все. Теперь – инвалид психический, диагноз врачи поставили. Работать не может.

– Людмила, – Анна аккуратно дотронулась до руки женщины, и та вздрогнула, словно вернулась в реальный мир. – Сергей сейчас здесь? Я могу с ним поговорить?

– Здесь, дочка. Я за ним ухаживаю, больше некому. Поговорить уж не знаю, получится ли – он ни с кем не разговаривает с тех пор.

– Я могу попробовать?

Хозяйка встала и вышла в соседнюю комнату. Какое-то время ее не было и было слышно, как за стенкой негромко переговариваются. Анна услышала только: «Сережа, пожалуйста! Этому нужно положить конец! Они помогут!»

Вскоре Людмила с потемневшим от горя лицом показалась в дверях.

– Заходите, но только вы – мальчик подождет здесь. Только не долго.

* * *

Сергей сразу показался Анне странным. Он сидел на кровати, поджав ноги. Во всей его позе, в бегающих глазах, которые он так ни разу и не поднял за весь разговор, было что-то подавленное. Словно невидимая, но тяжеленная плита придавила сверху. Казалось, он что-то безвозвратно потерял, и Анна даже догадывалась, что именно. Он, будучи молодым и сильным, нырял в темные воды бездны в надежде достать со дна жемчужину, но вместо этого потерял там не просто что-то ценное – часть себя. И теперь никак не может найти.

Людмила объяснила сыну, кем была Анна и зачем пришла. Сергей говорил, глядя в пол, коротко, отрывисто, словно на долгие фразы его не хватало.

– Четыре года назад в Питере – слышали? Молодой мужчина покончил с собой, оставив предсмертную записку: «Я подвел команду». Об этом писали в газетах. Никто так и не понял, почему он это сделал. А я знаю. Он тоже был там – в «Обители Рассвета».

– Вы были там вместе с Юко и Тойво? – спросила Анна.

Сергей коротко кивнул.

– Как они… – Света подбирала слово.

– Все ли с ними было нормально? Да, даже очень. Я знал их до «Детей Рассвета». Перемена была разительна. Они стали другими людьми. Я ушел, а они остались.

– Как думаете, что могло с ними случиться?

– Они пропали – как и все мы. Их личности просто растворились.

За единственным окном, плотно забранным занавеской, начинался унылый осенний дождь. Его капли стучали по крыше, и казалось, будто что-то невидимое пытается проникнуть в мир Сергея. Он плотнее придвинул к себе подушки, словно закрываясь ими.

– Как вы попали к «Детям Рассвета»?

– Ее звали Мейликки. Я познакомился с ней в городе. Она набирала адептов на «Розу Рассвета». Это базовый тренинг. Всего их несколько – я прошел все и дошел до внутреннего круга посвященных. Revittia kaglanuora. Это означает «разорвать аркан».

– Это какая-то карельская поговорка?

– Человек привязан. К привычкам, родне, миру. Словно лошадь арканом. Нужно разорвать аркан. Revittia kaglanuora. Так мы приветствовали друг друга во внутреннем круге. Это для посвященных – чтобы отличить своих от чужих.

Анна на всякий случай записала слово на бумажку.

– Вы сказали про потерю личности… что это значит?

– Я очень любил футбол. Был фанатом петрозаводского «Карелия-Дискавери». Не пропускал ни одного матча. Когда вместе с сотнями фанатов орешь кричалку, ты полностью теряешь себя. Ничего не контролируешь, становишься частью чего-то большего, невидимого. В секте так же.

Сергей говорил, а Анна никак не могла отделаться от мысли, что перед ней тело, в котором нет человека. Пустое. Когда-то оно было заполнено чувствами, переживаниями, собственным мнением, целями и устремлениями. Сейчас же осталась только оболочка, словно покинутый бабочкой кокон.

– Я не знаю, что такое любовь, злость, обида, радость. У меня больше нет чувств. Есть только пустота.

– Что было на этом тренинге?

– Много всего. Например, «Тонущий корабль». Всех погружают в транс и предлагают представить, будто вы плывете на корабле. Начинается шторм, корабль тонет. Есть спасательная лодка, но все не влезут. И ты должен выбрать – спасти себя и убить других либо погибнуть во спасение. Уничтожить что-то ценное тебе или всех ради этого ценного?

Смолина внимательно слушала. Неужели такие простые вещи могли разрушить его психику? Что-то здесь не складывалось.

– Это звучит глупо, но оно работает, – словно прочитав ее мысли, добавил Сергей. – Я видел, что происходит с людьми на практиках. Вылезает все то, что они скрывают в себе с детства. Но самое страшное – ритуал осознанной смерти. Тебя кладут в вырытую яму, включают похоронную музыку и закидывают землей.

– Что вы чувствовали?

– Ты умираешь, для того чтобы воскреснуть новым. Но твою старую личность уничтожают. Тот, кем ты был, – того больше нет. Жизнь с чистого листа. Но в этой чистоте ты вдруг обнаруживаешь себя в полном одиночестве. Пустота. Нет ничего, на что можно опереться. Все разрушено.

– Как вы оттуда выбрались?

– Сбежал. В какой-то момент не смог вспомнить, кто я. Понимаете? Кем я был, когда пришел к «Детям Рассвета»? – Сергей помолчал. – И я до сих пор не могу вспомнить.

Анна долго смотрела на Сергея и наконец решилась задать вопрос, который мучил ее с самого начала разговора:

– Сергей… Зачем вы туда пошли? У вас же все было!

– А зачем люди вообще идут в секты? Про нас часто говорят, что мы потерянное поколение. Выросли на руинах Советского Союза – колосса на глиняных ногах. СССР рухнул, потому что мечта была эфемерна.

Смолина вспомнила отца. Его глаза, такие же пустые, как у Сергея.

– Мы не просто потерянное поколение. Мы – остатки великой цивилизации, осколки строительных блоков, из которых состоял великий колосс. И когда он рухнул – рухнули все мы. Мы не можем понять, кто мы, потому что то, частью чего мы были, – уничтожено. Мы не просто потеряны – мы брошены. Поэтому тренинги так популярны. Они обещают вернуть нам нас самих.

В комнате воцарилась тишина, и только дождь бесцеремонно вторгался в нее, стуча в оконную раму. Он словно напоминал, что время неумолимо, а перемены неизбежны. Капли стекают по стеклу, превращаясь на земле в грязь. Великие цивилизации рушатся, превращаясь в пыль. Как из увлажненной земли прорастут ростки, так и из праха старых парадигм восстанут новые идеи. Вопрос только в том – какими они будут?

Дождь усиливался. Сергей посмотрел в окно.

– Серый день. Серые люди. Серый мир, – бесцветно проговорил он. – После ухода от «Детей Рассвета» все потеряло смысл.

– А в чем был смысл раньше? – спросила Анна.

– В служении.

Анна смотрела на Сергея. Служение. Вот только кому? Сергей продолжал, глядя в никуда:

– Когда бабочка появляется из куколки, она думает: вот оно! Я так долго была во тьме, а сейчас у меня есть крылья и я вижу свет! И она бездумно летит на этот свет, не понимая, что он сожжет ее дотла.

– Вы можете подробнее рассказать про секту?

– В этом нет смысла, как ни в чем другом. Я устал. Я больше не хочу говорить.

– Сергей, еще пара минут! У меня еще важные вопросы!

– Важного не существует. На все ваши вопросы есть ответы в глубине вас. Только подумайте перед тем, как погружаться в эту бездну.

Как Анна ни уговаривала – Сергей уже больше ей не отвечал. Людмила тихонько вывела ее из комнаты.

Когда хозяйка уже закрывала дверь, Смолина услышала голос Сергея:

– Это все Вечный Турсос! Он сожрет всех! Он поглотит этот мир!

* * *

Когда Анна с Виталиком вышли на улицу, Людмила вышла их проводить.

– Ох, дочка, жизнь тяжелая нынче! – причитала женщина. – После одиннадцатого сентября Буш говорил – мы выиграем войну против терроризма! А как ее можно выиграть, если у нас под носом, внутри государства, уничтожают молодое поколение? В Москве вон че творится – «Норд-Ост», взрывы в метро! И у нас не лучше! Раньше молодежь в город уезжала, а сейчас, вишь, другая зараза. В секту уйти – это, считай, все одно что в прорубь с камнем на шее кинуться. Сначала нацисты нас со свету сживали, в девяностые бандиты, а теперь – секты! А нам, обычным людям, как жить?

Анна задавала себе тот же вопрос. Да вот только отсюда, из глухой деревни, было не разглядеть того, кто притаился за туманом. Смолина не сомневалась – за видимыми факторами всегда стояли невидимые причины, а также кто-то, кто управляет событиями. Люди как были марионетками, расходным ресурсом – так и остались. Меняются только те, кто тянет за нитки.

– В церковь зайду, свечку за Юко и Тойво поставлю. Зайдете? – Людмила повернулась к Анне, но та замялась, и женщина все поняла. – Не веруешь в Бога?

– А где он, этот Бог? – тихо спросила Смолина.

Вскоре они покинули Лахту. «Пинин» месил грязь на дороге, на которой уже пять лет по документам лежит асфальт, а Анна думала о людях, которых забыли, и теперь они целыми деревнями выживают как могут.

– Что тепегь? – нарушил тишину Виталик.

– В «Слово Петрозаводска». Хочу поговорить с Листиным. Родственники Юко и Тойво обратились к Листину, когда поняли, что милиция ничего делать не хочет. Судя по статье, он что-то нарыл на Светорожденного и его «Детей Рассвета».

– Тогда почему пгопавших не нашли? Почему дело замяли?

– А вот это мы у Листина и узнаем.

* * *

– Они обрушили его личность, систему ценностей, – сказал Света. – Он не может найти в себе ничего, что давало бы стимул жить. Личность стерта, потому он и не может больше идентифицировать ни одного чувства.

Они сидели в ее кабинете с мягкими креслами в огромном офисном центре. У Светы был небольшой перерыв между клиентами, и Анна с Виталиком заскочили, чтобы рассказать про Сергея.

– Как можно стегеть личность? – не понял Виталик.

Анна подумала, что в чем-то она похожа на Сергея – тоже не понимает, кто она. Только вот Сергей оказался слабым. Себя таковой Смолина не считала.

– Он находится в треугольнике Карпмана – в роли безвольной жертвы, – продолжала Света. – Светорожденный был его спасителем.

– Свет, я не сильна в геометрии и всяких треугольниках, но, по-моему, он просто тряпка.

– Ань, ты просто не представляешь, как секта ломает людей! Безвольными овощами оттуда выходили и очень сильные люди. Секты воздействуют на мозг с помощью техник управления. Обходят критический анализ ума и подключаются напрямую к той нашей части, которая находится в подсознании так глубоко, что человек прячет ее от самого себя. Работа построена так, чтобы взломать код личности – найти в человеке больное место и бить по нему.

– А если больного места нет?

– Так не бывает. Оно есть у всех. Просто многие о своих болевых точках даже не подозревают. Но профессионалы легко их находят в других людях. У человека со здоровой психикой есть личное пространство, защитные реакции, здоровая агрессия. Секта все это подавляет. Есть у них такая практика – «Горячий стул» называется. Человека выводят в центр зала и сажают на стул, после чего его начинают открыто обсуждать. Сначала все говорят о нем только хорошее, но на втором круге настроение резко меняется – теперь каждый участник высказывает ему в лицо все недостатки. Следующий круг – опять хорошее. И так чередуются. В итоге у подопытного происходит сброс защиты и полная дезориентация – он больше не понимает, где он хороший, а где плохой.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась Смолина.

– Ань, я психолог вообще-то!

– Откуда все это взялось? – вклинился в разговор Виталик.

– Это называется групповой психоанализ. Вообще, его создал ученый Курт Левин во время Первой мировой, чтобы помогать солдатам пережить ужасы войны. Он сам был в окопах и понял, что для устранения психологической травмы нужно провести ее через три стадии: размораживание, изменение и заморозку.

– Свет, а попроще можно? – взмолилась Смолина. – Для обычных смертных!

– Смотри, сначала необходимо разрушить базовые ценности пациента, сделать психику пластичной, податливой, как пластилин. Как говорится, в полный стакан ничего нового не нальешь. Затем идет стадия внедрения новых ценностей. Финал – заморозка, то есть закрепление полученных ориентиров. Это спасло множество людей, помогло им вновь вернуться к нормальной жизни. Но ты же знаешь – всегда найдется тот, кто возьмет что-то хорошее и будет использовать его для своей выгоды.

– Поняла тебя, Свет.

– Ань, я надеюсь, что ты действительно поняла, – голос Светы был максимально серьезным и даже несколько назидательным, отчего Смолина поморщилась. – Это очень опасные эксперименты.

– Для них они тоже опасные. Те, кто переходят границы, сами окажутся в роли жертвы.

Света вскинула на нее глаза.

– Ты знаешь суть треугольника Карпмана? Это модель созависимых отношений. В нем есть три роли: жертва, спаситель и агрессор. Сейчас у тебя роль агрессора. Но знай: если ты вошла в этот треугольник, волей или неволей ты будешь двигаться по всем его граням.

* * *

Когда они вошли в большой офисный лифт, чтобы спуститься к парковке, в нем уже было человек восемь – пара курьеров, рядовой офисный планктон, девочки на высоких каблуках, обслуживающий персонал, старушка в косынке. Люди потеснились, давая место Анне и Виталику. Смолина была погружена в мысли о том, действительно ли возможно стереть личность человека, поэтому совершенно не обратила внимание на пассажиров лифта. Войдя внутрь, Анна развернулась спиной к людям и лицом к двери и только тогда почувствовала едва уловимый запах ладана.

Смолина моментально покрылась холодным потом, словно ей приснился кошмар. Света говорила, что в экстренных ситуациях в психике срабатывает один из трех паттернов, заложенных в нас еще с древних времен: бей, беги, замри. Психолог объясняла это поведением кроманьонцев и неандертальцев – наших далеких предков.

Сейчас Анна застыла словно статуя. Мышцы натянулись, словно взведенная пружина, готовая разжаться со стремительной силой. Один из тех, кто сзади, был ее смертельным врагом. Именно он был на месте убийства Машеньки три года назад. Он следил за ней в кинотеатре. А сейчас он, смешавшись с толпой, смотрит ей прямо в затылок. Стоит за ее спиной и… что? Просто следит? Тогда зачем подходить так близко и рисковать? Выжидает удобного момента, чтобы незаметно ткнуть отравленной иглой? Она где-то читала, что наркоманы так заражали людей в автобусах – тыкали в толкучке тонкой иглой с зараженной кровью на конце. И даже если ты почувствуешь укол – что ты сделаешь в давке, как поймешь, кто уколол? А главное – что бы ты ни делал, к этому моменту ты будешь уже инфицирован. Раньше Смолина в эти байки не верила. Но сейчас, ощутив ненавистный запах ладана, она впервые в жизни поняла, что эта ничтожная вероятность вполне может стать ее жуткой реальностью.

Сзади ее плеча коснулась чья-то рука. Анна вздрогнула.

– Нажмите на первый, пожалуйста, – послышалось вежливое.

Смолина одеревеневшим пальцем ткнула в кнопку. Тяжелые двери перед ней захлопнулись словно капкан.

Руна 6

Лемминкяйнена старушка

Грабли с зубьями хватает,

Загребает, ищет сына

В многошумном водопаде,

Средь бурливого потока

Загребает, не находит.

Вот она цепляет глубже:

И сама вступила в воду,

По подвязку стала в волны

И до пояса в теченье.

Загребает по потоку,

По теченью ищет сына,

А потом идет напротив,

Раз проходит и другой раз;

Ловит там рубашку сына,

Ловит с тяжкою печалью;

Вновь рекой она проходит:

Тащит шапку и чулочки.

Те чулки печально тащит,

Тащит шапку с болью в сердце.

Вновь она ступает глубже…

«Калевала»

Аня не любила возвращаться домой и стеснялась этого. Она никому об этом не говорила. Ведь это ненормально – когда воспринимаешь свой дом словно тюрьму. Желтые шторы на окнах с вертикальными складками напоминали ей решетку. Там, за окном, был чужой, непонятный мир. Здесь, внутри, был мир понятный, но оттого не менее чужой.

Обычно она приходила со школы раньше родителей. Аня старалась как можно быстрее сделать уроки («Не сделаешь – гулять не пойдешь!»), а также выполнить обязанности по дому – мытье посуды и полов в прихожей и на кухне. За годы она наловчилась делать это быстро и качественно, потому что плохо делать было бесполезно – придется переделывать. А делать медленно означало, что она не успеет уйти до момента, когда в замке входной двери раздастся оглушающий холодный лязг металла. Это будет означать, что вернулся отец. Поэтому нужно было успеть как можно быстрее переделать все дела, чтобы выскользнуть на улицу до его прихода.

Аня никогда не ездила на лифте, но не потому, что боялась. В лифте она могла встретить отца.

Все было рассчитано по минутам. Девочка приходила со школы в четырнадцать сорок, отец – ровно в шестнадцать ноль-ноль. Полчаса на домашку по математике, полчаса – на литературу. Затем – полы, это занимает около десяти минут. И под конец посуда, как финальный аккорд. На нее у Ани обычно уходило не больше пяти минут. Оставалось еще несколько минут, чтобы успеть переодеться и выбежать из дома. Но в этот раз Аня просчиталась.

Мать с вечера напекла пирогов в духовке по бабушкиному рецепту, и противень с пригоревшим тестом никак не желал отмываться. Уроки были сделаны, полы сверкали чистотой, оставался только противный противень. Аня терла его изо всех сил, но поддавался он нехотя. Девочка взглянула на часы – без двух минут четыре.

Противень наконец сдался, и девочка принялась за гору тарелок. Это были любимые тарелки отца. На вкус Ани, в них не было ничего странного – обычные глубокие тарелки из фарфора с синей каймой и выгравированной на обратной стороне дна ценой – «рубль восемнадцать копеек», каким-то образом много лет назад перекочевавшие из советской столовой в их скромную кухню. Аня подозревала, что отец любит их как ту часть великого колосса Советского Союза, не выдержавшего собственного веса и развалившегося на части. От империи остались разве что эти тарелки, которые берегли как зеницу ока.

Сквозь хлипкую входную дверь девочка чутко вслушивалась в подъездные звуки. Вот в лифтовой шахте утробно заурчало, включились моторы, и лифт с девятого этажа поехал на первый. Аня вновь взглянула на часы – без одной минуты четыре. Это был он. Руки Ани в мыльной пене принялись с бешеной скоростью домывать тарелки.

Она знала: лифт едет вниз двенадцать секунд. Еще десять нужно на то, чтобы кабина остановилась, двери открылись и впустили того, кто вызвал ее на первый этаж. Затем пасть лифта захлопывалась с грохотом, который эхом прокатывался по лестничной клетке.

Сейчас старый лифт неспешно ехал вниз. Аня по звуку могла определить, какой этаж он проезжает. Вот их, седьмой этаж, на котором из шахты донеслись голодные звуки, словно некто огромный что-то глотает. Шестой. Пятый. Четвертый. Посудная тряпка в руках засверкала с бешеной скоростью. Еще четыре тарелки. Потом – метнуться в прихожую, схватить балетки – надеть можно будет уже на лестничной клетке между седьмым и шестым этажами. Главное – успеть.

Лифт достиг первого этажа. Утробный металлический звук возвестил о том, что его двери открылись.

Три тарелки.

Двери лифта захлопнулись словно челюсти хищника, вцепившиеся в горло жертвы.

Две тарелки.

Аня слышала, как натужно задрожали тросы, как груз на самом верху пришел в движение и начал опускаться вниз. Вот он проплыл уже мимо ее седьмого этажа. Значит, лифт на третьем. Кабина неумолимо поднималась наверх.

Одна тарелка.

Скользкий фарфор выскользнул из намыленных рук Ани, и тарелка, упав на пол, с треском разлетелась на части.

Сердце перестало биться в груди. Аня слышала, как течет вода из крана, слышала, как замер лифт на седьмом этаже, как распахнулись его двери с металлическим скрежетом. Она продолжала смотреть на осколки, блестящие в солнечных лучах, пробивающихся сквозь ненавистные желтые шторы. В коридоре лестничной клетки слышались тяжелые, неторопливые шаги. Словно вальяжный хищник из передачи «В мире животных», играющий со своей жертвой, знающий, что та уже никуда не сбежит.

На солнце набежала туча, и на осколке донышка тарелки с надписью «рубль восемнадцать копеек» последний раз сверкнул блик.

Отец вогнал ключ в замок словно нож в тело и провернул.

* * *

2006 год, 27 сентября

Петрозаводск

Лифт скользил между этажами, словно погружаясь в бездну. Анна не могла видеть тех, кто находится за ее спиной, но запах становился все отчетливее. Рядом стоящий Виталик смотрел в стену – от него помощи ждать не приходилось.

Мысли лихорадочно метались в голове. Что, если это просто твоя паранойя, Смолина? Мало ли от кого может пахнуть ладаном! Наверняка человек просто зашел в церковь или магазин благовоний. В здании сотни офисов и помещений – банки, склады, магазины, нотариус, парикмахерская, психолог, в конце концов. Эти люди просто пришли сюда по своим делам.

Но почему-то эти мысли казались Анне жалкими попытками откупиться от парализующего страха. Смолина вдруг отчетливо поняла: человек, убивший Машеньку, знает, что Анна занимается его поисками. И пока она, такая самоуверенная, ищет его, он ее уже нашел. И прямо сейчас стоит позади нее и молча усмехается. А может, сжимает в руке шприц с зараженной иглой.

Кто-то позади нее словно ненароком повернулся, чтобы не стоять в неудобной позе, оказавшись к Анне на несколько сантиметров ближе. Смолина чувствовала сзади его дыхание, и оно становилось все ближе. Она уже физически ощущала укол в спину, чувствовала, как тонкая игла проходит сквозь слои одежды и мягко входит в податливую плоть. Погружается в ткани и мышцы, и грязная, чужая кровь мгновенно распространяется по организму. Она смешивается с ее, Аниной, кровью, и красные тельца, запертые в сосудах, как Смолина в лифте с незнакомыми людьми, несут яд прямо к сердцу, которое уже начало бухать не в такт.

Внезапно лифт дернулся и замер. «Застряли!» – мелькнула паническая мысль, но двери медленно разъехались в стороны, выпуская жертву.

Анна выскочила из лифта как ошпаренная и тут же обернулась. Прямо за собой она увидела бабушку в косынке с прозрачным файлом в руке, сквозь который просвечивали какие-то документы. В лифт, смешиваясь с выходящими из него, тут же начали заходить новые пассажиры.

– Дочка, не подержишь – косынка развязалась, – бабушка сунула Анне в руки файл, и та на автомате его взяла. Бабушка принялась завязывать косынку, причитая при этом: – Совсем ноги не ходят, а все по нотариусам бегать приходится…

Смолина не слушала ее – взгляд Анны метался по лицам пассажиров лифта. Но те уже слились с толпой, и разобрать, где кто, было невозможно.

* * *

Офис издательства находился в центре города. Пришлось немного потолкаться в пробках, и если бы не кофе, за которым Анна предусмотрительно заехала в ближайшую кофейню, она бы точно кого-нибудь убила.

– Думаешь, он хотел, чтобы ты его заметила? – спросил Виталик, барабаня пальцами по банке энергетика.

– Можно так не делать? – Анна хмуро покосилась на его пальцы (нервы и так ни к черту), и Виталик перестал. – Я почти уверена в этом. Он как будто стоял в шаге от меня и насмехался.

– А если это был вообще не он? Мало ли от кого может пахнуть ладаном!

Смолина подумала, что Виталик прав. Но что-то подсказывало ей, что это не было случайностью. Тогда, у лифта, она металась в поисках запаха как ищейка, потерявшая след. Вглядывалась в лица прохожих, уже понимая, что это бесполезно. Убийца – а Анна все-таки была уверена, что это именно он – оставался невидимым. Он заявлял о себе только тогда, когда считал это необходимым. И самое страшное – это мог быть кто угодно.

Анна свернула на Октябрьский проспект, и «Пинин» влился в поток машин. Мимо неслись старенькие «Жигули» и «Москвичи», подержанные «БМВ» и «Мерседесы». Прогрохотал древний ЗИЛ. В какой-то момент Смолина поймала себя на мысли, что тревожно скользит взглядом по соседним машинам, словно пытаясь увидеть или, скорее, почувствовать что-то, поймать чужой взгляд.

– На самом деле ты могла бы меня не уговагивать, тогда, когда пгосила найти инфу пго фигму, – Виталик отхлебнул из банки энергетик, купленный Анной. – Я и сам хотел поучаствовать в поиске.

Анна скосила на него взгляд. Ей вдруг захотелось залепить парню пощечину от души.

– Тогда зачем ты довел меня до слез?

– А я и не доводил. Ты же сама плакала! – безапелляционно ответил Виталик. – Тем более ты женщина, вы вечно ноете.

– Да уж, – вздохнула Анна. – Теперь я понимаю, почему ты все еще девственник.

– Почему? – удивился Виталик.

– Ты вообще слышал про такое понятие, как любовь?

– Человек просто набог химических элементов, объединенных манией величия, – с умным видом сказал Виталик. – Так что любовь – это пгосто всплеск гогмонов.

– Потому у тебя и нет секса, биолог хренов, – буркнула Смолина.

Анна остановила машину на парковке у офиса. На фасаде трехэтажного кирпичного здания висела синяя эмблема в виде рупора. Надпись над входом гласила: «Слово Петрозаводска». Газета славилась своей независимостью и позиционировала себя как голос правды Карелии. Смолиной попадались на глаза несколько их занятных статей-разоблачений, скандалов и расследований – чего только стоила история о рейдерском захвате «Медсервис Интернешнл», прогремевшая на всю Карелию.

– Вы к кому? – охранник на проходной, хмурый парень с бритой головой, критически оглядел парочку.

– Мне нужно поговорить с Глебом Листиным, – ответила Анна.

– Листиным? – удивился охранник. – А вы кто?

– Благотворительная организация AnnaSearch. У нас есть информация для Влада.

Охранник как-то странно взглянул на нее и подошел к селектору.

– Тут люди пришли, спрашивают Глеба Листина.

Из селектора что-то ответили, и охранник вернулся к Смолиной.

– Сейчас к вам подойдут, – он не отрывал взгляд от Анны, и что-то в этом взгляде было недоброе.

– Что-то не так? – спросила Смолина. Охранник хмыкнул и отошел в сторону.

– Зачем ты всех постоянно обманываешь пго AnnaSearch? Ты же там больше не состоишь? – шепотом спросил Виталик.

– Заткнись, – процедила Смолина сквозь сомкнутые губы.

– Охганник как-то стганно на нас смотгит, – продолжил Виталик.

– Что, уже страшно стало? – усмехнулась Анна. – Не передумал со мной поисками заниматься?

Двери лифта за турникетами открылись, и оттуда вышел молодой человек с бегающим взглядом. Он остановился у турникетов с другой стороны от Анны.

– Вы спрашивали Листина?

– Меня зовут Анна, я из благотворительной организации AnnaSearch. Влад, я хочу поговорить с вами о вашей статье…

– Он здесь больше не работает, – оборвал ее человек.

– Так это не вы? – удивилась Анна. Человек помотал головой. – А где он работает?

– Нигде. Точнее, понятия не имею, – отрывисто проговорил человек, словно скупился на слова. – Он исчез три года назад.

Анна молча смотрела на человека, пытаясь переварить информацию. Краем взгляда она поймала на себе внимательный взгляд охранника.

– Мы можем поговорить? Где-нибудь… не здесь?

Человек помялся, потом достал из кармана карточку, приложил к турникету и торопливо прошел к дверям, кивнув Анне. Смолина переглянулась с Виталиком и последовала за ним.

Они вышли в серый день. Человек отошел за угол, встал под табличкой «Не курить» и достал из помятой пачки сигарету.

– Вы знали Глеба? – спросила Анна. Человек молча чиркал зажигалкой, пытаясь закурить. Смолина заметила, как нервно подрагивали его руки. На безымянном пальце правой руки блеснуло обручальное кольцо.

– Игорь. Игорь Цирин, – представился человек. Анна вытащила зажигалку и дала ему прикурить. Он нервно сделал глубокую затяжку. – Мы работали вместе. До того как…

– Это случилось после выхода статьи о Светорожденном?

При упоминании этого имени Цирин поперхнулся дымом.

– Мы не обсуждаем это.

– Почему?

– Потому. И вам не советую.

Цирин смотрел куда-то мимо нее, словно разговаривая с пасмурным небом. Руки его были в карманах потрепанных джинсов, будто он не желал иметь с этим делом ничего общего.

– Когда вы в последний раз его видели?

– Это было давно. Три года назад, если быть точнее. Я до сих пор помню этот день – была пятница. Глеб говорил, что готовит новую статью, что у него есть некая сенсационная информация. Он должен был привезти материал в понедельник.

– Кто-то подавал заявление о пропаже?

Игорь помотал головой.

– Иногда люди просто уезжают отсюда.

Анна посмотрела на Цирина. Пропал известный журналист, и никто не забил тревогу? Это значило только одно: был дан приказ откуда-то сверху о том, чтобы все помалкивали.

– И больше его никто не видел?

Цирин кивнул головой.

– Но ведь Глеб не просто так заинтересовался Све… – Анна не закончила фразу, увидев тревожный взгляд Цирина.

– Зачем он вам?

– Есть основания предполагать, что этот человек замешан в одном грязном деле.

Цирин покачал головой.

– Вы даже не понимаете, кого пытаетесь обвинить. Этот человек здоровается за руку с губером.

– Это дает ему право убивать людей?

– С чего вы взяли, что он кого-то убил?

– Фирма, которой он владеет, выпустила странный диск…

Цирин насторожился.

– Вы видели этот диск?

– Да.

– Избавьтесь от него как можно скорее, вот вам мой совет.

– Но это же доказательство!

– Этот диск доказывает только одно: то, что его обладатель в опасности. Больше ничего. То, что подросток выбросился из окна, никак не связано с игрой.

– А как же Тойво Роуккула и Юко Миккоев?

– Вы же из поисковой организации? Вам ли не знать, сколько людей теряются в лесах Карелии ежегодно.

– Кто-то теряется, а кому-то помогают, – заметила Анна.

– Без доказательств это всего лишь ваши фантазии.

– Может, вы подскажете… – аккуратно начала Анна, – намекнете… где искать доказательства?

Цирин вскинул глаза.

– Я что-то не то сказал? Или как-то странно выгляжу?

– Нет, но…

– Тогда с чего вы решили, что я похож на идиота?

Он бросил бычок мимо урны.

– Забудьте это. Идите домой.

Анна смотрела в его тревожные глаза, в глубине которых притаился страх. Она не сомневалась, что Цирин знает гораздо больше, чем говорит.

– Игорь… Взгляните на это фото, – она достала из кармана сложенный лист и протянула ему.

– Что это? – Цирин не спешил доставать руки из карманов, словно не желая прикасаться к чему-то опасному.

Анна развернула распечатанное фото. На нем молодая улыбающаяся девушка прижимала к себе новорожденного малыша.

– Это Катя Лисинцева с только что родившейся Машенькой. Фото сделано примерно за год до того, как их убили, выбили зубы, а тела сожгли и бросили в лесу, завернутые в грязный полиэтилен.

Цирин молча смотрел на фото. По его изменившемуся взгляду Смолина поняла, что он знает, кто на нем изображен. Игорь достал руки из карманов и взял фото. Складка от вмятины на бумаге как будто отделяла маму от дочери. На лицо Кати упала капля начинающегося дождя и прокатилась по щеке словно слеза.

– Первый раз их вижу, – Цирин поднял взгляд на Анну и тут же отвел.

– Игорь, у вас есть дети?

Цирин кивнул.

– Две девочки. Четыре и два года.

– Неужели вы не хотите, чтобы они были в безопасности?

– Как раз поэтому я не лезу в такие дела, – Цирин свернул фотографию и протянул Анне.

Он повернулся, чтобы уйти, но на мгновение замер.

– Отгадайте загадку. А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

И он быстро зашагал к проходной.

Руна 7

Лемминкяйнена старушка

Не бросает сына в воду,

Снова грабли опускает,

Снова медными проводит

По длине реки подземной,

По длине и поперечно:

Головы кусок, и руку,

И спинных костей частицы,

Кости бедренной кусочки

И другие ловит части.

Составляет тело сына,

Лемминкяйнена младого.

Мясо к мясу прилагает,

Примеряет верно кости.

«Калевала»

Цветок был похож фигуру девушки. Синий лепесток раскачивался на тонких ножках, стыдливо прикрываясь нежно-зелеными листочками. Бабушка Виена говорила, что у этих цветов разные названия. Их называли «Брат и сестра», «Троецветка» и даже «Мотыльки». Но Аня больше привыкла к анютиным глазкам.

Старики сказывали: жила-была девочка Анюта, которая очень любила подглядывать за другими и лезть в чужие дела. За то и была превращена в цветок, который назвали анютины глазки. Вот и сейчас глазки подглядывали за маленькой Аней из-под зеленых листочков.

Цветок завораживал. Ласковое солнышко тепло светило с неба, и под его лучами листья красиво переливались всеми оттенками зеленого. Аня протянула руку, чтобы сорвать его.

– Не тронь! – послышался голос бабушки Виены, и Аня отдернула руку. – Нельзя рвать анютины глазки в ясный день! Дождь пойдет.

Аня послушно кивнула. Бабушка Виена просто так говорить не будет.

Несмотря на осень, выдался погожий денек, и Аня с бабушкой Виеной бродили по лесу с корзинками для грибов.

– И вообще ни к чему цветы рвать, – сказала бабушка. – Хочешь домой взять – посади в горшочек. Но только не эти.

– Почему, бабушка? – спрашивала Аня.

– Анютины глазки – цветы осени, распускаются, когда все уже умирает, – поясняла Виена. – А этим хоть бы что – знай себе цветут! Потому как они цветут не для живых, а для покойников.

* * *

Дождь уже вовсю моросил мелкими каплями, когда Анна и Виталик вернулись в «Пинин».

– Он видел их раньше, – сказала Смолина. Виталик вопросительно взглянул на нее. – Я поняла это по его глазам.

– Да ты настоящий детектив, милфа! Но он пгав – кто тебе повегит без доказательств?

– Я уверена, что доказательства есть, нужно только искать лучше.

– Может, подсказка в той загадке пго тгубу? – предположил Виталик. – Что за «А» и «Б»?

– Тут все просто – «А» и «Б» – это Тойво и Юко. «А» упало, «Б» пропало.

– И что же осталось на тгубе? – спросил Виталик.

– Светорожденный.

– Глупая загадка. В чем смысл?

– Думаю, в том, что что бы ни происходило и кто бы ни пропадал – на трубе всегда останется он – Светорожденный. И это не загадка. Это – предупреждение.

Они сидели в незаведенной машине и слушали, как дождь стучит по крыше. Словно кто-то невидимый, но огромный стучался сверху. Он наблюдал за каждым шагом глупых людей, возомнивших, что могут что-то изменить в этом мире.

– И что тепегь? – спросил Виталик.

Анна молча смотрела сквозь запотевшее стекло. Ей нечего было ответить. Эта история была покрыта липким туманом, никак не желавшим расступаться перед чужим взглядом. Смолина запустила руку под куртку, туда, где за пазухой сидел верный Тим. Она незаметно потрепала зайца по плюшевой голове.

– Поехали кофе выпьем, – предложила Анна.

– Это свидание? – неуверенно произнес Виталик.

– Блин, нет, – покосилась на него Смолина. – Я просто кофе-задрот. Как ты со своими компьютерами.

Она протянула Виталику сложенное фото Лисинцевых, которое так и держала в руке.

– Брось в бардачок.

Виталик развернул фото. Анна недовольно покосилась на него. Никто не хотел вспоминать Лисинцевых. И она понимала почему. Есть воспоминания, которые причиняют боль. Воспоминания, связанные с этим делом, таили в себе смертельную опасность.

– В бардачок, говорю, положи!

– Погоди, тут что-то есть.

На колени Виталику выпала небольшая бумажка, спрятанная в свернутом фото. Виталик развернул ее.

– Огзега, семьдесят девять, – прочитал Виталик.

– Какая еще огзега? Дай сюда! – Смолина выхватила записку. – Орзега! Что это за место?

– Дегевня в двадцати кигометгах от гогода.

– Поехали, – Анна сняла машину со стояночного тормоза.

– Что, так сгазу?

– А ты что, опять испугался? – поддразнила его Смолина. – Цирин не просто так этот адрес подкинул. Записка изначально лежала у него в кармане, потому что по селектору ему сообщили – пришли узнать про Листина.

– Почему он не отдал ее сгазу?

– Присматривался. Я так понимаю, в этой истории лучше никому не доверять.

Машина сорвалась с места, унося Анну и Виталика из города. Когда «Пинин» растворился в моросящем дожде, на крыльцо редакции «Слово Петрозаводска» вышел охранник. Он бросил взгляд в сторону уехавшей машины и набрал чей-то номер на телефоне.

* * *

Брюхо «Пинина» жадно глотало белую прерывистую полосу, словно Пакман из старой игры. Иногда, когда Анне было скучно, она представляла, что «Пинин» так ест и его задача проглотить как можно больше этих белых палок.

– Так что, мы тепегь напагники? – спросил Виталик.

– Это с чего вдруг? – нахмурилась Смолина.

– Ну, знаешь, как Бонни и Клайд, вместе гасследуем дело.

– Вообще-то Бонни и Клайд были преступниками, убийцами.

– Да? Не важно. Они же тоже ехали куда-то на машине. Как и мы с тобой, – Виталик многозначительно поглядел на Анну.

– Да только вот ты мне зачем? Ты нужен, чтобы инфу в даркнете искать. А в «поле» от тебя какой толк?

– Как это какой? – напрягся Виталик.

– Мне с тобой некогда нянчиться, – жестко ответила Смолина. – Мне нужно, чтобы ты выполнял свою функцию.

Виталик сидел нахохлившись, словно воробей под дождем.

– Для тебя все люди – функции? – обиженно спросил он.

– Слушай, тут тебе не игрушки! Ты понимаешь, что это важное дело?

– Пги чем тут это? Ты используешь людей! Мы как элементы твоего пазла, сейчас нужны, а потом нет.

– Я делаю это ради Машеньки.

– Я тебе не вегю. Ни один ногмальный человек не влезет в это дело пгосто так.

– Значит, я ненормальная.

– Ты вгешь. Машеньки уже тги года, как нет. Ты делаешь это для себя.

– Тебе-то какая разница? – вспылила Анна. – Сам-то чего тут забыл?

Виталик замолчал и отвернулся в окно. Они ехали по пустой трассе среди леса, мимо плыли острые наконечники елей, словно зазубренные копья. «Опять лес, опять поиски», – подумала Анна. Раньше она любила это. А сейчас? Больше не любит? Смолина старалась не размышлять на эти темы, потому что сквозь их размытые контуры неизменно проглядывал черный, как сажа, страх.

– Ладно. Ты мне нужен.

– Пгавда?

– Да. Потому что, если честно, ехать туда одной чертовски страшно.

– Почему?

– Потому что я понятия не имею, куда и зачем мы едем и что нас там ждет.

Дорога вилась среди голого леса, лишь иногда сквозь деревья просвечивала бескрайняя гладь Онеги, по берегу которой стелилось шоссе. Вскоре от основной трассы направо свернула грунтовка. Дорога стала хуже, а и так небольшой поток машин иссяк.

* * *

Орзега выглядела еще более заброшенной, чем Лахта. Не больше сотни деревенских домов, часть из которых сгнила и обвалилась, обступивший деревню со всех сторон темный лес. Покосившиеся заборы «из говна и веток», как выразился бы Резнов. «Пинин» поднимал облака пыли. Анна сбавила скорость, а потом и вовсе остановила машину у одного из домов.

Почерневший от времени и дождей сруб если и выглядел жилым, то с огромной натяжкой. Сколько Анна ни стучала в покосившуюся дверь, сколько ни вглядывалась в пыльные окна – изнутри не донеслось ни звука. Таблички с номером на доме не было.

Они обошли еще несколько домов с теми же результатами. Деревня словно вымерла.

– И как нам тут найти семьдесят девятый? – спросил Виталик и поежился то ли от прохладной осенней стужи, то ли оттого, что стоял посреди деревни, которая выглядела мертвой.

– Нумерация считается от центра. Надо полагать, нам на окраину.

– Интегесно, где она здесь центг увидела, – пробурчал под нос Виталик.

Они шли пешком по мертвой деревне. Кое-где на домах висели ржавые таблички с номерами, и Анна поняла, что они движутся в верном направлении. Двадцать девять… Сорок один… Шестьдесят восемь… Ветер завывал среди пустых улиц, колыхал могучие ели, угрожающе раскачивая их макушки. Казалось, сама осень вглядывалась в тех, кто посмел потревожить покой деревни. Смолина поежилась – было ощущение, что чьи-то невидимые глаза наблюдают за каждым их шагом.

– Смотги, этот?

Они остановились на краю деревни перед небольшим домом. Он выглядел посвежее других, хотя время делало свое – тут и там стены зияли щелями, крыша прохудилась и текла.

– Семьдесят девять, – указал Виталик на табличку.

Дом выглядел нежилым. Зачем Цирин дал адрес заброшенного дома в мертвой деревне?

– Может, он ошибся адгесом? – озвучил вслух мысли Анны Виталик. Видно было, что он чувствует себя неуверенно, и это передалось Смолиной, словно страх холодными пальцами проник под теплую куртку. Она глубоко вдохнула.

– Пошли узнаем, не ждут ли здесь гостей.

Дверь была закрыта на засов с амбарным замком. Смолина подергала его – держит крепко. И как попасть внутрь? Анна осмотрела окна – на них были решетки. Разбить не получится, да и это уже не просто взлом… Сколько там, Резнов говорил, дают за проникновение в чужое жилище?

Анна всматривалась в пыльные окна, но видела лишь свое отражение. Загадка никак не хотела быть отгаданной.

– Поехали обгатно? – в голосе Виталика звучала надежда.

Смолина уныло поплелась к машине, а вот Виталик, похоже, наоборот был рад поскорее покинуть это место. Анна села за руль и бездумно уставилась сквозь стекло.

И что, Смолина, ты просто так уедешь? А как же Машенька? А как же Ленка? Над ней все так же висит невидимая тебе угроза, как-то связанная с этим делом. Неужели ты сдашься?

– Ну что, едем? – аккуратно спросил Виталик.

– Ага, – хмуро бросила Смолина.

Она завела мотор, и «Пинин» неспешно покатился по тихой улице.

– Нам же в дгугую стогону! – запаниковал Виталик. Анна покачала головой.

– Ты так и не понял? Мы не можем вот так уехать. Если уж влез в это дело – будь готов идти до конца.

Подогнав «Пинин» к дому, Анна быстро вышла из машины и отцепила трос лебедки, закрепленной на бампере.

– Ты что делаешь? – через открытое окно высунулась взлохмаченная голова Виталика.

– Если не помогаешь, так хоть не мешай!

Смолина закрепила крюк троса на засове двери и вновь села за руль. Виталик испуганно смотрел на нее. Она перевела рычаг коробки передач в положение заднего хода.

– Знаешь такую поговорку: бойся собаку спереди, кобылу сзади, а Смолину за рулем – со всех сторон?

– Газве есть такая поговогка? – испуганно спросил Виталик.

– Теперь да.

Анна вдавила педаль в пол. «Пинин» вильнул задом, резко подавшись назад, и засов сорвало с двери.

– Охгенеть, – проговорил Виталик. – Ты чокнутая милфа!

– Добро пожаловать в мой мир! – мрачно ответила Смолина.

Они вошли в дом, и Анна включила фонарь – несмотря на окна, скудного осеннего света не хватало.

В доме гуляли сквозняки. Сквозь прохудившуюся крышу капала вода, которая попадала на дорогую плазму, висящую на стене, и на элегантное кресло с резными подлокотниками. Пол под ним прогнил до земли. Рядом стоял изящный диван, в стене зиял черной пастью камин. Несмотря на дыры в крыше и запущенность, внутри дом скорее напоминал загородный отель, нежели избушку в умирающей деревне. Что-то здесь было не так, и вскоре Анна поняла что: здесь никто не жил. Этот дом мог служить местом для свидания, но никак не для жилья. Только вот свидания для кого?

Тем не менее сюда явно давно никто не захаживал. Пахло плесенью, старьем и прогоревшим костром из камина, продукты в небольшом выключенном холодильнике давно превратились в прах. Они аккуратно обошли все комнаты.

– Тут пусто… – тихо сказал Виталик.

– Похоже на то, Холмс.

– Как думаешь, туалет габотает?

– Прижало? Вряд ли, но проверь.

Виталик скрылся за дверью уборной. Анна еще раз прошлась фонарем по пыльным полкам – по стене и потолку тут же запрыгали ломаные тени. Ничего.

На одной из стен Смолина увидела нарисованную углем угловатую летучую мышь. Кому понадобилось рисовать это в пустом доме? Она подумала, что где-то уже видела такой рисунок…

Холодные капли осеннего дождя. Ночь, лес. Луч фонаря скользит по оврагу в надежде найти выход, но натыкается на сверток в полиэтилене, в котором…

– Виталик! – сдавленно позвала Анна. Горло словно схватили ледяные пальцы, стало душно, а сердце забилось в бешеном ритме.

Внезапно из туалета послышался страшный крик. Анна похолодела и метнулась туда.

Она увидела Виталика, побелевшего и вжавшегося в стену. Его глаза были широко распахнуты, рот открыт, но он больше не издавал ни звука. От выражения его глаз Смолину окатила волна липкого ужаса.

– Ты чего? – Анна тряхнула его за плечи.

Виталик безжизненно поднял руку и указал пальцем куда-то за ее спину. Анна медленно обернулась.

За ней была ванна, прикрытая шторкой. Смолина очень медленно сдвинула ее – заржавевшие колечки скрипнули по душевой штанге и осыпались на пол. Шторка упала, обнажив ванну. В ней Анна увидела скрюченное обгоревшее тело. Она услышала, как сзади Виталика тошнит.

Руна 8

Головы не поднимай ты,

Не поглядывай на небо,

Конь покуда не устанет,

Не приблизится уж вечер.

Если голову поднимешь

И на небо поглядишь ты,

То тебя беда постигнет

И судьба постигнет злая.

«Калевала»

2006 год, 7 октября

Петрозаводск

Последующая неделя выдалась нелегкой. Милиция дергала Анну на допросы (особенно интересовало их, какого черта она вообще делала в Орзеге и кто сорвал засов с двери). Но чем больше было таких допросов, тем больше Смолиной казалось, что они не пытаются узнать истину. Она кожей ощущала, что вокруг происходит нечто странное, словно Анна, сама того не желая, вторглась на территорию огромного невидимого зверя или даже механизма, пробудив его ото сна. И сейчас этот механизм включился. Огромные шестерни вращались, сбрасывая пыль с лопастей, с натугой включаясь в работу. Задача механизма была не в том, чтобы разобраться в причинах преступления и найти виновных. Его главной целью было понять – кто нарушил его покой? А при обнаружении нарушителя устранить причину. Потому что ничто не должно мешать четко отлаженной системе. Вот только что это была за система, Анна не знала.

Милиционеры были очень недовольны. Они старались не показывать это, но Анна видела, что они злятся. Еще бы – кому нужен обгоревший труп в заброшенном доме? Тем более что трупом оказался известный журналист, пропавший три года назад.

Тем не менее вскоре Анну стали вызывать все реже. Она не могла знать точно, но чувствовала – дело спускают на тормозах.

– Значит, говоришь, никаких больше трупов?

– Ань, ну кто же знал! – Света невинно заглядывала ей в глаза. – Хочешь бесплатный сеанс психотерапии?

Они сидели в кафе за крайним столиком, подальше от посетителей. Под потолком на кронштейне негромко что-то вещал телевизор. Перед Анной дымился свежий латте – пожалуй, единственное утешение за последнее время.

– Я хочу узнать, какой урод меня в это впутал и кто за всем этим стоит.

– Значит, ты не выходишь из игры?

– Боюсь, из этой игры так просто не выйти… Похоже, у Светорожденного щупальца по всей Карелии! – Смолина нервно взглянула на часы. – Где там Резнов? Мне еще Ленке ужин готовить!

– Ты только о нем и думаешь?

– О ком? О Резнове? – удивилась Смолина.

– О Светорожденном, – подмигнула Света. – Похоже, он твоя настоящая любовь! Небось весь день только о нем думала?

– Ага, представляла его обнаженное тело. В морге, на столе у патологоанатома.

– Ладно, что мы все о нем да о нем! – всплеснула руками Света. – Как Ленка?

– Она последнее время стала еще более замкнутой, – ответила сразу погрустневшая Анна. – Раньше часто зависала на телефоне, а сейчас перестала. Зато я слышу, как иногда она тихо плачет в своей комнате. У меня сердце разрывается! Мне кажется, что-то у них не сложилось с парнем.

– Если будет совсем тревожно – дай знать. Не стоит доводить до крайностей.

– Каких крайностей, Свет, ты о чем? Не сыпь соль на рану! Что еще может случиться?

– Кто знает, – серьезно сказала Света. – Держи ухо востро. И если что не так – сразу звони.

Вскоре «Ленд-Крузер» Резнова остановился на стоянке, и бывалый поисковик вошел в кафе, отряхиваясь от дождя.

– Ну что, начинаем? – спросил он, деловито усаживаясь за стол.

– Ждем еще одного.

– Это кого же? – подозрительно сощурился Резнов.

Анна молча кивнула в сторону неуверенно подходящего к ним Виталика.

– А этому чего здесь надо? – насупился Резнов.

– Пригодится, – бросила Анна.

– У меня имя есть, – вставил Виталик.

– Зеленые ботинки твое имя.

– Что еще за ботинки? – не понял Виталик.

– Ориентир для альпинистов на Эвересте. Там с ориентирами плохо, голый ледник. И вот уже много лет в одном месте лежит обледенелый труп в ярких зеленых ботинках, – деловито сказал Резнов, наблюдая за Виталиком. – Мужчина. Погиб при восхождении в конце девяностых. Решил покорить высшую точку мира без баллонов с кислородом. Вот тебе и на! Тело превратилось в лед, и он навсегда остался в зоне смерти. Ветра снег сдувают, видно издалека. Очень удобно для ориентира

– Байки! – неуверенно сказал Виталик. – Тело давно бы закопали.

– Куда? В лед?

– Тогда спустили бы вниз, – настаивал Виталик.

– Знаешь, что такое зона смерти, пацан? Это высота свыше восьми тысяч метров, на которой организм начинает умирать. Он там не восстанавливается, хоть ты тресни! Без кислородных баллонов туда не ходят, иначе – отек легких и быстрая мучительная смерть. Но даже с ними смертность выше двадцати процентов, понимаешь? Каждый пятый там погибает. Трупы оттуда не забирают, потому что даже самому спуститься до безопасной зоны та еще задача. Вот и появляются такие «зеленые ботинки».

– А я тут пги чем? – побелевшими губами промямлил Виталик.

– «Пги чем»! – передразнил его Резнов. – Да ты и есть зеленые ботинки! Лезешь туда, куда не надо. Ни опыта, ни выносливости, ни-че-го! – отчеканил поисковик. – Тебя же куры заклюют! На кой ляд ты сдался? Обуза! Такие, как ты, сдаются первыми, а потом в лучшем случае помирают.

– А что же тогда в худшем? – дрожащим голосом спросил Виталик. Резнов зло посмотрел ему в глаза.

– В худшем они подставляют всю группу.

– Резнов, отстань от парня, – тихо сказала Смолина. – Он и так лиху натерпелся в том доме.

– А кто его просил туда лезть?

– Я.

– Ты? – удивился Резнов и замялся. – Ну смотри сама…

– Ладно, давайте к делу, – примирительно подняла руки Света. – Нам есть что обсудить. Что там с этим домом?

– Дом купил Листин для встреч с Лисинцевой, – начал Резнов. – Купил неофициально, говорят, за пару ящиков водки у деда. Потому ни в каких бумагах недвижимость не числится.

– Значит, Листин и Лисинцева были любовниками! – воскликнула Света. – И теперь ясно, чьи мужские вещи Аня нашла в ее квартире!

– Да, – кивнула Смолина. – В доме были найдены их совместные фото.

– А вот здесь вопрос! Зачем ему любовное гнездышко, когда у Лисинцевой своя квартира? – подозрительно спросил Резнов.

– Может, не хотел лишний раз светиться в городе? – пожала плечами Анна. – Хотя он явно бывал у Лисинцевой, но все же… Уехать на выходные в домик у леса с любимой, да и Машенька воздухом дышала.

– К сожалению, недолго, – мрачно дополнил Резнов.

– Получается, все эти годы Цирин знал о трупе Листина? – спросила Света.

– Думаю, нет. Знал о любовном гнездышке. Скорее всего, он подкинул мне адрес в расчете на то, что там я смогу связать Листина и Лисинцеву.

– Да уж, связь действительно прочная – до самой смерти.

– А ментам адрес он не сообщал, потому что боялся, – подытожил Резнов.

– Похоже на то. Судя по тому, как идет расследование, – боялся не зря. В милиции явно есть кто-то заинтересованный в том, чтобы спустить дело на тормозах.

– Немудрено, учитывая знакомства Светорожденного, – заметил Резнов.

– Но почему следователи самостоятельно не нашли дом? – спросила Света.

– Видимо, не связали это с делом Лисинцевой, – ответил Резнов. – Дом в глухой деревне, купленный за ящик водяры. Ее мать об этом не знала, а следак, если и был в курсе, не посчитал нужным его обследовать.

– Или просто не захотел?

Они переглянулись.

– А скорее всего, поступила команда сверху замять дело.

Наступила тишина. Каждый думал о том, в какую игру они ввязались. Виталик так и не проронил ни слова, обиженный Резновым.

– Еще один интересный момент: в ванной, в которой мы обнаружили тело Листина, найдены предметы, которые там не должны были оказаться, – рабочий ноутбук, ключи от машины, шариковая ручка, еще всякая мелочь.

– Сжигали улики? – предположила Света.

– Хотели бы сжечь – сожгли бы. Вещи не были обгорелыми, словно их туда положили уже после смерти.

– Ань, помнишь Лисинцеву? У ее тела тоже были найдены странные предметы: старинный гребешок для расчесывания, треснувшее зеркальце, моток пряжи…

Анна кивнула.

– И что это значит?

– Меня все мучает другой вопрос, – прервал молчание Резнов. – Откуда у Листина были бабки на дом и содержание любовницы, если он был неподкупным журналистом?

– Может, как раз наоборот? – предположила Света. – Что, если ему заплатили за эту статью?

– Кто и зачем? – не поняла Анна.

– Не знаю, – пожала плечами Света. – Честно говоря, у нас нет доказательств, что Светорожденный в чем-то виноват. Что, если под него копают?

– Смысл?

– А ведь точно! – подхватил Резнов. – Он же баллотировался на пост губера несколько лет назад? Вот и смотри – это раз. Борется против компаний, загрязняющих Ладогу, – два. У него наверняка есть компромат, связывающий местных чиновников и радиоактивные загрязнения, – три. Выбирай любой.

– Фирма под его началом выпускает игру, которая доводит детей до самоубийства, – четыре, – саркастически продолжила Анна. – Один поехавший, двое пропавших и три сожженных трупа за три года – пять. Ну просто агнец божий!

– Пока у нас нет доказательств, что он причастен к этому, – развела руками Света.

– Надо найти. Как его можно прижать?

– Можно попробовать через бизнес, – предложил Резнов. – По нашему законодательству, религиозные организации регистрируются как НКО – некоммерческие структуры. Но это не мешает нашему просветленному иметь несколько бизнесов.

– Ты сам говорил, что в чинушах сидят твои дружки из девяностых, – усмехнулась Анна. – Какое законодательство?

– Я пробью по своим каналам, узнаю, что к чему, – бросил Резнов.

– Что за каналы? – навострил уши Виталик.

– Каналы «не твое собачье дело».

– Я думал, мы в одной лодке, – насупился Виталик.

– Да я бы с тобой ни в одну лодку не сел, – фыркнул Резнов. – Обгадишься при первом шторме. А то еще и перевернешь, растяпа.

– Резнов, мы уже в лодке, – осадила его Смолина. – И сейчас нужно грести осторожно, чтобы на скалы не налететь.

Резнов нехотя кивнул. Анна обвела всех взглядом:

– Что мы вообще знаем об учении этого Светорожденного?

– Там все безобидно, – ответила Света. – Смесь йоги, медитаций, оздоровительных практик. Немного буддизма, много карельского язычества. У них есть поселение «Обитель Рассвета» на берегах Ладоги, а также филиал в Петрозаводске и в других крупных городах, например в Питере. В городе они проводят тренинги личностного роста «Роза Рассвета». Медитируют, придерживаются здорового образа жизни, практикуют ахимсу – это принцип ненасилия. Даже мяса не едят. Организация борется за очищение берегов Ладоги от радиации, ездит по миру в места эпидемий с гуманитарными миссиями – лихорадка Марбурга в Конго, сибирская язва в Зимбабве в восьмидесятых…

– Ого, это ж сколько лет его организации? – удивился Резнов.

– Кстати, откуда на Ладоге радиация? – задумчиво спросила Анна.

– Там испытывали ядерное оружие в пятидесятых, – сказал Резнов. – Эта давняя история еще с послевоенных времен. Куда интереснее то, куда делись двое пропавших?

– По последним данным, около четырех лет назад они были в «Обители Света». Больше их никто не видел.

– Деревню обыскивали?

– Конечно. Безрезультатно. Эти двое вошли в «Обитель», но назад уже не вышли. Они просто растворились.

– Ага, как и Машенька с мамой, как и журналист. Зуб даю, что они гниют где-то под корягой, завернутые в полиэтилен.

– Давайте попробуем понять общую картину, – Анна разложила на столе карту области. – Что мы имеем на данный момент? Четыре трупа, если учитывать Антона Белозерского. Тела нашли здесь, здесь и здесь, – Смолина отметила места на карте кубиками сахара. – Еще двое пропали без вести. Итого шесть человек. Плюс Сергей, съехавший с катушек после посещения курсов, да еще, по его словам, некий повесившийся мужик в Питере… Милиция не чешется от слова «совсем». Скорее всего, события развивались следующим образом: после поездки в «Обитель Рассвета» исчезают Тойво Роуккула и Юко Миккоев. Милиция игнорирует заявления родственников, и они выходят на Влада Листина. Он берется за дело и пишет обвинительную статью, бросающую тень на чистейшую репутацию Светорожденного. Листин готовит некую убойную информацию по делу – а именно узнает о диске и его связи со Светорожденным. Он готовит материал к понедельнику, но в пятницу вместе с Лисинцевой и ее дочерью отправляется в загородный дом…

– По пути в который их всех убивают, тела сжигают и развозят по разным концам города, чтобы замести следы, – подытожил Резнов.

– Значит, это Листин принес диск в квартиру Лисинцевой? – спросила Света.

– А кто же еще? – воскликнул Резнов. – Если у нее даже компьютера не было! А он делал репортаж, по неосторожности притащил к любовнице. Или похвастаться хотел, мол, смотри, девочка, с каким я огнем играю!

– Доигрался. И ладно бы сам, но ведь и девчонок прихватил…

– В итоге его убрали, а Лисинцевы попали под горячую руку, – подытожил Резнов. – Тела сожгли и выбили зубы, чтобы полиция не смогла опознать. Вуаля, концы в воду.

– Ужас… – пробормотала Света.

– Зачем их развезли в разные места? Почему тело Листина не спрятали в лесу, как других? – спросила Смолина.

– А зачем? – лениво ответил Резнов. – Кто его найдет в том доме? Лишняя морока. А если найдет – то сгоревшее тело без зубов. А вот остальные тела спрятать в других местах – вполне мудро.

– А летучая мышь – это что? – спросил Виталик.

– Символ мести? – предположила Света.

Все пожали плечами.

– Ладно, едем дальше. За некоторое время до этого на рынок выходит скандальная игра, приведшая к нескольким случаям детского суицида по всей России. Игру запрещают, но через некоторое время она всплывает в даркнете, что приводит к еще одному случаю самоубийства. Игру производит фирма, руководителем которой является некая Ловиатар. Концы в итоге идут всё к тому же Светорожденному.

– Вопросов больше, чем ответов, – задумчиво протянул Резнов. – Что с «Обителью Рассвета»?

– Деревня сектантов на берегу Ладоги. Рай обетованный, – развела руками Света. – Или ад, я не знаю.

– Допустим, – кивнула Анна. – При чем здесь игра? Почему милиция ничего не делает?

Света пожала плечами.

– Насчет ментов все просто – кто-то кого-то подмазал, – сказал Резнов. – Ты же сама видела по ТВ, какими глазами на этого Светорожденного все смотрят. Его реально воспринимают как гуру. Не как тебя, как настоящего, – Резнов пренебрежительно бросил Виталику, тот нахохлился. – Потому менты ничего не ищут. У него иммунитет.

– Но как он его получил?

– Не как, а сколько, – Резнов демонстративно послюнявил пальцы.

– И что будем делать? – спросила Света.

– Надо бы найти пропавших Тойво и Юко, – твердо сказала Анна.

– В лесах Карелии? – ухмыльнулся Резнов. – Это то же самое, что искать иголку в стоге сена.

– Это стагая задачка, – откликнулся Виталик, – нужно всего лишь сжечь стог и пговести над пеплом магнитом.

– Сжечь я могу, – угрюмо произнесла Смолина.

– Одна проблема – как бы не пришел владелец сена, – предостерегающе заметила Света.

– Сена-то у него многовато! – хмыкнул Резнов. – Тут тебе и заправки, и кафе, и мастерские. Рожа у него не треснет?

– Да уж, никогда бы не подумала, что всем этим может владеть религиозная организация во главе со святым старцем!

– Слушайте, я во все это не верю, – скривилась Смолина. – Вам не кажется, что это очень заманчивый способ получить внимание? Немного пассов руками, непонятных слов, пару амулетов на шею, и вот ты уже не Вася из Дальножопинска, а астральная проекция Спасителя Человечества!

– Как вообще можно вегить в такую чушь? – согласился Виталик.

– После развала Союза люди остались ни с чем, – сказала Света. – Ты этого не заметил в силу возраста, а нашему поколению пришлось несладко. Нельзя просто так десятки лет следовать одной большой идее, а потом разом сказать всем, что это обман, что никакой идеи нет, пшик! Тогда-то люди и потерялись. Все словно зависли в безопорном пространстве. Нас так долго вели за ручку, а потом взяли – и бросили как ненужную куклу. Не все смогли перестроиться. Большинству нужен поводырь. Тогда появился Кашпировский со своим заряжанием воды через телевизор – вся страна его смотрела в конце восьмидесятых. На книжных развалах и барахолках как из ниоткуда стали появляться учения по йоге, книги про мистиков и магов Тибета, оздоровительные практики. Тогда и возник он – Светорожденный.

– Кстати, говогят, что последнее вгемя о нем мало что слышно, – заметил Виталик.

– Он потерял свои позиции после того, как его предсказания о конце света в 1999 году не сбылись, – пояснила Света. – После этого он пытался баллотировался в мэры, но люди перестали ему верить.

– Кто бы он ни был – в его руках огромная власть, – сказал Резнов.

Анна обвела взглядом хмурые лица за столом.

– Что, сдулись?

– Ань, да непонятно, что делать дальше, – ответила за всех Света. – Куда бежать, кого спасать?

– За всем этим стоит огромная тень одного человека – Светорожденного, предводителя этой сраной секты. Что мы знаем о нем?

– Может, он гасскажет нам сам? – пожал плечами Виталик и кивнул куда-то в сторону.

Все обернулись туда, куда указывал парень. В кафе под потолком висел старенький телевизор с выключенным звуком, на котором шла какая-то передача. В кадре был черноволосый старец с полуприкрытыми глазами. Анна подошла к телевизору и прибавила громкость.

– …и вы считаете, это можно остановить? – спросила журналистка.

– Мир погряз в насилии, – неспешно проговорил старец. Из-за его полуприкрытых глаз казалось, будто он спит. – Рано или поздно это должно было случиться. Земля не стерпит столько крови.

– Что случится? – недоумевающе спросил Виталик, но на него шикнули.

Анна пристально вглядывалась в лицо Светорожденного, словно ища, за что зацепиться, стараясь разгадать загадку, таящуюся за этим умиротворенным образом спасителя заблудших душ. Кто он на самом деле? Праведник или злодей, глупец или гений? Спаситель людей или монстр?

– Грядет страшное время! – провозгласил Светорожденный. – Король ужаса спустится за землю! И только те, кто истинно веруют, смогут укрыться на святой земле в «Обители Рассвета»!

– Да хватит уже этих проповедей, переключи! – послышалось из-за соседнего столика. – Слышали уже эти байки!

– Оставь! – донеслось из другого угла. – Старик дело говорит! У меня бабка радикулит по его методике вылечила!

Интервью закончилось рекламой, а потом и вовсе начался прогноз погоды. Анна посмотрела на Свету, Резнова и Виталика. В их глазах она видела отражение своих мыслей и сомнений.

– Ты понимаешь, что нам нужно сделать? – спросила она Резнова.

– Я даже не хочу слышать твою очередную безумную идею! – отрезал поисковик.

– Но ты знаешь, что сделать это придется. И именно нам с тобой.

– Вы о чем вообще? – недоумевала Света.

Резнов тяжело посмотрел на нее и перевел взгляд обратно на Анну.

– Она хочет, чтобы мы поехали в «Обитель Рассвета».

Света тихо ахнула.

Симпатичная ведущая из телевизора, стоящая на фоне карты Карелии, проговорила, сверкнув ослепительной улыбкой:

– Синоптики предрекают ухудшение погоды. На Карелию надвигается северный циклон. Ожидается резкое похолодание.

Руна 9

О ты, мать моя родная!

Есть о чем, родная, плакать:

Жаль мне кос моих прекрасных

И кудрей головки юной,

Жаль волос девичьих, мягких,

Мне так рано их закроют,

С этих лет мне их завяжут.

И всю жизнь жалеть я буду

Это солнце дорогое,

Этот месяц ясный, тихий,

Этот синий свод небесный,

Если мне их бросить надо,

Если надо мне забыть их.

«Калевала»

Свежая зеленая трава росла густо. Сколько Аня ни шарила в ней руками – она так и не могла нащупать ключ.

Она была уверена, что он где-то здесь. Именно на этом месте час назад она прыгала на скакалке с соседскими Нюркой и Таней. А потом, когда пришла пора идти домой и подруги попрощались, уже у самых дверей Аня вдруг обнаружила, что ключа нет.

Девочка застыла в ужасе. Через полчаса со смены в магазине должна была вернуться баба Нина. Если она узнает, что дрянная девчонка потеряла ключ… Аня прикрыла глаза ладошками, и ей привиделось гневное лицо бабушки. «Потеряла – так иди ищи! И пока не найдешь – домой чтобы ни шагу!»

Аня сломя голову бросилась обратно, туда, где в лесной дубраве, под сенью могучих деревьев, где-то в зеленой траве лежал выроненный ключ. На лес опускались сумерки, трава колыхалась под ветром, словно шерсть невиданного зверя. Аня бросилась на колени в эту шерсть, больно ударившись коленками, и принялась водить руками по земле.

Темнело быстро. Вечерний лес затихал, словно дневные звери и птицы чуяли скорый выход хищников на охоту. Даже проказник-ветер, и тот притих в сенях вековых дубов. Аня осталась в лесу одна.

Она уже битых полчаса незряче шарила руками в траве, а острая осока резала ее тонкие пальцы. Крадущаяся ночь окрашивала мир в серое, и Аня уже почти не видела своих рук, только чувствовала, как по ним текут теплые струйки крови. Где-то в чаще страшно ухнул филин.

По щекам девочки побежали слезы. Она не могла отвести глаза от травы, в которой безуспешно блуждали ее заплутавшие руки, но ей начало казаться, что она в лесу не одна. Вот сзади хрустнула сухая ветка. Вот прохлопали крылья. Вот вскрикнула выпь – страшно, резко. Казалось, за спиной лес тянет к девочке свои крючковатые лапы-сучья и стоит только обернуться – тут же схватит ее.

Чтобы меньше бояться, Аня принялась шептать вслух присказку, которой ее научила бабушка Виена. Если бабушка что-то долго не могла найти, она восклицала: «Опять анчутка утащил!» Анчутка был подобием черта, как поняла Аня, и, несмотря на смешное название, встреча с ним не означала ничего хорошего. Анчутка любил пакостить, в частности – перекладывать с места на место предметы. «Но ты, дитятко, его не бойся, – поучала Виена. – Главное, слова повторять не забывай!»

Легко было не бояться с мудрой бабушкой, прячась за ее подол. Но здесь, в темном лесу, с хрустящими, словно кости, сучьями, все было иначе.

– Анчутка-анчутка, поиграй да отдай! – шептала Аня, водя окровавленными руками по траве. Слезы катились по щекам, шепот сливался с шелестом травы, и Аня боялась, что анчутка не услышит и ключ не отдаст. Но говорить громче было страшно – как будто мог услышать кто-то еще, темный, могучий, гораздо страшнее пронырливого анчутки.

Внезапно в двух шагах от Ани в траве вспыхнул огонек. Девочка отпрянула, но вовремя сообразила: светлячок! Она на сбитых в кровь коленях подползла к маленькому светящемуся жучку.

Светлячок был совсем маленьким, крошечным, со светящимся брюшком. Он издавал совсем слабый свет. Аня аккуратно взяла его на ладонь и прошептала:

– Как же ты здесь, маленький, совсем один?

В траве загорелись еще несколько огоньков. Через мгновение уже вся трава вокруг переливалась огоньками, словно гирлянда. Аня восторженно смотрела на огоньки, забыв про страх и боль. Маленькие светлячки бесстрашно освещали ей траву.

В кронах деревьев что-то зашуршало, и мимо пронеслась стремительная тень. Летучие мыши! Бабки на селе рассказывали детям сказки, что летучие мыши пьют кровь, как вампиры. Аня им не верила. Но одно знала точно: летучие мыши едят светлячков.

Словно в ответ на ее мысли тень с распростертыми крыльями низко спикировала и стремительно пронеслась по земле, касаясь огромными крыльями травы. Аня испуганно прижала к груди ладонь со светлячком.

– Улетайте прочь! Не трогайте моих светлячков!

С темного неба в траву обрушилась еще одна тень. Аня вскрикнула и увидела, как погас один из огоньков.

Девочка метнулась вбок, туда, где минутой раньше нащупала в траве палку. Аня схватила ее свободной рукой и занесла над головой.

– Пошли прочь отсюда! Прочь!

Под сводами леса теперь стремительно носилось целое полчище крылатых теней – в темноте Аня видела лишь их проносящиеся силуэты, да страшно хлопали кожаные крылья. Девочка махала палкой над головой, прижимая к груди светлячка.

– Прочь! Убирайтесь прочь!

Потревоженные мыши россыпью разлетались в стороны, и в какой-то момент их просто не стало. Последняя тень мелькнула среди деревьев, чтобы раствориться в ночи, как будто ее и не было.

Аня опустила палку и разжала ладонь. Светлячок все так же тихо светился в ее руке. Девочке показалось, что он благодарно подмигнул ей. Аня опустилась на колени и поднесла ладонь к траве.

– Лети, светлячок! – сказала она. – Только будь аккуратен!

Светлячок вспорхнул с ладони, но далеко лететь не стал. Он опустился на землю, туда, где среди густой зеленой травы тускло блеснул в неярком свете ночного жука ключ.

* * *

– Я дома!

В ответ была ожидаемая оглушительная тишина. Анна и не ожидала услышать ответное «привет», а уже тем более «привет, мам». Скорее говорила эту дежурную фразу на автомате, чтобы хоть что-то сказать. А может, это была та единственная стабильность в ее жизни. Что бы ни случилось, она знала: вечером она придет в свой уютный дом, скажет в пустоту «я дома!» и пойдет на кухню пить чай.

Сейчас ставить чайник она не собиралась. Нужно было собрать вещи, состряпать историю для больничного (на случай, если Федорыч не даст выходные за свой счет). Тянуть было некогда, завтра с утра был намечен выезд в «Обитель Рассвета». И хотя Смолину каждый раз передергивало от этой мысли, а к горлу подступала тошнота, другого выхода она не видела. Если уж заварила кашу – придется расхлебывать.

Из-под двери ванной комнаты лился приглушенный свет, видимо, Ленка принимала ванну. Правда, делала она это на удивление тихо – обычно она врубала своих эмо, еще и подпевала (надо сказать, не особо умеючи, о чем Анна ей, конечно же, не говорила). Но сейчас из-за двери не доносилось ни звука.

– Лен, ты там? – постучалась Смолина. Дверь легко качнулась, и Анна поняла, что она не заперта. А это значит, что Ленка опять забыла выключить свет – потому что первым делом она запирала любую дверь на щеколду.

Смолина потянула дверь на себя и тут же поняла, что Ленка не забыла выключить свет.

Анна даже не осознала, что первое бросилось ей в глаза. Огромная, в потеках на полстены летучая мышь, нарисованная чем-то красным, или тело Лены, плавающее в ванной в собственной крови.

* * *

Капельница была похожа на медузу – когда-то давно, в детстве, Анна была с мамой на море и видела такую в воде. В детстве Смолина терпеть не могла медуз, но сейчас из нее по мягкому отростку-щупальцу в тело Лены текла жизнь.

Следователь уже ушел. Он записал показания Анны – в том числе насчет летучей мыши, но по его глазам Смолина поняла – он ей не верит. Она как будто слышала мысли полицейского: «Ты просто хреновая мать. Вот и все. И ты ищешь причины и оправдания, придумываешь какие-то дикие секты. Но правда в том, что ты просто хреновая мать».

Смолиной хотелось орать. Внутри билось отчаяние, смешанное с безмолвной яростью, которые не находили выхода. Ее ребенок лежал на кушетке без сознания с огромной иглой, загнанной под кожу, и с зашитым запястьем. Анна знала – в этом виновны все те же люди, из-за которых вышел в окно маленький Антон и другие дети. Те, кто довели до сумасшествия Сергея, убили и сожгли Машеньку с ее матерью, журналиста и двух обычных деревенских парней, никому не причинивших вреда, – а в том, что Тойво и Юко мертвы, Смолина не сомневалась. И если их никто не ищет – почем знать, сколько еще убитых людей на счету у… у кого? У Светорожденного и его некоммерческой религиозной организации «Дети Рассвета», которую впору переименовать в кровавую секту?

Ответа не было. Анна держала в руках безжизненную ладонь Лены и не отрываясь смотрела на ее лицо, моля Бога, чтобы девочка открыла глаза. Смолина наотрез отказалась выходить из палаты. Если она не смогла уберечь свою дочь – значит, будет с ней рядом, пока она не проснется.

Чувство вины перед Леной не покидало Анну. Может, Виктор Георгиевич – специалист по опеке – прав, и ей надо больше проводить время с дочерью? Но как найти подход к этому колючему ежу? Анна понимала, что под острыми иголками скрывается нежное, ранимое сердце, но пока Лена не была готова открыть его для Смолиной. И самое страшное, что в голове начинали всплывать мысли о том, что, возможно, Анна просто не создана для материнства. От этого в груди разливалось пламя такой непереносимой тоски, от которого в этом мире не было спасения.

Мерный, едва слышный гул медицинских аппаратов убаюкивал. Лампочка над дверью приглушенно мигала, словно маяк, то ли куда-то маня, то ли, наоборот, предупреждая корабли в ночи о приближении к опасным скалам. Постепенно все мысли ушли, оставив в голове туман. Он липким киселем обволакивал Анну. Впрочем, этот туман был с ней на протяжении всей жизни. И сейчас он скрывал от Смолиной не только виновников череды убийств, но и воспоминания о детстве. Кто она на самом деле?

Смолина вынырнула из своих мыслей, вздохнула, вновь повернулась к девочке и внезапно наткнулась на ее пронзительный взгляд.

– Это все из-за тебя! – хрипло проговорила девочка.

Анна почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

– Ты виновата в том, что случилось!

– Лена, я… я не хотела!

– Какая ты, к черту, мать? Ты ничего не можешь, даже мужика себе найти нормального! Вокруг тебя гибнут дети! Ты самая отвратительная мать на свете!

– Не говори так!

– И знаешь что? – взгляд Лены стал ледяным. – Машеньку ты тоже убила!

Анна в ужасе открыла глаза, с трудом сдержав крик. В палате царил полумрак, лишь доносилось чуть слышное гудение электрических приборов. Лицо Смолиной было мокрое от пота, ее била дрожь. Она взглянула на Лену – та по-прежнему была в бессознательном состоянии, но ее губы едва заметно шевелились.

Анна приложила ухо почти к самым губам девочки и услышала:

– Пхоа… Пхоа…

* * *

– Вы верите, что после смерти мы попадем на небеса?

Мрак густился вокруг музейных экспонатов. Это был не тот мрак, который Анна обнаружила в себе во время сеансов психотерапии, – пугающий, липкий, затягивающий, как в болото, – и потому его избегала. В музее мрак был другой – он пах книжной пылью и тайной.

– Айно, вы рационал, – сказала Хельви. – Вы не привыкли сталкиваться со сверхъестественным, не привыкли верить в существование чего-то помимо этого мира.

– Дело не в этом, – покачала головой Смолина. – Я не верю, что можно здесь жить как хочешь, творить черт-те что, а потом помолиться и вдруг в одно мгновение стать чистым и всепрощенным. Не бывает такого. За каждое преступление придется отвечать.

Хельви улыбнулась.

– У буддистов существует такое понятие, как карма. Она тянется за человеком на протяжении многих воплощений, которые проходит его душа. По их вере, если ты сделал что-то плохое в этой жизни – ты ответишь за содеянное в следующей.

Смолина подумала, что это какие-то дерьмовые правила. В другие жизни она как-то не особо верила. А вот в существование убийц, насильников, маньяков – вполне, потому что видела последствия их поступков, завернутые в полиэтилен. Но тогда выходит, что можно творить все что угодно. Потому что если вдруг никакой загробной жизни и череды перерождений нет и после смерти ждет лишь тьма и могильные черви – тогда зачем нужна мораль? Можно хоть сейчас взять нож и пойти резать всех направо и налево.

– В верованиях карелов все иначе. Мы верим, что после смерти душа попадает в загробный мир, где ей предстоит продолжить свой путь. Смерть обозначается словом «hengenlähtö» – «уход духа». «Henki» – «дух», «дыхание» – отделяется от тела и уходит в загробный мир.

– Что может означать летучая мышь? Это как-то связано со смертью?

Хельви покачала головой.

– У карелов – нет. Но в мифологии славян есть злой дух – Ночница, или Полуночница. Она превращается в летучую мышь, приходит в ночи и высасывает жизненную силу из младенцев, – Хельви многозначительно посмотрела на Смолину. – По поверью, Ночницей становилась та, кто не имела при жизни детей. Такое бывает, когда мать в сердцах прокляла… Полуночница может подложить в колыбель деревянную чурку, а ребенка забрать в мир духов. Но мать вместо полена в колыбели будет видеть ребенка.

Слова болью отдавались в сердце Анны. Даже легенды и сказания упрекали Смолину, мол, смотри, вот что бывает с бабами, которые не могут родить! Взять бы этих древних сказителей за шиворот, тряхнуть хорошенечко да прокричать прямо в лицо: «Да хочу я детей, хочу! Ты хоть понимаешь, каково это? Хотеть ребенка, но знать, что никогда – никогда! – ты не сможешь подарить жизнь маленькому теплому комочку любви? Откуда тебе знать, сказитель?»

– Чтобы защитить дитя, матери плели Кувадку – оберег в виде куколки без лица, – продолжила Хельви. – Первую Кувадку мать делала еще до рождения ребенка, пока беременна, ни в коем случае не используя острых предметов! Кувадку вешали над колыбелью, и когда приходила Полуночница, она не видела младенца. После родов Кувадки сжигали, чтобы уничтожить дурную энергетику.

– При чем тут славянская мифология? – не выдержала Смолина.

– Здесь, в Карелии, мы живем на стыке, Айно, словно на разломе тектонических плит. Стык эпох, стык культур, стык верований. Потому так и трясет.

Хельви была права. Все смешалось в одно – язычество и христианство, карелы и славяне, осколки СССР и веяния нового времени; древние легенды и реальность, правда и вымысел. Убийцы и их жертвы… Все это попадало в один огромный чан, в котором перемешивалось, перемалывалось до однородной массы. И отделить одно от другого не представлялось возможным.

Хельви внимательно взглянула на Смолину.

– Ты запуталась, Айно?

– Я словно хожу по лабиринту и никак не могу найти выход.

– Важнее, как ты нашла туда вход?

Хельви указала рукой на фото странного рыбака в синем кафтане, островерхом красном цилиндре, красных же штанах и ботинках, мысы которых были загнуты кверху. В руке у него была пара здоровых рыбин.

– Когда-то давно на этой земле жили саамы – древнейший народ Карелии, потомки кроманьонцев. Их называли «лопари». От них произошло название северной Лапландии – «земли лопарей». Этому народу много тысяч лет, но сейчас их знания утрачены, – Хельви вздохнула, словно мысленно оплакивая целый народ. – После Октябрьской революции семнадцатого года Советы начали осваивать Кольский полуостров. Саамов перекраивали, словно кукол, насильственно вытесняя их культуру, предавая забвению традиции. Лишь немногие смогли перестроиться на новый лад. Мудрость, знания и опыт саамов, пронесенные сквозь тысячелетия, оказались практически уничтожены. Но кое-что осталось.

Хельви сняла с одной из многочисленных полок фотографию с изображением огромных камней, выложенных по спирали.

– Это Саамский лабиринт. Он означает переход от жизни к смерти.

Смолина недоверчиво смотрела на фото. Кто-то выложил на горе спираль из камней и сказал, что это древний магический портал? Ок.

– Археологи считают, что им порядка семи тысяч лет. Камни весят тонны, и никто не понимает, как их могли туда приволочь. Ходят легенды, что когда-то здесь жили великаны, которые и выстраивали эти спирали. Каждый камень, каждое дерево – все живое. Считалось, что камни лабиринта могут исполнять желания. Для этого надо было обратиться к духу с просьбой, и она исполнится, – Хельви внимательно посмотрела на Смолину. – Но только после принесения жертвы.

– Хельви, я говорю про другой лабиринт, – сказала Анна устало.

Хельви вскинула на нее глаза.

– Нет никакого другого лабиринта. Когда-то Вселенная родилась из огромного взрыва, расширившись из своего центра до необъятных размеров. Лабиринт – всего лишь форма. Попробуй увидеть суть этой формы: движение по ней означает скручивание Вселенной в обратном порядке.

– Меня не интересуют вопросы познания мира. Как мне выйти из лабиринта?

– Лабиринты Саама не так просты, как может показаться на первый взгляд. То, что ты не можешь найти выход, означает, что ты еще не готова. У лабиринта есть своя структура – спираль. Ты должна просто двигаться к центру.

– Мне не нужен центр, мне нужен выход!

– Ты не поняла суть, Айно, – покачала головой хранительница. – Лабиринт – это водоворот. Ты сражаешься с бурным течением, но оно всегда будет сильнее. Единственный способ выйти из водоворота – позволить ему затянуть себя на глубину. Внизу его сила ослабевает, и пловец может выйти из-под влияния водоворота.

Слова Хельви напомнили Анне сеансы психотерапии со Светой. Та тоже объясняла Смолиной, что не нужно бороться, нужно позволить себе опуститься на дно. Смолину это всегда бесило: как это – не бороться? А что будет, если все опустят лапки? Весь мир уйдет на дно? Света объясняла, что она имеет в виду другое, а именно – принятие своей тьмы. Погрузиться на дно нужно для того, чтобы найти источник боли. Анна возмущалась, злилась, ругалась, но она и сама понимала – за всеми этими яростными эмоциями скрывается неумолимый древний страх. Потому что там, во тьме водоворота, скользили мрачные тени.

– И что там, на глубине? – спросила Анна.

– Ты узнаешь это, когда позволишь водовороту забрать тебя.

Хельви не мигая смотрела на Смолину. Это было похоже на маленькую смерть. Как подготовку к смерти большой, настоящей, конечной.

– Тебе уже пора, Айно, – тихо сказала Хельви. Она открыла входную дверь, приглашая Смолину покинуть музей.

– Еще один вопрос, Хельви, – Анна остановилась на выходе. – Что означает слово «Пхоа»?

– Пхоа – это ритуал подготовки сознания к переходу.

– К какому переходу? – спросила Анна. Горло вмиг пересохло, потому что, задавая вопрос, она уже знала ответ.

– К самому важному переходу в этой жизни – к смерти.

И Хельви закрыла за Смолиной дверь, оставив ее одну под темнеющим небом.

Когда Анна вернулась в палату Лены, там стоял едва уловимый запах ладана.

Аркан 3

Дети Рассвета

Много искренних людей ВНИМАЮТ ПРИЗЫВУ покинуть империю ложной религии. Если вы глубоко потрясены теми убийствами, которые совершались от имени религии, мы просим вас СВЯЗАТЬСЯ С ТЕМ, КТО ДАЛ ВАМ ЭТОТ ЖУРНАЛ.

Журнал «Пробудитесь!», 22.04.1997, с. 10–11

Руна 1

Да, теперь настало время

Навсегда с землей проститься,

В Маналу пора сойти мне,

В Туонелу опуститься.

Обо мне отец не плачет,

Мать родная не жалеет,

У сестры лицо не мокро,

И глаза у брата сухи,

Хоть уж в воду я спускаюсь,

В море к рыбам направляюсь,

В глубину пучины темной,

В тину, смешанную с илом…

«Калевала»

В палате не было никого, кроме Лены, все так же лежащей без движения. Смолина одним прыжком пересекла помещение и оказалась у изголовья. Лицо девочки застыло, словно лик статуи, – Лена была в коме, но дышала, капельница по-прежнему качала кровь. Все было как и раньше, за исключением одного – запаха.

Смолина выскочила в коридор больницы и подлетела к стойке регистратуры. Видимо, лицо Анны выражало полнейшее безумие, потому что при виде нее глаза медсестры округлились и в них появился страх – девушка автоматически потянулась за телефонной трубкой.

– Кто был в палате моей дочери? – проревела Смолина.

– Ч‑что? – медсестра от неожиданности начала заикаться.

– Кто. Был. В палате. Моей. Дочери, – отчеканила Анна.

– Я… я не знаю…

– Вы стоите тут, мимо вас никто не может пройти!

– Простите, я никого не видела!

– У вас что, нет глаз? – рявкнула Смолина.

На крики из палат осторожно выглядывали пациенты, а из кабинета вышел заведующий.

– Павел Вячеславович! – взмолилась медсестра.

– Что тут происходит? – заведующий решительно направился к Анне.

– В палате моей дочери только что кто-то был! – сверкала глазами Смолина. – Ваша работница не может сказать, кто именно!

Заведующий взял со стойки журнал.

– Так, посмотрим… Смолина… вообще посещения вашей дочери запрещены… – нахмурился заведующий. – А с чего вы взяли, что там кто-то был?

– Я… – начала было Анна и замолчала. Времени на то, чтобы рассказывать, почему запах ладана вызывает у нее такую реакцию, не было. – Покажите мне запись с камер!

– На этаже нет камер. Люба, вы никого не видели? – заведующий повернулся к съежившейся медсестре.

– Я отошла в туалет буквально на минуту… – пролепетала та.

Смолина смотрела на испуганную молодую медсестру, на заведующего, который недоумевал, отчего весь этот шум, и понимала: ей никто не поможет. В этом огромном мире, полном людей, она один на один с невидимым монстром, щупальца которого опутали всю Карелию и уже обхватили горло ее дочери.

– Моя дочь больше ни на секунду не останется одна.

Смолина круто повернулась и прошла к телефону под непонимающими взглядами заведующего и медсестры.

* * *

– Ты точно решила ехать?

– А какие варианты, Свет?

Света поставила на стул большую сумку с необходимыми ей вещами, наспех собранными после звонка Смолиной. В палате по-прежнему было тихо, мерно гудел аппарат, подающий в легкие Лены кислород.

– Никто ни хрена не хочет решать по этому делу, – негромко сказала Анна, словно боясь потревожить Лену. – У меня дочь в ванной собственной кровью нарисовала на стене чертову летучую мышь, точно такую же, какая была найдена около тел! А теперь она лежит в коме, и убийца Лисинцевых был здесь! Поэтому мне нужно точно знать, что ты справишься. На милицию надежды нет.

По лицу Светы было видно, что слова про убийцу не на шутку ее напугали – но она старалась не подать виду.

– Справлюсь. Ань, у меня первое высшее – медицинское! – заверила ее Света. – Да и Резнов подсуетился насчет частной охраны. За Ленку можешь не переживать, тылы мы тебе прикроем!

Смолина кивнула. Раз тылы прикрыты – самое время наступать.

– Я пока еще кое за чем съезжу, а ты выспись только перед дорогой, – наставляла Света. – Путь не близкий.

Анна и сама понимала, что надо поспать. Спокойный сон в последнее время стал как редкий десерт в ресторане, который подают на огромной тарелке. Тарелка блистала пустой белизной, подчеркивая ценность вот того самого небольшого, но очень желанного, покоящегося в центре. Смолина думала об этом, уже закрывая глаза. Сон накрыл, словно тяжелая осень.

* * *

Она опять была в лесу. Только на этот раз с неба не лил ненавистный дождь, трава и листья деревьев были налиты зеленым, а небо не давило серостью – на его голубом платке тепло светило солнце.

Прямо посреди леса шла тропа, и на ней стояла дверь. Увидев ее, Анна вздрогнула. Это была дверь, ведущая в комнату отца. Смолина бы ни за что не спутала этот кремовый цвет, местами шелушащуюся краску, большой прямоугольник непрозрачного стекла по центру и круглую пластиковую ручку. Сейчас за дверью был все тот же лес. А перед ней на тропинке сидел Тим. Это был тот Тим, которого подарил ей в детстве папа: розовый мех еще не испещрили порезы, и он был красивый и новый, словно из магазина.

Анна взяла Тима на руки. Искусственный мех еще не свалялся, он был таким же, как тогда, двадцать с лишним лет назад. В воздухе пахну`ло ощущением праздника. Смолина подумала: сейчас дверь откроется и оттуда появится отец. Он принесет с собой морозную свежесть. Но только Анна вдруг поняла: этот мороз будет смертельным.

Нужно было срочно уходить. Смолина прижала Тима к груди и побежала по тропе. Пахнуло холодным ветром, на лес упала тень – небо вдруг затянуло тучами, из которых глухо донесся пока далекий удар грома.

Внезапно Анна замерла как вкопанная. Перед ней снова оказалась кремовая дверь с прямоугольником стекла. Смолина в ужасе бросилась бежать, но чем быстрее она бежала, тем быстрее мелькали двери перед ее глазами, пока она не выбилась из сил и не упала на пороге.

«От кого ты бежишь, Смолина? – мелькнула мысль. – От самой себя?»

Ей жутко захотелось оказаться в теплой кровати, прижать к себе Тима и зарыться с носом в одеяло. Но для этого нужно было найти выход из леса.

В голове прозвучали слова Хельви: «Единственный способ выйти из водоворота – позволить ему затянуть себя на глубину. Ты должна просто двигаться к центру».

Прошлое нависало над ней словно дамоклов меч. Анна поняла: куда бы она ни пошла, что бы ни сделала – тень отца всегда будет следовать за ней. Пока она не выяснит – что же случилось в детстве?

Смолина встала. Небо над головой затянуло тучами, и на землю уже упали первые капли крупного дождя. Смолина протянула руку и потянула за ручку двери.

* * *

Дверь открылась. Анна подскочила, вырванная из сна. В палату вошла Света.

– Доброе утро! – негромко, но бодро сказала она. – Выспалась?

Пока Света распаковывала принесенные вещи, Анна окончательно проснулась. Лена по-прежнему была в коме. Мерно гудел аппарат, гофрированная трубка, подключенная к легким Лены, наполняла их кислородом. Анна поцеловала Лену в лоб на прощание.

– Я вернусь, – тихо сказала Смолина. – Найду его, вырву ему сердце и вернусь.

Она обняла Свету на прощание и вышла из палаты. У дверей уже сидел охранник от Резнова.

Через полчаса Анна остановила «Пинин» у дома Виталика. Смолина смотрела через лобовое стекло, покрывшееся каплями от мелкой мороси, как Виталик неумело тащит чемодан. На шее у него болтался пленочный «Зенит».

– Ты в поход, что ли, собрался?

Виталик неуверенно замер.

– Да залазь уже, не стой! – раздраженно сказала Смолина. – Если не передумал, конечно.

– Не пегедумал, – буркнул Виталик, усаживаясь на пассажирское. – Хватит уже спгашивать!

– Надоело за компом от жизни прятаться? Решил на полную хлебнуть?

– Угу, – буркнул Виталик.

– А если труп увидишь – не блеванешь снова? – спросила Анна, включая скорость и выводя «Пинин» на дорогу.

– А ты? – с вызовом спросил Виталик.

– Ладно, не обижайся, я не со зла. Поехали, раз уж решил.

Смолина не хотела признаваться себе, но с Виталиком она почему-то чувствовала себя безопаснее. Хлипкий парень, похожий на подростка, но все же что-то было в нем такое, что придавало Анне спокойствия. А спокойствие в этом безумном бушующем океане было на вес золота.

Вскоре они доехали до Резнова и пересели к нему в «Ленд-Крузер».

– Здорово, Зеленые Ботинки! – ухмыльнулся Резнов. Виталик ничего не ответил и демонстративно отвернулся. – Ну что, банда народных мстителей, готовы?

– Поехали уже, – Анна пристегнула ремень. Ей было не до шуток – кроме того, что из головы не шли мысли о Ленке, им предстояла поездка черту в пасть. И что там в этой пасти происходит – было непонятно.

– Ань, не переживай, с Ленкой все будет хорошо, – сказал Резнов, выруливая из дворов. – Я подсуетил ребят знакомых из охранки, будет под круглосуточным наблюдением. Да и Светка с ней.

– Спасибо, – Смолина посмотрела в глаза старому поисковику. – Это очень много для меня значит.

Резнов промолчал, только хмыкнул. «Ленд-Крузер» нес их сквозь утренний город навстречу неизвестности.

– У нас во дворе одному парню как-то глаз выбило, когда баллончик в костер кинули, – неожиданно сказал Резнов. – Ну, мы так развлекались – баллончик из-под дихлофоса в костер кидали и стояли вокруг.

– Зачем? – не поняла Анна.

– Как зачем? – удивился Резнов. – Интересно же!

– Что интересно?

– Ну, кому прилетит!

– Как ты вообще дожил до своего возраста, Резнов?

Тот задумчиво почесал бороду.

– Я и сам часто об этом думаю.

– И что пагень? – спросил Виталик с заднего сиденья.

– Вставили стеклянный – в смысле, глаз. Весь двор ему завидовал.

– Чему завидовал? – хмуро спросил Виталик. – Тому, что он идиот?

– Тебе не понять. Ты в семь лет небось титьку сосал! Или до сих пор сосешь? А я в семь лет зимой под лед провалился, когда с братом на зимнюю рыбалку вдвоем ходили. Чтоб родители не заругали, мы костер развели, и пока все вещи не просушили – домой не пошли. Иначе бы секир башка.

– Ты никогда не упоминал о брате. Кто он? – спросила Анна.

– Никто, – буркнул Резнов, будто понял, что сказанул лишнего.

В машине повисла тишина, разговор как-то сам собой иссяк. Город мерно плыл за окном, машину покачивало. Вскоре Виталик задремал на заднем сиденье. Смолина и сама бы поспала, но как только она закрывала глаза, тут же видела Лену с торчащими из нее шлангами.

– О чем задумалась? – Резнов вырвал ее из тягостных мыслей.

– Не знаю, – задумчиво протянула Анна. – Могла ли я что-то изменить тогда, три года назад?

Резнов покосился на нее.

– С чего это вдруг?

Смолина пожала плечами.

– Может, что-то все-таки могла?

– Ерундой не страдай, Смолина! Есть вещи, от нас никоим образом не зависящие. Ты что, Христос, чтобы их оживить? Как ты могла помочь Лисинцевой, если ее убили еще до твоего появления в лесу?

– Может, ты и прав, – Анна отвернулась в окно.

– Не может, а прав, – упрямо сказал Резнов.

За окном проносился город, и Анна поймала себя на мысли, что ей до смерти не хочется его сейчас покидать. Вот это все стало таким родным за несколько лет, что она прожила в Петрозаводске.

Какое-то время ехали молча. Анна задумчиво смотрела в окно.

– Все еще винишь себя? – спросил Резнов.

– Ты о чем?

– Не заливай! Думаешь, я не вижу?

– Много ты знаешь! – недовольно буркнула Смолина.

– Больше, чем ты думаешь, – усмехнулся поисковик. – Зачем ты занялась этим делом? Воспоминания не дают покоя? Скажи, тебе снится та ночь, когда ты нашла Машеньку? Видишь ее в кошмарах?

– Постоянно, – призналась Анна.

– И ты, конечно, думаешь, что она перестанет тебе сниться, если ты найдешь убийцу. Но дело не в этом. Тебе нужно сменить точку зрения.

Смолина с удивлением повернулась к поисковику.

– Я правда слышу такое от тебя, Резнов?

– В Союзе был такой армянский пловец Карапетян, – продолжил поисковик, не обращая внимания на подкол. – Однажды он увидел, как троллейбус упал в Ереванское водохранилище. Карапетян нырнул в холодную воду на глубину десять метров, разбил стекло и продолжал нырять, пока не спас сорок шесть человек из девяносто двух. Представляешь? Сорок шесть бессознательных тел он достал со дна, и их откачали. Но после этого во сне ему долго снилась подушка сиденья троллейбуса. Знаешь почему? Вода была мутная, и в один из нырков он вместо человека вытащил подушку от сиденья. Понял это только наверху. И потом долго переживал, что мог вместо нее спасти человека. Но мог ли? Я считаю, что нет. Карапетян потом полтора месяца провалялся в больнице с пневмонией, все тело было стеклами изрезано. Он сделал все, что мог. И ты – ты сделала все, что могла. Человек не Бог. Научись отпускать.

Анна молчала, погруженная в свои мысли. Вот оно, погружение в водоворот! Карапетян нырнул в собственные бездны. А она, Смолина, готова к этому?

Мимо пронеслась табличка с перечеркнутой надписью: «Петрозаводск». Анна подумала, что, пожалуй, отпустить старое придется, чтобы освободить место для того, что грядет. Вот только это будущее, что сейчас маячило в опускающемся на трассу тумане, могло оказаться еще страшнее прошлого.

* * *

Мимо проносились желтые пятна леса с почерневшими от дождя проплешинами елей. По мере приближения к Ладоге из стылых болот по обочинам дороги выползал туман. Он стелился по серому полотну шоссе, тянулся из темного леса к «Ленд-Крузеру», словно невидимые руки призраков. Даже внутри машины Анна кожей чувствовала сырой холод, проникающий под одежду.

Щелкнул затвор фотоаппарата, и салон озарила вспышка. Резнов от неожиданности дернул руль, но вовремя выправил машину.

– Заняться нечем? – зло сказал Резнов. Виталик что-то высматривал через объектив в окружающем тумане.

– Мы же ведем гасследование, – парировал парень. – Нужны будут кадры с места пгеступления.

– До места преступления еще пара сотен километров, а ты мне уже надоел!

– Да ладно тебе, пусть щелкает, – вступилась Анна. – Он, кроме монитора-то, не видел ничего толком, вот и не нарадуется.

Вскоре они сделали остановку – заправиться и перекусить.

– Сколько нам еще? – спросила Анна.

– Ехать или жить?

– Очень смешно, Резнов!

– Часа два – если ты про ехать.

Заказали обед в придорожной столовой. Виталик застрял в туалете, Анна ждала заказ. Резнов неожиданно нашел старое пианино, притулившееся у стены. На безмерное удивление Анны, старый поисковик вдруг очень даже неплохо заиграл. Нежная музыка разлилась по обшарпанному заведению, так не подходящая этому месту и всему тому, что происходило в жизни Смолиной. Таким звукам место в консерватории. Это было что-то очень нежное, тонкое, ранимое. То, чего она никак не ожидала от Резнова. Его грубые пальцы извлекали поразительно мягкие звуки.

– Что это было? – спросила Анна, когда Резнов закончил играть.

– Шопен, «Осенний вальс». Сколько лет прошло, а пальцы помнят.

– Резнов, ты меня пугаешь.

– У меня же все по-другому должно было сложиться. Я до двенадцати лет знаешь чем занимался? Никогда не угадаешь.

– Сдаюсь заранее.

– Балетом.

– Да ну, Резнов!

– Зуб даю. Учился в Петрозаводском лицее, родители – преподаватели там же. После лицея – танцы, музыка… Мне лет девять было, я не понимал, чего хочу, а родители из меня пытались интеллигента сделать. Я даже во двор толком не выходил – некогда было. А потом… потом родители развелись. Я остался с матерью, старший брат – с отцом. У мамы от отчима родилась девочка, и как-то меня совсем выпустили из виду.

– Ты раньше не говорил про семью.

– Я и сейчас не буду. Сестра с родителями погибли в аварии в девяносто шестом. Отец от старости… А брат… его тоже больше нет.

– Умер? – осторожно спросила Смолина.

– Для меня – да, – отрезал Резнов, и Анна поняла, что продолжать не имеет смысла. – Короче, когда сводная сестренка родилась, я остался сам с собой и с кучей свободного времени, которое не знал, куда девать. И во дворе познакомился с местными пацанами – они постарше были на год-два и такие интересные – какие-то всё секреты у них там были… ну, я втерся в доверие. Они машины вскрывали. У нас кинотеатр был на районе, кино полтора часа идет, ну, они и работали на стоянке. Тогда в основном советские были, сигнализации у половины не было, вскрывались как орех. И вот я ночами сбегал из дома и с пацанами вскрывал машины.

– Зачем?

– Не знаю. Пацаны торчали от кассет, магнитол, а у меня все это и так было – семья не из бедных. Я до сих пор не пойму, зачем это делал. Просто… знаешь, помню, когда машину вскрыл, дверь прикрываешь тихонько, и такая тишина наступает. Зима была – Новый год. Мы в ту ночь мешками магнитолы домой таскали. И вот сижу в «копейке» – салатовая была, как сейчас помню. Тихо так в машине, и снаружи тихо снег падает. Я магнитолу отковыриваю, а сердце стучит так, что я его слышу. Вдруг хозяин придет?

– Ты адреналиновый наркоман, Резнов.

– Да уж… – вздохнул помрачневший Резнов. – Вот тогда и случилась в моей жизни роковая точка.

– А в моей – когда я вошла в тот чертов лес три года назад.

Из туалета вышел Виталик, и они как-то сразу замяли тему.

После обеда дорога показалась веселее. Резнов разговорился, шутил, уже почти беззлобно подкалывая Виталика. Тот огрызался с заднего сиденья, но уже тоже понял – старый поисковик ему не враг. И только Анна никак не могла посмеяться от души, хотя и пыталась выжать из себя натужную улыбку. Она все всматривалась в несущийся навстречу «Ленд-Крузеру» туман, ожидая увидеть… что? Она и сама не знала. Прошлое тонуло во мраке, будущее – в тумане. И только настоящее было ясным, но оттого не менее серым: тридцатитрехлетняя бесплодная женщина, приемная дочь которой лежит в коме, едет в самое сердце жуткой секты, чтобы разоблачить ее и найти убийцу годовалого младенца.

Вскоре из сырого тумана, окутавшего дорогу и хвойный лес, вырос небольшой дорожный столбик с надписью: «Обитель Рассвета».

Руна 2

Никогда, моя сестрица,

Никогда в теченье жизни

Ты не мой лицо здесь в море,

Не мочи водою здешней.

Ведь все волны в этом море

Только кровь из жил девицы;

Ведь все рыбы в этом море

Тело девушки погибшей;

Здесь по берегу кустарник —

Это косточки девицы,

А прибрежные здесь травы

Из моих волос все будут.

«Калевала»

Среди съежившихся от холода голых деревьев торчал столб с табличкой: «Обитель Рассвета». Убитая дорога поворачивала куда-то в лес сразу за знаком.

«Ленд-Крузер» тяжело перевалился на ухабе. Резнов больше не шутил – он напряженно вглядывался в туман. В машине повисла гнетущая тишина – все ждали, что откроет им «Обитель». Деревья потеснились ближе к дороге, обступая ее словно стража.

– А это еще что? – вдруг промолвил Резнов.

Он остановил машину и открыл дверь. Смолиной вдруг захотелось схватить его за руку и остановить, крикнуть «Не ходи туда!», заблокировать двери, заставить Резнова развернуть машину и умчаться обратно в город, словно это могло прекратить кошмар. Но Анна знала – этот кошмар вернется в город вместе с ними. Она проводила отчаянным взглядом Резнова, вышедшего в туман, словно прощаясь с ним. Какое-то острое чувство появилось в груди, как будто что-то внутри Анны знало: она последний раз видит друга.

Фигура Резнова терялась в тумане, и Смолина заставила себя выбраться из теплого «Ленд-Крузера» в стылую осень.

– Резнов! – хрипло позвала она в туман. С соседней ели в ответ каркнул ворон, сорвался с ветки, которая, освободившись от его веса, стряхнула с себя капли дождя, страшно заколыхавшись.

Кто-то положил ей сзади руку на плечо, и Анна почти закричала – но это был только что проснувшийся Виталик.

– Может, нам не надо туда ходить? – зябко кутаясь в куртку, произнес он.

– Резнов! – вновь позвала Анна, и в ее голосе появились истерические нотки. Она обернулась к Виталику, но тот помотал головой.

– Я туда не пойду!

Смолина неуверенно сделала шаг в туман. Ноги были ватные, как во сне. А может, все это и был сон? Весь этот ужас с убийствами детей, сожженными телами и поездкой в деревню, в которой бесследно пропадают люди, – все это просто ночной кошмар?

Смолина заставила себя сделать несколько шагов по дороге вперед, туда, куда минуту назад ушел Резнов. Туман глушил звуки шагов, скрадывал их, будто поглощая. Еще пара шагов – и теперь Анна видела фигуру Резнова. Он стоял неподвижно, задрав голову куда-то наверх.

– Резнов, какого черта ты молчишь? – прошипела Анна, схватившись за его куртку словно за спасательный жилет во время шторма. Поисковик даже не повернулся к ней. Он продолжал смотреть в туман.

– Что за дерьмо… – произнес Резнов. Смолина подняла голову.

В тумане неясно прорисовывалась огромная арка над дорогой. Наверху нее была надпись: «Прими надежду, всяк сюда входящий».

* * *

Внутри деревня оказалась просторной. Более того – она была построена на холмах, поэтому туман из низин досюда не добирался. Наоборот – как только «Ленд-Крузер» миновал арку и Анна увидела первые хижины, из-за туч выглянуло солнце.

Они остановились у самодельного шлагбаума из бревна и вышли из машины. С холма навстречу им легко спускался человек в белых развевающихся одеждах. Когда он подошел ближе, стало заметно, что он улыбается.

– Добро пожаловать в «Обитель Света»! – радостно сказал он, раскинув руки. Из-под белой же шапочки выбивались седеющие волосы. – Вы на молебен или просто посмотреть?

Анна с Резновым переглянулись. Виталик предпочитал держаться за их спинами.

– Мы еще не определились, – сказала за всех Смолина.

– Это нормально! – еще шире улыбнулся человек. – Многие приезжают просто посмотреть.

– И потом уже не уезжают? – хмуро спросил Резнов.

– Бывает и такое! – с готовностью ответил человек. Резнов с Анной вновь переглянулись.

– Я вижу, что вас гложут сомнения! – он сделал приглашающий жест рукой. – Позвольте, я покажу вам нашу обитель. К сожалению, дальше на машине проехать нельзя, но я с превеликим удовольствием проведу для вас экскурсию!

Анна тревожно вглядывалась в деревню, видневшуюся за спиной человека. Широкая тропа уходила на невысокий холм, и на нем были видны обычные деревенские домики. Из леса слышалось щебетание птиц, солнце заливало холмы. Человек в белом улыбался, и Смолина первая сделала шаг ему навстречу.

– Меня зовут Ийбо, я являюсь старостой этой деревни. По-вашему это Иван, но я сменил имя при посвящении, – разглагольствовал человек. – Вижу, у вас есть вопросы! Не стесняйтесь, спрашивайте!

Вопросов было много. Но задавать их напрямую Анна не спешила – было понятно, что все равно правду никто не ответит.

– Что за табличка над входом? – подозрительно спросил Резнов.

– Над входом в Освенцим была надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», – смиренно пояснил Ийбо. – У нас все наоборот.

Они неспешно поднимались на холм.

– И что у вас здесь за община? – спросила Анна.

– Мы называем себя «Дети Рассвета», – покорно объяснил не перестающий улыбаться староста, словно живых людей он последний раз видел в прошлом веке и был несказанно рад гостям. – Общину организовал наш Учитель.

– Светорожденный?

Ийбо кивнул.

– Что скажете про него?

– Он спас всех нас.

– От кого?

Послушник посмотрел на Анну так, словно это был вопрос, который задают пятилетние дети.

– От нас самих.

Резнов многозначительно хмыкнул. Ийбо добавил:

– Светорожденный незряч, но он открыл глаза нам.

– И чем вы тут занимаетесь?

– Тем, чем и должен заниматься каждый смертный, – работаем на свежем воздухе, растим детей, молимся.

– И все? – подозрительно спросил Резнов.

– А вам нужно что-то еще? – улыбнулся Ийбо.

– А что вы тут едите? – вклинился Виталик.

– Лес кормит, к тому же у нас свои огороды, делаем заготовки на зиму. Мясо мы не употребляем – в обители принято исповедовать ахимсу.

– Что еще за ахимса? – удивился Виталик.

– Принцип ненанесения вреда. Не только человеку, но и любым другим живым существам.

Они дошли до первых домов, и Анна обратила внимание, что они очень ухоженные. Вообще «Обитель Рассвета» сильно отличалась от всех остальных деревень, которые Смолиной доводилось видеть. Здесь было чисто, красиво и как-то спокойно. Они вышли на вершину холма, и им открылся невероятный обзор.

Деревня стояла на нескольких невысоких холмах, окруженных диким лесом. Насколько хватало взора, в три стороны тянулась тайга, а в четвертую – безбрежные воды Ладоги. Но не это больше всего привлекло внимание Смолиной. Деревня была расположена кругом. Все улицы и дома лучами сходились к самому высокому холму в центре, на котором виднелось странное сооружение, похожее на крест с кругом, увешанный пестрыми лентами.

Мимо пронеслась стайка галдящих ребятишек. На крыльце одного из домов, который выделялся своими огромными размерами, сидела молодая женщина в белом и чистила овощи. Смолина невольно засмотрелась на нее – спокойное, уверенное выражение лица, и какое-то светлое.

– Это Дарина, – пояснил Ийбо. – Наша сестра милосердия.

– И чем она лечит людей в этой глуши? – хмыкнул Резнов.

– Настоями трав, благовониями, молитвой, – смиренно ответил Ийбо. – Но у нас редко болеют.

Смолина почувствовала, как внутри все сжалось от недоброго предчувствия. Она поймала себя на мысли, что жаждет и в то же время боится уловить знакомый запах…

Они подошли ближе. Ноздри втянули воздух – пахло чем угодно, но только не ладаном.

Анна внимательно осмотрела Дарину. Сестра милосердия была красивой женщиной лет тридцати пяти с лицом, словно вырезанным из бронзы. Наверное, именно так выглядели древние египетские жрицы, подумала Смолина: тонкие руки, густые черные волосы, словно смола покрывающие острые плечи, ярко выраженные скулы и пронзительный взгляд, в котором чувствовалось некоторое снисходительное отношение к ним, жителям греховного города. Похоже, Дарина была из тех женщин, которые способны приехать в дремучий лес с охапкой детей. Не успеешь оглянуться – в лесу уже будет вкусно пахнуть, появится непонятно откуда взявшийся стол с чистой скатертью, на котором будет пусть и скромная – но еда.

– Не страшно в лесу жить? – спросила Анна у Дарины. Та гордо посмотрела ей в глаза.

– А вам в городе не страшно? – голос у нее был чистый, звонкий и вместе с тем – спокойный. – Вся грязь, похоть, разврат – все в городах. Здесь же все чисто. Чего бояться?

– А откуда вы знаете, что мы из города?

– К зеркалу подойдите! По лицам вашим скорбным видно! – засмеялась Дарина.

– Сбежали от сложной жизни в рай? – хмыкнул Резнов.

– Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться, – произнесла Дарина, глядя в глаза поисковику.

– Это цитата из журнала «Огонек»? – невозмутимо спросил Резнов.

– Почти. Из Библии.

– Я думала, вы язычники, – удивилась Анна.

– Наша вера предполагает смесь учений, – пояснил Ийбо.

– Это странно, вы не находите?

– Не так важно – как именно нести свет. Важно его нести, – ответила за старосту Дарина.

– Здесь каждый в полной безопасности, сестра, – поддержал ее Ийбо. – Это большое здание – общинный дом. Здесь мы собираемся, когда на улице непогода, а нам нужно побыть вместе. Пойдемте дальше, я покажу вам место молебна.

Вокруг появлялось все больше людей. Они шли по своим делам, кто-то неспешно беседовал, кто-то смеялся. Невдалеке группа девушек собралась в кружок и пела что-то на карельском. Все они были одеты в белые развевающиеся одежды, словно ангелы, в длинных волосах переливались разноцветные ленты, которые стлались по ветру словно флаги. И действительно, их отличала одна особенность – они все улыбались.

Когда Ийбо отвлекся, чтобы перекинуться парой фраз с прохожим послушником, Резнов наклонился к Анне.

– Что-то тут не чисто. Мне не нравится, что они все улыбаются, – подозрительно сказал Резнов.

– Может, потому, что они гады нас видеть? – предположил Виталик.

– Насчет гадов ты верно подметил, Ботинки! – хлопнул его по плечу Резнов, отчего Виталик поперхнулся. – Только не расслабляйся. На самом деле никто тебе не рад.

Проходящие мимо приветливо здоровались с троицей. Они двинулись дальше и вскоре дошли до центрального круга.

Круг был способен вместить в себя пару сотен человек. По краям он был обложен небольшими камнями, на границе через каждые пару десятков метров стояли почерневшие от времени куски гранита с высеченными лицами зверей. Высотой почти с человеческий рост, и, судя по виду, они были гораздо старше самой деревни – лет этак на несколько сотен.

От краев к центру устремлялись лучи, выложенные камнями явно по какой-то строго определенной форме. В центре круга стоял странной формы крест с кругом, оплетенный яркими лентами.

– Сколько вашей деревне? – спросила Анна.

– Больше пятнадцати лет, – с готовностью ответил Ийбо. – Учитель основал ее еще в конце восьмидесятых.

– А этим камням?

– Это не просто камни, – впервые поморщился Ийбо. – Это наши святыни. Им много веков.

Ийбо подошел к ближайшему идолу. На темном граните была высечена утка.

– Образ утки связывают с прародительницей Вселенной, – пояснил Ийбо и процитировал:

Из яйца из нижней части

Вышла мать-земля сырая,

Из яйца из верхней части

Встал высокий свод небесный,

Из желтка из верхней части

Солнце светлое явилось,

Из белка из верхней части

Ясный месяц появился.

Резнов откровенно ухмылялся, глядя на то, как старательно староста выводит слова. Виталик смотрел испуганно-непонимающе, а Анна не забывала оглядываться вокруг – постоянно ждала какого-то подвоха. Уж слишком тихо здесь было.

– Треугольник вершиной вниз – символ мужчины, – указал Ийбо на высеченные ниже борозды. У Смолиной мелькнула мысль, что была бы здесь Света – она бы быстро этого мужика разложила по полочкам вместе с его треугольниками. Этот бы сразу окрестила «треугольником Карпмана», в котором есть место и спасителю, и агрессору, и его жертве. Ийбо продолжал: – Треугольник вершиной вверх – символ женщины. Их союз означает гармонию.

– Ага, я видел, на дверях туалетов такое рисуют, – добавил Резнов.

– Здесь братья и сестры молятся, – староста словно не слышал поисковика.

– Братья и сестры? А как у вас здесь насчет, ну… – Резнов многозначительно потер ладони, – соединения треугольников?

– Вы всё правильно сказали – в «Обители Рассвета» действительно существуют семейные треугольники. Сестер здесь больше, нежели братьев, поэтому иногда один адепт берет двух жен…

– Когда сестра спит с братом, это называется инцест, – перебила его Анна.

Ийбо спокойно посмотрел на нее.

– Вы судите по правилам вашего мира. Они здесь не работают.

– А какие еще правила нашего мира здесь не работают? – прямо спросила Смолина.

– Оставайтесь – узнаете сами.

Резнов хмыкнул и вставил сигарету в рот.

– Извините, но у нас не курят, – вежливо сказал Ийбо.

– Совсем? – удивился Резнов.

– Ни один из членов нашего братства не курит. Это дьявольское занятие.

– Какой же у вас тогда рай? – буркнул Резнов, но сигарету убрал.

По кругу неспешно двигался мужчина. Его рот был закрыт повязкой, а дорожку перед собой он подметал небольшим веничком и только потом делал шаг на подметенный участок.

– Что с ним? – кивнул на него Резнов.

– Это Микку, один из наиболее ревностных адептов, – пояснил Ийбо. – Он использует специальную повязку, чтобы случайно не проглотить живое существо. Ведь принимая ахимсу, мы клянемся не причинять вред.

– А зачем метелка? – не понял Виталик.

– Микку сметает все перед собой, чтобы случайно не наступить на живое существо.

– Его не смущают бактерии и микроорганизмы? – ядовито заметила Смолина. – Может, он не в курсе про молекулярную биологию?

– Только не говори это ему! – делано взмолился Резнов. – Доведешь святого человека до инфаркта, если он вдруг узнает, что с каждым вдохом уничтожает миллионы микроорганизмов.

– Зря юродствуете, – покривился Ийбо.

– Вы сами понимаете, что это безумие? – спросила Анна.

– Безумен мир, переполненный насилием, – Ийбо сложил руки в молитвенном жесте и склонил голову.

– Понятно. Как нам встретиться с вашим Учителем?

– Это невозможно, – кротко ответил Ийбо.

– Мама учила меня, что в мире нет ничего невозможного, – пробасил Резнов.

– Но не для вас и не здесь, – мягко улыбнулся Ийбо.

– Это что значит – мы какие-то не такие? – прищурился Резнов.

– Вы несете энергию города, темную энергию, грязную. Перед встречей с Учителем необходимо очиститься. Для этого нужно принять баню и пройти специальный обряд очищения.

– Пхоа? – спросила Анна.

– Что? С чего вы взяли? – удивился староста.

– Разве Пхоа – это не обряд очищения?

– Это обряд подготовки к смерти. Его проводят для стариков, провожая их в последний путь. Вы же хотите живыми пообщаться с Учителем? – саркастически спросил Ийбо. – Но в любом случае – сейчас его здесь нет.

– А где он? – не отставала Смолина.

– Нам не дано этого знать. Учитель не отчитывается перед нами. А сейчас прошу меня извинить – у меня дела. Решите остаться на ночь – приходите в постоялый дом. Если будут вопросы – можете обратиться к любому послушнику.

Староста поклонился им и повернулся, чтобы уйти.

– Иван, – окликнула его Анна. Ийбо вздрогнул, словно не слышал своего настоящего имени много лет. – Вы знаете что-то о Тойво Роуккуле и Юко Миккоеве?

Староста обернулся, его лицо было спокойно.

– Это бывшие послушники. Они не соблюдали наши правила и в итоге решили покинуть «Обитель Рассвета».

– Сами? – уточнил Резнов.

– Мы еще никого не изгоняли. Кроме одной послушницы – ее звали Мейликки, – покорно ответил Ийбо. – Некоторым свет так режет глаза, что они предпочитают закрыть веки.

– Вы знаете, куда отправились Тойво и Юко? – спросила Анна.

– Может, в Лумиваару? Это деревня неподалеку отсюда. Там живут те, кто пока не готов принять свет истины.

– Значит, такие есть?

– Есть, – немного помявшись, ответил Ийбо.

– А может, вы назовете кого-то конкретного? С кем из не принявших истину можно пообщаться? – как бы невзначай спросил Резнов.

– Зачем вам это? – искренне удивился Ийбо. – К чему идти во мрак, если есть свет?

– Хотим, так сказать, понять полноту картины, – пояснил Резнов. – Ведь как оценить этот ваш свет, если тьму не знаешь? Вот мы и познаем.

– Был здесь один сумасшедший… – На этом слове Анна и Резнов переглянулись – после парня, сметающего веничком живые организмы перед собой, было странно слышать про кого-то «сумасшедший». Староста продолжал: – Он на полном серьезе пытался всех убедить, что наш Учитель несет зло.

Анна почувствовала, как Резнов навострил уши – словно гончая взяла след.

– Как такое возможно! – делано удивился поисковик.

– Тьма всегда ищет способ поглотить свет, – развел руками староста.

– Где нам его найти – этого вашего отщепенца?

– Он никогда не был одним из нас… Он рыбак, его зовут Иван Быстров, – нехотя сказал староста. – Думаю, вы без труда найдете его в Лумивааре.

– Тезка ваш, значит?

– Я – Ийбо, – тихо ответил староста, развернулся и зашагал вниз по холму.

Ветер раздувал цветные ленты на кресте, вокруг было тихо и спокойно. Идолы по краям круга безмолвно смотрели на троицу каменными глазами. Анна подумала, что они наверняка знают все ответы. Жаль только, что их не разговоришь.

Среди домов Анна заметила пару адептов, чем-то привлекших ее внимание. Смолина пригляделась: одеты они были как все – в белое, но что-то в них было иное. Прямая осанка, быстрота движений, каменные лица – словно это были адепты другого ранга. Ветер донес до Смолиной голос одного из них:

– Revittia kaglanuora, брат!

– Ань, ты чего? – спросил Виталик.

– Помнишь Сергея из Лахты? – негромко сказала она. – Он рассказывал о приветствии сектантов внутреннего круга.

– И что?

Смолина промолчала. Она и сама не знала, что это значит. Но на всякий случай невзначай проследила путь этих двоих – они спустились по другой стороне холма, выходящей к озеру, сели в моторную лодку и уплыли на бескрайние просторы Ладоги.

– Смолина, ну чего застряла? – прикрикнул Резнов.

Уже почти на выходе из деревни, проходя мимо дома Дарины, которая теперь стирала одежду на крыльце, Анна на мгновение остановилась.

– Дарина, – негромко позвала она. Женщина повернулась на голос. – Вы используете ладан?

– Ладан? – удивилась Дарина. – К чему он мне? Его используют только в обрядах.

Анна почувствовала, как холодеет внизу живота.

– Таких, как Пхоа?

Дарина внимательно посмотрела на нее.

– Откуда вы знаете про Пхоа?

Они какое-то время молча смотрели в глаза друг другу, затем Анна повернулась и зашагала к своим спутникам.

Вскоре они уже спускались с холма к машине. Следом за ними какое-то время бежала виляющая хвостом дворняга, а дети махали руками.

– Иван Быстров, – задумчиво проговорила Анна. – Значит, Лумиваара?

– Кто вообще пгидумал эти названия? – подал голос Виталик, приободрившийся после того, как они покинули обитель. – Язык сломаешь.

– А скажи вслух – Лумиваара! – подначил его Резнов.

– Да пошел ты… – буркнул Виталик и отвернулся.

– Что думаешь насчет нашей пропавшей парочки? – спросила Анна.

– Не отрицает, что были, – задумчиво протянул Резнов. – Интересно.

– Говорит, сами покинули обитель… Но вот сами ли?

Резнов только хмыкнул.

– Ну, чего ты молчишь?

– А что ты хочешь услышать?

– Мнение! Тебе не кажется, что Ваня водит нас за нос?

– Я не знаю, – признался поисковик.

– Резнов, ты же бывалый человек! Ты чуешь людей нутром!

– Это и смущает, Смолина. Я не знаю, что происходит в этой деревне, но непохоже, что староста врет, – Резнов вставил в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и сладко затянулся горьким дымом. – Он свято верит в то, что говорит.

Руна 3

Стрелы вырезал искусно

И тогда их оперяет

Тонким перышком касатки,

Воробьиными крылами.

Закалил он эти стрелы,

А потом концы намазал

Ядовитым черным соком,

Что нашел в крови змеиной.

Так готовы были стрелы.

«Калевала»

Лумиваара выглядела так, какой Анна ожидала увидеть «Обитель Рассвета», – мрачная деревня, затерянная среди карельских болот. Это было небольшое селение на берегу реки с чисто карельским названием Оять. Единственная улица извивалась словно змея, шарахаясь от низин и небольших взгорков. От основной дороги к кое-как разбросанным домам расползались тропинки – словно у проходящего мимо проектировщика продырявился мешок, из которого в разные стороны разлетелись приземистые домишки.

Местный дед, встреченный ими на дороге, подсказал, где найти дом Ивана, и сейчас «Ленд-Крузер» остановился у небольшой избушки у воды, приподнятой над землей на сваях.

Дверь была открыта. Анна постучалась, но ответа не было. Они аккуратно вошли внутрь.

Избушка была словно после погрома. Охотничьи трофеи и рыболовные снасти валялись на полу, запутанные в рыбацкой сети, вперемешку с пустыми бутылками и остатками пищи. На скамье лежала отрубленная голова оленя. Пахло гнилью. Резнов тронул Смолину за локоть и кивнул на темное пятно на полу.

– Кровь? – негромко спросила Анна.

– Свернулась уже.

– Думаешь, Ивана?

– Ну либо он прямо в доме тушу разделывал.

Виталик сморщил нос.

– Какой же здесь багдак!

– Странно, что это сказал именно ты, – заметила Анна, вспоминая комнату Виталика.

– Носки – это не головы оленей! – парировал парень.

Виталик пытался шутить, но ему было явно не до смеха. Смолина и сама чувствовала, как ее пробирает дрожь от этого места. Не нравилось тут и Резнову – Анна видела, что старый поисковик с опытом бандитских разборок нервно сжимает кулаки.

– Пашук, поди прочь! – вдруг раздался снаружи женский голос.

– Ну бабушка Окку!.. – запричитал какой-то пацан, после чего послышался звонкий шлепок.

– Я тебе сказала, за реку одному не ходить? Сказала?

Анна вышла на улицу и увидела у соседнего дома старушку, от которой улепетывал малец. Смолина поздоровалась.

– А вы кто такие будете? – сощурилась старушка.

– Мы ищем Ивана Быстрова.

– Зачем это он вам?

– Поговорить хотим.

Старушка пошамкала губами.

– Впервые вижу тех, кто хочет поговорить с Иваном. Обычно от него хотят держаться подальше.

– А что с ним не так? – спросил Резнов.

Бабушка Окку пошамкала губами.

– Иван всегда нелюдимый был, выпить любил сверх меры… Раньше охотился много, рыбак первоклассный был – лучшая лодка у него в селе, с мотором! – здесь старушка помолчала, а после продолжила уже скорбно: – Но после кончины Тайми так совсем с катушек слетел, прости господи! Ходит с ружьем по деревне, глаза кровью налиты. Помешался совсем старик!

– Тайми – его жена? – уточнила Смолина.

– Племянница. Умерла недавно, да примет лес ее душу! И парень ее, Никита, вместе с нею. А такие славные ребятишки были!

– Отчего они умерли?

– Не знаю, дочка, говорят, болезнь какая-то.

– У обоих? – удивилась Анна.

– У нас такое случается… радиация, – развела руками Окку. – Старики молвят, полвека назад на озере бомбы взрывали, чтоб им пусто было! С тех пор люди мрут.

– У ребят же остались родственники помимо безумного старика, – сказал Резнов. – Где их найти?

– А нигде, сыночек. Тайми сирота. А Никиткины-то уехали из села после того случая.

Все это напоминало Анне другую деревню, лежащую в паре сотен километров отсюда. Неужели ко всему этому причастен Светорожденный?

– Места тут гиблые, – продолжила старушка. – Давным-давно на наш край шведы зарились. Вошел отряд в село, а защитить некому – мужики на охоте все. Басурмане-то стали бесчинства наводить и за бабами гоняться. Тогда все молодые, чтоб сохранить чистоту и верность, в озере и утопились. С тех пор места наши прокляты. То скотина падет, то старуха Лоухи молодежь к себе приберет…

Анна переглянулась с Резновым.

– А что со скотиной?

– Да был случай недавно… с полгода назад. У соседей все стадо пало. Кто видел, говорят, спустилось с небес облако да и поглотило коров! Но я скажу тебе, как было на самом деле, – бабушка Окко понизила голос и притянула к себе Анну: – Это был Отсо – дух огромного медведя, посланный Лоухи, чтобы сгубить наш скот!

Резнов вздохнул и отвернулся. Анна понимала его – сама за последний месяц наслушалась этих баек.

– А как это так – поглотило облако?

– А вот так! Хошь верь, хошь не верь, а люди врать не станут! Не зря Светорожденный говорил, что конец света близок! Знамение это.

– И вы в это верите?

– А чего ж не верить-то? Ему врать-то зачем? Он, говорят, этого, как его… Нострадамуса расшифровал. Будет беда, будет беда… – запричитала бабушка Окку.

– А соседи те, у которых коровы пали, – с ними можно переговорить?

– Уехали они, дочка, уехали – без стада что тут делать, как кормиться? Пустеет деревня, скоро никого не останется. Вся надежда на молодых была, а тут вишь, с Тайми и Никиткой че приключилось… Эх, напасть какая!

– Они любили друг друга?

– Твоя правда! На сеновале у Ваньки-то в этот момент любезничали… так их и нашли – в объятиях друг друга. А какая пара была! Думали, уж скоро на свадьбе гулять будем! Да только вместо свадьбы похороны настали. Иван-то один теперь остался, дядька Тайми который…

– Скажите, где нам его найти? – спросила Анна. Старушка внимательно посмотрела на нее.

– Ребятки, вы, я вижу, славные – отправляйтесь лучше туда, откуда пришли. Не надо вам его находить.

– Туда, откуда мы пришли, просто так не вернешься, – покачала головой Смолина.

– Ну смотри сама! Коль уже решила – наверняка найдешь его в кирхе.

– Это где?

– Церковь лютеранская за деревней. Это вам через финское кладбище идти надобно.

– Почему финское? – удивилась Анна.

– С войны еще, – махнула рукой старушка. – Финские захоронения. Кирха полуразрушена, раньше всё пытались восстановить, да сейчас некому стало…

– Иван тоже?

– Иван ходит туда почтить Тайми. Только смотри, дочка, – будь с ним осторожна! Никто не знает, что на уме у Ивана. Храни вас Господь, ребятушки! – бабушка Окко перекрестила Анну. – Пашук, проводи гостей!

Из-за спины старушки вновь показалась лохматая голова паренька, но старушка тут же отвесила ему подзатыльник.

– Куда без шапки! А ну бегом одеваться! Он вас догонит, идите к выходу из деревни.

* * *

– Вау, вот это кгуто! – воскликнул Виталик, когда они немного отошли от дома Окко. Анна с удивлением обернулась – его глаза горели. Резнов хмыкнул.

– Ты идиот? – осекла парня Смолина. – Что круто? Люди погибли!

– Да, но как необычно! Могли умегеть, как большинство, от какой-нибудь болезни или от стагости, а в итоге стали участниками загадочного дела! Да еще и в объятиях! – восторженно сказал Виталик. – Считай, им повезло.

– Да уж, свезло так свезло, как покойнику… – пробурчала Смолина. Уж лучше умереть на больничной койке от гриппа, а еще лучше – в загородном доме среди белых яблонь от старости. Но не вот так, непонятно от чего! Такая смерть внушала Анне панический ужас. Что это было? Значит, никто не защищен?

– Чем дальше в лес, как говорится… – сказал Резнов. – Что за чушь она несла? Похоже, у них тут вся деревня спятила! А ты правда хочешь допросить деревенского дурачка?

– А какие у нас варианты?

– Ну, ты знаешь вариант…

Анна резко остановилась.

– Ты предлагаешь все бросить?

– Смолина, остынь, я ничего не предлагаю! Просто как-то это все странно выглядит.

– Что странно?

– Да все! Ты слышала, что несла эта бабка? Облако спустилось с небес и убило коров, и это предвестник конца света! Я большего бреда в жизни не слышал! А сейчас мы ищем местного психа, чтобы спросить его про другого психа. Мне начинает казаться, что мы сами сходим с ума.

– Мне стганно такое говогить, но он пгав, – подал голос Виталик.

Анна оглядела их.

– Может, я и спятила. Но мы не уедем отсюда, пока я не узнаю, какого хрена происходит в этих деревнях. Понятно?

– Ну как скажешь, – развел руками Резнов и подмигнул Виталику: – Ты с нами, боец?

Сзади послышался топот – их догонял Пашук в наскоро накинутой телогрейке и вязаной шапочке.

– Значит, проводишь нас? – улыбнулась ему Анна.

– Ага, – радостно кивнул тот, видимо, гордясь такой ответственной задачей.

– Тебе в лесу не страшно жить?

– А чего бояться?

– Зверей диких.

– Дядя Ваня говорит, что самый страшный зверь – это человек.

Резнов переглянулся с Анной.

– Какой он – дядя Ваня?

Пашук пожал плечами.

– Странный. Бабушка говорит, чтобы я держался от него подальше. Деревенские ребята его боятся.

– А ты?

Парень потупился и отвел взгляд.

– Я внутрь не пойду! Вас доведу, а там сами…

– Почему не пойдешь?

– Там Тайми, – испуганно шепнул Пашук.

– Она уже умерла?

– Старик закопал ее в кирхе, а не на кладбище! Прямо в земляном полу! Вся деревня отговаривала, но ему хоть кол на голове теши – все одно свое сделал!

– Похоже, разговор предстоит непростой, – присвистнул Резнов.

– Так что вы как хотите, а внутрь я не пойду! – повторил пацан.

Проселочная дорога к церкви вела через хвойный лес. Вокруг было необычайно тихо. Осенью лес и не бывает громким – птицы уже улетели к теплому морю на зимовку, но все же что-то было неживое в темной стене деревьев. Смолину не покидало чувство, что они идут по кладбищу.

Вскоре они действительно увидели кресты.

– Финское кладбище, – пояснил Пашук. – До кирхи недалеко уже.

Анна кивнула – остроконечный шпиль уже возвышался над такими же острыми вершинами елей. Смолина заметила краем глаза, как Резнов достал из-за пояса пистолет, снял с предохранителя и убрал в карман куртки. Он заметил ее взгляд.

– Кто знает, что за псих засел в этой кирхе, – буркнул он.

Вскоре ели расступились, и они увидели старинную церковь. Кирха была монументальна и не похожа на христианские храмы, которые привыкла видеть Анна. В ней было что-то от готического стиля скандинавов – высокая арка входа, длинные вертикальные линии, и вместе с тем она походила на небольшую крепость из-за толстых стен и узких окошек-бойниц. Видимо, в давние времена кирха служила пристанищем не только для заблудших душ, но и для местных жителей, спасающихся от набегов.

Кирха выглядела запущенной, но в то же время к ее стене была приставлена лестница, рядом стояли пустые ведра из-под штукатурки – похоже, местные действительно занимались ее восстановлением, но без бюджета это была та еще затея. Смолина подумала, что северный народ таких трудностей не замечает – уж если что решили, то обязательно завершат начатое, несмотря ни на что.

– Дядя Ваня! – крикнул Пашук в арочный проем. Испуганный его криком, с облезлого шпиля с громким карканьем слетел крупный ворон. – Дядя Ваня!

– Может, его там нет? – предположил Виталик.

– Там он, там! Иди, – он подтолкнул Анну. Та нерешительно сделала шаг, а Пашук бегом припустил в сторону деревни. Смолина пыталась что-то разглядеть через огромный дверной проем, в котором отсутствовала дверь. Внутри была темнота.

– Иван? – позвала она. Ей показалось, что во мраке что-то шевелится. Анна всматривалась во тьму, когда из нее вдруг возник старик с торчащей острой бородкой, в грязном бушлате и с двустволкой наперевес.

– Вы кто такие? – гаркнул старик.

Все застыли. Резнов незаметно опустил руку в карман куртки.

– Вам чего тут надо? – зло спросил он.

– Мы хотели поговорить с Иваном Быстровым…

– Зачем вам Иван? – прищурился старик.

– Мы хотим узнать о «Детях Рассвета»…

– Вы осмелились прийти сюда, чтобы вербовать себе новых овец? – Глаза старика налились кровью, он с сухим щелчком взвел на ружье оба курка.

– Э‑э, отец, спокойно! – сказал Резнов. – Опусти ствол. Мы не одни из них.

– У нас есть сведения, что в этой обители происходят грязные дела, – добавила Анна.

Старик смерил их взглядом. Бородка торчала словно острие ножа, угрожающе нацеленная на пришельцев из внешнего мира.

– Катитесь-ка вы отсюда к хренам собачьим!

– Спокойно, мы уходим! – Резнов начал медленно отступать, утягивая за собой Анну. Виталик семенил за его спиной. Смолина вырвалась.

– Я никуда не уйду, пока вы не расскажете мне о Светорожденном.

– А с хрена ли я тебе что-то должен рассказывать? – сузил глаза старик.

– Мы знаем, что к смерти Тайми причастен Светорожденный. Мы хотим помочь.

– Я вас тут раньше не видел! Вы кто такие?

– Мы из города. У меня дочь… она тоже пострадала от рук этой секты, как и еще несколько людей.

В глазах Ивана промелькнула глубокая тоска.

– Сколько лет твоей дочери?

– Четырнадцать.

Старик какое-то время молча смотрел на нее. Потом опустил ружье, кивком пригласил войти и исчез во тьме.

– А еще говорят, что близость к природе успокаивает, – хмуро сказал Резнов и поставил пистолет обратно на предохранитель. – Ты что, пойдешь внутрь?

– А ты нет?

– Мне тоже надо? – испуганно спросил Виталик.

– Ты можешь остаться один в этом чудесном лесу, – саркастически ответил Резнов. – Хотя почему один? Вон ворон на тебя уже поглядывает.

Виталик испуганно посмотрел на огромного ворона, присевшего неподалеку. Тот поворачивал голову из стороны в сторону, глядя на пришедших то одним, то другим глазом. Виталик бегом догнал Анну, которая уже почти скрылась во тьме кирхи.

* * *

В узкие окна-бойницы почти не проникал свет, и внутри кирхи было сумрачно. Анна нашла старика в центре огромного пустого пространства, под возносящимся в небо куполом. Иван сидел на коленях перед свежим могильным холмиком и сажал цветы. В церковь тихо вошли Виталик и Резнов и встали чуть поодаль.

– Сад мертвых, – не глядя на Анну, сказал старик. – Тайми любила цветы. Пусть они растут над ней и сейчас.

– Мне жаль вашу племянницу, – негромко сказала Смолина.

– Мне тоже, – он расправил грязными пальцами красные лепестки и посмотрел на Анну: – Алая гортензия, под цвет крови. Тебе нравится? Тайми бы понравилось.

– Какой она была? – спросила Анна.

– Доброй. Светлой. Не такой, какими пытаются выглядеть эти волки в овечьих шкурах!

– Вы про «Детей Рассвета»?

– Дети сатаны, а не рассвета, – пробурчал Иван.

– Почему «Обитель Рассвета»?

– Раньше деревня называлась просто – «Рассвет». Но потом… – старик замолчал, словно ему было больно говорить от переполняющего грудь гнева.

– Потом пришел Светорожденный?

– Конь пяченый! – в сердцах воскликнул мужик.

– Что? – не поняла Смолина.

– Конь его пячил, этого твоего рожденного! Мне бы только увидеть его на расстоянии выстрела! Деревни пустеют из-за этой твари, а он жирует на лаврах! – старик брызгал слюной от злости.

– Так почему его не посадят, если он причастен к смертям людей?

Иван зло взглянул на нее.

– А ты как думаешь? Телевизор посмотри! Светорожденный то, Светорожденный се, – пробурчал Иван. – Просто пастырь для заблудших овечек!

– Вопрос только, куда он их ведет, – хмуро заметила Анна. Иван кивнул.

– Овцы боятся волка, но больше всех овец съел пастух. Он всех подмял под себя. А кого не подмял – уничтожил.

– Почему его никто не выгонит из этих мест?

– Местные боготворят его. Считают святым.

– Их не смущают пропажи людей и убийства?

– Никто не знает, что он причастен. А я знаю. Знаю!

Он ударил себя в грудь, из-под пальцев посыпалась зажатая в кулаке могильная земля. Глаза старика были безумны.

– Иван, что случилось с вашей племянницей?

– А сама не видишь? – злобно сказал дед. – И Никитка с ней… Так ладно бы еще первый случай – так нет! Если вы решите проехать по окрестным деревням, то поймете, что здесь часто кто-то умирает…

– Везде кто-то умирает, – заметил подошедший ближе Резнов.

– Не так, как здесь, – старик покачал головой. – Врачи сказали – отек легких. Но я не верю!

– Отек легких сразу у обоих? – не поверила Анна.

– Смекаешь? Не бывает такого.

– Как к этому может быть причастен Светорожденный?

– Нам говогили, что у вас тут гадиация… – несмело вставил Виталик. – Может, люди умигают из-за нее?

– Коза брехала, да ворон слушал, – хищно усмехнулся старик. – Я родился тут. Сколько себя помню – радиация всегда была. А люди гибнуть начали с приходом этой гадины!

– Но это нелогично! Как человек может сделать это? – воскликнул Виталик. Старик поднял на него глаза, горящие пламенем.

– Он не человек. Он демон!

Казалось, в кирхе приглушили и без того неясный солнечный свет. Пахнуло холодом.

– Где мне найти его? – спросила Анна.

Иван, казалось, погрузился в воспоминания и не слышал ее. Его тело раскачивалось из стороны в сторону, и он только бормотал: «Тайми, моя Тайми».

– Похоже, он отключился, – шепнул Резнов.

– Как найти Светорожденного? Иван! – Анна потрясла старика за плечо.

– Не ищи беса, он сам тебя найдет! – словно в бреду проговорил старик.

– Мне некогда ждать – вы понимаете, что могут погибнуть люди?

– Уже не важно… Тайми уже ушла.

– Ради Тайми, скажите мне! – Смолина опустилась на колени перед могилой и посмотрела в глаза старику. – Где Светорожденный?

– На острове… он на острове, – проговорил Иван. – Но вам туда не попасть.

– Что еще за остров? – поморщился Резнов.

– Хейнясенмаа, – проговорил старик. – Земля мертвых, царство Маналы… чтобы попасть туда, придется пересечь реку смерти – большую воду…

– Большая вода – это Ладога? Что находится на острове?

– Никто не знает. Пересечь большую воду – смерть. Это царство Маналы.

– Какой еще Маналы? – непонимающе спросил Резнов.

Старик поднял на него безумные глаза.

– Покровительницы мира мертвых!

– Понятно, у вас посреди озера стоит остров Буян, на который уходят мертвые, допустим! А если мы все же хотим туда попасть? – спросила Смолина.

– Эй, ты что! – одернул ее Виталик. – Он сказал, что это остгов смегти!

– И все же, – упрямо продолжила Анна. – Где этот остров?

Иван вдруг перестал раскачиваться. Казалось, сознание полностью вернулось к нему, взгляд прояснился. Он проговорил четко:

– На остров нельзя попасть. А если найдется идиот, который все же сможет это сделать, – это будет его конец. Остров просто так не отпустит.

Руна 4

О ты, Укко, бог верховный,

Ты, отец небесный древний,

Что беседуешь сквозь тучи,

Открываешься сквозь воздух!

Дай мне меч, огнем горящий,

В огненных горящий ножнах,

Чтоб опасность отвратил я,

Помешал бы я несчастью.

«Калевала»

Им пришлось долго подниматься по холму, пока появилась связь. Телефон Анны с трудом уловил одну палку, и Смолина набрала номер.

– Свет, привет. Как там Ленка?

– Пока не пришла в себя, – послышался знакомый голос из трубки. – Но не переживай, состояние стабильное.

– Охрана на месте?

– Следит круглосуточно. И я здесь все свободное время. Как у вас дела?

– Не очень, – призналась Анна. Она вкратце пересказала охающей от удивления Свете то, что они узнали. – Самое пугающее – эти смерти от отека легких.

– Да уж, звучит жутко, – призналась Света.

– Ты же заканчивала мед?

– Ну и?

– От чего может возникать отек легких?

– От чего угодно.

– В смысле?

– В прямом. Сердечно-сосудистые заболевания – от пневмонии до туберкулеза; интоксикация алкоголем и никотином, аллергия, отравление лекарствами – да куча причин! Скажу больше: отек легких может возникать из-за осложнений банального ОРВИ и гриппа. Как тебе список?

– И что, ты думаешь, у молодых ребят было осложнение простуды? – усомнилась Анна. – У обоих?

– Или перебрали алкоголя, – неуверенно сказала Света. Сзади Смолиной недоверчиво хмыкнул Резнов.

– У них должны были проверить кровь на наличие алкоголя и наркотиков. Ты можешь узнать?

– Если только Резнов поможет – ты же знаешь про его связи…

– Я дам ему трубку.

После того, как Резнов что-то обсудил со Светой и пару раз кому-то позвонил (Анна не слышала разговоров – скрытный Резнов предпочитал отходить подальше в эти моменты), они сели на подходящее бревнышко на вершине холма. Резнов закурил.

Под холмом расстилалось море тайги, на юге переходящее в море самое настоящее. Целая сеть каналов, испещренная островами, дальше переходящая в открытую воду, была похожа на сосуды в теле человека. Ладога была настолько огромна, что ее просторы терялись в сизой дымке. Казалось, эта бесконечная даль уходит прямо в небо, и на мгновение Анна поймала себя на мысли, что действительно можно поверить, будто это непреодолимый океан, посреди которого находится остров владычицы подземного мира Маналы.

Лумиваара стояла на берегу реки, но до самой Ладоги было добраться не просто. Болотистые земли Карелии делали свое дело – у озера не было четких границ. Тут и там сплошь виднелись заводи, топи и заливные луга. Доплыть до большой воды озера можно было, только преодолев лабиринты естественных каналов.

Виталик пинал какую-то деревяшку со скуки. Резнов лениво наблюдал за ним.

– Эй, осторожнее! – усмехнулся он. – Может, это какой-нибудь местный идол! Проклянет тебя на десять поколений вперед.

Виталик споткнулся от неожиданности и испуганно уставился на Резнова, пытаясь понять, шутит тот или нет.

– Смотри, Ботинки, старуха Лоухи придет за тобой! – довольно сказал Резнов.

Виталик скривился и скорчил ему рожу.

– Что скажешь? – спросила Анна.

– Скажу, что у нас есть слова какого-то безумного мужика о каком-то полумифическом острове. И все.

– Думаешь, острова нет?

Резнов глубокую затянулся и выпустил дым в сторону Ладоги.

– Есть. Я разузнал у местных, пока ты искала телефон в деревне. Хеясен… хреясен… короче, язык сломишь! Остров есть, и он принадлежит той же организации, которая выпустила диск с игрой.

– Вот это новости! А какого хрена ты молчал, Резнов?3

Резнов посмотрел на нее.

– Я молчал, потому что я тебя знаю, Смолина. Ты же сейчас сорвешься на этот остров очертя голову! А действовать надо аккуратно.

– Аккуратно? А как же Лена?

– Лена твоя под охраной. А нам надо понять, с кем имеем дело, собрать больше улик…

– Какие, к черту, улики! А как же трупы? А статья Листина?

– Насчет трупов сама понимаешь – никаких доказательств, даже косвенных. Статья… а что, если она была заказной, от конкурентов? Отсюда и бабки. И устранить его могли сами же заказчики, свалив на Светорожденного. В девяностых и не такие схемы проворачивали.

– И что теперь?

– Не знаю. Все шито белыми нитками.

Анна вспомнила Тима, который грелся у нее за пазухой. Он тоже был шит-перешит нитками. И эти нитки скрывали травму и жуткую тайну его хозяйки. А что скрывается за чистотой и белизной Светорожденного?

Смолина оглядела залитые болотами луга, реки и естественные каналы, ведущие куда-то в сердце Ладоги. Где-то там, далеко-далеко, за туманной дымкой, есть остров. Что на нем?

– Мы должны попасть на остров и увидеть все своими глазами, – твердо сказала Анна.

– Исключено, – покачал головой Резнов. – Слишком опасно.

– С каких это пор ты стал трусом?

– Смолина, не буди зверя, – вскинул на нее глаза поисковик. – Я за тебя боюсь.

– Мы просто сплаваем на остров и аккуратно посмотрим, что к чему, никому не показываясь на глаза.

– Звучит как самый бредовый план, – отрезал Резнов.

– Предложи свой! – Смолина скрестила руки на груди.

– Садимся в «Ленд-Крузер» и уезжаем.

– А что дальше? Что дальше, Резнов? Ходим по улицам и оборачиваемся на каждый шорох? Мне ладаном каждая подворотня уже воняет! У меня паранойя скоро начнется! А Лену мне к себе приковать наручниками? Я боюсь, ты понимаешь? Пока я не узнаю, какого черта творится на этом острове, я не смогу нормально спать!

– Ты хоть знаешь, куда хочешь плыть? – пытливо спросил ее Резнов. – На Ладоге до сих пор есть места, где запрещено курсирование судов. Там ядерные испытания были, понимаешь? Это закрытая зона, Смолина.

– Испытания проводились семьдесят лет назад, а с развалом Союза зона больше не закрыта, – парировала Анна. – Сейчас другой мир. Я знаю, что острова за копейки были выкуплены частными фирмами.

– Это то же самое, что закрыто! Понимаешь? За-кры-то! Частная территория.

– Да мне плевать! – вспылила Смолина. – Почему их территория частная, а моя жизнь общественная? Почему им можно вторгаться в жизни других? Убивать, сжигать людей, похищать!

– Нет ни одного доказательства причастности к этому Светорожденного, – упрямо отчеканил Резнов.

– Так и замечательно! Если доказательств нет, значит, я ошиблась и он чист, верно? Только как мы узнаем это, если не проверим? Возможно, на острове действительно ничего нет и там просто голые скалы.

Резнов хмуро смотрел на нее.

– Только так мы сможем узнать правду, понимаешь? – Анна заглянула ему в глаза.

Старый поисковик сплюнул и втоптал недокуренную сигарету в землю.

– В могилу ты меня сведешь, Смолина! Но одну отпустить я тебя не могу.

Резнов посмотрел на скучающего Виталика.

– А вот этому лучше бы остаться в деревне.

* * *

День клонился к закату, когда они вновь вернулись к хижине Ивана. Старик сидел на крыльце и точил длинный охотничий нож.

– Старуха Лоухи солнце крадет, – молвил Иван, поглядывая на небо.

Солнце алело у горизонта. Огненный шар медленно погружался в холодные воды Ладоги, будто действительно его пожирал кто-то огромный и невидимый. Анна присела на завалинку рядом со стариком.

– Отвезите нас на остров.

– Торопитесь в царство Маналы? – осклабился старик. – Я вот не спешу.

– Что вы хотите за это?

– То, что я хочу, ты мне дать не сможешь, женщина, – старик тоскливо посмотрел в сторону кирхи, в которой находилась могила Тайми.

– Я должна найти Светорожденного и понять, что он замышляет. И если он виноват – призвать к ответу.

– У тебя ничего не выйдет, – покачал головой рыбак. – Светорожденный – дьявол в людском обличии.

– У меня точно ничего не выйдет, если я не попробую. Вы же сами говорили, что хотите его смерти!

– Его нельзя убить, глупая женщина! Он не из плоти.

– Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что мужики – трепло, – в сердцах сказала Анна. – Вы просто боитесь.

Старик какое-то время молчал, потом поднял на нее взгляд и криво усмехнулся. Его глаза блестели безумием.

– Есть причина, по которой на остров сложно добраться, – она в том, что там не место людям. Ты не понимаешь, о чем говоришь и во что ввязываешься. Ты просто не видела того, что действительно внушает страх!

– Вы не знаете, что я видела.

Анна смотрела в глаза старика и видела в них даже не страх – где-то там, глубоко-глубоко, так глубоко, куда он сам никогда не заглядывал, за пеленой безумия притаился древний ужас.

Старик сплюнул на землю и вогнал нож в ножны.

– Значит, хотите попасть на Хейнясенмаа? Я переправлю вас на этот остров. Но там помощи от меня не жди – нога моя не коснется мертвой земли!

Солнце упало за озеро, погрузив Карелию во мрак ночи.

* * *

Дверь была заперта. Круглая ручка с щелчком провернулась вокруг своей оси и уперлась в невидимую преграду. Анна знала – это означает, что кто-то изнутри закрылся на ключ.

Замочная скважина смотрела на нее пустым черным глазом. Анна пошарила по карманам – ключа не было.

Вокруг росла густая зеленая осока. Смолина отложила Тима в сторону и принялась шарить руками по траве. Острая осока тут же порезала ей палец, и Анна почувствовала, как слезы обиды и боли катятся по щекам.

– Анчутка-анчутка, поиграй да отдай!

Тучи сгущались над головой, лес натужно гудел ветром в кронах. Сухие сучья страшно хрустели под чьими-то лапами – лес словно ожил. Анна чувствовала, как он тянет к ней свои крючковатые лапы.

Острая осока обвивала руки, оставляя на них глубокие порезы. Холодные от росы стебли тянулись выше, к предплечьям, ползли по венам словно змеи, оставляя полосы шрамов. Ледяные щупальца травы сковывали Анну, и ее горячая кровь смешивалась с леденящим холодом осоки.

Слезы градом катились по щекам. Из-за набежавших туч быстро темнело, и теперь Анна уже с трудом видела собственные руки, покрытые алой кровью.

Во тьме блеснули два огонька. Это был Тим. Глаза игрушки задвигались, словно обрели разум, и уставились на Смолину.

– Что ты здесь ищешь, Анна? – спросил Тим.

– Ключ, – прошептала Смолина сквозь слезы и удивилась собственному голосу – он был ее, но детский, словно ей было лет десять.

Тим покачал головой.

– Ты потерялась, Анна. Что ты ищешь на самом деле?

– Я не знаю, – промолвила Смолина. Руки продолжали слепо шарить по густой траве.

– Ты должна перестать плакать. Иначе она услышит.

– Кто она?

Тим печально смотрел на Смолину.

– Она придет за тобой.

Анну прошиб холодный пот.

– Кто?

– Ты сильная девочка. Ты должна перестать плакать, – сказал Тим.

– Я не могу, Тим, – взмолилась Анна. По ее щекам бежали крупные слезы. – Скажи мне, кто придет?

Тим молча смотрел на нее глазами-пуговками.

– Та, кто питается детским плачем.

Будто в ответ на его слова в кронах страшно захрустело, застучало, ветер взвыл словно раненый зверь. Анна пыталась вытереть слезы окровавленными руками, но только размазывала их вместе с кровью по мокрому лицу.

– Поздно, – грустно сказал Тим. – Я предупреждал.

Где-то в темноте скрежетали когти, кусками сдирая кору с вековых дубов. Захлопали над кронами кожаные крылья, и в черноте ночи над поляной пронеслась огромная тень. Тим повернулся к Анне.

– Плети Кувадку. Быстрее!

Анна слепо пошарила руками под деревом, наугад схватила пару веток, принялась переплетать их травой, но порезанные и замерзшие руки плохо слушались, палки выпадали, а осока никак не желала стягивать их вместе.

Что-то шумно вздохнуло в чаще, словно кто-то огромный упал с темного неба, хлопнув тяжелыми крыльями.

– Быстрее, Анна! – поторопил Смолину розовый заяц.

– Тим, у меня нет тряпки для куклы! – дрожа от холода и страха, произнесла Анна. Тим снова грустно взглянул на нее.

– Возьми мою плоть. Срежь мою кожу.

Он приподнял плюшевые лапки вверх, открывая беззащитный живот.

– Нет! – ужаснулась Анна. В чаще леса раздались крадущиеся шаги.

– Ты уже делала это, – сказал Тим. – Сделаешь еще раз.

Анна прижала к груди скелет куклы из палок, перетянутых острой осокой, и замотала головой. Тим смотрел на нее не мигая.

– Разрежь мою плоть, Анна.

За спиной Смолиной, словно черепа, хрустели сухие ветви. Всё ближе и ближе.

– Теперь поздно… – прошептал Тим. – Прячься, глупышка!

Анна бросила недоделанную куклу в траву и юркнула за раскидистый дуб.

Лес вдруг затих, словно боясь вздохнуть. Из-за мохнатой ели, лапы которой свисали до самой земли, показалась костлявая рука, и следом за ней появилась Ночница.

Слабого света луны в разрыве облаков хватало, чтобы Анна увидела ее лицо – вытянутое, обвисшее, как груди у старухи. Ночница была замотана в темную шаль, из-под которой на спине торчал уродливый горб. Она медленно, пригнувшись, кралась к дубу, за которым спряталась Смолина.

Внезапно что-то хрустнуло под ее ногой. Ночница опустила в траву длинную когтистую руку и подняла недоделанную Кувадку. Принюхалась, но, видно, поняла, что это обман, и в ярости откинула. Тогда она повернулась к Тиму, и Анна поняла – Ночница заметила зайца. Темный дух протянул к игрушке длинные руки.

– Пошла прочь! – Анна выскочила из-за дуба, сжимая в окровавленных руках длинную палку. Ночница ощетинилась. Смолина зашипела на нее: – Прочь пошла, тварь! Не тронь Тима!

Ночница отпрянула, но потом попыталась обойти Анну с другой стороны, но и там получила отпор.

– Черта с два ты его получишь! – шипела сквозь зубы Смолина.

– Рассвет скоро, Анна, – услышала она голос Тима. – Надо продержаться!

Ночница скалилась из тьмы, но ближе не подходила.

Вскоре действительно ветер раздул тучи, и среди темного неба забрезжил рассвет. Ночница последний раз оскалилась, а затем отступила и исчезла в кустах. Послышалось громкое хлопанье кожаных крыльев, и над поляной пронеслась огромная летучая мышь.

Анна без сил опустилась на колени, прижав Тима к груди.

В траве что-то блеснуло, и Анна увидела ключ. Она взяла его окровавленными пальцами, спрятала Тима за пазуху и встала с колен. Дверь все так же стояла посреди леса, и из-под ее щелей пробивалась тоненькая полоска света.

Анна вставила ключ в замок и открыла дверь.

* * *

Дверь отворилась, и в комнату вошла бабушка Окку.

– Вставайте, дитятки! Иван за вами пришел!

Анна сонно потерла глаза. Из окна струился слабый утренний свет. На соседних кроватях заворочались Резнов и Виталик.

Они поблагодарили бабушку Окку, любезно приютившую их на ночь, и ранним утром выехали в «Обитель Рассвета». Деревня встретила их улыбками послушников, и Анна вновь поразилась разнице с Лумиваарой.

– Никогда бы не подумал, что дважды за сутки окажусь в таком месте! – сказал Резнов, не переставая напряженно озираться.

– Остался бы здесь жить? – подтрунила над ним Смолина. – Нашел бы себе пару послушниц, жил бы как в раю…

– У меня мороз по коже от этого рая! Уж лучше дьяволу в задницу!

– Не переживай, это у нас еще впереди, – утешила его Анна.

Им пришлось вернуться в обитель, чтобы достать бензин для моторки Ивана. Старый рыбак давно не выходил на большую воду, и Резнов вообще сомневался, что тот сможет найти остров, до которого, судя по всему, было километров семь.

– «Ленд-Крузер» на дизеле, слить не получится. До заправки ближайшей несколько часов пути – долго. У сектантов наверняка есть бензин, раз у них есть остров и деревня на берегу, – сделал вывод Резнов.

Иван должен был ждать вместе с лодкой недалеко от причала «Обители Рассвета» – по его словам, топлива хватит, только чтобы дойти дотуда. Сам он в «Обитель» заявляться наотрез отказался.

На улицах людей практически не было – вся деревня собралась в центральном круге для молитвы. Староста вновь встретил их с распростертыми объятиями. Оказалось, ничто мирское отшельникам не чуждо и за деньги они готовы поделиться топливом. Правда, у Ийбо возник закономерный вопрос – а куда они собрались?

– Приехать на Ладогу и не сходить на рыбалку – святотатство! – басил Резнов. – Благо местные рыбные места знают. Закинуть вам рыбки на обратном пути?

Ийбо любезно отказался и, помявшись, все-таки продал две канистры бензина.

– Как думаете, повегил? – спросил Виталик.

Резнов и Анна дружно посмотрели на него как на дурачка. Впрочем, было не важно, поверил им староста «Обители Рассвета» или нет. Впереди их ждало путешествие еще более неведомое, чем в эту самую обитель, и мысли Анны были сосредоточены только на нем. Это было похоже на закручивающийся водоворот, с каждым витком приближающий Смолину к развязке и вместе с тем – к погружению в бездну. Анна подумала, что во всем этом есть некая предопределенность. Если бы она три года назад подождала Резнова и это он, а не Смолина, нашел бы Машеньку – как бы сложилась судьба Анны? Если бы она не терзалась чувством вины – пошла бы на ту встречу со Светой, а потом поехала бы в квартиру Лисинцевой? А главное – лежала бы сейчас Лена в больнице, если бы Смолина не притащила тогда этот проклятый диск домой?

– О чем задумалась? – спросил поисковик, вытаскивая из сарая канистры с топливом.

– Все думаю про роковую точку. Почему мы выбираем то, что выбираем?

– Знаешь, возможно, нет никакой роковой точки, – задумчиво ответил Резнов. – Это все предрасположенность. Не этот случай, так следующий сыграл бы свою роль. Наши судьбы предопределены, потому что мы такие.

Анна долго молчала.

– Может, ты и прав. Но знаешь что? Я думаю, судьбу можно изменить.

Резнов долго смотрел на нее, потом ухмыльнулся.

– А может, ты и права. Все в наших руках, верно?

Смолина удивленно взглянула на него и улыбнулась:

– Резнов, это точно ты? Тебя не подменили? Откуда такой оптимизм?

– Да я сам от себя такого не ожидал! Перед смертью не надышишься. Пошли.

– Менять судьбу?

– Для начала хотя бы узнаем, какого черта в ней творится. Ну, чтобы знать, в какую сторону менять.

Он улыбнулся ей в ответ, подхватил канистры и бодро зашагал вниз по холму к Ладоге. Смолина в очередной раз поблагодарила Бога за то, что Резнов поехал с ней – что бы она делала, не окажись поисковика рядом в трудную минуту? Рассчитывать на дохлого Виталика, которого они решили оставить в деревне, не приходилось.

Анна смотрела в широкую спину Резнова и вдруг увидела, как он замер. Канистры выпали из его рук, поисковик зашатался, согнулся в три погибели и упал на пожухлую траву.

Руна 5

Лоухи, Похъелы хозяйка,

все болезни загоняла

на конец косы туманной,

На далекий остров мглистый.

Разозлила те болезни,

растравила те недуги

на беду народу Вяйно,

Калевале – на погибель.

«Калевала»

1997 год, остров Хейнясенмаа

Лодка мягко стукнулась о причал, и лодочник накинул канат на причальную тумбу.

– Revittia kaglanuora, сестра! – приветствовал ее с берега человек в белом.

Послушник протянул руку и помог Вере выбраться на сушу. Лил дождь, и дощатый причал скользил под ногами. Впрочем, серое небо никак не портило торжественного настроения Веры, ведь она возвращалась с благими вестями.

Вместе с адептом Вера прошла вглубь острова, туда, где в отдалении от других зданий возвышался добротный деревянный дом. К груди женщина прижимала небольшой сверток. Прижимала так, словно это было ее дитя – самое драгоценное, что только могло быть на этом свете.

Вера вошла внутрь, разулась, и послушник провел ее в абсолютно темную комнату. Здесь звуки приглушались, словно стены были увешаны коврами, босые ноги тонули в мягком ворсе. Вокруг ничего не было видно, но Вера знала: Он здесь. Он взирает на нее из тьмы. Он чувствует ее, как и она Его.

– Здравствуй, Ловиатар, – раздался из темноты приятный голос.

Вера упала на колени. Она почувствовала, как ее пробирает благоговейная дрожь, которую Вера испытывала каждый раз при встрече с Ним.

После посвящения Вера Ремшу сменила имя, которое практически никто в быту не знал – для непосвященных она оставалась все той же Верой, переводчицей текстов. Для сестер и братьев же она была Ловиатар.

– Ты выполнила мое поручение?

Ловиатар склонила голову, не вставая с колен.

– Король ужаса спустится с небес в августе тысяча девятьсот девяносто девятого года. – Женщина раскрыла сверток, в котором были переписанные от руки идеальным почерком катрены Нострадамуса. –  У нас мало времени, – робко сказала Ловиатар. – Как нам успеть собрать больше послушников?

Голос из темноты звучал по-прежнему спокойно.

– Не пытайся охватить необъятное. Свет узрит тот, кто не боится обжечь глаза. Те же, кто живет во тьме, не могут зрить солнца. А что есть солнце? Не что иное, как Истина. И что тогда есть солнечное затмение? – говоривший сделал паузу, словно давая Ловиатар самой прийти к нужному ответу. – Это затмение Истины. Истина подобна солнцу, которое скрывается за тучами, исчезает на ночь и меньше греет зимой. Но, как и солнце, Истина никуда не пропадет оттого, что какое-то время ее будет не видно.

Ловиатар благоговейно внимала говорящему. По ее щекам катились слезы счастья от ощущения чего-то великого.

– Перед концом света явится Спаситель – и он уже здесь, – продолжил голос. – Сказано, что он повергнет зло и воскресит мертвых. Люди, жившие когда-либо на Земле, соберутся к его престолу, после чего над ними свершится суд.

Ловиатар не пыталась сдержать слезы. Они градом катились по ее щекам, капая на мягкий ковер. Что-то великое рождалось в этот момент, и Ловиатар поняла: она часть этого. Раньше она была просто кем-то – обычным человеком, работающим ради выживания, переводчицей Верой с высшим лингвистическим образованием. Матерью. Но теперь даже это не имело значения. В обычной жизни Вера так и не поняла, кто она и зачем она родилась. Не поняла Вера, но знала Ловиатар. В сравнении с тем убогим серым мирком, в котором прошла бо́льшая часть ее жизни, новый мир был подобен радуге. Теперь она не никто – она часть огромного, бескрайнего, могущественного. Она одна из избранных.

Говоривший какое-то время молчал, словно специально давая Ловиатар насладиться моментом. Затем он сказал:

– Праведники отправятся в мир вечного блаженства. А грешники сгорят в муках ада.

* * *

2006 год, 9 октября

«Обитель Рассвета»

Резнова занесли в дом старосты и уложили в кровать. Еще на улице его скрутил лютый кашель, и сейчас он впал в полубессознательное состояние.

– Как сюда вызвать скорую? – крикнула Анна.

– Сюда скорая не ездит, – степенно ответил Ийбо. – Сестра Дарина уже осматривает вашего друга.

– Какая еще сестра? – вспылила Смолина. – Нужно срочно доставить его в больницу.

– Боюсь, это сейчас ему противопоказано, – послышался от кровати голос Дарины. – Сейчас вашему другу лучше остаться здесь.

– Верьте ей, Анна, – Ийбо положил ей руку на плечо. – У нее есть медицинское образование.

Смолина сбросила его руку.

– А лечить его вы молитвами будете?

– И молитвами тоже, само собой, – сказала Дарина, не отвлекаясь от ухаживания за Резновым. – Но в основном травами.

Анна посмотрела на Резнова. Его лоб был покрыт испариной, голова металась по подушке. Она сжала горячую ладонь поисковика.

– Что с ним?

– Пока не знаю. Я дала ему настой успокоительных трав. Он курит? Пьет? – спросила Дарина, водя руками по груди Резнова. Анна кивнула. – Понятно. Вы, городские, погрязли в грехе, вот и результат!

– А то, смотрю, у вас тут все здоровые! В Лумивааре недавно двое подростков погибли, слышали об этом?

– Всякое случается… – проговорила Дарина и прикрыла глаза, не отрывая рук от Резнова. – Зло не дремлет.

Постепенно Резнов успокоился, дыхание выровнялось, а вскоре поисковик и вовсе открыл глаза.

– Боже, как ты меня напугал! – выдохнула Анна. – Резнов, ты как?

– Хреново, Ань, – прохрипел поисковик. – Сигареты меня таки доконают.

– Тебя нужно отвезти в город!

– Это вряд ли. Лучше бы меня оставить в покое…

– Сколько он будет восстанавливаться? – спросила Анна у Дарины.

– Сложно сказать. Но я бы советовала не дергать его хотя бы неделю.

Неделю! Они собирались уехать из города не больше чем на сутки. Там, в далеком сейчас Петрозаводске, на кушетке под капельницей лежала беспомощная Лена. А на острове, затерянном в водах туманной Ладоги, притаился кровожадный монстр в обличье святого старца. У них не было не то что недели, а даже лишнего дня.

Дарина вышла поменять воду, и они остались вдвоем.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Смолина, – прохрипел Резнов. – Ты хочешь плыть туда…

Анна молча смотрела на него.

– Ты справишься здесь, если я оставлю тебя ненадолго? – тихо спросила она.

– Справлюсь ли я? – усмехнулся поисковик. – А справишься ли ты?

Анна представила, что ей предстоит пересечь неспокойные осенью воды Ладоги в компании безумного старика, чтобы найти полумифический остров, на котором ее ждет… что? Остров для нее был белым пятном на карте. И самое страшное, что Резнова рядом не будет. От этих мыслей Анну бросило в дрожь. Но если сейчас она не сделает этого – что тогда? Вернуться в город и снова ходить и оглядываться на каждый шорох? А когда Лена выздоровеет, молиться, чтобы эти твари не тронули ее?

– Справлюсь, – Смолина посмотрела в глаза Резнову. Тот долго изучал ее взгляд и потом кивнул.

– Я знаю, что тебя не отговорить. Упертая… Раз решила – сделаешь все равно. Но без подарка на память я тебя отпустить не могу. – Резнов сунул руку под одежду и протянул Анне небольшой пистолет. – Возьми. Держи его там, где никто не найдет. И не расставайся с ним ни на минуту.

– А как же ты?

– Тебе нужнее. А я о себе позабочусь уж как-нибудь.

Анна крепко сжала его руку.

– Я вернусь за тобой к вечеру. Ты сильный мужик – сделай так, чтобы мы больше здесь не задерживались!

– Как скажешь, Смолина, – устало сказал Резнов и закрыл глаза.

Когда Анна вышла во двор, солнце уже карабкалось из-за леса по невидимой лестнице. У Смолиной был короткий световой день, чтобы успеть исследовать остров и вернуться.

– Мы что, поедем? – встревоженно шепнул подошедший Виталик.

– Мы? Я думала, ты останешься с Резновым.

– И бгошу тебя одну? Ты же сумасшедшая милфа, ты же там все газнесешь! – гнусавил Виталик. – Так что я с тобой.

Анна улыбнулась и потрепала его по голове. Виталик недовольно скинул ее руку.

– Ну поехали тогда, защитник!

– Куда поехали? – послышался голос старосты сзади.

– Подслушивать некрасиво, вам не говорили? – сузила глаза Смолина.

– Шпионить тоже, – Ийбо больше не улыбался.

– Я ни за кем не шпионю. Просто хочу прогуляться, – беззаботно сказала Анна.

– Вы должны понимать, что в окрестностях Ладоги существует множество частных территорий, посещение которых запрещено, – многозначительно произнес Ийбо.

– А владельцы этих территорий должны понимать, что существует частная жизнь – моя жизнь. И вторгаться в нее я никому не позволю. Пошли! – она кивнула Виталику и зашагала вниз по холму. Староста долго смотрел ей вслед.

Они подхватили канистры с бензином и через полчаса блужданий по тропинкам дошли до неприметного залива, в котором их ждал Иван.

Ладогу покрывал туман. Впрочем, само озеро начиналось далеко впереди, сейчас его не было видно за скоплением каменистых островов, через которые переваливалось водянистое тело тумана.

– Ну что, разворошим гадюшник? – осклабился Иван. Анна нервно улыбнулась в ответ. Как бы вылезшие из логова змеи не принялись жалить змееловов.

Иван вывел из камышей старую деревянную лодку с мотором на корме.

– Подойдем к острову с севера, – сказал лодочник. – Там высокие скалы, но зато нас никто не увидит.

– Мы поплывем на этом? – боязливо осмотрел лодку Виталик.

– Прости, круизные лайнеры тут не ходят, – огрызнулась Анна. Ей и самой не нравилась лодка – вся в заплатках, потрепанная временем. Иван заливал бензин в бак. – Сколько нам плыть?

– Пару миль потолкаемся по шкерам, а там большая вода – еще мили три.

– Что за шкеры?

– Проливы меж островов, – пояснил Иван. – Прибрежный район – хренов водный лабиринт из каналов. За пару часов дойдем, если повезет.

– А если не повезет? – спросил Виталик.

– Если не повезет – то не доплывем вовсе, – спокойно сказал старик и взглянул на небо. Ветер гнал тучи с севера, натужно завывая в вершинах елей. – Как Турсос решит.

– Что еще за Тугсос? – испуганно спросил Виталик у Анны. – Это тот Ктулху?

– Не заморачивайся, – она махнула рукой. – А погода не помешает? Ветер поднимается.

– Не, погода хорошая, – беспечно сказал Иван и помог ей сесть в лодку. Утлое суденышко закачалось на небольших волнах. Виталик с трудом сел в лодку, постаравшись сразу занять положение как можно ниже.

Иван дернул трос мотора, тот чихнул и выдал порцию черного дыма.

– Лоухи тебя забери! – выругался Иван. Он дернул еще раз десять, и только тогда мотор с перебоями завелся. Виталик опасливо глянул на Анну, но Иван крикнул сквозь шум мотора: – Как новый работает!

Лодка отчалила от берега. Смолина с тоской посмотрела на него. Очень хотелось верить в то, что она видит берег не последний раз. Ей вспомнились слова, которые Анна услышала в телефонной трубке полчаса назад, и они все никак не выходили у нее из головы.

До того, как уехать, она поднялась на холм, с которого звонили все местные, – связь кое-как ловила только там. Смолина звонила Свете узнать о Ленке (та была без изменений) и предупредить о ситуации и только собралась уходить, как телефон зазвонил.

– Айно, это вы? – послышался голос в трубке.

– Что вы хотели, Хельви? – Анна вздохнула – словоохотливая смотрительница музея была сейчас совсем не к месту. – У меня мало времени.

– Я хочу сказать кое-что важное… я ошиблась в переводе. Помните, вы просили перевести название? «Kuolenda muailmu». Вы искали свою дочь, и…

– Хельви, я помню, – нетерпеливо сказала Смолина.

– Так вот, я порылась в книгах и нашла более точный перевод. Сейчас…

Анна услышала, как шелестят страницы.

– Значит… Айно, вы слушаете?

– Господи, да! Говорите уже!

– «Kuolenda» означает не просто «конец». Это означает «погибель».

– А «Muailmu» означает «мир»?

– Да. Получается, «Kuolenda muailmu» – это «гибель мира». А если перевести на современный – «конец света». Не знаю, насколько эта информация вам поможет… Айно? Айно, вы меня слышите?

Но Анна уже не слушала. Ветер трепал ее волосы, а глаза незряче смотрели в сторону Ладоги, туда, где за туманом притаился таинственный остров зла.

* * *

Острова из красного гранита с торчащими в серое небо острыми копьями елей проплывали мимо. По озеру стелился туман, приглушая звуки. Впрочем, кроме шума мотора их лодки, других звуков не было – над туманным озером висела пустая тишина.

Иван сидел на корме, одной рукой держа рулевое весло, и задумчиво глядя вдаль. В другой его руке дымилась самокрутка. Глядя на него, Смолина могла представить, как выглядели древние жители этих мест – охотники, промысловики, добывающие пищу охотой и рыбалкой. Суровые, молчаливые, поклоняющиеся неведомым нынче богам. И приносящие им кровавые жертвы. А что, если они с щуплым Виталиком – тоже жертвы? Дар немилосердным языческим идолам, притаившимся в тумане Ладоги? И на самом деле Иван везет их не для того, чтобы помочь разоблачить сектантов, а чтобы принести в дар Светорожденному? Они просто исчезнут в этом промозглом осеннем тумане. Про них так же скажут: вошли в деревню – и не вышли. А их обугленные трупы будут глодать дикие звери на каком-нибудь безлюдном острове, коих в окрестностях сотни…

Анна сбросила наваждение. Не хватало еще параноиком стать! Она взглянула на Ивана – казалось, в его глазах был такой же туман, который покрывал Ладогу. О чем он думает? Вспоминает племянницу Тайми? Вынашивает план кровной мести? Или прикидывает, что можно взять с незадачливых городских, возомнивших себя детективами, если завезти на безлюдный остров? Двустволка Ивана покоилась на дне лодки у ног рулевого. Иван заметил ее взгляд.

– Не бойся, Айно, – глухим голосом произнес отшельник. – Заговоренные пули поразят нечестивцев.

– Почему вы называете меня Айно?

– Ты красивая, как она, – старик криво улыбался, показывая пустой рот с остатками зубов. – Айно покончила с собой, лишь бы не достаться старику, за которого ее сосватали. Утопилась в озере.

Анна посмотрела на несущуюся мимо воду цвета стали. Ладога – настоящее море, в котором нередки сильные шторма. Температура наверняка близка к нулю, а это значит, что в ней даже опытному пловцу не продержаться и пятнадцати минут. Оказаться в ее водах на такой лодке с безумным капитаном – действительно похоже на самоубийство.

Виталик словно прочел ее мысли и сильнее вжался в днище лодки. На его месте Анна бы не питала ложных надежд – под многократно залатанным деревянным дном проносилась черная бездна.

– Какая здесь глубина? – крикнул сквозь шум мотора Виталик.

– Тебе хватит. В шхерах немного, а как на открытую воду выйдем – метров двести будет.

Дико было думать о том, что от бездонной глубины их отделяют полугнилые доски.

Шхеры Ладожского залива были синапсами Анны, темными закоулками души. Смолина блуждала по этому лабиринту в поисках полумифического острова, а под ногами разверзлась бездонная ледяная мгла. Вот только что будет, когда она найдет этот остров?

Впереди показался просвет между бесконечными островками, и лодка с разгона вылетела в пустое пространство Ладоги словно в вакуум. Вокруг, насколько хватало взгляда, была только вода до самого горизонта, утопающего в тумане. Подул ветер, на теле Ладоги появилась сильная рябь.

– Турсос не доволен, – пробурчал старик, глядя на воду.

– Кто? – испуганно спросил Виталик.

– Вечный Турсос – тот, кто живет во мраке глубин, – сказал старик, не отрывая взгляда от тумана. – Потому по Ладоге мало ходят корабли. Это вотчина Турсоса.

– Похоже на местные сказки, – неуверенно сказал Виталик.

– Сказка такова до той поры, пока не встретишь ее в жизни, – меланхолично сказал старик.

– Вы видели его? – осторожно спросил Виталик. Старик кивнул.

– Немногим удавалось выжить после встречи с Ним.

Старик кивнул на непонятные символы, вырезанные ножом на лодке.

– Руны прибоя. Чтобы вернуться обратно.

Анна вгляделась в туман. Ветер гонял его обрывки, смешивая с брызгами воды, и на скорости действительно могло показаться, что призрачные тени поднимаются из недр Ладоги. Смотреть вниз не хотелось – темная гладь воды не позволяла взору проникнуть внутрь, и казалось, будто кто-то огромный наблюдает из глубин.

– А я думала, Ладога не обжита из-за радиации, – заметила Анна. Старик ухмыльнулся.

– Люди всегда ищут объяснение, которое пугает их меньше всего. Хейнясенмаа – царство Маны. Герой «Калевалы» по имени Вяйнямейнен как-то отправился в загробный мир. Он отделен от мира живых большой водой. Подойдя к реке, Вяйнямейнен увидел на берегу дочь Маны и стал ее просить перевезти его на лодке на другой берег, в загробное царство. После долгих уговоров Вяйнямейнен добился своего, и теперь дочка Маны едет в лодке.

Холодные мурашки пробежали по спине Анны от голоса Ивана. Тот вновь взглянул на Смолину, криво улыбнулся и полез в карман. Анна с настороженностью ждала, что он оттуда достанет. Иван вынул руку и протянул что-то Смолиной.

– Держи, женщина, запретный плод Эдема.

В его сморщенной руке было яблоко. Словно змей-искуситель, соблазняющий Еву познать тайные знания, Иван вез ее на запретный остров.

Руна 6

Дочка Туони, дай мне лодку,

Дай паром мне, дочка Маны,

Чтобы реку перейти мне,

Чрез пролив туда добраться!

Туони, дочка-невеличка,

Небольшая дева Маны,

На реке стирала платье

И белье там полоскала

Туонелы на черной речке,

Маналы у вод глубоких,

Говорит слова такие

И такие молвит речи:

«Пригоню сюда я лодку,

Если скажешь ты причину,

По какой пришел к нам в царство,

Не похищенный болезнью,

Не убитый грозной смертью

И ничем не умерщвленный».

«Калевала»

Из куколки вылупляется ночная бабочка – мотылек. То, что поначалу выглядело словно мертвый кокон, несло в себе жизнь. Аня знала: сначала появляется яйцо, затем – гусеница, которая превращается в куколку. И только потом из куколки появлялось нечто прекрасное. Жаль только, что ненадолго – бабушка Виена говорила, что они живут всего пару недель.

Мотылек – существо ночное. Бабушка Виена говорила, что мотыльки боятся аромата пряных и острых специй, и потому она часто окуривала дом травами.

– Потому как мотыльки – вредители для хозяйства. Благо их летучие мыши поедают, – поясняла бабушка. – Хотя у каждой букашки есть свое предназначение.

Аня подумала – может, потому мотыльки так часто любили летать вокруг свечи, которую зажигала бабушка по вечерам, – искали свое предназначение? Девочка любила смотреть на этих маленьких смельчаков, отважно нарезающих круги вокруг жаркого пламени. Наверное, подумала Аня, пламя свечи кажется им огромным солнцем.

Аня втайне надеялась, что мотыльки не глупые и не решатся лететь прямо в горящий огонь – но они летели, и девочка всегда старалась их отогнать. Она никак не могла взять в толк: неужели эти глупышки не понимают, что пламя сожжет их дотла!

Лишь когда Аня выросла, уже в институте она узнала, что мотыльки ориентируются на свет, в том числе – свет луны. Поэтому они летают вокруг лампы, принимая ее за ночное светило. Сто девяносто миллионов лет мотылькам ничего не мешало в навигации, но потом появился человек со своими искусственными светильниками.

И с тех пор мотыльки сгорали в огне свечей, к которым так отчаянно стремились.

* * *

Лодка продолжала нестись вперед, разрывая туман, белым молоком заливший поверхность озера. Иногда из этой дымки выныривали гранитные острова причудливой формы – совсем маленькие, размером с комнату в питерской общаге, в которой Анна жила когда-то; иные – побольше, с острыми скалами, поросшими редкими деревьями.

– Смотги! – Виталик округлил глаза и указал пальцем куда-то в туман.

Из молочной дымки показался силуэт невиданного чудища. Он был похож на огромную рыбу, выброшенную из воды, простершую к небу иссохшие плавники.

– Это Кит, – сказал Иван.

Анна недоверчиво вглядывалась в монстра. Откуда кит в озере? Когда они подъехали ближе, стало понятно, что это затонувший корабль, севший на мель около одного из островов.

– Бывший немецкий эсминец Т‑12, – сказал Иван, глядя на проржавевшие борта. – Наши потом уже переименовали в Кита.

Завалившийся на бок корабль вписывался в пейзаж, словно он был здесь всегда. Эхо далекой войны, одинокий кит, не услышавший песню своих сородичей, бросившийся на берег и разбившийся о скалы.

– Близко я к нему не подхожу, – заметил Иван. – Говорят, на нем испытания проводили. Животных в клетях запирали, рядом с вольерами разбивали капсулы с радиоактивной гадостью. «Грязную» бомбу тоже здесь испытывали.

– Это бесчеловечно, – вырвалось у Анны.

– Отнюдь, – покачал головой Иван. – В газете писали, что благодаря этим испытаниям смогли лечить людей после аварии в Чернобыле. Смерть тех животных спасла тысячи жизней.

– Для того, чтобы спасти одних, надо убить других?

– Это жертвоприношение, Айно. Таков закон.

Смолиной не хотелось думать о зверях, мечущихся по тесной клетушке в надежде выбраться, обреченных на страшную смерть от радиации. От радиации человек сгорает. Машенька с мамой, Листин и еще неизвестно сколько пропавших без вести тоже сгорели, но – иначе. Смолина не сомневалась, что Вечный Турсос действительно существовал – в виде невидимого монстра в человечьем обличьи. Или невиданного зла, пустившего щупальца на всю Карелию. Но не люди ли породили это зло?

* * *

Через полчаса из тумана показались высокие гранитные скалы, густо поросшие лесом, с развалинами каменной крепости на вершине прибрежного утеса. Пахнуло хвоей. Иван заглушил мотор.

– Хейнясенмаа, – сказал старик. – Теперь пойдем на веслах, тихо.

Красные гранитные скалы острова отливали кровью.

– Что за развалины наверху? – спросила Анна.

– Финские оборонные сооружения. До Второй мировой остров принадлежал Финляндии.

Острые скалы зловеще плыли в обрывках тумана. Лодка раскачивалась на небольших волнах, Иван налегал на весла, и только их всплеск нарушал мертвую тишину Ладоги.

– Причал с другой стороны, мы туда, понятно, не пойдем, – произнес Иван. – Высажу вас прямо на скалы.

Лодка приблизилась к берегу, заваленному обломками скал. Вверх на десяток метров взмывала гранитная стена, по которой, впрочем, можно было забраться. Вокруг никого не было видно.

– Остров большой? – негромко спросила Смолина.

– Заплутать хватит, – уверил ее старик. – То, что ты ищешь, находится в его центре.

Он умело направил лодку к ближайшему камню, подруливая веслами. Нос судна легонько стукнулся о кусок скалы с прибитой к ней проржавевшей табличкой.

– Остогожно, гадиация! Заггязнено: цезий сто тгидцать семь, стгонций девяносто, – прочитал Виталик и посмотрел на Анну. – Мы точно туда хотим?

– Больше всего на свете, – буркнула Анна. – Этим табличкам полвека.

– Гадиации это объясни, – опасливо сказал Виталик, но вылез из лодки следом за Анной.

– Значит, не передумали? – спросил Иван.

– Жди нас, – ответила ему Смолина. – Не позже, чем через три часа вернемся.

– У вас есть не больше двух, – старик указал на небо, по которому с севера двигались темные тучи. – Шторм идет. Если не успеем дойти до шхеров – навечно останемся в царстве Маналы.

Виталик шумно сглотнул.

– Я буду неподалеку – укроюсь в тумане, – сказал старик и ухмыльнулся: – Если, конечно, Манала вас выпустит.

Он налег на весла и вскоре растворился в дымке Ладоги.

Анна посмотрела на Виталика – в его глазах был страх, – глубоко вздохнула и сделала шаг на остров смерти.

* * *

Шишки под их сапогами хрустели, словно кости. Анна шла по чужим воспоминаниям, вскрывая их подошвами, как древний мох. Под тонким слоем мха, напитавшегося влагой, был гранит, и иногда ботинки проскальзывали, сдирая шкуру с тела Левиафана. В такие моменты Смолина хваталась за мокрые скалы, чтобы не сорваться вниз на острый гранит.

Виталик зябко ежился, да и Анне было не по себе. Остров не был похож на обжитой, но если верить Ивану – что-то ждет их в самом его центре. Что-то, от чего спина Смолиной покрывалась мурашками. В такие мгновения она вновь чувствовала себя маленькой девочкой, заплутавшей в незнакомом лесу. И то, что ей нужно найти, вселяло ужас.

А если ничего нет? Если Светорожденный – всего лишь экзальтированный старец, а секта вовсе и не секта, а сборище безобидных отшельников? Может, и так. Но если все по-другому, если все так, как считала Смолина, – тогда они шли в самое опасное место во всей Карелии.

Анна и Виталик минули бастионы финских укреплений, испещренных пулями. Каменные стены плотно окутал мох – лес пытался скрыть деяния людей; островерхие ели цеплялись корнями за гранитный массив, как утопающий за соломинку.

Вскоре деревья расступились, и в лицо пахнуло запахами жилья. Внизу, под скалами, в огромном амфитеатре размером со стадион, среди скал и леса раскинулись строения. Таинственный остров все-таки был обитаем.

Анна и Виталик спрятались за выступом скалы. Смолина жадно изучала странное место.

Посередине амфитеатра на идеально ровной площадке стоял вертолет. Даже отсюда он выглядел огромным, с раскинувшимися лопастями винта. На его выцветшем боку виднелась пятиконечная звезда. Несмотря на зеленый окрас, хорошо сливающийся с окружающей местностью, вертолет казался здесь абсолютно чуждым. И, похоже, не одна Анна думала об этом.

– Зачем им вегтолет? – прошептал Виталик.

Анна недоуменно пожала плечами.

– Может, мы ошиблись остговом, и это какая-то военная база?

Смолина уже и сама не знала. Левее у подножия скалы приютился ангар. Что происходило внутри – было неясно, но огромные двери были открыты, и сквозь них можно было увидеть снующих туда-сюда людей в белых развевающихся одеждах.

В другой части естественного амфитеатра было много строений поменьше, похожих на общежития, и одно большое куполообразное, а еще дальше – небольшая группа довольно приятных на вид домиков. Куполообразное строение стояло в центре, и около него Анна заметила несколько степенно прогуливающихся мужчин в белом. Один из них был с густой черной бородой и ступал как-то особенно бережно, словно не видел, куда ставит ногу. Рядом шел молодой человек, поддерживающий его за руку.

– Тебе не кажется здесь что-то стганным? – спросил Виталик.

– Что-то? Здесь все странное! Кто это люди? Что они здесь делают? Зачем им вертолет? Что в ангаре?

– Кто они такие – понятно, сектанты. Но… я как газ про ангаг. Посмотги внимательно!

Смолина вгляделась в раскрытые двери. На входе стоял человек в белом и курил.

– Минуту назад так же кугил дгугой человек. А до этого еще один.

Смолина внезапно поняла.

– «Дети Рассвета» не курят.

– Вот именно! А эти дымят не пегеставая!

И действительно, на входе в ангар постоянно стоял кто-то с зажженной сигаретой.

– Может, это их габы? – предположил Виталик.

– Если это так – то им хана, – процедила Смолина сквозь зубы.

Она живо представила себе, как сектанты похищают людей и увозят на отдаленный остров, заставляя работать в непонятном ангаре, производя… что? Что именно они там делают?

– Мы должны проникнуть в ангар.

– Ты с ума сошла? – поперхнулся Виталик. – Хочешь тоже вот так в белом халате?..

Анна молча смотрела на него и размышляла.

– Мы достаточно увидели! – взмолился Виталик. – Поехали сообщим куда надо! Забегем Гезнова, он же там один сгеди этих… А если с нами что случится? Как же твоя дочь?

– Смотри-ка, прорезался дар убеждения! – нехотя согласилась Смолина. – Вот что страх с людьми делает.

– Не стгах, а здгавый смысл! – пробурчал Виталик. – А то безумная милфа заманит куда не надо…

Смолина понимала, что Виталик прав. Как бы то ни было – это частный остров, и находиться здесь они не имеют права. А если их подозрения верны – то если их поймают, все может кончиться совсем плохо.

Внезапно сбоку от Анны мелькнула яркая вспышка и послышался звук спуска затвора фотоаппарата. Смолина с расширенными глазами повернулась к Виталику, который уже и сам понял свою ошибку, в ужасе прижимая к себе старый «Зенит».

– Я пгосто хотел вегтолет сфоткать… – испуганно сказал он. Анна отвесила ему затрещину. Она быстро взглянула вниз и тут же нырнула за скалу, ухватив Виталика за шиворот, – около домиков далеко внизу несколько голов как по команде поднялось в поисках источника вспышки.

– Идиот! – прошипела Анна. – Срочно уходим!

Камни замелькали под ногами. Бежать по ним было еще сложнее – тонкий мох хоть и приглушал звуки шагов, но прорывался под тяжестью ботинок. Подошвы скользили по сырому от влаги граниту, Виталик пару раз упал. Ветви деревьев цеплялись за одежду, стараясь задержать беглецов.

Анна уверенно держала курс на север, туда, где ждала спасительная лодка. Смолину не отпускали мысли, что за ними уже гонятся. Она ясно представляла, как люди в белых одеждах бегут через лес – через их лес, где они знают каждую кочку, каждое дерево. Смолина готова была поклясться, что слышала вдалеке перекрикивания сектантов, если только это не был ветер, завывающий в вершинах сосен и елей. Анна могла бы двигаться быстрее, но Виталик тормозил – он то спотыкался, то поскальзывался, не переставая при этом надрывно дышать.

– Давай быстрее! – шипела на него Смолина.

– Я не обучен уходить от погони сектантов‑убийц по скалам в лесу посгеди несуществующего остгова! – огрызнулся тот сквозь одышку. Анна схватила его за руку и потащила сквозь лес.

Вскоре, по ее подсчетам, должен был показаться просвет, но его все не было. Смолина ждала его как спасение. Вот сейчас! За следующей стеной деревьев! Ну же!

Но просвет никак не появлялся. Еще через минуту Анна резко остановилась так, что Виталик налетел на нее. Он тут же упал на колени в густой мох и закашлялся от быстрого бега.

– Пгивал? – взмолился Виталик. Деревья плотно обступали их со всех сторон, угрюмо склонив тяжелые ветви к двум смертным, посмевшим забрести на остров Маналы.

– Нет, – мрачно ответила Смолина. – Мы заблудились.

* * *

Снова, как в забытом детстве, Анна стояла посреди незнакомого леса и не знала, куда идти. Смолина будто оказалась в собственном сне. Только сейчас за ней должна прийти не мифическая Ночница – страшная старуха с когтями, – а вполне реальные люди, которые были гораздо страшнее придуманных монстров.

Смолина нервно нащупала под курткой верного Тима. Ах, если бы он действительно мог разговаривать и подсказал бы Анне, что делать! Но так бывает только во снах. Горько было признавать, что во взрослой жизни плюшевая игрушка не даст тебе план действий – все приходится делать самой. А если бы Тим и умел говорить, он бы поведал совсем другую историю – историю о том, как маленькая Аня резала его розовое тельце ножом.

– Что делать? – испуганно спросил Виталик. Смолина взглянула на него. Да, это не Резнов и не Тим из ее сновидений. Виталик сам ничего не решит, это его надо вести за ручку. Но на что ты рассчитывала, Смолина? Ты же знала, кого берешь с собой на остров! Зачем ты это сделала? Анна знала ответ – потому что одной ей было панически страшно. В одиночку она бы не смогла сделать на Хейнясенмаа ни шагу.

Смолина сама решила приехать на этот чертов остров. Вот и расплата. Взрослая жизнь в том и заключается, что сначала ты принимаешь решение, а потом за него расплачиваешься.

Небо над лесом стремительно темнело, словно перед ураганом. Над головой Анны пронеслась летучая мышь. Смолина поняла, что они в ловушке. Пара отчаянных мотыльков, по глупости залетевших в логово к летучим мышам. И сейчас они открывают сезон охоты.

Вдалеке за деревьями мелькнуло белое. Смолина подавила испуганный вскрик, схватила за шиворот все еще сидящего на земле Виталика и рванула в противоположную сторону.

Они неслись не разбирая дороги, благо лес был не густой – еще не хватало свалиться с внезапно появившегося обрыва. Анне казалось, что она слышит, как ломаются сухие ветви за их спинами, а десятки ботинок выстукивают на камнях похоронный марш. Она оборачивалась на бегу, но больше не видела мелькающих в зарослях белых балахонов.

Наконец деревья расступились и беглецы увидели Ладогу. Они стояли на невысоких скалах над самой кромкой воды. Поднявшийся ветер почти разогнал туман, на поверхности озера плескались небольшие волны.

Вдалеке Анна увидела старую лодку Ивана. Он налегал на весла и что есть сил греб в противоположную от острова сторону. Ей показалось, что он взглянул на нее, а затем снова продолжил грести. Через несколько мгновений он растворился в дымке, словно это был призрак. Харон выполнил свою работу – привез их в царство мертвых.

Налетевший ветер растрепал волосы Анны, словно дал пощечину.

– Как же мы уплывем? – спросил Виталик, распахнутыми глазами глядя на пустую гладь озера. В его голосе появились панические нотки: – Мы на лодке сюда плыли часа два! Нам ни за что не добгаться до бегега!

Смолина понимала, что он прав. Она огляделась – вокруг были только скалы, поросшие редкими соснами. Берег проглядывался на сотни метров.

– Здесь нельзя оставаться. Надо уйти в лес.

Она снова потащила за собой Виталика. Сейчас было главное – скрыться от преследователей, спрятаться в лесу, а потом… А что потом, Смолина? Это остров! Куда ты с него денешься? И сколько ты собралась скрываться? Максимум, что они с изнеженным Виталиком смогут протянуть в осеннем лесу, – это до ночи. С темнотой температура опустится, а судя по тучам, несущимся с севера, скоро будет шторм. И если они прямо сейчас не найдут способ отсюда выбраться…

– Может, пойдем к ним? – робко спросил Виталик.

– Хочешь до конца дней в рабстве провести на этом острове? – резко ответила Анна. – Или чтобы твой обугленный труп нашли под елкой?

Виталик замотал головой.

Смолина уныло оглядела водную гладь и поняла: им не выбраться с острова. Не зря ведь говорят, что для живых отсюда обратной дороги нет.

Руна 7

И спустилась вниз девица,

В волны вод она склонилась,

На хребет прозрачный моря,

На равнины вод открытых;

Начал дуть свирепый ветер,

Поднялась с востока буря,

Замутилось море пеной,

Поднялись высоко волны.

Ветром деву закачало,

Било волнами девицу,

Закачало в синем море,

На волнах с вершиной белой.

«Калевала»

Они быстро шли через лес, не разбирая дороги – лишь бы уйти с просматриваемого берега. Смолина вдруг остановилась.

– Пристань!

Виталик чуть не налетел на нее с разгона.

– Какая пгистань?

– Лодочник говорил, что с другой стороны острова у сектантов пристань! Они же как-то добираются до острова! Не на вертолете же?

– Ты хочешь угнать у них лодку? – расширил глаза Виталик.

– А ты хочешь вплавь?

– А если нас заметят?

– Попробуем отмазаться, что мы местные. Помнишь кодовую фразу сектантов? Revittia kaglanuora.

– Я такое не выговогю… – уныло произнес Виталик. – Да и, думаешь, поможет?

– Разберемся.

Анна прикинула направление, и они углубились в лес.

Погода ухудшалась с каждой минутой. Ветер колыхал вершины елей, которые угрожающе раскачивались под тяжестью хвои, метя лапами мох.

Когда они вышли к пристани, небо совсем заволокло. Начался мелкий дождь.

Со скал открывался хороший вид. Внизу виднелись добротная деревянная пристань и пара деревянных домиков, на воде покачивались несколько моторных катеров и паром, рассчитанный на перевозку большого количества людей. Около домиков Анна заметила двоих в плащах с капюшонами. Мелкая морось дождя и мрак, пришедшие с бурей, скрывали беглецов, и Смолина прикинула, что, пожалуй, удастся подкрасться к одному из катеров незаметно. Но получится ли тихо отплыть от острова? Пройти на веслах до берега будет проблематично, тем более в сильный ветер. А есть ли в баке бензин? Анна никогда прежде не заводила мотор катера. Справится ли она? Впрочем, гадать было бессмысленно – другого выхода с острова просто не было.

За спиной послышался хруст веток. Смолина судорожно обернулась – сквозь мокрые лапы елей мелькнули белые балахоны. Она дернула Виталика за рукав и нырнула за ближайший каменный выступ, однако парень замешкался. Из-за деревьев вышли двое людей в белых одеждах и застыли перед растерянным Виталиком.

– Кто вы? – спросил один из белых.

– Ге… гевитиа… – заикаясь от страха, произнес Виталик. Двое удивленно переглянулись.

– Что? – переспросил один из них.

– Кагланоуга… – обреченно добавил Виталик. Человек в белом сделал шаг к нему.

– Пройдемте с нами.

Он достал из-за пояса веревку, явно собираясь связать Виталика.

– Он никуда не пойдет, – из-за скалы вышла Анна и направила пистолет Резнова на белых.

– Сестра, на этом острове мы исповедуем ахимсу – это означает, что мы против насилия, – смиренно произнес человек с веревкой в руке.

– А я за, – она кивнула Виталику. – Свяжи их.

Человек в белом спокойно посмотрел на нее.

– Не знаю, кто вы, но вы совершаете ошибку!

– Это вы совершили ошибку, когда влезли в мою жизнь! – жестко сказала Анна

– Вечный Турсос не даст вам уйти!

– Не знаю, вечный ли этот ваш трусос, или как его там, но ты-то точно смертен! – Анна приставила пистолет к его виску. Затем окинула сектантов взглядом и добавила: – Снимайте балахоны.

Когда Смолина и Виталик уже уходили, облаченные в белые одеяния, один из сектантов, крепко привязанный к ели, зло бросил вдогонку:

– Вам не уйти с острова!

* * *

Дождь набирал силу, когда они спустились с мокрых скал по едва заметной тропинке. Анна спешила – если их нашли эти двое, значит, найдут и другие, вопрос времени. Смолина сжимала в руке холодную рукоять пистолета и мысленно благодарила предусмотрительного Резнова.

Они незаметно подошли к пристани, оставив чуть в стороне домики с охраной, которая спряталась от дождя внутри. По мокрым скрипучим доскам беглецы добрались до старого катера с облупившейся зеленой краской и залезли внутрь.

– Ты умеешь им упгавлять? – спросил Виталик, все еще дрожа после встречи с сектантами.

– Научусь, – буркнула Анна. – Больше же некому, мужиков в команду не завезли.

Виталик обиженно хмыкнул. Смолина подняла со дна весла и вставила в уключины.

– Хочешь доказать обратное? Греби давай! Нам нужно отплыть от берега – может, удастся уйти в тишине.

Анна отвязала канат от причальной тумбы и сильно оттолкнулась. Виталик неумело принялся орудовать тяжелыми веслами. Лодку раскачивало на волнах, она ерзала носом туда-сюда, но постепенно удалялась от берега. Неужели удастся уйти?

Смолина бросила тревожный взгляд на берег – он был пуст – и осмотрела мотор. На зеленом боку было крупно написано «Зиф‑5». Первым делом Анна отвинтила крышку бензобака. Пахнуло бензином, и Смолина с облегчением вздохнула – внутри плескалась темная жидкость. Сбоку виднелась рукоять газа, похожая на ту, которая была на мопеде у ее дяди, изнутри корпуса торчал трос с ручкой. Сбоку были два переключателя с надписями «откр. – закр.» и «подсос – газ».

– Ну что там? – тяжело дыша, спросил Виталик – с непривычки грести против волн было нелегко.

– Тут и дурак разберется, – ответила Анна. Она переключила рычажки в открытые позиции и вновь взглянула на берег. Он уже начал таять в дымке и мареве дождя. Никого видно не было, никто не поднимал тревогу и не отправлял погоню.

Анна взялась за рукоять троса и резко дернула несколько раз. Мотор чихнул, плюнув черным дымом, но завелся. Виталик устало сложил весла, и Анна взяла управление на себя. Она сверилась с компасом (полезная привычка поисковика таскать его с собой повсюду) и направила нос лодки на север, в сторону берега, туда, где ждал Резнов.

Когда Смолина последний раз обернулась на остров, она увидела на скале над темными водами Ладоги фигуру в белых развевающихся одеждах с длинной черной бородой. Но уже в следующую секунду дождь и туман скрыли его из виду.

* * *

Лодка рассекала туман, подпрыгивая на волнах. Небо окончательно потемнело и поливало дождем, который смешивался с летящими от волн брызгами. Смолина подумала, что в такую погоду вряд ли кто-то отправит погоню. К тому же у Анны появилось странное чувство, когда она увидела на крутом обрывистом берегу чернобородого старца в белом, спокойно наблюдающего за их бегством. Смолина не могла понять, что это за чувство, да и некогда было – все внимание уходило на управление моторкой. Но внутри зрело четкое убеждение: Светорожденный – а Анна не сомневалась, что это был он – знал об их появлении на острове, возможно даже еще до того, как они ступили на Хейнясенмаа. И так спокойно отпустил их, потому что был уверен: никуда она, Анна Смолина, не денется.

Надвигающийся шторм грозил бедой. Буря усиливалась, и управлять катером становилось все сложнее, особенно учитывая то, что Анна до этого никогда не управляла моторной лодкой. На Виталика надежды не было – он сжался в задней части катера, безуспешно пытаясь спрятаться от летящей со всех сторон воды и не вылететь из лодки.

Они стремительно неслись вперед. Смолина и представить себе не могла, что на озере бывают такие шторма. Волны становились все выше, спасало только то, что они были длинные. Когда катер нырял между двух гребней, поверхность озера скрывалась за наступающей волной. Когда же они с разгона вылетали на гребень, взору Анны представала кипящая Ладога.

Это было жуткое и завораживающее зрелище. Словно сам Вечный Турсос поднялся из глубин, чтобы остановить беглецов. Озеро было покрыто пеной, уносимой прочь лютыми порывами ветра вперемешку с рваными клочьями тумана. Буря завывала, и ее рев смешивался с ревом мотора. Все слилось в едином порыве, словно кто-то невидимый, но очень могучий, жаждал стереть в порошок лодку с двумя дерзкими смертными. Дождь заливал глаза, капли били в лицо, видимость была почти нулевая. Если бы не компас, с которого Смолина то и дело насквозь мокрым рукавом смахивала воду, они бы давно сбились с пути.

Анна вглядывалась в туманную даль, пытаясь угадать очертания берега. Время словно перестало существовать, они неслись сквозь дымный морок, потеряв ощущение пространства. Смолина уже не знала, сколько они плыли и сколько осталось. Она уже даже не была уверена в выбранном направлении. А может, действительно Хейнясенмаа был островом смерти, царством Маналы, и они так и не смогут выбраться из его власти? И теперь они с Виталиком до конца вечности будут выполнять роль Харона – перевозчика в мир мертвых?

Впереди в тумане показалось движение, и Анна чуть не опрокинула лодку резким поворотом руля. Из бездны Ладоги на поверхность поднималось что-то огромное. Смолина не могла разобрать сквозь завесу дождя, что это, но она была уверена – нечто двигалось им навстречу. Она видела сквозь туман огромные щупальца, и на миг ей показалось, что кто-то из этой призрачной дымки смотрит на нее. Кто-то настолько древний, что видел, как высыхали океаны и воздвигались горы.

Лодка выскочила на очередной гребень, мощный порыв ветра разогнал туман, и Анна увидела его – затонувший немецкий эсминец. Кит, выбросившийся на скалистый берег. Несущиеся обрывки тумана оживляли давно мертвый корабль, придавая ему причудливые формы. Их катер промчался мимо, и вскоре в разорванном полотне дымки показались шхеры.

* * *

Когда они вывалились из лодки на мокрый берег, у Анны тряслись руки от усталости. Вечный Турсос по непонятной причуде отпустил их из своего царства.

– Господи, мы живы! – прохрипел Виталик. – Ты самая безумная из всех милф!

– Мы еще не выбрались из этой проклятой деревни, – сквозь зубы ответила Анна.

Виталик округлил глаза.

– Ты думаешь…

– Мне сейчас даже думать некогда! Но я очень удивлюсь, если эти святые люди в белых одеждах ничего не знают об острове и рабах.

– Ты увегена, что это были габы?

– А кто же еще? И сильно сомневаюсь, что они там котиков разводят в ангаре.

– Тогда что они там делают? Нагкотики?

– Понятия не имею. Заберем Резнова и валим отсюда поскорее! Я ни на грош не верю этим «рассветным детям». Как только вернемся в город, я сдам всю эту шайку.

Они поднялись по мокрому от дождя холму и вышли к деревне. На улице никого не было – непогода загнала сектантов под крышу. В общинном доме слышались громкие голоса и смех – судя по всему, в нем собралась почти вся деревня.

– Что они там делают? – поинтересовался Виталик.

– Совершают обряд жертвоприношения, – хмуро пошутила Смолина.

Они без труда отыскали дом старосты и вошли внутрь без стука.

В гостиной за большим столом сидели Ийбо и еще несколько мужчин. Они оживленно о чем-то беседовали, но, увидев вошедших, смолкли. Встревоженные взгляды устремились на Анну, староста привстал со своего места.

– С тобой все в порядке, сестра? – озабоченно спросил он.

– Великолепно! Спасибо за гостеприимство, мы уходим, – бросила Анна на ходу и подошла к двери, ведущей внутрь дома.

– Подождите! – Ийбо аккуратно взял ее за плечо. – Вашему другу еще рано ехать! Это может быть опасно для него!

– Не опаснее, чем оставаться здесь, – Анна рывком высвободила плечо, рванула на себя дверь в комнату, в которой они оставили Резнова, и замерла на пороге.

Кровать была пуста. Резнова в комнате не было. Смолину от ужаса прошиб холодный пот.

– Я все объясню… – послышался сзади голос Ийбо.

В этот момент открылась дверь и в гостиную вошла Дарина. Увидев Анну и Виталика, девушка замерла от неожиданности. В ее руках была яркая спортивная куртка со звездами и надписью «USA».

«Таких больше здесь нет, – вспомнились Смолиной слова матери Сергея – Людмилы, – дядька ему из Америки прислал…»

Дарина посмотрела на куртку в своих руках и холодно взглянула в глаза Смолиной. Боковым зрением Анна заметила, что Ийбо приближается к ней со спины.

Дальше Смолина все видела словно во сне, когда время замедляется. Восприятие обострилось, как бывает в моменты опасности. Она увидела ледяной взгляд Дарины, заметила движение мужчин за столом. Ийбо уже тянул к ней руку, не переставая улыбаться. Виталик стоял рядом, вцепившись в куртку Анны словно маленький ребенок. Смолина в один момент выхватила пистолет, сняла его с предохранителя и выстрелила в потолок.

Казалось, выстрел снял оцепенение – время вернулось к своему обычному течению, а точнее, устремилось вперед, словно бурный поток. С потолка посыпалась дранка, закричала Дарина, Ийбо низко пригнулся.

– Никому не двигаться! – страшно закричала Анна и направила пистолет на Ийбо. – Где мой друг?

– Что ты творишь, сестра? – воскликнул Ийбо, но Смолина ударила его рукояткой пистолета по голове, и он упал на стол.

Входная дверь распахнулась. Анна чуть не выстрелила в проход, но вовремя увидела, что на пороге стоит удивленный Резнов. Его брови взметнулись на лоб и замерли.

Смолина схватила Виталика и Резнова и вывалилась из дома в дождь.

– Смолина, ты чего палишь? – забурчал Резнов.

– К черту все, потом объясню! – Они уже бежали вниз по холму к машине. – Нам нужно срочно уезжать.

– Да уж, теперь точно нужно, – пробурчал Резнов. – Навела ты шороху!

– Нас ищут! Мы еле ушли с острова!

Анна на ходу обернулась. На холме скапливался народ, выползший из домов, все смотрели им вслед.

Они добежали до машины и запрыгнули внутрь. Мотор взревел, из-под колес «Ленд-Крузера» вылетела мокрая земля, и внедорожник сорвался с места.

* * *

– Какого черта ты творишь, Смолина? – не унимался Резнов. Он был похож на человека, которого только что выдернули из глубокого сна.

– Я думала, тебя убили! – истерично крикнула Анна.

– Ты когда стала такой нервной? Я вышел в туалет на минуту…

– Ты видел Дарину? – перебила его Смолина. – Эту медсестру, что за тобой ухаживала?

– Да, попа у нее ничего, хотя грудь я предпочитаю побольше…

– Резнов, не идиотничай! У нее в руках была куртка, в которой пропал Тойво!

– И что?

– А то, что он без куртки отсюда ушел, думаешь?

Резнов сосредоточенно вел машину, иногда косясь на Анну.

– Ты уверена, что это его куртка?

– Да. И это доказательство.

– Доказательство чего? – устало спросил Резнов. – Они не отрицают, что Тойво и Юко были в обители. Но куртка не доказывает даже этого.

– Я не понимаю, ты на чьей стороне? – подозрительно спросила Анна.

– На стороне здравого смысла! – парировал поисковик. – Пока из улик у нас только твои догадки, а это на доказательства не тянет.

– Я не могу в это поверить! – Анна откинулась на сиденье. – Резнов, мы жизнью рисковали! Мы чудом вообще вернулись!

На мгновение в салоне повисла тишина.

– Что было на острове?

– Мы чуть не попались! – подал голос с заднего сиденья Виталик. – Если бы не Аня…

– Мы видели кое-что странное. У них вертолет на острове.

Резнов присвистнул.

– Откуда такое добро? Какая модель?

– Я сфоткал, но надо фото гаспечатать.

– Молодец, Ботинки! – удивленно хмыкнул Резнов. – Распечатаем. Что еще?

– У них там ангар, и в нем рабы.

– Рабы?

– Это мы подумали, что габы, – вставил Виталик. – Потому что они постоянно кугят. Как ты.

Резнов сразу помрачнел.

– Как там я делаю – не твое дело. Я теперь за здоровый образ жизни. Тоже у меня ахимса… Правда, вынужденная.

– Надо разворошить этот гадюшник! – не унималась Анна. – У них руки по локоть в крови!

– Да ты поди докажи еще, – кисло сказал Резнов, потом взглянул на Анну и добавил: – Ладно, поворошим. Благо есть чем. А там посмотрим, может, гадина и сама вылезет.

* * *

В городе Резнов высадил Смолину у «Пинина», который, словно верный Хатико, терпеливо дожидался хозяйку. Перед больницей Анна решила заскочить домой – переодеться и принять душ. Смолиной было плевать на то, что о ней подумают врачи и пациенты. Но ей казалось, что на одежде, на волосах и даже на коже осела невидимая пыль Хейнясенмаа – таинственного острова смерти. В этом ощущалось что-то тяжелое, темное, чужеродное, будто нечто невидимое коснулось Анны иссохшей рукой с длинными когтями. Она ощущала это алчущее прикосновение, и дрожь пробирала тело. Невидимое нечто не жаждало ее крови – ему нужна была душа Смолиной.

В подъезде она на автомате проверила почтовый ящик и достала оттуда газеты и какой-то конверт. Дома не глядя бросила их около телефона на тумбочку в прихожей, скинула одежду, пропитанную еловым запахом и брызгами Ладоги, и нырнула под душ. Струи теплой воды смывали напряжение и воспоминания, унося их водоворотом в сливное отверстие.

После душа стало легче. Анна поставила турку на плиту и только тогда вспомнила про письмо. Она увидела отправителя и побелела. Трясущимися руками вскрыла конверт, словно незажившую рану, и пробежала глазами по тексту.

Смолина медленно опустилась на стул. В открытое окно ворвался холодный ветер. Письмо выпорхнуло из ослабевших рук и, словно мертвый лист, сделав круг, опустилось на пол.

Руна 8

Коль рассудок мой потерян,

Так мечом его найду я!

Ну-ка, старый Вяйнямейнен,

Ты, певец со ртом широким,

Станем меряться мечами,

Поглядим, чей меч острее!

«Калевала»

2006 год, 10 октября

Петрозаводск

В кафе было немноголюдно. Резнов и Смолина снова сели в углу, подальше от людей – последнее время они особенно раздражали Анну. Улыбчивые, красиво одетые, весело о чем-то болтающие, строящие планы на будущее. Они даже не догадывались, что происходит в их городе. И что их ждет.

– Меня хотят лишить родительских прав. Прислали повестку в суд.

Резнов тяжело вздохнул. Смолина безжизненно смотрела в остывающий кофе.

– Я… я никогда не говорила, – с трудом сказала Анна. – Я… я не могу иметь детей. Никто не знает почему. Просто… не могу.

Было слышно, как шумит дождь за окном, а за соседними столиками переговариваются посетители. Недалеко от Анны и Резнова сидели молодые родители с маленькой дочкой лет пяти. Они ели мороженое деревянными палочками.

– У меня никогда не было нормальной семьи, – призналась Анна. – Я рано ушла из дома. С мужчинами… не складывалось. Я не простая, ты знаешь. Лена – моя единственная надежда. Надежда почувствовать себя матерью. Надежда обрести смысл в этой жизни. Надежда почувствовать, что я вообще живу.

– Ань, я… – неловко начал Резнов.

– Не говори ничего, – остановила его Смолина. – Здесь нечего сказать, и ты ничего не можешь сделать. Они заберут у меня Ленку. Я… Если ей будет лучше в другой семье – я приму это. Но я не могу спать спокойно, пока знаю, что на земле существует ублюдок, который руководит сектой убийц детей.

Анна посмотрела Резнову в глаза и тихо сказала:

– Он должен быть уничтожен.

– Ань, я все понимаю… Но что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты подключил свои связи.

– Они и так подключены.

– Ты не понял. Нам надо переходить на новый уровень. Предавать все огласке.

– Хочешь как Листин с Лисинцевой кончить?

– По-другому никак! – покачала головой Анна. – Нам не хватает ресурсов. Нужно обыскать остров, и сделать это официально, с камерами. Чтобы все увидели…

– Увидели что? – с нажимом спросил Резнов. – Что увидели, Ань?

– Я не знаю, – потупилась Смолина. – Но я знаю точно: на острове творится что-то, чего быть не должно.

– Мы ходим по кругу, – скривился Резнов. – Опять домыслы, одни домыслы!

– Да какие, к черту, домыслы! – взорвалась Смолина. – Карелия трупами завалена! Детей сжигают, люди пропадают! У меня дочь на реабилитации со вскрытыми венами! Какие тебе еще нужны доказательства?

С соседнего столика на них испуганно смотрела семейная пара. Девочка застыла, не донеся мороженое до рта, и мама прижала ее к себе. Резнов сидел словно нахохлившийся голубь.

– Все сказала? – хмуро спросил он и кивнул на ошеломленных посетителей кафе. – Ты погромче ори, они еще послушают.

– Нет, не все! – Смолина ударила кулаком по столу так, что кофе выплеснулся из стаканчика. – Я могу долго об этом говорить! О том, как мужики не могут защитить женщин и детей! О том, как какой-то безумный старик создал секту в сердце Карелии! О том, как в рабстве держат людей, милиция не делает ровным счетом ни хрена, а журналисты запуганы! Что еще ты хочешь услышать?

– Ты понимаешь, что, если мы предадим это огласке – нам конец? Назад пути не будет. Либо мы, либо они.

– А для меня и так нет пути назад. Ровно с того момента, как я нашла в овраге обгоревшую Машеньку Лисинцеву. И я тебе еще кое-что скажу: все эти люди, – она обвела взглядом кафе, – весь город, вся Карелия – у них тоже нет пути назад. Они в огромной опасности, просто не понимают этого. А мы понимаем. И должны донести до всех.

Резнов молча встал, его желваки ходили ходуном. Он молча бросил на стол несколько купюр и вышел на улицу.

Анна какое-то время тупо смотрела на эти деньги, рассыпавшиеся по столу, а затем встала и вышла за Резновым.

Он стоял около двери и нервно курил.

– Ты идиот? – она выхватила сигарету из его рта. – Хочешь прямо здесь умереть?

Резнов покраснел от злости. Он открыл рот, чтобы ответить, но молча закрыл его. Анна грустно смотрела на него.

– Резнов, какого черта?

– Все мы смертны. Скажи мне, Смолина, – медленно сказал он. – На хрена так жить?

– Ты мне еще нужен.

– А когда ты найдешь убийцу – все? – усмехнулся поисковик. – На свалку Резнова?

– Не говори глупостей!

– А куда еще? Не в ЗАГС же, – Резнов проницательно на нее посмотрел, и Анна почему-то смутилась под его взглядом.

– Давай к делу, – негромко попросила она.

– Как скажешь, ты же у нас капитан! – с ухмылкой проговорил Резнов. Он какое-то время смотрел на нее. – Поехали.

Резнов быстро направился к «Ленд-Крузеру».

– Куда? – Смолина не успевала за ним.

– Куда, куда… – проворчал Резнов. – Предавать дело огласке.

* * *

«Ленд-Крузер» ехал по проспекту Ленина. Огромные колеса, созданные месить грязь в непролазных лесах, сейчас вращались медленно, словно пытаясь остановить своего хозяина, уберечь от совершения страшной ошибки. Резнов хмуро смотрел на дорогу.

– Я думала, ты правда меня в ЗАГС сейчас повезешь, – пошутила Смолина, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

– Смотри, может, и повезу, – серьезно ответил Резнов.

– Смотри аккуратнее, а то вдруг соглашусь.

Повисла неловкая пауза.

– Так куда мы едем? – неуверенно нарушила паузу Анна. – К одному из твоих контактов?

Резнов кивнул.

– Ломов Артур Эдуардович, депутат партии карелов. Я еще помню его как Артура Лома. В свое время он научил меня одной простой, но важной вещи: думай не о том, что спросили, а о том, зачем спросили. В политике без этого никак. Как и в братве.

– Он поможет?

– Ты хотела предать дело огласке? Вот и предадим.

– Резнов… А он надежный?

– Понимаю, о чем ты думаешь, Смолина. Менты продажны, дело тормозят, Светорожденный баллотировался в мэры… Люди вообще суки, не люди – крысы. Но Артурик не такой. Мы с ним огонь и воду прошли. У братков все по-другому, понимаешь? Кодекс чести, братство.

– Он уже давно не браток, – заметила Анна.

– Он ярый христианин, Смолина, и ни за что не влезет во всю эту мракобесную грязь. Я в нем уверен не меньше, чем в себе.

– Значит, пора нанести удар?

– Вопрос только в том – куда? Чтобы бить врага, нужно сначала его узнать!

– Я его знаю, – зло сказала Смолина.

Резнов хмыкнул:

– А еще кто-то сказал, что прежде, чем узнать врага, надо узнать себя.

– Здесь у нас проблемы…

Резнов спокойно держал руль, глядя на дорогу, и неспешно вел машину. Глядя на его сильные руки, слушая уверенный голос старого поисковика, Анна успокаивалась.

– Резнов, почему у тебя нет семьи? – вдруг спросила она.

– Не сложилось, – тот пожал плечами.

– Ты бы был хорошим отцом. Я уверена.

– Да? – удивился Резнов. Потом помолчал и добавил: – Спасибо.

– Нет, – Анна покачала головой, потом потянулась к нему и поцеловала в щетинистую щеку. – Тебе спасибо.

* * *

В кабинете пахло Советским Союзом. Анна помнила этот запах с детства. Тогда он был повсюду – в общежитии института, в котором она училась; на работе у мамы; в парикмахерских и магазинах. Это был запах старых деревянных шифоньеров, четко прописанных правил и иерархической служебной лестницы. Сейчас он остался только в Домах творчества, старых кинотеатрах да в кабинетах чиновников.

За массивным столом сидел крупный лысеющий человек с круглым лицом и внимательными маленькими глазами. Над его головой на вошедших с портрета смотрел Ленин. Лик вождя революции очень странно сочетался с висящим рядом крестом, словно Ильич находился в раздумье – а не отринуть ли идеи коммунизма и не принять ли веру в Христа?

На большом дубовом столе стояла золоченая клетка с пестрым попугаем, который внимательно уставился на вошедших.

– Проваливай отсюда! – прокричала птица.

– Че-то не ласковый у тебя тут прием, Артур Эдуардович! – заметил Резнов.

– Когда ты ко мне на прием записался, я сначала не поверил, – проворчал Ломов.

– И тебе не хворать.

Резнов и Ломов какое-то время хмуро смотрели друг на друга, словно это была борьба взглядов. Потом вдруг уголок губы Ломова пополз вверх, и они оба рассмеялись. Депутат вылез из-за стола и обнял Резнова.

– Вот так, девушка, – смеясь, сказал Ломов. – Раньше в армрестлинг выясняли, кто сильнее, а сейчас статус не позволяет – остается только битва взглядов!

Смолина улыбнулась в ответ.

– А ты еще неплох, Эдуардыч, – похлопал его по спине Резнов. – Взглядом стены не прожигаешь?

– Стены казенные! – шутливо погрозил ему пальцем Ломов.

– Птица тоже казенная? Ты бы ее воспитал, что ли!

– Не обращай внимания, – махнул рукой депутат и многозначительно поднял глаза к потолку: – Подарок оттуда. Пришлось оставить! Повторяет как заведенный то, что часто слышит.

– Проваливай отсюда! – подтвердил попугай и зашагал по клетке.

– Понятно, как ты общаешься с избирателями! – усмехнулся Резнов.

– Да ты бы видел этих избирателей! – недовольно пробурчал Ломов. – Ладно, забудь. Познакомь с дамой!

– Анна, – Смолина протянула руку, и Ломов с обворожительной улыбкой пожал ее. – Спасибо, что приняли, Артур Эдуардович.

– Ну, свои люди, как не принять! – Ломов уселся в кресло и указал им на удобные стулья. – Резнов, не обессудь, время – деньги. С чем пришел?

Резнов посмотрел на Анну и кивнул ей.

– Артур Эдуардович, – начала Смолина. – У нас есть все основания полагать, что в Карелии и, в частности, в Петрозаводске орудует секта, промышляющая убийствами и похищением людей.

В кабинете повисла тишина, улыбка слетела с лица Ломова.

– Кто?

– Светорожденный.

– Боже, да у него же обычная религиозная организация! – удивился Артур Эдуардович.

– А где проходит эта тонкая грань между религиозной организацией и кровавой сектой? – уточнила Анна.

– Ни разу не видел у обычных религиозных организаций вертолет в частном пользовании, – саркастически заметил Резнов.

– Какой еще вертолет? – не понял Ломов.

– Пассажирский Ми‑8. На частном острове.

Депутат забарабанил пальцами по столу.

– Вы хоть понимаете, кого пытаетесь обвинить? – нахмурился Ломов. – Это известный религиозный деятель, занимающийся благотворительностью!

– И не только ей, – парировала Анна. – У нас есть доказательства, что фирма, принадлежащая Светорожденному, выпустила игру смерти. Слышали же?

– Слышал. Только при чем тут…

– Моя приемная дочь пыталась покончить жизнь самоубийством после этой игры.

– Артур, на его организацию зарегистрировано несколько бизнесов, – вступил Резнов. – Они же некоммерческая организация!

– Тебе ли не знать, как у нас все делается! – пробурчал Ломов. Он вылез из кресла, достал из шкафа бутылку дорогого коньяка, плеснул в рюмку и залпом выпил. Ломов обвел взглядом пришедших: – То, что вы тут говорите, это очень небезопасные слова.

– Что есть, то есть, – вздохнул Резнов.

– У него во владении есть остров. В запретной зоне, где запрещено движение судов.

– Это основания для обвинений в убийствах? Анна, вы даже не представляете, против кого вы прете!

– Артур, дело серьезное, – сказал Резнов. – Выслушай ее.

Ломов устало махнул рукой и бухнулся в кресло.

– Три года назад убили целую семью, тела сожгли и выбросили в лес, – начала Анна. – Одна из жертв – известный журналист. Еще двое числятся пропавшими без вести. Одежду одного из них мы нашли в «Обители Рассвета» – деревне сектантов. Еще один бывший участник секты потерял все и теперь даже боится выйти из дома. Он даст показания, если необходимо. Игра, которую выпустила секта, уже привела к нескольким детским смертям. Есть основания полагать, что на острове посреди Ладоги они держат рабов.

Ломов молча смотрел на Смолину и моргал, словно его оглушили молотом.

– Это немыслимо! – наконец проговорил он, вытирая пот со лба. – Вы уверены в том, что говорите?

Резнов взглянул на Анну, и та кивнула. Ломов судорожно принялся перебирать бумажки на столе, схватил трубку телефона, но тут же положил обратно. Он глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя.

– Я инициирую проверку этой организации, и если выявится хоть одно нарушение… – он покраснел от натуги. – Если хоть что-то из ваших слов подтвердится – им конец. У меня есть все необходимые рычаги. Мы сотрем их в порошок.

Резнов победно посмотрел на Анну.

– Мы можем чем-то помочь? – спросила Смолина.

– Вы уже помогли, – Ломов встал и пожал им руки. – С вами свяжутся, покажете все доказательства, какие у вас есть. И потом просто наблюдайте. Процесс будет громким.

Резнов и Анна встали.

– Только, Резнов! – насупил брови Ломов. – Без самоуправства! А то я тебя знаю. Анна, вас это тоже касается. Теперь этим делом займутся мои люди.

– А что делать нам? – спросила Анна.

– Ждать.

* * *

Лето выдалось горячим, и к концу августа жара ни в какую не желала спадать. Иссохшая земля просила дождя, так надоевшего Анне той страшной осенью. Но дождя не было. Как не было никаких изменений по делу Светорожденного. Были все основания полагать, что дело вновь заморозили. Но и деятельность сектантов замерла – Смолина не знала, причастен ли к этому Ломов, но больше Светорожденного по ТВ не показывали. Впрочем, ей сейчас было не до него.

Казалось, мир отпустил боль, и вместе с ним отпустила и Анна. Что-то произошло в ее организме после того дня, когда они с Резновым вышли от Ломова. Тогда, стоя под дождем, они переглянулись и рассмеялись с облегчением. Губы сами потянулись навстречу друг другу. Анна вспомнила о том, что в этом мире есть что-то еще, кроме горячих рук Резнова, только глубокой ночью в его постели.

Сейчас, почти год спустя, она лежала на кушетке в окружении медсестер и верной Светы.

– Анька, тужься! – Света сжимала ее вспотевшую ладонь. – Ты сильная! Ты сможешь!

Смолина была сильной. Боль была сильной тоже. Анна крепче сжала ладонь Светы.

– Выходит ребеночек! – послышался радостный голос медсестры.

– Анька, молодец! – воскликнула Света.

Смолина попробовала улыбнуться через завесу боли, но получилось не очень. Зато через минуту мучений в руках у медсестры уже был живой комочек, завернутый в полотенце.

– Боже, какой он милый! – прослезилась Света.

– Это она, – поправила медсестра.

– Дайте ее мне, – слабым голосом попросила Анна.

Медсестра аккуратно передала сверток Свете, и та, не переставая умиленно улыбаться, протянула его Смолиной.

– Почему она не плачет? – словно сквозь сон спросила Анна. – Разве дети не должны плакать?

– Она свое уже отплакала, – улыбаясь, произнесла Света.

Анна аккуратно взяла сверток в руки и почувствовала под руками полиэтилен. На пальцах осталась кровь. Она с удивлением увидела, что ребенок завернут не в полотенце, а в полиэтилен. Анна с ужасом развернула его. Внутри была мертвая Машенька Лисинцева.

Смолина проснулась от резкого крика.

– Эй, спокойно, это был просто сон, – услышала она голос Резнова и почувствовала, как он трясет ее за плечо.

Анна в ужасе огляделась. Она сидела на пассажирском сиденье «Ленд-Крузера». Машина стояла на обочине, дождь лупил по стеклам.

– Какого черта… – она обхватила голову руками. – Где я?

– Мы около твоего дома. Тебя сморило в машине, после того как мы вышли от Ломова, – пояснил встревоженный Резнов. – Я решил тебя не будить.

– Дерьмо… долго я спала?

– Минут тридцать стоим. Ты перенервничала, это бывает. Теперь отдохнешь, Ань. Теперь они пусть нервничают.

– Да, конечно… – устало сказала Смолина. Перед глазами все еще стоял сверток с Машенькой. Она взглянула на свои руки – они тряслись, но крови на них не было.

– Тебя проводить?

Анна посмотрела на Резнова. Настоящий мужчина. Мог бы быть заботливым отцом.

– Дойду сама, не маленькая.

Она распахнула дверь и вышла под никогда не кончающийся дождь. Серое небо нависло над ней. Анна обернулась к Резнову.

– Чертова осень. Когда она уже закончится.

Она захлопнула дверь и вошла в подъезд.

Еще поднимаясь по лестнице, Анна почувствовала сильный запах ладана.

Руна 9

Вот на третьи сутки Хийси

Вдруг хватает топорище,

Лезвие хватает Лемпо,

Топорищу придал силы,

И топор к скале стремится;

Лезвие несется к камню;

Отскочил топор от камня,

Лезвие вонзилось в тело,

Мужу бедному в колено,

В палец на ноге у Вяйне;

Лемпо режет старцу тело,

Жилы Хийси разрывает,

Кровь тут хлынула потоком,

Потекла со всею силой.

«Калевала»

2006 год, 11 октября

Петрозаводск

Резнов настоял, чтобы она оставила пистолет у себя.

– Только храни его там, где никто не найдет, – подмигнул он.

Анна не особо противилась. Каждый угол теперь грозил опасностью. Она поймала себя на том, что постоянно принюхивается, где бы ни оказалась, с ужасом ожидая вновь почувствовать знакомый ненавистный запах. Кто-то невидимый всегда был рядом. Она чувствовала его взгляд, кожей ощущала его присутствие.

Время шло, но ничего не менялось. На все вопросы Смолиной Резнов лишь разводил руками и говорил, что нужно ждать. Казалось, мир застыл. Последние дни даже нескончаемый дождь и холодный ветер прекратились. Город замер в ожидании.

– Внутри урагана всегда спокойно, Смолина, – говорил Резнов. – Ты его не замечаешь, но он есть. И воронка сужается, чтобы рано или поздно стиснуть тебя в смертельных объятиях.

Лена тоже была без изменений. Анна сбилась с ног, ища лучших докторов, но все лишь разводили руками. «Кома – она и есть кома», – говорили они. Либо выйдет из нее сама, либо…

Суд по делу о лишении родительских прав был назначен на двадцатое октября. Анна взглянула на настенный календарь – эта дата уже была обведена. О ней говорилось в игре смерти. Что случится в этот день? Одно Смолиной было ясно: ее жизнь в этот день закончится. Но это было уже не важно. Важно было спасти Лену.

Иногда звонила Хельви и спрашивала, как дела у Лены, но Анна лишь тяжело вздыхала в трубку.

– Айно, помните про лабиринт?

– Хельви, мне сейчас не до легенд!

– Это не легенда, – назидательно сказала хранительница музея. – Это древний ритуал.

– Я не интересуюсь обрядами и не верю в предсказания.

– Это и не обязательно. Есть вещи, которые работают независимо от нашей веры. Лена в мире духов, за гранью миров. Вернуть оттуда ты ее не сможешь…

– На хрена вы мне позвонили? Чтобы сыпануть соли на рану?

– …но есть тот, кто сможет.

Анна сильнее сжала трубку.

– Кто?

– Чем ты готова пожертвовать ради своей дочери?

– Всем миром.

– Аккуратнее с такими словами, Айно! Духи возьмут жертву.

– Какие еще, к черту, духи? – разозлилась Смолина. – У меня дочь в коме! Хватит нести этот бред!

– Ты хочешь ей помочь? Я знаю, кто может вернуть Лену. Приходи вечером в музей.

* * *

Небольшая девичья грудь девочки едва заметно двигалась. Глаза по-прежнему были закрыты, и Лена была похожа на спящую принцессу из сказки. Вот только где тот принц, что ее разбудит?

– Она где-то там, за гранью этой реальности, – тихо произнесла Анна. – Что ее там держит?

Света нежно сжала ладонь Смолиной.

– Никто не знает, что там, Ань.

– Я смотрю на нее и понимаю, что ничего не могу сделать. Это невыносимо…

– Это реальность, которую нужно принять, – сказала Света. – Принятие сейчас твой самый верный друг.

– Свет, а если это я виновата? – Анна посмотрела на психолога.

– Ты о чем вообще, подруга?

– Ну, если это все из-за меня? Я влезла в дело с этой сектой, забросила Ленку…

– Даже не смей так думать! Это не твоя вина!

– А диск? Это же я принесла его в дом! А откуда взялась летучая мышь на стене ванной? А ритуал Пхоа, о котором Ленка говорила в бреду? Ты понимаешь, что я заварила эту кашу?

– Ань, не бери на себя ответственность за все, что происходит вокруг! Не вывезешь.

– Может, и не вывезу. Но я это заварила, мне и расхлебывать, – твердо сказала Анна и встала. – Посидишь с ней?

– А ты куда? – спохватилась Света.

– Если не работают обычные методы, нужно попробовать необычные.

* * *

– Из куколки вылупляется бабочка. Знаешь ее циклы жизни? Сначала яйцо, затем гусеница, потом куколка…

– Хельви, я знаю! – нетерпеливо оборвала хранительницу Анна.

– Тогда ты знаешь и про имаго? – подняла брови Хельви.

– Что за имаго?

– Так называется взрослая стадия бабочки, – довольно продолжила хранительница. – Переход от одной стадии к другой называется метаморфоз. Трансформация. Жаль только, что срок жизни имаго всего пара недель.

– К чему эта биология?

– Лена хрупка, словно бабочка. Она порхает вокруг пламени, не боясь обжечься, потому что не знает, что огонь может спалить ее дотла. И сейчас бабочка залетела не туда, где ей стоит быть.

Хельви прошлась вдоль стены и подвела Анну к фотографии на стене.

– Это Воттоваара – гора духов. Место силы Карелии. Не всякий способен попасть туда. Но если уж духи пустят – они могут помочь.

По мнению Смолиной, Хельви была еще той сказочницей. Духи, обряды, легенды… Но сейчас, когда Анна перепробовала все доступные методы, она понимала: нужно делать хоть что-то. Иначе она просто сойдет с ума.

– Тебе нужен Лембо, – сверкнула глазами Хельви. – Так зовут шамана, который сможет провести тебя на Воттоваару, в царство духов.

Смолина не верила в духов. Но что-то в глазах хранительницы музея заставило ее содрогнуться. Как будто вновь приоткрылась дверь в прошлое, из которого пахнуло ледяным ветром и запахом дождя с прелыми листьями.

Хельви внимательно наблюдала за ней.

– Прохождение метаморфозы – это маленькая смерть.

Анна подумала, что смерть есть смерть, и все. Ничего больше. Конец жизни, тьма, могильные черви.

– Помни, Айно: центр лабиринта – это смерть. Смерть – это переход.

Когда Смолина добралась до дома, была уже глубокая ночь.

* * *

Аня открыла дверь, и лес исчез. Вместо этого она увидела перед собой знакомый кухонный стол, шкафчики на стенке и желтые шторы.

– Что будем делать?

В дверях стоял отец. Он явно только что пришел с работы – даже не успел снять плащ и положить портфель, который сжимал в руке. Шторы на окнах окрашивали кухню в желтый цвет, играющий на осколках разбитой тарелки с выгравированной надписью «рубль восемнадцать копеек». Отец оторвал взгляд от осколков и посмотрел на Аню. Девочка внутренне сжалась.

– Мама расстроится, когда узнает, – спокойно сказал отец. Он скинул плащ, положил портфель на стул и встал над осколками.

– Незачем расстраивать маму, как считаешь? – подмигнул он Ане. – Мы же ей не расскажем, правда?

Аня быстро кивнула. Ей до сих пор не верилось, что отец не накричал на нее из-за любимой тарелки. Каким-то чудом ураган миновал.

– Давай-ка ты соберешь осколки в мусорное ведро, а я его вынесу, – улыбнулся он.

Аня быстро смела осколки веником и высыпала в мусорку. Через полминуты хлопнула входная дверь и отец вернулся с пустым ведром.

– Ну что, мы молодцы! – бодро похвалил он самого себя. Аня улыбнулась. Отец прошел в комнату и сел на диван. – Иди сюда. Поговорим.

Аня робко подошла ближе и встала напротив. Отец посмотрел на нее.

– Почему ты не хочешь общаться со мной?

Аня почувствовала, что ей стыдно и страшно одновременно. Комнату заливал желтоватый свет из-за дурацких желтых штор, и все выглядело каким-то нереальным. Аня опустила глаза.

– Я… мне…

– Почему ты не смотришь мне в глаза, Анна? – строго спросил отец. – Подойди ближе.

Аня послушно сделала шаг и оказалась прямо перед ним. Отец пальцем приподнял ее подбородок.

– Я уделяю тебе слишком мало времени?

Аня кивнула. К горлу подступил ком. Он спросил это! Она так давно ждала, что он будет уделять ей внимание! Наконец-то! Аня смотрела в пол и молчала – боялась, что заплачет от радости, если проронит хоть слово.

– Хорошо, – кивнул отец. – Я буду уделять тебе больше внимания.

Аня подняла на него глаза. Неужели? Отец будет любить ее больше, чем мать?

– Закрой дверь, – ласково, но твердо сказал он. – Нам никто не должен помешать.

* * *

– Ты уверена, что хочешь ехать одна? – Света заботливо смотрела на Анну.

– Я уверена, что вообще не хочу туда ехать, Свет, – вздохнула Смолина, захлопывая багажник и усаживаясь за руль верного «Пинина».

– Может, хотя бы Витальку возьмешь с собой? – Света поиграла бровями. – Тем более ты ему явно небезразлична.

– И что мне с ним там делать? Он собственной тени пугается! Да и это было условие – приехать одной.

– Резнов не одобрит, – покачала головой Света.

– Поэтому мы ему не скажем, да? – Анна подняла брови. Света вздохнула.

– Я тебя прошу: будь осторожна!

– У меня есть чем защитить себя, – Анна кивнула на бардачок, в котором лежал пистолет Резнова. С заднего сиденья послышалось недовольное кудахтанье.

– А это зачем? – Света удивленно заглянула в салон. Там стояла небольшая клетка с живой курицей. Птица непонимающе смотрела на Свету.

– Это еще одно условие.

– Ох, Анька, не нравится мне все это! – тревожно сказала Света.

– Да мне вообще все это дело не нравится, Свет! – нетерпеливо сказала Смолина. – Что теперь – лечь и умереть? Мне нужно хоть что-то делать, понимаешь? Иначе я сойду с ума.

Света вздохнула и обняла ее через окно.

– Лети, Мотылек! Только обязательно возвращайся.

* * *

Деревня Гимолы, затерянная среди карельских болот, выглядела так, что Анна невольно подумала, будто попала в прошлый век. Разбитая дорога. Покосившиеся дырявые сараи. Железнодорожное полотно, уходящее в никуда. Впрочем, за последнее время Анна уже насмотрелась на подобные полупокинутые деревни. Выгодно отличалась от них только «Обитель Рассвета».

– Жируют на чужой крови, ублюдки, – сквозь зубы процедила Смолина, заворачивая в Гимолы.

Она остановила «Пинин» возле древнего «Запорожца» зеленого цвета. Капот, находящийся у этой машины сзади, был открыт, в моторе копался помятый старичок в кепке набекрень. Он неотрывно следил взглядом за Анной с тех пор, как «Пинин» вынырнул из-за поворота. Смолина подумала, что так всегда бывает в глухих деревнях – стоит появиться кому-то новому на пустых улицах, как он тут же приковывает все внимание немногочисленных местных.

Старик с любопытством смотрел на Анну из-под густых бровей. Смолина поздоровалась.

– Вы знаете человека по имени Лембо?

Старик подозрительно смотрел на Смолину.

– Ну! – кивнул старик.

– Как мне его найти?

– Не надо тебе его искать, – покачал головой старик.

– Это почему?

– Не любит Лембо пришлых.

– И все же?

Старик хитро прищурил глаза.

– На бутылку дашь?

Смолина усмехнулась. Значит, дело не в том, что там любит или не любит Лембо, а в бутылке. Удивительная жидкость, открывающая дороги в глубины самопознания, – воистину шаманское зелье!

Анна достала из кошелька несколько бумажек.

– Добро! – кивнул старик. – Как из деревни выйдешь, так дорога одна будет, никуда не вертай, – он взглянул на «Пинина». – Дорогу залило, но ты, может, и пройдешь. Но коли застрянешь – пиши пропало! Места тут гиблые, ни людей, ни зверей, ни птиц, ни даже муравейников.

Анна кивнула. За свою жизнь она из каких только мест не выбиралась с верным «Пинином».

– Камень черный увидишь, на нем надпись – «Воттоваара». Путь от него прямо в гору идет, а тебе левее, по тропе еле заметной. Там найдешь ты своего Лембо.

Сказав это, старик вновь уткнулся в мотор «Запорожца». Анна поблагодарила и уже садилась в машину, когда старик окликнул ее вновь.

– Только все же не надо его искать, Лембо-то.

– Почему?

Старик замялся.

– Места тут гиблые…

– А человек тут при чем?

Старик торопливо оглянулся, а затем и сказал вполголоса:

– Лембо на карельском значит «леший».

* * *

Когда Анна доехала до черного камня с указателем на Воттоваару, «Пинин» был в грязи по самую крышу. Вокруг простирались мхи да болота, дорогу подтапливало, и иногда машина по самые двери проваливалась в ямы, заполненные черной жижей. Из темной воды болот торчали раздетые стволы елей без единой ветви. Покосившийся знак ограничения скорости с цифрой сорок выглядел не более чем насмешкой – даже на своем внедорожнике Смолина не рискнула бы набрать такую скорость. Один раз «Пинин» пересек шаткий мост из бревен.

Дальше было не проехать. Едва заметная тропа петляла среди деревьев и пятен болот. Смолина вышла из машины с живой курицей под мышкой. Как в тот раз, три года назад, ей предстояло одной войти в лес по едва заметной тропе. Анна поежилась. Куда приведет ее эта дорога?

Смолина замерла, прежде чем шагнуть в лес. В тот раз этот шаг изменил ее жизнь до неузнаваемости. А что было бы, если бы она тогда послушала Свету? Если бы не она нашла Машеньку? Уменьшилось бы зло в этом мире? Нет. Просто ей, Анне, было бы чуть спокойнее, пока у других матерей убивают детей. Но если бы она сейчас вновь оказалась на той тропе, сделала бы она этот шаг?

Сейчас ей нужно было пройти по тропе не для того, чтобы спасти незнакомую ей молодую мать с годовалым ребенком. На том конце тропы ее ждала Лена. Анна не видела ее, но чувствовала, что дочь рядом.

* * *

Смолиной было не привыкать ходить по лесам, даже таким заболоченным. И все же у нее ушло не меньше часа, пока она добралась до избушки.

Анна совсем иначе представляла себе жилище шамана-отшельника. Наверное, сказались детские книжки, в которых шаманы, словно индейцы, жили в каких-то вигвамах из веток и шкур животных. Сейчас же перед Смолиной стояла добротная избушка, правда, изрядно поросшая мхом.

Покатая крыша, застеленная дерном, одним концом уходила в землю. Над крыльцом был большой навес, под которым чего только не валялось – прохудившиеся ведра, полусгнившие тряпки, котлы, лопаты, разобранный советский велосипед «Аист». Сбоку приютилась большая поленница с нарубленными чурками.

Анна трижды постучала в дубовую дверь, но ответа не последовало. Возможно, хозяин избушки ушел в лес за… зачем? Смолина не знала, что шаманы делают в лесу. Наверное, собирают какие-то травы и корешки для обрядов, а может, охотятся. Или приносят жертвы мрачным северным богам?

Анна испытывала некий трепет перед этой дверью. Хотя она не верила в шаманов, духов и загробный мир, но все же что-то заставляло ее кожу покрываться мурашками. Да и что она делала здесь, если не верила?

Лена. Все это ради нее. Если для того, чтобы ее спасти, нужно поверить в духов – она готова. Пойти в царство мертвых, убить дракона, совершить обряд. Все что угодно, лишь бы Лена пришла в себя.

С этой мыслью Анна толкнула дверь, оказавшуюся очень тяжелой, словно была сделана из цельных бревен, и окунулась в царство неведомых запахов.

Чем здесь только не пахло – травами, старым бельем, дымом от костра, который неспешно тлел в каменном очаге. Его свет был единственным, что освещало внутренности приземистой избушки, не считая узкого окошка, мутное стекло которого затянуло сетью паутин. А еще… внутренности. Анна поняла, что это слово не зря пришло ей на ум. Во‑первых, она ощущала себя словно мореплаватель, угодивший в пасть невиданного морского чудища и оказавшийся в его брюхе. Вроде именно так пересекал океан герой древних мифов. А во‑вторых – на столе посреди комнаты в колышущейся полутьме Смолина разглядела эмалированный таз с кишками. И только после этого она почувствовала, как на нее кто-то смотрит из мрака.

– Подаяние для Хийси, – послышалось негромкое из тьмы. Затем мрак зашевелился, и Анна увидел силуэт шамана.

– Кто такой Хийси? – брякнула Анна. Надо было поздороваться или извиниться за вторжение или что-то еще, но голова Смолиной вдруг стала пустой при виде содержимого таза.

– Дух леса, – сказал шаман. Голос его был низким и хриплым, словно он выкуривал в день по пачке сигарет без фильтра. – Есть еще Тапио. Его тоже не стоит обделять подаянием. Но он живет в Тапиоле, светлом лесу. Здесь только Хийси.

Шаман говорил негромко, но Анна хорошо его слышала. Спокойная неторопливая речь – да и куда ему тут торопиться, среди лесов, болот и вечных богов?

– С тех пор, как пришли христиане, жертвенники заброшены. Кто-то из стариков если и носит, так еду, пиво, одежду. Хийси недоволен. Злится. Потому я ношу ему кровь.

– Чью кровь?

Шаман вышел из тени и, не глядя на Анну, подошел к столу. Он запустил руки в таз, помешал его содержимое с чавкающим звуком и показал Смолиной руки – они были покрыты красным.

– Оленя, если удается добыть, – пояснил шаман. – Если нет – зайца, белки. На худой конец, сойдет гадюка.

– Без крови никак? – спросила Анна, чувствуя, как ей плохеет.

– Metsä по-карельски значит «лес». В лесу у каждого из духов свои заботы: кто-то следит за порядком на болоте, кто-то пасет лесные стада. Нельзя только брать у леса. С теми, кто соблюдает баланс, Хийси щедро делится лесными богатствами. Те же, кто только берет, остаются в этих лесах навсегда, став его частью – мхом, кормом для зверей.

– А может человек остаться в… – Анна замешкалась, подбирая слова.

– Во тьме? – шаман взглянул на нее. Смолина кивнула. – Надо понять, зачем он туда пошел.

– Хийси поможет?

Шаман покачал головой. Он неспешно подошел к Анне почти вплотную и посмотрел на курицу, зажатую у Смолиной под мышкой.

– Что ты готова сделать ради той, что во тьме?

– Все.

Шаман кивнул и взял у нее из рук курицу. Лембо привязал ее за ногу к ножке стола, а затем исчез во тьме избушки. Когда появился, в его руке блеснул нож, в другой виднелся кусок старой коровьей кожи. Анна поняла, что со страхом ждет развязки, но против ожидания шаман даже не обратил внимания на курицу. Смолина с тревогой наблюдала за его действиями. Шаман зачерпнул деревянным ковшом крови из таза и сел перед очагом.

– Принеси дров. Костер должен гореть, – сказал Лембо, глядя в огонь. – Пусть духи видят.

Анна повиновалась – она чувствовала, что сейчас не время задавать вопросы. Через минуту костер разгорелся. Шаман сидел на коленях перед огнем и точил нож о толстую коровью кожу. Костер высвечивал его острые скулы и внутреннее убранство избы. В углу стояла жесткая лавка, на которую были наброшены шкуры – видимо, спальное место Лембо. С потолка на нитках свисали травы и тканевые куколки-Кувадки, высушенные корешки, амулеты. Полки на стене были забиты всевозможной утварью: от чугунных кастрюль и сковородок до бубнов и потрепанных книг.

Шаман похлопал по месту рядом с собой, и Анна послушно опустилась на колени перед огнем. Лембо какое-то время сидел с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, и что-то бубнил себе под нос. Потом внезапно открыл глаза и взглянул на Смолину.

– Твоя дочь заблудилась в лабиринте. Как и ты сама. Если хочешь спасти ее – придется идти за ней самой.

Анна кивнула.

– Ритуал на крови требует жертвы. Будут последствия. Ты готова?

– Что будет?

– Знают только духи. Они возьмут плату.

Он зачерпнул в ладонь кровь из ковша и плеснул в очаг. Огонь хищно зашипел, поглощая дар.

– Она не твоей крови, – молвил шаман.

Анна кивнула. В горле стоял ком.

Лембо взял ее руку и сдвинул рукав, обнажив белые шрамы.

– Ритуал крови?

– Ошибка детства.

Лембо покачал головой.

– Ошибки не случайны и несут гораздо больше, чем ты думаешь.

Он достал сбоку от себя какие-то тряпки и передал их Анне.

– Плети.

– Что? – не поняла Анна.

– Кувадку, – мерно пояснил шаман и кивнул за плечо, туда, где с потолка свисали несколько тканевых куколок. Такие же, какие висели в доме бабушки Виены.

Руки сами плели куклу, словно Смолина делала это всегда. Иногда она украдкой бросала взгляд на Лембо, на лице которого плясали отблески багряного пламени.

Когда куколка была готова, Лембо проверил заточку ножа, чиркнув им по ткани, которая с легкостью разошлась. Он мертвенным взглядом посмотрел на Анну.

– Хийси не поможет, потому что он дух леса. Но есть те, кто стоят на границе жизни и смерти. Мы обратимся к ним.

Руна 10

О, приди, прошу тебя я,

Принеси, я умоляю,

Связку жил своей рукою,

Связку кож в подоле платья,

Чтоб связать покрепче жилы,

Их концы скрепить покрепче

На открытых страшных ранах,

Что отверстые зияют!

Положи на место жилы.

Где они лежали прежде:

Ты зашьешь большие жилы

И пробудишь в них биенье,

Перевяжешь сухожилья,

Свяжешь маленькие жилы!

«Калевала»

– Ель высасывает жизнь, это дерево‑вампир, – сказал шаман. – Почему здесь больше ничего не растет? Она поглощает любую энергию, без разбору.

Они шли через густой ельник. Лапы мели мох, усыпанный иголками, словно ели расставили ловушки для дерзнувших проникнуть в их царство. Было сумрачно, свет почти не достигал земли – густые хвойные деревья не давали лучам солнца дороги. Макушки елей угрожающе накренялись над головами путников, словно пытаясь разглядеть, кто к ним пожаловал.

Анна смотрела в спину Лембо, покрытую шкурами. В руке он нес мешок с курицей, на спине был привязан большой бубен из бычьей кожи. Шаман передвигался по лесу едва ли не быстрее нее, несмотря на то что был явно не молод. Он ловко переставлял ноги, облаченные в кеньги – теплые башмаки из кожи коров с загнутыми кверху носами. Несмотря на свой опыт хождения по лесу, Смолина часто спотыкалась. Тяжелые ботинки прорывали мох, и иногда нога проваливалась в ледяную воду стылых болот. Ветви цеплялись за одежду, пытаясь остановить, не дать незваному путнику пройти в сердце леса.

Лембо легко шел по видимой только ему тропе, словно по асфальту. Смолина плелась следом. Она тяжело дышала, при этом Лембо выглядел свежо.

– В этом сила ели – она забирает негатив, – продолжил шаман. Он отогнул густую лапу ели, загораживающую дорогу, и дал Анне пройти. – Неспроста ей стелют дорогу, по которой уходят мертвецы. Но привычка ставить ель дома – смертельная глупость.

– Она высасывает жизнь из людей? – спросила Анна, просто чтобы что-то спросить. Ей хотелось услышать свой, живой голос среди этого мертвого места. Голос шамана звучал как из другого мира, словно он уже пересек эту грань.

Шаман кивнул в ответ.

– Все изменилось. Раньше обряды были другие. На зимнее солнцестояние – в самую длинную ночь – жрецы выбирали самую красивую девушку в деревне. Они уводили ее в лес, сношались с ней по очереди, по старшинству, и вспарывали живот. Кишки обвивали вокруг ели. И привязывали ее к дереву, еще живую, обнаженную. А ты думала, откуда появился образ бледной Снегурочки с синими губами? Вы, современные городские, даже не представляете, что на утренник к своим детишкам приводите девку, наряженную трупом. А кто такой Дед Мороз, знаешь? Это злой дух зимы, Великий Старец Севера, которого и пытались задобрить наши предки. Он с пустым мешком ходил по домам долгими зимними ночами, но его прихода не ждали, а боялись – он собирал кровавые жертвы. И после его ухода мешок никогда не бывал пустым – старец собирал свою кровавую дань. А шарики на елке и мишура – это, по-твоему, что? На самую высокую ель в лесу вешали внутренние органы – сердце, печень, селезенку, вырезанные у живых жертв. Это было подаяние духу Старцу Севера. Отсюда и шарики… Предок мишуры – кишки, которые также развешивали на ветках. А все эти чудесные зверьки, скачущие вокруг елки, были на самом деле звери, приходили доедать еще не остывший труп. Потом христианская церковь запретила жертвоприношения и появились шарики да мишура, – старик презрительно сплюнул.

– Вы как будто сожалеете об этом, – тяжело дыша, ответила Анна.

– Древние не были жестокими, как ты могла подумать. Но духов надо ублажать. Таковы наши обычаи.

Иногда от рассказов Лембо Анна чувствовала приступы тошноты. Но больше она ощущала немой внутренний вопрос. Смолина, что ты творишь? Когда она свернула не на ту тропинку и оказалась здесь, идущая в чащу леса за безумным отшельником, который рассказывает о человеческих жертвоприношениях? Анна сильнее сжимала пистолет Резнова в кармане куртки. Пожалуй, только это сейчас придавало ей хоть какую-то уверенность.

– Твое оружие бессильно против духов. А меня тебе бояться нечего, – сказал шаман на ходу, не оборачиваясь. – Людей в жертву давно не приносят. Да и ты не девственница.

Смолина замерла от неожиданности. Он точно не мог видеть пистолет. Тогда как?

– А могли остаться староверы, которые чтят традиции предков? – осторожно спросила Анна.

– В Карелии леса большие, – ответил шаман. – Может, и сохранились.

– Например, на Ладоге?

– Озеро – место силы. Мощная энергия. Вопрос только в том, кто и как эту силу использует.

– Вы слышали о Светорожденном? – Анна решила пойти ва-банк. Шаман кивнул. – Что можете сказать о нем?

Лембо помолчал какое-то время, затем ответил:

– Если бы Великий Старец Севера получил воплощение в теле – он выбрал бы Светорожденного.

Внезапно ельник кончился, и они вышли к деревне, видневшейся неподалеку. Анна обомлела – еще в городе она изучила карту, и последним населенным пунктом в этих краях были Гимолы – за деревней тянулись бескрайние болота и тайга. Здесь же среди деревьев были натыканы странные домики, густо поросшие мхом. Поражал масштаб – их были сотни, и они уходили далеко в чащу леса. Домики все покосились и выглядели нежилыми.

– Заброшенная деревня? – внезапно перейдя на шепот, спросила Анна.

– Мертвая, – хрипло ответил Лембо и направился к ближайшим домикам.

Присмотревшись, Смолина поняла, что не так с этой деревней. Домики были высотой по пояс взрослому человеку, к тому же некоторые без окон и дверей.

Они шли сквозь эту странную деревню, и Анна могла подробнее ее разглядеть. Некоторые постройки были похожи на скворечник – врытый в землю столб высотой около метра, к вершине которого приделана двускатная крыша. На некоторых столбах к крыше были прибиты вырезанные из дерева миниатюрные лодки с веслом. Какие-то домики были похожи на настоящие избы, только меньше. Смолина прикинула, кто мог жить в таких постройках. По высоте туда пройдет разве что шестилетний ребенок, ширина тоже небольшая, а вот длина метра два. Анну словно ледяным душем окатило – большинство домиков были сделаны так, что в них как раз помещалось тело человека в лежачем положении.

– Это кладбище? – негромко спросила Анна.

Лембо кивнул.

– Головой к северу, ногами на юг.

– Что?

– Лицо покойника должно быть обращено в сторону света, чтобы он мог прийти к светлым богам.

Вокруг стояла абсолютная тишина. Они шли мимо покосившихся домиков, и Анна думала, сколько же лет они вот так стоят здесь, в этой глуши, и кто жил здесь раньше?

– Мой народ верит, что загробная жизнь подобна жизни земной, – продолжил Лембо. – В могилу карела кладут орудия и оружие, которыми умерший чаще всего пользовался при жизни. Мужчинам – косы, топоры, конские удила, копья; женщинам – пряслицы, мотыги, серпы, ножницы для стрижки овец. Покойника для погребения облачают в лучшие одежды и надевают на него украшения.

– Для чего?

– Он должен предстать перед богами загробного мира в лучшем виде.

Анна невольно вспомнила Машеньку Лисинцеву, ее маму, Листина… рядом с их телами были найдены предметы быта. Она смотрела в спину Лембо и утешала себя мыслью, что среди прочих запахов ладана она в избушке не почувствовала. Да и мог ли древний дед-отшельник ездить в город за двести километров, чтобы… чтобы что? Совершить жертвоприношение во славу духа леса? Анна понимала, что это звучит как бред, но вся ее жизнь последнее время была похожа на бред. Она плотнее сжала пистолет в кармане куртки.

– Это путешествие совершит каждый умерший, – произнес шаман. – Во время своего посмертного пути покойник должен переправиться в ладье через реку, отделяющую загробное царство от мира живых.

Ветер покачивал висящие на деревьях тряпичные полуистлевшие куколки, похожие на ту, что изготовила Анна по наставлению Лембо. Смолина протянула руку к одной из Кувадок, но шаман резко остановил ее.

– Не тронь!

Анна отдернула руку.

– Вы, городские, лезете туда, куда не надо, – проворчал Лембо. – Ничего нельзя трогать на кладбище, особенно на древнем! А чужую Кувадку нельзя трогать нигде.

– Что будет, если взять чужую куколку?

– Накличешь Ночницу.

– И что будет потом?

– Злой дух будет преследовать тебя. Ночница приходит в облике летучей мыши и высасывает жизненную силу из младенцев. Ночница может забрать дитя в иной мир. Освободить может только тот, кто пройдет испытание.

– Какое испытание?

Шаман зна́ком руки остановил ее. Лембо огляделся и сказал:

– Мы пришли.

Лембо расположился у одного из домиков. Достал из мешка нож и курицу, кудахтанье которой было единственным звуком в деревне мертвых.

– Положи Кувадку сюда, – шаман ножом указал на мох рядом с собой. Анна повиновалась.

Лембо пустым взглядом посмотрел на Смолину, а затем быстрым взмахом ножа перерезал горло курице. Анна дернулась, словно это по ее горлу прошлось отточенное лезвие. Кровь брызнула на Кувадку. Шаман поднял курицу так, чтобы кровь стекала на куколку. Смолина завороженно наблюдала, как ткань пропитывается алым.

– Животное должно быть убито с уважением и состраданием. На моем ноже не должно быть ни зазубрины, – Лембо взглянул на Анну. – Как и на твоем острие духа, если ты хочешь достичь центра лабиринта.

– Я готова, – сдержанно кивнула Смолина. При этом она чувствовала, как откуда-то из темных глубин к сознанию поднимается древний ужас. Шаман поднялся на ноги и кивнул Анне на залитую кровью куколку.

– Возьми свою Кувадку. Воттоваара ждет тебя.

* * *

Высохшие деревья выглядели так, словно их скрутила неведомая сила. Ровная, как стол, поверхность горы была усыпана огромными валунами, покрытыми вездесущим мхом и непонятно как оказавшимися на вершине. Во все стороны открывался вид на бескрайнюю тайгу. Воттоваара торчала на этой равнине словно палец, выставленный из-под земли древним божеством.

Лембо бросил мертвую, почти истекшую кровью курицу у начала каменной спирали, выложенной из валунов в центре площадки. Курица со шлепком упала на плоский камень, как специально предназначенный для жертвенника.

– Это Саамский лабиринт. Души тех, кто отправился в путешествие через большую воду, плутают в нем и не могут вернуться в мир живых.

– Но ведь Лена не умерла…

– Она на грани миров. Хочешь вернуть ее – войди в лабиринт.

Смолина осмотрела лабиринт, который вовсе им и не являлся. Обожженные солнцем камни, выложенные спиралью диаметром метров десять, закручивались к центру, словно водоворот.

– Мне нужно просто дойти до центра?

– И вернуться. Если у тебя получится сделать это просто.

Анна встала в начале лабиринта.

– Духи будут пытаться говорить с тобой – ты не должна поддаваться на уговоры. Ты должна обмануть их – забрать дочь в центре лабиринта и оставить вместо нее Кувадку, наполненную живой кровью, чтобы они не заметили подмены. Как будешь готова – начинай путь. Только не спеши.

Шаман достал из-за спины большой бубен и принялся мерно в него постукивать палочкой, вырезанной из кости. Лембо закрыл глаза, и из его горла послышались резкие, хриплые звуки. Анна не понимала, что означали слова песни и кого призывал шаман, но она вдруг кожей почувствовала присутствие на горе чего-то постороннего.

Анна сделала шаг внутрь лабиринта. «Смолина, что ты делаешь? – раздался внутренний голос. – Какого черта ты тут забыла? Какие духи, какие лабиринты? У тебя дочь в коме! Оставь этого сумасшедшего старика, найди хорошего врача, заплати денег!»

Ощущение присутствия становилось сильнее. Анна сделала еще один шаг. Бубен звучал все быстрее, разгоняя ритм. Голос шамана витал над Воттоваарой, погружая в транс.

«Это всего лишь спираль из камней, Смолина. Старик сам выложил его здесь, чтобы дурить туристов!»

Анна сделала еще один шаг.

«Ты все же оказалась плохой девочкой!» – вдруг услышала она знакомый голос. Отец! Ноги Анны подкосились, но она сделала еще шаг через усилия.

«Как ты могла потерять Лену?»

Смолина даже увидела его глаза, презрительно смотрящие на нее через слегка опущенные ресницы.

Еще шаг.

«Ты же знаешь, что ждет плохих девочек, Анна?»

Свист кожаного ремня, который резко сняли с пояса.

Шаг. Еще и еще.

«Не ходи туда, Аня!» – это Тим. Его глаза-пуговички омутом смотрят на Анну.

Смолина пошатнулась от внезапно налетевшего порыва ветра, но чудом устояла на ногах. Бубен звучал оглушающе, сердце вторило ему в такт.

«Ты мне не мать!» – голос Лены эхом отдается в закоулках сознания, отталкиваясь от стен черепной коробки, каждый раз причиняя боль.

Еще шаг. Еще. Еще.

«Это просто гребаная спираль из камней, Смолина!» – Анна стискивает зубы. Ритм бубна нарастает.

«Внутри урагана всегда спокойно. Ты же ходишь по краю…» – прозвучал глубоко внутри голос Резнова, и Анна почувствовала его крепкую руку на своем плече, словно поисковик шел рядом. Внутри урагана… Нужно добраться до центра.

«Это просто камни…»

Ураган бушевал внутри Смолиной, затягивая ее в невидимую воронку воспоминаний. Порывистый ветер подхватил звуки бубна и хриплый крик шамана, взывающего к давно почившим в бездне богам.

Лена… Нужно сосредоточиться на Лене.

«Иди во тьму», – услышала она шепот Лембо в самое ухо так, будто он стоял совсем рядом.

Еще шаг.

«Плохих девочек ждет наказание…»

Там, в неизведанном мраке, покоились мрачные тени воспоминаний. Анна почувствовала, как они сминают ее сознание. Еще миг – и она не выдержит. Разум скользнет в бездну, из которой уже не выберется.

«Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла!»

Из мрака подсознания возникло лицо Лены. Она зло смотрела на Анну из-под нахмуренных бровей. Смолина протянула к ней руку, в которой была зажата Кувадка.

«Лена! Иди к своей маме!»

Лена покачала головой.

«Ты не моя мать».

«Не говори так! Я все делаю ради того, чтобы ты была счастлива!»

«Ты враг».

«Я здесь только ради тебя!»

«Тогда соверши… Пхоа… Пхоа… Ты должна совершить Пхоа…»

«Лена!» – Анна протянула руки к центру лабиринта.

«Ты спасешь меня, только совершив Пхоа…»

Внезапно все закончилось. Анна поняла, что стоит на коленях в центре каменной спирали. Она посмотрела на свою руку, в которой была зажата Кувадка. Ладонь была вся в куриной крови.

Смолина положила Кувадку в центр лабиринта. Она не знала, нужно ли что-то говорить, но на всякий случай прошептала:

– Кто бы ты ни был – забери это вместо Лены…

Когда она вышла из лабиринта, шаман стоял на краю Воттоваары над обрывом и задумчиво смотрел вдаль. Анна подошла и встала рядом. Она чувствовала себя чертовски усталой, словно перетаскала тонну пыльных мешков с хламом, долгое время валявшихся во мраке подвала. И вместе с тем она чувствовала облегчение. Как будто освободив подвал от мешков, Смолина дала свежему воздуху проникнуть в дом и выветрить застарелый запах плесени.

Словно в ответ на ее мысли из долины прилетел свежий ветерок и растрепал ее волосы.

* * *

«Пинин» вновь пожирал белые полосы шоссе. Позади остались Гимолы, и Смолина гнала машину в город, боясь опоздать. Ритуал был завершен. Анна спешила – то, что сказал шаман на прощание, не на шутку встревожило ее.

– Близкий тебе человек умрет.

Они стояли на вершине Воттоваары, горы духов, и древний ветер обдувал его острое лицо.

– Но мы же совершили обряд! – с ужасом прохрипела Смолина.

– Духи возьмут плату, – тихо произнес Лембо.

Когда Анна уже уходила с вершины, шаман окликнул ее, впервые назвав по имени. В его голосе Смолина услышала тяжелую грусть.

– Вечный Турсос поглотит этот мир, Анна. Роли распределены, и тебе досталась одна из главных. Много людей погибнет по твоей вине.

Эти слова звучали в голове Анны, пока она гнала «Пинин» по пустому шоссе в сторону Петрозаводска. Она настолько была погружена в тревожные мысли, что вздрогнула, когда зазвонил телефон.

– Алло?

В трубке послышался радостный голос Светы.

– Анька! Я так рада, что ты вышла на связь! Ленка очнулась!

Руна 11

Молвит Похъелы хозяйка,

Говорит слова такие:

«Ах, старик ты бедный, жалкий!

Ты попал в чужую землю!»

«Калевала»

Лена все так же лежала на больничной койке, только теперь ее глаза были открыты. Когда Анна распахнула дверь, девочка быстро взглянула на нее, но потом тут же отвела безразличный взгляд. Света радостно поднялась навстречу Смолиной. Судя по всему, они с Леной только что о чем-то оживленно болтали.

Анна подавила в себе желание обнять Лену, прижать к груди, как самое драгоценное, что есть в жизни. Она села рядом на табурет. Света глубокомысленно подмигнула ей.

– Ладно, девчонки, я вас оставлю! Думаю, вам есть о чем поговорить.

Света вышла, оставив в палате гнетущую тишину.

– Привет, – сказала Анна.

– Привет, – безразлично ответила Лена.

– Как дела?

– Замечательно, – Лена показала забинтованную руку. – Когда меня выпустят отсюда?

– Хочешь домой?

– Нет. Я не хочу домой, – жестко ответила Лена. – Я хочу выйти отсюда.

– Ты провела в коме несколько дней. Ты хоть понимаешь, что была на грани… – Анна хотела добавить «смерти», но не смогла выговорить это слово. Ей не хотелось, чтобы оно звучало рядом с именем ее дочери. – Зачем ты сделала это, Лен?

Лена сжала губы и пустым взглядом смотрела мимо Смолиной. Хотелось взять девчонку, встряхнуть как следует и закричать: «Какого черта ты творишь? Ты хоть понимаешь, как я люблю тебя, как я о тебе беспокоюсь? Я ездила за сотню километров к безумному старику и смотрела, как он на кладбище режет курицу, лишь бы только появился хоть малейший шанс на твое выздоровление! На твою жизнь! Потому что ничего дороже для меня в этом мире нет!»

– Поговори со мной, – Анна почувствовала, что сдерживаться становится все труднее и слезы сейчас потекут по ее щекам. Но этого нельзя допустить. Лена, дитя улицы, выращенная в детдоме, воспримет слезы как слабость, и тогда – прощай возможность поговорить по душам. Анна добавила уже тише: – Пожалуйста.

Лена продолжала холодно смотреть сквозь нее, будто Смолиной и не существовало вовсе. Анна почувствовала, как внутри закипает горячая злость.

Смолина взяла Лену на руку, та хотела ее отдернуть, но была слишком слаба, поэтому просто зло уставилась на Анну.

– Зачем ты нарисовала на стене ванной летучую мышь?

– Отпусти, – прошипела Лена, но Анна крепко держала ее руку.

– Тебе придется ответить!

– Это почему?

– Потому что я твоя…

– Моя кто? – ядовито переспросила Лена. – Кто ты?

Смолина хотела сказать «твоя мать», но осеклась.

– Ты не можешь ответить, потому что ты не знаешь, кто ты на самом деле, – словно приговор, отчеканила Лена. – Ты не мать, потому что ты не рожала. Не жена, потому что нет мужа. Не общаешься с родителями, нет друзей, из интересов – только дурацкий лес, и того ты теперь боишься! Думаешь, я не вижу? Не слышу криков по ночам, когда ты просыпаешься от кошмаров? Как ты можешь кого-то воспитать, когда не знаешь, кто ты сама?

Анна молча слушала эту тираду, чувствуя, как кровь приливает к вискам, а в голове начинает шуметь, словно на газу закипает чайник, готовый взорваться. Она пыталась остановить это, выключить газ, снять чайник с огня, но каждое слово Лены стальным молотком вбивало гвоздь в ее череп, словно в крышку гроба. Каждый раз, когда Смолина пыталась выключить ручку газа, Лена плескала в огонь бензин.

Анна схватила Лену за плечи и начала изо всех сил трясти, крича:

– Что это за летучая мышь?! Почему ты ее нарисовала?

Щуплая Лена в ее руках тряслась словно тряпичная Кувадка, которую подхватил ураган. Смолина не сразу поняла, что в палату ворвалась Света.

– Аня, остановись!

– Кто был у нас дома? Кто? Это он сказал тебе нарисовать летучую мышь?

Лена безуспешно пыталась вырваться, сзади Анну обхватила Света, сквозь распахнутую дверь были слышны торопливые шаги санитаров по коридору, в котором гулким эхом звучал крик Смолиной.

– Это из аниме! – закричала ей в лицо Лена. – Довольна?

Анна отпустила Лену, и та зарыдала, уткнувшись в подушку.

* * *

Анна выскочила из клиники как ошпаренная. Снаружи поливал дождь, но Смолина его не замечала. Она стремительной деревянной походкой прошла по лужам. Света спешила за ней.

– Ань…

– Только не надо ничего говорить, ладно? – огрызнулась Смолина. Света глубоко вздохнула.

Анна и сама понимала, что наворотила дел. Только что она разрушила последний хлипкий мостик между ней и Леной, который и так держался на тонких нитях доверия. Но как она убережет Лену, если та отказывается с ней даже говорить? Как ей стать для девочки из пустого места – кем-то?

Когда Смолина подошла к машине на стоянке перед клиникой, ее все еще трясло. Она ткнула пальцем в кнопку брелока, но руки тряслись, и палец никак не мог попасть в нужное место.

– Дерьмо! – Смолина от души бросила брелок на асфальт. Слезы сами покатились из глаз.

– Ань, я не буду ничего говорить, – послышался позади голос Светы. – Но, может, скажешь ты? В любом случае, сейчас за руль тебе садиться не стоит.

– А что мне стоит делать в таком состоянии, Свет? – обернулась Анна. – Застрелиться?

– Давай поговорим.

– О чем? О том, что я никудышная мать? Не могу иметь своих детей, так, может, не зря? Природа умная, она понимает, что из меня никогда не получится нормальной матери!

– Просто дай Лене время!

– Нет у нас времени, понимаешь? Нет! Стоит мне отвернуться, как она режет вены или приводит ко мне домой кого-то, кто пахнет так же, как убийца годовалых детей! А как насчет даты из игры? Ты понимаешь, что она наступит уже через неделю?

– Мы не знаем, что случится в этот день, – аккуратно заметила Света. – Все это вообще может быть выдумкой.

– Весь мой чертов мир может быть выдумкой! Я как будто сама живу в чьей-то игре, причем откровенно дерьмовой! Мной играют, а я даже не понимаю – кто? Они по локоть засунули свои грязные руки в мою жизнь и сейчас забирают самое дорогое, что в ней есть!

Они стояли на пустой стоянке для машин, и дождь поливал их сверху. Смолина задрала голову вверх, слезы смешивались с дождем. Света подняла брелок, открыла машину и протянула ключи Анне.

– Садись, а то совсем промокнешь.

Анна устало повиновалась, и они сели в «Пинин».

– Я знаю, как тебе тяжело. Но на любой вопрос есть ответ.

– Да где он, твой ответ? Я уже сделала больше, чем могу! Я давно на пределе, ты понимаешь? Что еще мне надо сделать, чтобы получить эти сраные ответы?

– Я понимаю, что тебе нелегко, – успокаивающе произнесла Света. – Но главное сейчас – что Лена вышла из комы.

– Для меня она все равно за недосягаемой чертой, – уже тише сказала Анна. – Все, что я делаю, не имеет смысла. Как и вся моя жизнь.

– Не говори так! – с жаром сказала Света. – Ты спасла Ленку! Если бы ты тогда вовремя не отреагировала, она бы истекла кровью! Ты нашла тело Листина, уговорила Резнова ехать в «Обитель Рассвета», побывала на острове! Ты делаешь все, что в твоих силах, и поверь: другие не смогли бы и одного процента от этого!

– Свет, – тихо сказала Анна. – Где результат этих действий? Я не вижу. Я ничего не вижу… И уже не хочу ни видеть, ни чувствовать. Я хочу просто одного – покоя.

– Мы почти добились результатов, Ань! Дело уже на рассмотрении у Ломова! Он же депутат, это совсем другой уровень!

– У меня больше нет сил продолжать. Просто нет сил.

– Ань, не сдавайся! Если сдашься ты – кто тогда сможет довести это дело до конца?

В глазах Светы горело пламя надежды. Она была как преданный Санчо Панса, готовый нести щит своего Дон Кихота, пока тот борется с ветряными мельницами. Пелена дождя и слез отупляла, но сквозь нее промелькнула мысль, которая уже посещала Смолину.

– Свет, а тебе это зачем?

Света мило улыбнулась. Она всегда так делала, когда хотела сгладить ситуацию. Только что здесь было сглаживать? Это был простой вопрос. Анна смотрела на Свету, ожидая ответа.

Внезапно зазвонил телефон.

– Але, Смолина? – послышался из трубки чуть хрипловатый голос Резнова. – Вам, женщинам, телефон вообще зачем? Весь день не могу дозвониться!

– Привет, Резнов, – устало ответила Анна. – Связи не было.

– Это где ты каталась, что связи не было? Да еще и без меня! Соскучилась небось?

– Страшно, – сказала Анна. Пожалуй, только Резнов и мог поднять ей настроение.

– У тебя усталый голос. Отдыхать надо! Ты там себя не загоняла?

– Дальше некуда.

– Ладно, давай так. Я тебя приглашаю в ресторан.

– Ты? Меня? – не поверила Анна.

– А что такого? Ты одна, я один. Ну, по-дружески. Или не совсем по-дружески. Не знаю… В общем, разберемся!

Смолина вновь улыбнулась. Пожалуй, с Резновым она пошла бы и в ресторан, и в лес, и дьяволу в пасть.

– Так что? Пойдешь со мной в ресторан?

На соседнем сиденье Света с улыбкой поводила бровями.

– Пойду, Резнов, пойду. Куда же я денусь!

– Ну вот и лады. Только вот вернусь из поездки.

– А ты где?

– Ань, я в «Обители Рассвета».

Смолина похолодела.

– Какого черта ты там делаешь?

– Я хотел с тобой посоветоваться, но не дозвонился вчера. Я говорил с Ломовым, он проверил фирму Светорожденного и утверждает, что она чиста. Мы договорились, что я кое-что тут проверю, вот я и решил…

– Резнов, нельзя было ехать одному!

– Ань, да успокойся, все нормально. У Ломова были кое-какие подозрения, но я проверил – все чисто. В общем, не к чему придраться. Может, он и прав, и они не замешаны…

– Черта с два они не замешаны! Черта с два! Они по уши в этом дерьме! И мы с тобой теперь тоже! Так что срочно уходи оттуда!

– Ань, не кипятись! Здесь нет никакой опасности, поверь, я в таких переделках бывал в девяностые…

Смолина услышала, как он чиркнул зажигалкой.

– Резнов, уходи оттуда сейчас же!

– Ань, все нормально, не паникуй! – было слышно, как Резнов затянулся и выпустил дым. – Похоже, мы действительно копали не в ту сторону. Ничего нет у этих сектантов. Только воняет тут словно в колхозе. Будто сено спрело.

Даже сквозь трубку Анна услышала, как Резнов вдруг начал отплевываться.

– Резнов, что случилось?

– Сигарета, что ли, бракованная попалась – вкус отвратительный…

– Что там у него? – озадаченно спросила Света.

Смолина почувствовала, как мигом вспотели ее ладони.

– Уходи оттуда срочно! Резнов! – она крепче сжала телефон и уже кричала в трубку. – Резнов!

В трубке послышался надрывный кашель и хрипы. Резнов еще что-то силился сказать, но Анна слышала только сиплое дыхание, и вскоре все затихло.

* * *

Доктор бросил на стол папку бумаг.

– Смерть наступила в результате отека легких, – сказал он. – У погибшего была хроническая астма. Сигарета спровоцировала приступ.

– Какая, к черту, астма! – глухо, словно из могилы, произнесла Смолина. – Это было убийство! Перед самой смертью по телефону он говорил, что у сигареты странный привкус!

– Из-за астмы может исказиться вкус привычных вещей.

– Проверьте сигарету на наличие ядов!

– Уже проверили и не нашли ничего необычного, – сухо ответил доктор.

– Значит, плохо искали!

– Женщина, а вы, собственно, кто будете? – скрестил руки на груди доктор.

– Я… это не важно.

– Нет, это важно. Я так понимаю, вы не родственница погибшего? Так я и думал. А значит, все вопросы решайте через родственников.

– У него не было родственников! Кому вы отдали тело?

– Вам информацию я никакую дать не могу.

– Ты с ними заодно, да? – Анна взяла доктора за грудки. – Сколько тебе заплатили, чтобы ты подменил анализы?

– Вы что себе позволяете? – доктор пытался освободиться. – Позовите милицию!

– Аня, успокойся! – подоспевшая Света с трудом оттащила Смолину.

– Он врет, Свет, разве ты не видишь?

– Успокойся, прошу тебя! Ты не контролируешь свои действия!

– Я все контролирую! – зло крикнула Анна. – Я контролирую каждый их шаг! И теперь они не смогут ступить без моего внимания!

Окружающие оборачивались на Смолину.

– Может, ввести успокоительное? – послышался голос медсестры.

– Пойдем отсюда, – Света за плечи вывела Анну из больницы. Они вышли в холодный серый день.

– Ты понимаешь, что его нет? – остановила ее Смолина. – Все, он умер! Ты сама слышала, как это произошло! Он говорил, что у сигареты странный вкус!

– Аня, очнись! – Света встряхнула ее за плечи. – Ты сейчас сделаешь только хуже! Тебя упекут на двое суток за хулиганство или, чего еще хуже, обколют успокоительным и привяжут к кровати. Хочешь на пару суток потерять контроль над ситуацией? А как же Лена? Кто позаботится о ней?

Мысли о Лене заставили Анну замолчать. Если с ней что-то случится…

– Давай успокоимся и помыслим логически. Пойдем выпьем кофе.

Света потянула ее к машине, но Анна осталась стоять.

– Это я его убила, Свет…

– Не пори ерунды!

– Я уехала на Воттоваару. Он звонил мне, а я… я не знала, клянусь тебе!

– Успокойся!

– Нет! Я не успокоюсь! Эти ублюдки убивают всех, кто мне дорог! – Смолина сорвалась на истерический крик. – Разве ты не видишь – они уничтожают мир! Это Вечный Турсос, это все он, его невидимые клешни опутали город! Скоро всему придет конец!

– Аня, стой!

Но Смолина уже не слышала. Она прыгнула в машину и нажала на газ.

* * *

Раздался очередной телефонный звонок. Анна по привычке хотела скинуть – Света названивала не переставая. К тому же отвлекаться за рулем на скорости было неосмотрительно. Но в последний момент она бросила взгляд на экран и увидела, что это не Света.

– Анна, не пора ли остановиться? – послышался из трубки усталый женский голос с нотками тревоги и недовольства. – Слишком много мертвых людей остается там, где вы проходите.

– Вы уже потеряли дочь. Я не хочу потерять свою.

– А вы не думали, что своими действиями вы ставите дочь в опасность?

– Что вы имеете в виду?

– Анна, если вы смотрите в бездну, бездна начинает смотреть на вас!

– Так говорил Резнов. Его больше нет.

– Вы будоражите весь город, подвергая опасности людей! – надрывно крикнула в трубку Людмила Лисинцева, и в ее голосе Анна услышала страх.

– Вам кто-то звонил? Вы же не сами решили мне набрать! Кто звонил вам, Людмила? Что они вам сказали?

В трубке тишина.

– Аккуратнее, Анна. Аккуратнее.

В трубке послышались гудки. Анна резко нажала на тормоза, и машину занесло на повороте так, что она чуть не врезалась в ограждения. От толчка бардачок открылся, и из него на сиденье выпала фотография Лисинцевых. Анне внезапно стало душно, словно невидимые щупальца стянули горло. Кто-то или что-то наблюдало за каждым ее шагом. Стало невыносимо жарко, и Смолина рванула ворот куртки.

За размытым от тумана лобовым стеклом застыл город, словно нарисованный акварелью, а затем смазанный рукой недовольного собственной работой художника. Куда-то стремились потоки людей, не подозревающих об опасности, которая нависла над городом. Смолина вдруг поняла, что вместе с Резновым могла оказаться и она, дозвонись он ей в день перед поездкой. И тогда никто и никогда бы уже не узнал о диске с дьявольской игрой, о пропавших из Лахты, о мертвых детях, о сожженных телах Листина и Лисинцевых. Турсос надежно хранит свои тайны в призрачном тумане. Никто не узнает о ней, Смолиной, которая в одиночку борется с невидимым монстром, подмявшим город. Может, потому Анна и не знала, кто она есть на самом деле? Потому что на самом деле ее нет. Как нет и этого города, который сквозь запотевшее окно выглядел словно бутафория. Всего лишь декорация со статистами – актерами массовки. И как только дубль будет отснят – декорации будут уничтожены.

Смолина схватила фотографию, выскочила из машины и бросилась к идущей мимо парочке.

– Вы знали эту женщину? Посмотрите, пожалуйста! Может, вы что-то о ней слышали?

Парочка шарахнулась от Анны как от прокаженной. Смолина кинулась к парням, курящим под козырьком торгового центра неподалеку. Она махала перед их глазами размокшей от тумана фотографией, но те только криво ухмылялись.

– А этой девочке был всего лишь годик! Годик, понимаете?

Смолина носилась в тумане, окутавшем город, словно кто-то огромный и невидимый накинул на Петрозаводск морок, пытаясь скрыть следы преступления.

– Вы должны видеть! Вы должны знать! – Анна бросилась к молодой девушке, которая в ужасе отшатнулась от нее. – У вас есть дети? Есть? Они в опасности! Мы все в смертельной опасности! Осталась неделя, понимаете, всего одна чертова неделя!

Люди, словно тени, проплывали мимо, оборачиваясь на Смолину как на сумасшедшую. Каждый торопился по своим делам – кто-то спешил с работы домой, кто-то к детям или любимому мужу, кто-то в бар или кино.

– Вы что, не понимаете? Мы все умрем! Они заберут души ваших детей!

Кто-то обернулся на Анну и начал набирать номер скорой.

– Это все Вечный Турсос! Он сожрет всех! Он поглотит этот мир!

– Женщина, пройдемте с нами.

Анна обернулась. Перед ней стояли двое хмурых милиционеров.

– Я никуда с вами не пойду! – хрипло крикнула Смолина. – Вы заодно с ними!

– Вот и расскажете, с кем – с ними, – ответил милиционер. – А сейчас пройдемте.

Они ловко подхватили Анну под руки с двух сторон и, как она ни упиралась – посадили в служебную машину и захлопнули дверь.

Руна 12

На жеребчике он въехал,

На отборнейшей лошадке,

В середину самой пляски,

В хоровод девиц прекрасных.

Кюлликки хватает быстро

И бросает деву в сани,

Положил ее на шкуру

И ко дну саней прижал он.

Он коня кнутом ударил,

Хлопнул он ремнем сильнее,

Поскакал оттуда быстро.

На скаку девицам крикнул:

«Никогда, нигде, девицы,

Вы меня не выдавайте,

Что сюда я к вам подъехал

И увез с собою деву!»

«Калевала»

Она снова была в комнате родителей – Смолина сразу узнала старый раскладной диван, шкафы с антресолями, желтые шторы на окнах. На диване сидел отец, согнувшись над чем-то, словно чистил картошку.

Анна замерла, словно ледяной холод сковал все ее тело, которое, казалось, уменьшилось в размерах. Почему-то ей очень важно было увидеть, что делает отец, но его руки и тень от головы скрывали это. Анна видела только, что его ладони резко двигались, как будто он что-то рвал.

Люстра над ее головой качнулась от сквозняка и негромко звякнула тысячью пластмассовых гирлянд. Руки отца замерли. Анна похолодела. Отец медленно поднял глаза.

– Где ты была? – строго спросил он.

– Пап, извини, я…

– Никаких извини. Где. Ты. Была.

– Я заблудилась в лесу и потеряла ключ…

– Что ты делала в лесу? – перебил отец.

– Я искала там… – Аня запнулась.

– Искала что? – отец пронзительно смотрел на нее. – Только не ври мне, Анна!

– Я искала Тима, – сказала девочка.

– Тима? Этого мерзкого зайца? – лицо отца перекосилось от отвращения.

– Он не мерзкий! – топнула ногой Аня. – Он хороший!

Лицо отца вдруг резко изменилось. Теперь он смотрел на нее с любовью, понимающе и вместе с тем немного грустно.

– Понимаю. Тим очень важен для тебя, да? Ну не плачь!

Аня кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почувствовала, как по щеке катится слеза.

– Я нашел его для тебя, – ласково сказал отец. – Смотри.

Он протянул вперед ладони, густо перепачканные чем-то красным. В одной из них Аня увидела кухонный нож, обагренный свежей кровью. В другой отец держал изрезанного, окровавленного Тима. Анна с ужасом сунула руки за пазуху, туда, где должен был быть Тим, – но его там не было.

– Значит, так он тебе дорог? – вдруг зло крикнул отец. Его лицо превратилось в гримасу боли и отчаяния. – Дороже, чем я?

– Нет! – закричала Аня. – Не трогай Тима!

– Не трогать? – поднял брови отец. – А кого же мне тогда трогать? Тебя?

– Пожалуйста, не надо опять… – Аня попятилась. Ей очень хотелось выбежать из комнаты, но безвольно обмякшее тельце плюшевого зайца останавливало ее. Девочка не могла бросить Тима в этих окровавленных руках.

– Почему ты потеряла его, раз он так важен для тебя? Неужели ты такая безответственная? Ты плохая девочка, – лицо отца стало жестким, словно высеченным из камня. – Очень плохая. А ты знаешь, что делают с плохими девочками?

– Пожалуйста… – прошептала Аня. Она уже не могла сдержать слезы, которые текли ручьями.

– Наказание неминуемо, Анна. И ты это знаешь.

Он поднял руку с ножом и резко опустил, вонзив его в живот Тима. Затем рывком провел лезвие вниз, к промежности зайца. На удивление, из раны не брызнула кровь, зато Аня почувствовала резкую боль внизу живота. Она опустила глаза и увидела, как на футболке расплывается кровавое пятно. Аня закричала.

* * *

– Она еще и орет! Точно больная!

Голос звучал надменно.

– Ну и что с тобой делать?

Анна вытерла мокрый от холодного пота лоб. Она полулежала на грубой деревянной скамье, сердце колотилось, словно после тройной дозы эспрессо. Через стальные решетки на нее смотрел знакомый милиционер.

– А, Смолина? Все бегаешь по городу, воду мутишь!

Анна вспомнила, где видела его, – это был тот самый милиционер из дежурной части, который отказывался принять заявление о пропаже Лены. Смолина сонно протерла глаза.

– Кто-то же должен делать твою работу!

– Нашла бы себе мужика, не пришлось бы хренью страдать! А то как дева старая.

– А у тебя тут что, клуб знакомств?

– А ты ищешь папика? Ну так мы с ребятами можем тебе помочь! – ухмыльнулся милиционер.

– В туалете сам себе помоги, – Анна сделала непристойное движение рукой. Милиционер расхохотался.

– Зря ерничаешь, Смолина! На тебя куча жалоб – из больницы, от прохожих с улицы, от Людмилы Лисинцевой. Ты че к ней привязалась? Че тебе на месте не сидится?

Анна хмуро смотрела на него и понимала, что милиционер прав. Почему ей все время не сидится на месте? Зачем было переться в тот лес три года назад? Не сделала бы она тогда тот шаг – сейчас бы горя не знала. Она бы не притащила домой проклятый диск, Резнов был бы жив, и, может, Ленка вены бы не резала.

– А ты запри меня на пару годков, – вдруг сказал Анна. – Подальше от людей. Может, они действительно так в безопасности будут.

– Ты договоришься, я тебя действительно закрою! – рявкнул милиционер.

– Чтобы кого-то закрыть, нужны веские доводы, не правда ли, лейтенант? – послышался властный голос. Милиционер вздрогнул. Из полумрака коридора вышел высокий человек в пальто и показал милиционеру удостоверение. Тот вытянулся по струнке.

– Анна Смолина? – спросил человек через решетку. Анна кивнула. Он повернулся к милиционеру: – Открывай. Я ее забираю.

* * *

Они вышли из прокуренного участка в прохладный вечер, и Анна зябко поежилась.

– Кофе? – спросил ее спутник. – Я угощаю.

Смолина кивнула. Кем бы он ни был – пусть хоть самим дьяволом, но кофе сейчас был жизненно необходим. Они не спеша пошли в сторону кафе мимо ярко освещенных витрин. Краем глаза Смолина заметила, что вдоль тротуара по проезжей части со скоростью пешехода за ними неотступно следует черная «Волга».

– Не переживайте, это со мной, – спокойно сказал человек, не глядя на Анну.

Смолина исподтишка изучала своего неожиданного спасителя. Высокий, в дорогом, но старомодном темном пальто, волевой подбородок, нос с горбинкой, глаза стального оттенка. От него так и веяло силой, казалось, этот человек может прямо сейчас пробежать стометровку, не задохнувшись. И только глубокие морщинки в уголках глаз и седые пряди волос выдавали, что ему уже за пятьдесят.

– Чем обязана?

– Пока ничем, – спокойно ответил ее спутник. – Это неофициальная беседа, так сказать, за чашечкой кофе. Хочу поговорить о брате.

Он посмотрел на Смолину взглядом внимательных серых глаз. Только сейчас Анна поняла, кого он ей напоминал.

– Резнов Геннадий Иванович, – представился мужчина.

– Он почти не говорил о вас…

– Мы не общались много лет. Это было обоюдное желание.

Помолчали. По проспекту мимо неслись машины, мелькали силуэты людей, а Анне виделась в этих силуэтах тень старого поисковика.

– Что он делал на Ладоге?

– А вы не знаете?

– Я знаю гораздо больше, чем многим бы хотелось. Мне интересно ваше мнение.

Они подошли к окошку кафе.

– Два кофе. Мне латте, а вам? Два латте.

Взяв кофе, они пошли дальше по вечернему городу.

– Вы были близки с…

– С вашим братом?

Он кивнул.

– Если бы меня спросили – кто лучший человек на земле, – я бы не задумываясь назвала его.

Резнов удивленно хмыкнул.

– Он рассказывал, как под лед в детстве провалился, а вы ему помогали вещи у костра сушить, чтобы родители не заругали.

Резнов взглянул на нее, и в его глазах стального оттенка Анна уловила глубоко скрытую тоску.

– Когда-то давно мой брат совершил ошибку, – медленно проговорил Резнов. – Не знаю, рассказывал ли он вам – но он вор. В детстве он вскрывал машины. – Геннадий сделал паузу, словно собираясь с духом. – Я был вынужден посадить его.

Чужая жизнь пронеслась перед внутренним взором Смолиной. Промелькнула, словно ее и не было. Два брата не разлей вода, готовые друг ради друга на все. Две дороги, ведущие в разные стороны. И ошибка, которая разом оборвала эту прочную связь.

– Он грабил честных советских людей, отбирая то, что было нажито огромным трудом, – с презрением произнес Геннадий. – Пока все население страны строило светлое будущее, ваш «лучший человек в мире» его саботировал.

Смолина остановилась.

– И как, построили?

– Что построили? – Резнову тоже пришлось остановиться.

– Ну, лучшее будущее. В котором нет убийств, в котором не пропадают люди, дети не режут себе вены. Получилось?

Резнов хмуро посмотрел ей в глаза, но ничего не ответил.

– Может, теперь получится? – с надрывом произнесла Смолина. – Вам брат мешал, да? Он же саботировал! А вот теперь, когда его не стало, – ну вы точно справитесь!

Анна бросила стаканчик с кофе под ноги Резнову-старшему и пошла прочь.

– Он выбрал не ту дорогу, – сказал ей в спину Резнов. – Это его и сгубило.

Анна остановилась.

– Нет, – жестко ответила она. – Он помогал людям, искал пропавших. Он помогал мне, хотя не должен был. Рисковал жизнью.

– Он всегда рисковал. Это у него в крови, – Резнов машинально достал пачку сигарет, сунул одну в рот, потом смял ее и выкинул. – Чертовы сигареты! Кто бы мог подумать – отек легких из-за астмы.

– Это не астма. Его отравили.

Старший Резнов сощурил глаза.

– Мы разворошили осиное гнездо.

– У вас есть доказательства?

– Нет.

Резнов внимательно посмотрел на нее. Анна заглянула в его глаза. То ли оттого, что они излучали спокойную уверенность, несмотря на затаенную глубоко внутри печаль, то ли оттого, что ее собеседник тоже носил фамилию Резнов, – что-то в нем внушало доверие. Анна начала говорить, и говорила долго, а он слушал, не перебивая. Когда она закончила, недопитый кофе в стаканчике Геннадия давно остыл.

* * *

Лену выписали из больницы, и Анна отвезла ее домой на «Пинине». За всю дорогу они не обменялись ни словом. Смолина понимала, что все мосты порушены и, скорее всего, это последние часы, когда они с Леной вместе.

Как только она остановила машину, Лена тут же вышла и, не дожидаясь Смолиной, исчезла в подъезде. Какое-то время Анна сидела, тупо глядя сквозь лобовое стекло на серый мир, потом набрала номер.

– Алло, – глухо произнесла Смолина.

– Анна, что случилось с Леной?!

– Виктор Георгиевич…

– Почему вы не сообщили, что она попала в больницу? Она перерезала себе вены! Это уму непостижимо!

– Нам нужно еще немного времени, – тихо сказала Анна. – Просто дайте мне его. Пожалуйста.

– У вас было достаточно времени, чтобы доказать, что вы худшая из всех приемных родителей, которых я только видел! Анна, так и знайте – я передал дело в суд!

– Виктор Георгиевич…

– Что? Что вы еще хотите мне сказать? Что вы невинная овечка? Я не верю ни единому вашему слову!

В его голосе слышалось наслаждение – наслаждение властью. Анна подумала, что в целом он прав – она никудышная мать и Лену у нее надо забрать. Но в то же время она поняла, что Виктор Георгиевич упивается этим моментом. В его строгом мире правил он с удовольствием тыкал лицом в грязь Смолину, которая эти правила не соблюдала.

– Так что еще вы мне хотите сказать, Анна? – надменно произнес Виктор Георгиевич.

– Я хотела сказать: пошел ты в жопу, козел! – сказала Анна и повесила трубку.

* * *

Анна вошла в квартиру словно тень. Ей не хотелось говорить «я дома», ей не хотелось уже вообще ничего. Ее лес, когда-то зеленеющий дубравами, сейчас лишился всех листьев под напором ледяного ветра. Она разулась и прошла на кухню. В вентиляции натужно гудел ветер. Лена, еще не до конца пришедшая в себя, пыталась поставить чайник. Анна подошла и взяла его из рук девочки, чтобы помочь, но та оттолкнула ее руки и с вызовом взглянула на Смолину.

– И что теперь? Будешь опять орать на меня? Будешь все запрещать?

Безжалостный ветер сорвал последний лист с дерева Анны и бросил на грязный асфальт. Смолина подумала, что сейчас можно бы было устроить скандал. Или попытаться поговорить. Или…

– Лен, делай что хочешь. Ты уже взрослый человек.

Ленка замерла.

– Взрослый? – глухо переспросила она, словно ослышалась.

– Может, даже взрослее меня, – Смолина устало опустилась на табуретку. – Я сама еще ребенок, знаешь. И Виктор Георгиевич прав – один ребенок не может воспитывать другого.

Анна налила себе воды и тупо уставилась в кружку. Сил не было даже на то, чтобы сварить кофе.

– И что будет дальше? – осторожно спросила Лена.

– Дальше будет осень. И бесконечный дождь.

– Если меня заберут… – Лена помедлила. – Как ты будешь…

– Жить?

Лена кивнула.

– Не парься, меня все равно теперь лишат родительских прав. После этого я уже не смогу никого усыновить. А родить я тоже не могу.

Лена молчала. Смолина подумала, что хочет стать медведем – залезть в берлогу и проспать до весны. И пусть ее придут убивать. Пускай потом ее тело сожгут, зубы выбьют, а останки бросят под елью в лесу. Плевать. Главное, чтобы не будили. Потому что она смертельно устала.

Анна молча встала, прошла в свою комнату и бухнулась в кровать.

* * *

Утром Смолина с трудом оторвала голову от подушки. Она тяжело встала с кровати – ноги были ватные. «Все-таки заболела», – мелькнула мысль. Немудрено, после стольких нервных потрясений и физической истощенности. В голове была одна-единственная мысль: кофе. Словно в ответ на ее желание с кухни потянулся приятный аромат свежемолотых зерен.

Когда Анна зашла на кухню, ее удивили сразу две вещи. Первая – кухня была залита солнечными лучами. Впервые за много дней распогодилось, и сквозь воздушный тюль не просто жалобно пробивался, а заливал все золотым яркий свет. Второе – Лена стояла у плиты с туркой в руках и вопросительно смотрела на Смолину.

– Кофе? – спросила Лена. Анна удивленно кивнула и села за стол. Лена раньше никогда не варила ей кофе, а сама предпочитала растворимый. Чувствует вину за случившееся?

Вскоре кофе вспенился, но Лена даже умудрилась вовремя снять турку с огня и ничего не пролить.

– Молока?

Лена налила дымящийся кофе в кружку и пододвинула Анне вместе с пакетом молока. Больше всего Смолиной хотелось с головой нырнуть в эту кружку, пропитаться кофеином насквозь, а в идеале – остаться там и никуда сегодня не ходить. Она сделала большой глоток, но тут же выплюнула напиток. Это был не кофе.

– Как ты умудрилась так испортить арабику? – проворчала Смолина.

Лена молча стояла с туркой и смотрела на Анну. Смолина подняла на нее взгляд. Холодные, почти мертвые глаза Лены в упор смотрели на нее, словно дуло пистолета. У этого кофе был не просто омерзительный вкус – этот вкус был противоестественным. Внезапно откуда-то пахнуло прелым сеном. Смолина вспомнила последние слова Резнова про отвратительный вкус сигареты, и глаза ее расширились.

– Что ты добавила туда? – с ужасом спросила Анна, но Лена продолжала молча смотреть на нее. Колыхнулись занавески, словно кто-то открыл входную дверь, создав сквозняк. До обоняния Смолиной отчетливо донесся запах ладана. Она хотела крикнуть, но невидимые щупальца пережали горло, а в легких вдруг вспыхнул огонь. Из последних сил Анна набрала воздуха в полыхающие легкие и закричала.

* * *

Смолина проснулась от собственного крика и села на кровати. Она прижала к груди мокрые от пота ладони, пытаясь унять бухающее сердце. Анна сделала глубокий вдох, и воздух без помех наполнил легкие.

Голова была чугунная. Смолина откинула смятые простыни и одеяло, с трудом встала и сдвинула плотные шторы. За окном, как всегда, лил дождь.

«Это уже похоже на реальную жизнь», – хмуро усмехнулась Анна.

Из кухни отчетливо тянуло свежесваренным кофе.

«Нет уж, ублюдки, вы не заставите меня бояться последнего удовольствия в жизни!»

Она прошла по коридору и на кухне увидела Лену. Та замерла с туркой в руке. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Кофе будешь? – спросила Лена.

Смолина села на табуретку, неотрывно глядя на девочку.

– Угу.

Лена налила в кружку дымящийся ароматный кофе.

– Молока?

– Только если ты умеешь делать латте.

Лена распахнула холодильник.

– Молока нет… – грустно сказала она. – Сбегать в магазин?

– Только бери в стекле – я терпеть не могу тетрапак.

Анна на всякий случай незаметно ущипнула себя посильнее – уж слишком все это было нереально. Пожалуй, одно из двух – либо Лена действительно решила отравить ее, либо осознала, что в квартире со Смолиной лучше, чем в приюте без нее, – хотя это уже все равно ничего не изменит. Но на такие серьезные вопросы мозг Анны пока думать отказывался. А если Лена решила ее отравить – пожалуй, Смолина готова принять смерть от латте.

Лена суетилась в коридоре в поисках кроссовок. Анна долго смотрела в окно, так долго, словно ждала, когда пройдет эта проклятая осень. Наконец она негромко произнесла:

– Прости меня, Лен. Не получилось из меня матери. Но я очень старалась. Правда. Ради тебя я готова свернуть горы и шеи тех, кто хочет причинить тебе боль. Жаль, что все же у нас не получится построить семью. А я бы хотела. Очень.

Смолина обернулась – но в коридоре никого не было. Она только услышала, как легонько хлопнула входная дверь.

* * *

Пока Анна ждала Лену с молоком, она включила телевизор. Бездумно щелкала каналы, пока не пролистнула мелькнувшую черную бороду. Смолина переключила канал обратно. На экране был Светорожденный.

– …потому что в людях заложена жажда разрушения. Мы убиваем себя алкоголем, вредной едой, табаком. По сути, вся наша жизнь – путь от рождения к смерти.

Анна хмуро смотрела на лицо проповедника. Глаза, подернутые пеленой слепоты, невидяще смотрели куда-то сквозь камеру, прямо Смолиной в душу. На секунду ей показалось, что слова Светорожденного предназначены конкретно ей.

– Но позвольте! – Камера взяла общий план – с соседнего кресла студии приподнялся мужчина в пиджаке. – Мы все когда-нибудь умрем! Что нам даст ваше учение?

Старец повернул голову в сторону говорившего и как будто искал его незрячими глазами.

– Вопрос скорее в том, что будет с теми, кто ему не последует.

– Но это же смешно! Вы утверждаете, что расшифровали тексты Нострадамуса, но где доказательства? Пророчество 1999 года не сбылось!

– Вы увидите доказательства. Все увидят. Ровно через неделю.

Слово взяла ведущая.

– Так все же, Светорожденный, что вы даете тем, кто последует за вами?

Старец повернулся к камере, которая сделала наезд крупным планом. Он долго молчал, а потом сказал одно-единственное слово:

– Спасение.

Внизу громко хлопнула подъездная дверь, и Анна вздрогнула. Еще ей показалось, что где-то далеко что-то разбилось. Светорожденный словно загипнотизировал ее. А ведь прошло уже минут десять, и Лена давно должна была прийти! За окном одиноко и тревожно взвыл ветер.

Смолина накинула куртку, обулась и вышла в подъезд. Видимо, кто-то не закрыл дверь на улицу, и холодный ветер ворвался внутрь. Теперь он свободно гулял по этажам, утробно завывая, словно ища жертву. Анна услышала, как он стремительно взлетает снизу, и рефлекторно съежилась. Вновь скрипнула подъездная дверь.

– Лена? – позвала Анна в пустой подъезд. Одинокий голос эхом отозвался от холодных стен.

В ответ ветер взвыл еще страшнее. Анна начала спускаться по лестнице, но тугой жгут тревоги уже скручивался внутри, и она сама не заметила, как последние пару этажей уже бежала.

Подъездная дверь была распахнута, словно разверзнутая пасть дьявола. За ней обрывками тумана повисла на голых ветвях серая осень. Людей не было.

Что-то белело на темном полу подъезда. Анна опустила глаза. Среди осколков бутылки по грязному полу растекалось белоснежное пятно молока. И запах… Смолина не хотела себе в этом признаваться, но он был. Вездесущий, преследующий ее наяву и во снах ненавистный запах ладана.

Аркан 4

Число Данбара

Но, видно, всегда так бывает: смерть одного человека – это смерть, а смерть двух миллионов – только статистика.

Эрих Мария Ремарк

Руна 1

Тотчас Похъелы хозяйка

Всполошилась, взволновалась,

На средину пола стала,

Говорит слова такие:

«Прежде пес, бывало, лаял;

Этот пес, железный цветом,

Мясо, кости пожирает,

Свежей кровью запивает.

Из каких мужей ты будешь,

Из числа каких героев,

Что ты в горницу проходишь,

Проникаешь ты в жилище

Так, что пес тебя не слышал

И брехун не мог учуять?»

«Калевала»

2006 год, 12 октября

Петрозаводск

– Нищий охотник Лемминкяйнен хотел жениться на дочери Старухи Лоухи – красавице Деве Севера. Мать пыталась отговорить его, но он все равно отправился в Похъелу. Владычица Похъелы Старуха Лоухи приготовила для Лемминкяйнена три испытания. Два из них он с честью прошел.

Хельви неспешно прохаживалась по музею, зажигая свечи по периметру комнаты.

– Лемминкяйнен должен был спуститься в подземную страну мертвых Маналу и застрелить лебедя, плывущего по волнам мрачной реки. Охотник вошел в мир тьмы, но там его поджидал обиженный им злой старик колдун. Поймав в реке Похъелы змею, колдун пронзил ею Лемминкяйнена как копьем. От яда змеи Лемминкяйнен умер, а чародей разрубил его мертвое тело на пять кусков и побросал их в воды Туонелы.

Хельви зажгла последнюю свечу и повернулась к Анне.

– Зачем вы рассказываете это мне?

– Хейнясенмаа и есть Похъела. Это остров зла. Ты уже была там, но тебя отпустили. Больше не отпустят. – Хельви серьезно посмотрела на Анну. – То, что ты задумала, – не просто смертельно опасно. Это опасно для твоей души.

– Вы же говорили, что легенда иносказательна?

– Верно. Но тот, кто хочет воплотить ее в жизнь, имеет черную душу.

Хельви выдвинула на середину комнаты круглый стол, достала засаленную колоду с затейливыми рубашками и принялась раскладывать карты.

– Слово «руна» означает «секрет». Особое таинство, известное только избранным – жрецам и шаманам. «Аркан» тоже означает тайну, но у него есть еще одно значение, – хозяйка музея взглянула на Смолину. – Так называют петлю, с помощью которой ловят лошадей. Поэтому «аркан» – это не только тайна, но и ловушка.

Хельви выложила на стол первую карту, которая легла перед Анной вверх ногами. На карте были изображены обнаженные юноша и девушка. В небе над ними нависал некто в солнечных лучах, а позади виднелась гора, которая вдруг напомнила Анне скалы Хейнясенмаа.

– Это «влюбленные» – шестая карта старшего аркана. Влюбленные были изгнаны из рая за то, что вкусили запретный плод – тайные знания. Эта карта означает, что тебе предстоит нелегкий выбор, но ты будешь вынуждена его сделать. В перевернутом виде карта означает предательство.

Анна вгляделась в карту. В девушке ей виделась Лена – такая же хрупкая, тонкая, беззащитно обнаженная. Но вот кем был ее любовник? Он предательством заманил ее в секту?

Хельви выложила следующую карту.

– Семь кубков, – пояснила хранительница. – Иллюзии, которые могут завести неведомо куда…

Следующая карта изображала рыцаря в черных доспехах на белом коне, бредущего по полю боя. Забрало рыцаря было открыто, и под ним было видно, что вместо лица у всадника голый череп с черными провалами глазниц. Хельви тревожно взглянула на Анну.

– Эта карта означает смерть. Но в сочетании с семью кубками она значит также трансформацию и смерть иллюзий.

Смолина молча смотрела на то, как руки Хельви решали ее судьбу. Впрочем, все и так было решено.

– Твоя дочь на острове. Ты хочешь пересечь реку мертвых, чтобы войти в царство теней… для чего?

– Вы правы, Хельви. На этом острове живет зло. Но легенды здесь ни при чем. Зло порождают люди, а не древние чудовища из морских глубин. Зло, которое окутало всю Карелию, порождает один человек. Я должна остановить его.

Хельви покачала головой, глядя на карты.

– Ты не сможешь это сделать.

– Моя дочь пропала. Я знаю, что он причастен к этому. Я знаю, что он сделал это, чтобы я остановилась. Но я не могу. Лена не будет в безопасности, пока жив Светорожденный.

Хельви задумчиво посмотрела на Анну.

– Я рассказала тебе не всю легенду. Мать Лемминкяйнена узнала, что он в царстве мертвых, и отправилась за ним. Она смогла спасти его и оживить, используя волшебный мед.

На сукно стола легла новая карта. На ней была изображена каменная башня, в которую попала молния. Осколки камней разлетались в разные стороны, полыхал огонь, башня рушилась. Все это напомнило Анне колосс СССР, рухнувший под собственной тяжестью, похоронивший под своими останками преданных идее людей – таких, как ее отец. И в то же время это было очень похоже на жизнь Смолиной. Анна по кирпичику пыталась выстроить ее, но вдруг ударила молния – и все рухнуло в тартарары.

Над останками падающей башни Анна заметила парящих в грозовом небе летучих мышей. Все так. Кто-то, чьим символом был ночной охотник с кожаными крыльями, незримо парил в вышине, наблюдая, как останки жизни Смолиной исчезали в мрачной бездне.

Хельви открыла рот, чтобы пояснить значение карты, но Анна жестом остановила ее.

– Если мать из легенды смогла – значит, и я смогу. Я тоже мать.

Они молча смотрели друг на друга, затем Хельви кивнула.

– Мерзнут ноги в царстве Маны, когда лижут их холодные воды Туонелы. Я дам тебе совет на прощание. В царство мертвых спускался и другой герой «Калевалы». Хозяйка Маналы поднесла ему кружку мертвого пива, но тот отказался и таким образом спас себя.

– Прощайте, Хельви.

Анна уже накинула куртку и подошла к двери.

– Помни об этом – в том мире ничего нельзя пить и есть, – крикнула вдогонку хозяйка музея и потом уже тише добавила: – Береги себя, Айно!

* * *

– Ань, я категорически против!

– Свет, мне категорически пофиг на твое против.

Смолина сидела перед зеркалом в своей ванной, за ней с обеспокоенным лицом стояла Света. Голова Анны была густо намазана краской для волос.

– Ты даже не представляешь, насколько это опасно!

– Это опасно для них. Ты поможешь мне с краской или нет?

Вскоре темные волосы Анны превратились в светлые. Они заранее укоротили ее каре, подобрали одежду, которая визуально делает рост выше, каблуки. На зеркале лежали очки без диоптрий и накладные ногти, косметика, чтобы перерисовать брови и визуально вытянуть губы, нарисовать на щеке фальшивую родинку.

– Ты волосы сожгла.

– Плевать.

– И ты думаешь, тебя не узнают? – спросила Света, недоверчиво оглядывая отражение Анны.

– Кто? Меня и так никто не знает. Я же никто, Свет.

– Ты никто, взбаламутившая весь город!

– Что-то не похоже, чтобы город проснулся.

– Ань…

– Свет, я знаю, что ты скажешь, но мне не интересно! Вся эта хрень действует только на слабых и на тех, кто ждет чуда. На меня она не сработает, – сказала Анна, внимательно подводя бровь. – Я давно уже ничего не жду.

– Мы не знаем, какие методы воздействия они используют!

Смолина промолчала.

– Ань, ты просто не понимаешь, как работает мозг! Все люди одинаковы! У него есть ошибки обработки информации, которые срабатывают на всех. Мы биологические существа, и мы несовершенны. Не важно, сильная ты или слабая, пойми это – они найдут, за что зацепиться! Это же самоубийство!

Анна заглянула в глаза своему отражению.

Когда Лена пропала, Смолина уже понимала – ей никто не поможет. И все же она написала заявление в милицию, которое хоть и приняли, но с откровенной усмешкой. Еще бы – у городской сумасшедшей, как уже между собой называли Анну в местном отделении, второй раз за месяц пропадает дочь. Только вот в первый раз она нашлась уже через пару дней. Да и немудрено сбежать от такой матери. Все это читалось в глазах дежурного милиционера, не скрывающего надменной ухмылки.

Не помог и Ломов – он лишь разводил руками, объясняя обезумевшей от горя Смолиной, что это дело милиции. В отчаянии Анна позвонила брату Резнова, который оставил свой номер, и попросила о встрече.

– Анна, поймите: без доказательств я ничего не могу сделать, – лишь повторял он слова погибшего брата. – Нужны веские доказательства. Если все, что вы говорите, правда – мы прижмем к ногтю всю эту организацию.

– Но доказательства мы можем найти только на острове! – заламывала руки Смолина.

– Хейнясенмаа – частная территория. Вот если бы можно было добыть видео или аудиозапись… Но даже не вздумайте туда соваться – это противозаконно!

Анна хмуро смотрела на него. Как ей добыть запись, если на остров нельзя соваться?

– Но если все-таки вдруг представится такая возможность… – Геннадий Резнов многозначительно поднял бровь и достал что-то из портфеля. – Возьмите вот это.

Он протянул ей раскрытую ладонь, на которой Анна увидела небольшой микрофон с записывающим устройством.

– Приклеите лейкопластырем под одежду, – он смотрел в сторону. – Но помните – я вам ничего не давал.

Анна не верила, что ей удастся проникнуть на остров тайно, как в прошлый раз. Она понимала, что тогда ей просто повезло. А еще было ощущение, будто Светорожденный знал о ее действиях. Знал и спокойно наблюдал невидящим, но пронзающем насквозь взором, усмехаясь в черную бороду. Знал – и отпустил. Вот только почему?

Микрофон был надежно закреплен пластырем на груди. Анна посмотрела через зеркало на Свету. Психолог права. Смолина чувствовала себя как японский летчик-камикадзе, в самолете которого пробит бак, и все, что теперь он может сделать, – это протаранить вражеский бомбардировщик. Но другого выхода у нее не было.

– Надо же, за это еще и деньги берут! – возмущалась Света.

– Десять тысяч за пять дней, по двенадцать часов каждый, – напомнила Анна.

– Обещай мне постоянно быть на связи! – взмолилась Света. – Каждый вечер встречаемся, и ты рассказываешь подробно, что было. Мне необходимо фиксировать твое состояние!

– Да там уже нечего фиксировать, Свет… – сказала Анна, но, увидя взгляд Светы, добавила: – Хорошо, хорошо, будем встречаться!

Смолина высушила голову, придирчиво оглядела себя со всех сторон. Из зеркала на нее смотрела совсем другая женщина – коротко стриженная блондинка в очках с родинкой на щеке, одетая неброско, но со стилем – в этом помогла Света, сама Анна в жизни не таскалась по бутикам. Последним штрихом была смена удобных туристических ботинок на туфли с каблуком. Смолина поморщилась.

– И как на этом ходят?

– Зато теперь тебя точно никто не узнает – походка изменится кардинально. Походи по квартире, надо привыкнуть.

Анна неуверенно прошлась по коридору и обернулась на Свету.

– Ну как?

– Я бы тебя сняла, – призналась Света.

– Свет, я не про это!

– Не знаю, кто передо мной, но точно не Аня Смолина.

Анна еще раз подошла к зеркалу. Пожалуй, да. Она и сама бы себя не узнала. Потому что она больше не Анна Смолина. Теперь она Мария Костенко.

* * *

Объявления о тренинговом центре «Роза Рассвета» висели по всему Петрозаводску, поэтому найти адрес было не сложно. Дом культуры в центре города занимал старинное двухэтажное здание, вытянутое длинным полукругом, словно серп молодой луны. Анна приехала на автобусе – «Пинин» мог примелькаться и привлечь внимание. Расставаясь с ним, Смолина почувствовала глухую тоску в груди, словно навеки теряет что-то очень дорогое сердцу.

– Ты тут не скучай, – она провела рукой по вымытому от болотной грязи боку «Пинина». Голос предательски задрожал. – Я вернусь.

Когда Анна вышла из автобуса, было семь утра – тренинг шел двенадцать часов и начинался рано. Смолина оказалась на небольшой площадке перед ДК, заставленной машинами. Несмотря на то что здесь были и советские «Жигули», дорогие иномарки вроде «Мерседеса» и «БМВ» преобладали – все-таки тренинг стоил немало денег. Путь к свету зависел от наполненности кошелька.

Каждый шаг до входной двери был словно последний. Анна физически ощущала, как с каждым метром сокращается не только пространство между ней и «Детьми Рассвета», но и она отделяется от той привычной жизни, где была хоть никакая, но – семья, работа, друзья. Ей вспомнилась история Сергея из Лахты, его слова о том, как сектанты разрушили его жизнь, и Смолина хмуро усмехнулась – в ее жизни рушить было уже нечего. Но, несмотря на это, идти на тренинг было страшно. Что будет за пока закрытыми дверьми Дома культуры, Анна не знала. Но точно ничего хорошего.

Смолина открыла тяжелую дверь и оказалась во власти запахов благовоний. Чуткое обоняние тут же определило: ладана среди этого букета нет.

– Добро пожаловать, сестра, – улыбнулся ей приятного вида мужчина в длинных белых одеждах. – Впервые на тренинге?

Анна кивнула. Горло вдруг пересохло.

– Не волнуйся, все будет хорошо! – мужчина успокаивающе приобнял ее за плечи. – Разувайся и проходи в зал! Теперь ты в безопасности.

Смолина отдала пальто в заботливые руки мужчины, сняла неудобные туфли на каблуках и подумала, что здесь белый ошибается – теперь она в еще большей опасности.

* * *

Их рассадили прямо на пол на мягкие коврики посреди большого зала, погруженного в полумрак. Люди перешептывались. Анна всматривалась в их лица – это были обычные жители Петрозаводска разного достатка и возраста. Они негромко переговаривались, знакомились, улыбались. Глядя на них, Смолина представляла аквариум, наполненный мирно плавающими рыбками, которым накидали вкусного корма. Вот только рыбки не знали, что скоро в резервуар запустят хищную щуку.

На сцену вышел худой мужчина лет за сорок в белых одеждах. Анна сразу отметила, что выглядел он скромно и никак на духовного лидера не походил. Впрочем, ожидать Светорожденного здесь не приходилось.

Человек обвел взглядом зал.

– Знаете, кого я вижу перед собой? – его голос оказался на удивление мощным, не соответствующим внешности. – Заблудших, несчастных овец. Вы пришли из мира, полного зла и насилия, частью которого являетесь. Здесь произойдет ваше обнуление. Потому что нельзя наполнить стакан свежей водой, не вылив из него затхлую!

– Ничего себе сравнение! – послышалось из зала.

– Вы не согласны со мной? – обратился к нему ведущий. – Встаньте.

Встал мужчина в дорогом костюме.

– Вы наверняка считаете, что достигли многого. Кто-то приехал сюда на дорогой машине, в дорогой одежде, у большинства есть семья, собственный бизнес или хорошая работа, – начал ведущий. – Но в этом мире все ваши достижения ничего не значат.

В зале послышались перешептывания.

– Если кто-то не согласен с этим… если кто-то хочет продолжать цепляться за свое эго – ему лучше прямо сейчас покинуть этот зал. Корабль, который отправится на остров спасения, всех не вместит. Пусть останутся самые достойные!

Несколько человек встали и во главе с мужчиной в костюме демонстративно вышли из зала. Анна проводила их взглядом.

– Кто-то еще? – ведущий обвел взглядом оставшихся.

Смолина с трудом подавила желание встать и уйти. Это не было отрицанием или гордыней. Внутри нее проснулся животный инстинкт, и он кричал ей: беги! Анна с трудом подавила этот крик и осталась сидеть на месте.

Ведущий удовлетворенно кивнул.

– Теперь, когда остались только истинно достойные – мы начнем. Меня зовут Сиджа, и я буду вашим проводником в новый мир.

Потянулась бесконечная лекция. Сиджа степенно расхаживал по сцене, рассказывая о вере Светорожденного, о том, что мир ждет неминуемая расплата за грехи, о том, что карма настигнет каждого из провинившихся. Ноги Анны давно затекли от непривычно долгого сидения, благо иногда ведущий поднимал их с места и просил что-то сказать. Обычно это было что-то типа «Я согласен с учением Светорожденного и обязуюсь ему следовать». Говорили всё это хором, что звучало особенно дико. Анна смотрела на мужчин в костюмах, женщин в дорогих платьях и пыталась понять: что заставило их прийти сюда? Неужели этой серой осенью из всего города разом выкачали всю радость и эти несчастные пришли в надежде вновь обрести ее?

Один раз Сиджа поднял их и попросил принять ахимсу на время прохождения тренинга.

– Ахимса – это принцип ненанесения вреда. Ни себе, ни любому другому живому существу. На время тренинга вы обязуетесь воздерживаться от употребления животной пищи, сквернословия, негативных мыслей. Также на это время вы должны отказаться от сигарет, алкоголя, кофе и других наркотиков.

Один парень отказался принимать ахимсу, и его тут же выдворили с тренинга. Смолина решила, что будет соглашаться со всем, что здесь происходит, лишь бы дойти до конца.

Поэтому Анна встала вместе с остальными и произнесла обещание, про себя подумав, что хрена с два она откажется от кофе – проще было застрелиться.

В перерыве, когда все с удовольствием разминали затекшие ноги, их разделили на небольшие группы по три человека. В группе Анны оказался молодой бизнесмен лет двадцати восьми и девушка явно не из бедной семьи с томным взглядом по имени Нина. Им показали, где кулер с водой и легкими закусками.

– Арсен, – представился бизнесмен.

– Мария, – пожала ему руку Анна.

– Как вам тренинг?

Смолина пожала плечами. Светиться было нельзя, но и слишком большой восторг проявлять было бы странно. Она решила занять выжидательную позицию.

– По мне, так хрень полная, – надменно протянула Нина. Она смотрела на всех несколько свысока, изящно держа в тонкой руке бумажный стаканчик, словно бокал дорогого шампанского. – Даже бокалов нормальных не купили, нищеброды! Непонятно, за что деньги занесла.

– За ауру, – с усмешкой сказал Арсен, и они с Ниной рассмеялись.

Смолина смотрела на других участников – было видно, что настроения преобладают саркастичные.

– Я слышал, «Дети Рассвета» борются с радиацией на берегах Ладоги, – заметил пожилой грузин из соседней группы.

– Интересно как? – усмехнулся Арсен. – Молитвами?

– Не торопите события, – заметил проходящий мимо послушник в белых одеяниях и мило улыбнулся. – Самое интересное впереди.

* * *

Когда Анна вышла из Дома культуры, было уже темно. Из дверей ДК вываливали люди. Она села в подоспевший автобус.

Когда Смолина доехала до кафе, Света уже с нетерпением ждала ее.

– Ну? – Света жадно смотрела на нее. – Рассказывай!

– Нечего рассказывать, – устало ответила Анна. – Первые шесть часов до перерыва была какая-то околодуховная чушь про спасение человечества, про то, какой молодец Светорожденный… Я так устала это слушать, что половину проспала. Они там все такие правильные, мяса не едят, не курят, даже кофе не пьют – и нам тоже запретили.

– Что-то запомнилось больше всего?

– Тот в белом говорил, что есть внешний круг посвященных, а есть внутренний. Попасть во внутренний круг можно только через тренинг. Я пройду его. Заслужу доверие, пройду во внутренний круг и получу доступ к Светорожденному.

– Ань, у нас мало времени, – тревожно напомнила Света. – Осталась неделя.

– Что ты предлагаешь – попросить их ускорить тренинг? – огрызнулась Анна. – Мне плевать на эту дату, Свет! Все, что я хочу, – найти Лену! Но вообще этот театр под названием «тренинг» идет пять дней, так что я успею.

– Слушай, я все хочу спросить, – Света странно посмотрела на Смолину. – А почему ты все еще не заказала кофе?

Анна тупо уставилась на Свету.

– А почему я должна его заказать?

– Ты говоришь, что вам не давали ни сигарет, ни кофе весь день. Ань, я тебя знаю – ты кофейный наркоман, ты и пары часов без кофе не протянешь. А здесь целых двенадцать! – тревожно сказала Света.

Смолина задумчиво посмотрела на нее.

– Да я как-то забыла.

– Ты свой латте любимый заказываешь еще от входа, что ты мне рассказываешь!

– Ну а сейчас не хочу, чего пристала, – огрызнулась Анна. Света придвинулась ближе.

– Ань, посмотри мне в глаза и скажи: с тобой точно все в порядке?

Уже потом, вспоминая этот диалог, Смолина понимала: уже тогда не было нормально. Если бы она хоть на секунду остановилась и попробовала отстраненно оценить собственное состояние – она бы поняла, что что-то не так, пусть пока еще неясно, что именно. Это означало бы признание того, что на нее, Анну, Светорожденный тоже распространил свое влияние. Это означало бы, что она слабая, что она сдалась. Это давало бы повод Свете попытаться свернуть эксперимент, а значит, бросить Лену на произвол судьбы. Но – тогда Анна этого еще не понимала – это давало ей шанс предотвратить катастрофу и спастись. Призрачный, словно неуловимое дуновение ветерка, но все же – шанс. И, сама не отдавая себе отчет, Смолина его упускала. Бушующий поток уже уносил ее от берега, и она добровольно отпустила протянутую руку помощи.

Анна твердо посмотрела в глаза Свете.

– Свет, все хорошо. Я просто устала.

Смолина позвала официанта и заказала латте.

– Что было после перерыва? – спросила Света.

– После перерыва… – начала было Анна и замолчала.

– Погоди, ты хочешь сказать, что не можешь вспомнить, что ты делала последние шесть часов?

– Свет, я же говорю – я устала слушать эту чушь и половину времени дремала.

– Но ты не могла ничего не запомнить! – глаза Светы были испуганные. – Ань, это же шесть часов твоей жизни! Куда они делись?

Смолина попыталась вспомнить что-то толковое из последних часов тренинга, но перегруженный информацией мозг работал плохо.

– Свет, честно – не помню. Тот в белом все ерунду какую-то нес. Это не важно, правда.

– Ань, важно! Ты просто не понимаешь, как работает человеческий мозг. В состоянии полусна он продолжает воспринимать информацию, которая минует критический анализ и попадает сразу в подсознание!

– Да брось, что они мне могут внушить? – отмахнулась Смолина. – Не верю я в эти байки.

– Ты соглашалась с тем, что говорил ведущий? – напирала Света. – Вставала по его команде?

– Да, ну и что?

– Ты знаешь, что такое НЛП? Нейролингвистическое программирование?

– Слушай, отстань! – отмахнулась Анна. – В любом случае, я буду делать все, что будет говорить тот белый мужик. Я не могу выделяться, понимаешь? Иначе меня выгонят с тренинга, и я лишусь последней возможности попасть во внутренний круг. Что тогда будет с Леной?

Света долго смотрела на Анну, потом вздохнула. Смолина твердо сказала:

– Я продержусь оставшиеся четыре дня, чего бы мне это ни стоило.

– Будь, пожалуйста, осторожна!

– Как скажешь, кэп! – Смолина залпом допила остатки кофе. – Ты как хочешь – я спать, мне завтра к семи на тренинг.

– Дай мне диктофон, я хочу послушать, что происходило, пока ты спала, – Света протянула руку.

– А потом мне к тебе заезжать в шесть утра за ним? Ну уж нет! Я и так не высыпаюсь! – отрезала Анна. – Послушаем всё после окончания.

Света вздохнула и строго посмотрела на упрямую Смолину.

– Завтра здесь в то же время, – напомнила психолог. – Не опаздывай!

Руна 2

О ты, мудрый Вяйнямейнен!

Вековечный прорицатель!

Вороти назад заклятье,

Жизнь оставь мне дорогую,

Отпусти меня отсюда!

Затянула топь мне ноги,

От песку глазам уж больно!

Если ты возьмешь заклятье,

Злой свой заговор воротишь,

Дам сестру тебе я Айно,

Дочку матери любимой.

«Калевала»

Нож мягко вошел в тело. Человеческая плоть податлива – Аня знала это по экспериментам с собственным телом. Сейчас же лезвие кухонного ножа, вырванное девочкой из окровавленных рук отца, пронзило его тело.

– Что ты наделала? – прохрипел отец. Растерзанный Тим вывалился из его рук и упал на пол. Аня в ужасе схватила плюшевого зайца и кинулась к двери. Уже взявшись за ручку, она услышала сзади тихий, пробирающий до дрожи смех.

– Ты правда думаешь, что сможешь сбежать?

Она обернулась. Отец все так же сидел на диване, но крови на нем не было. Он улыбнулся.

– От кого ты бежишь, Анна?

Аня с ужасом крутанула ручку и дернула дверь на себя – но та не поддалась. Она дергала ручку раз за разом, била дверь ногами, но без толку. Сзади послышались шаги.

– Ты не сможешь уйти, – проникновенно прошептал отец. – Потому что ты бежишь от самой себя.

Он протянул руку к девочке, и Аня закричала. Она ударила в дверное стекло кулаком. Стекло разлетелось фарфоровыми осколками с синей каймой и выгравированной на них ценой – «рубль восемнадцать копеек». Но за разбитым стеклом оказалась кирпичная стена.

Аня развернулась, прижавшись спиной к двери, обняв разодранного Тима. Кровь текла из разбитой руки. Отец приближался.

– Зачем ты так поступаешь со мной? – спросил отец. – Я же люблю тебя!

* * *

– Большинство людей спят. Вспомните свою жизнь и оглянитесь вокруг. Кого вы видите?

Анна дернулась и открыла глаза – она опять уснула посреди лекции! В надежде, что никто этого не заметил в полутьме зала, Смолина завертела головой. Впрочем, не нужно было оглядываться, она и так отлично знала, что увидит – слева от нее сидел Арсен, справа – Нина, дальше еще десятки таких же, как они, заблудших душ.

– В своей обычной жизни я вижу то, что тебе и не снилось, дядя, – недовольно буркнула Нина. Анна отметила, что девушка была явно из богатой семьи, избалованная жизнью и наверняка никогда не работавшая. Что она ищет здесь? Потеряла смысл в бесконечных хождениях по тусовкам среди золотой молодежи?

Сиджа поднял одну из женщин.

– Кто ты, сестра? С каким вопросом ты пришла к «Детям Рассвета»?

– Меня зовут Ирина…

– Ирина – это имя, – оборвал ее Сиджа. – Кто ты?

– Я – мать…

– Ты мать? – вновь перебил ее Сиджа. – И все? Ты идентифицируешь себя так, потому что не знаешь, кто ты в отрыве от этой роли. Кто ты, когда одна, когда ты не мать?

Ирина замялась – она явно не знала, что сказать.

– Вы вешаете ярлыки сами на себя, но кто вы без этих ярлыков? Без своих машин, дорогих вещей, детей, достижений? Что останется от вас, если убрать все наносное?

Анне так и хотелось вставить, что называть детей лишними – это кощунство, но она сдержалась.

– Вам не кажется, что мир сошел с ума? Все чего-то ищут, куда-то бегут, к чему-то стремятся… каждый думает, что он – кто-то. Мать. Отец. Дочь. Рабочий. Бизнесмен. Преподаватель. Философ. Художник. Но если снять этот верхний пласт заблуждений о собственном эго, если копнуть глубже – станет понятно, что никто не может ответить на вопрос, – здесь Сиджа сделал паузу и обвел взглядом зал: – кто ты на самом деле?

Смолина почувствовала, как на этот вопрос что-то внутри отозвалось тупой болью. Так бывает, когда что-то долго и упорно запихиваешь внутрь, чтобы спрятать подальше от глаз, но тут кто-то подсвечивает ярким фонариком.

Сиджа словно услышал ее мысли.

– Вот взять тебя, сестра, – он указал на Смолину, и та почувствовала, как деревенеют мышцы. – Встань. Кто ты на самом деле? И зачем ты пришла сюда?

Анна встала.

– Я – Мария.

– Кто такая Мария?

– Я… – начала Анна и запнулась.

– Ты не можешь сказать, кто ты, потому что ты не знаешь. Роли, ярлыки, правила – все это поглотило тебя, Мария. И в итоге ты не та, за кого себя выдаешь, – Сиджа внимательно смотрел на Анну. Она почувствовала, как по виску катится капля горячего пота. – Кто ты на самом деле?

Анна не выдержала его взгляд и опустила глаза.

– Я не знаю…

– Громче.

– Я не знаю.

– Еще громче!

– Я не знаю, кто я! – вдруг заорала Анна.

– Давайте поаплодируем Марии!

Зал взорвался аплодисментами.

– Признание проблемы есть первый шаг к ее решению. Я благодарю тебя, сестра, – Сиджа сложил руки лодочкой и слегка поклонился Анне. – Садись.

Анна села, чувствуя, как ее поддерживающе хлопают по плечам. Она заставила себя улыбнуться. Но внутри съежилась маленькая потерянная девочка.

* * *

На третий день Анна поняла – что-то происходит. Поняла она это не по своему состоянию, а по Нине, которая встала во время лекции и сказала:

– Простите меня.

Смолина с удивлением посмотрела на нее. Холеная девица со вздернутым носом, смотрящая на мир свысока, вдруг решила извиниться. А главное – за что?

– Продолжай, сестра, – мягко улыбнулся Сиджа.

– Я не верила вам, – по щекам Нины, размывая дорогой макияж, текли слезы. – Но теперь я вижу, что та жизнь, которой я жила за пределами центра, – сон. Только здесь я пробудилась!

Зал аплодировал, и Анна аплодировала вместе со всеми. Кто знает, может, жизнь этой золотой девочки действительно была похожа на сон, только вот вряд ли он был таким же, как сны Смолиной. Скорее всего, Нине было просто скучно.

Анна начала понимать, что люди сдаются. Никто ни к чему не принуждал, все происходило естественно, само собой. Смолина отметила, как посветлело лицо Нины, разгладились ее вечно недовольные морщинки на лбу. Как блаженно сияет Арсен. Атмосфера в зале действительно располагала – в какой-то момент Смолина осознала, что вокруг царит аура дружелюбия и открытости. Анна натягивала улыбку в ответ на искренние улыбки соседей, обнималась с незнакомыми ей людьми, вставала по указке Сиджи и ждала – ждала пятого дня. Потому что по окончании вводного курса всех желающих обещали пригласить на курс для продвинутых, который пройдет на частном острове. Острове Хейнясенмаа.

Сиджа стал чаще поднимать людей из зала и общаться с ними на задушевные темы. Анна с напряжением ждала, когда очередь дойдет до нее – нужно было следовать легенде и при этом казаться искренней. Но почему-то Сиджа все время обходил ее вниманием.

* * *

На следующий день в полутемном зале играла расслабляющая музыка, слышался успокаивающий плеск волн. Как и остальные участники тренинга, Анна лежала на спине с закрытыми глазами.

– Расслабьтесь, – звучал мягкий голос Сиджи. – Пройдитесь вниманием по телу и расслабьте каждую мышцу. Если чувствуете где-то зажим – это самскары, ваши негативные эмоции, укоренившиеся в теле. Просто позвольте им быть. Отпустите мысли, представьте, будто они легкие облачка, которые сдувает свежий ветер…

Анна не собиралась расслабляться. Это бы означало поддаться словам Сиджи. Она просто лежала с закрытыми глазами.

– Сестра Мария, где твои мысли? – услышала она над собой спокойный голос Сиджи и вздрогнула. – Отпусти их. Позволь яду негативных убеждений уйти из твоей головы. Не держись за старое.

Смолина почувствовала, как Сиджа опустился на пол рядом и мягко положил ей руку на живот.

– Дыши…

Под мягким давлением руки Сиджи Анне пришлось расслабить живот.

– Скользи вниманием по телу. Чувствуешь зажимы?

Она с удивлением обнаружила, что, даже когда пытается расслабить затвердевшие мышцы, они не желают становиться мягче, словно внутреннее напряжение стягивает их жгутами.

– Отпусти мысли, Мария, – голос Сиджи звучал издалека, хотя он был совсем рядом. – Именно они создают напряжение.

Постепенно тьма начала окутывать разум Анны.

– Вы плывете на корабле по бескрайнему океану. Дует теплый ветерок, светит солнышко. Вы расслабленны и в полной безопасности.

Смолина пыталась сопротивляться видению, но разум затянуло внутрь картинки. Она словно опять оказалась на Ладоге, только теперь все было иначе. Бирюзовая гладь воды отражала бескрайнее синее небо, слышался плеск волн. Впервые за долгое время Анна почувствовала себя умиротворенно.

Внезапно картинка стала меняться. На воде появилась рябь, поднялись волны. Мир спокойствия задрожал, грозя рассыпаться на части. Сквозь вой ветра Смолина услышала голос Сиджи:

– А теперь налетает ураган!

Краем сознания Анна поняла, что картинка в медитации изменилась из-за внешнего воздействия. В зале замигал свет, музыка сменилась на нагнетающую. В какой-то момент ей показалось, что из-под стальной глади воды вверх поднимаются щупальца… Вечный Турсос!

– Ваш корабль начинает тонуть! На борту есть спасательная шлюпка, но только на двух человек. Вы можете отдать оба места кому-то из группы или же спастись сами и решить, кого возьмете на борт.

– Что будет с другими участниками группы? – послышался голос.

– Остальные умрут, – жестко сказал Сиджа.

Щупальца Турсоса приближались к тонущему кораблю. Анне не нужно было раздумывать, она отлично знала, кого возьмет в свою лодку: Лену. И пусть весь мир летит в бездну!

«А как же Света? – мелькнула мысль в голове. – Как же Виталик? Хранительница музея Хельви? Людмила Лисинцева? Бабушка Окку из Лумиваары и ее внучок Пашук? Сергей из забытой Богом Лахты и его мать? Все эти люди не заслуживают спасения?»

Анна попыталась отогнать мысль.

«А как же Тим? Верный «Пинин»? Любимое латте? Этот мир тоже пусть летит в бездну или в нем тебе еще что-то дорого?»

– У вас очень мало времени на раздумье, – донесся до нее голос Сиджи. – Корабль погружается в воду.

«А твой отец? Ты бы взяла его с собой в лодку?»

Смолина почувствовала, как по щекам катятся крупные слезы. Может, легче самой выйти из чертовой лодки, чтобы не принимать такое сложное решение?

Музыка резко окончилась, в зале зажегся свет.

– Время вышло! Откройте глаза.

Анна с трудом разлепила глаза, которые тут же резанул свет. Первые секунды она не могла понять, где находится. Смолина как в тумане оглядывалась вокруг, не в силах остановить катящиеся по щекам слезы.

Она видела, как рыдающая Нина обняла пожилого грузина, сквозь слезы сбивчиво прося у того прощения за то, что не взяла в лодку.

– Ну что ты, родная, – тот по-отечески нежно гладил ее по голове, другой рукой утирая собственные слезы. – Я бы и так отдал тебе свое место.

Рядом с Анной сидел Арсен с опустошенным взглядом.

– Я никого не взял, – произнес он, и Смолина увидела одинокую слезу, катящуюся по его щеке. – До этого момента я не осознавал, что в этом мире у меня никого нет. Не осознавал, насколько я одинок…

Анна притянула его к себе и крепко обняла.

* * *

Они продолжали каждый вечер встречаться со Светой. Смолина честно рассказывала об увиденном на тренинге. Больше всего ее поражала разительная перемена в участниках группы.

В последний день тренинга Света все-таки уговорила Смолину проверить запись с диктофона – и оказалось, что звук был безвозвратно испорчен. Кроме шумов, не было слышно ничего. Света была опечалена и испугана этим – она потеряла последнюю надежду узнать, что же творилось в зале, пока Анна засыпала.

– И что нам теперь делать? – в отчаянии спрашивала Света.

– Ничего, – пожимала плечами Смолина. – Я продолжу то, что начала.

Глаза Светы были наполнены страхом.

– Они повезут вас на остров? – спросила Света. Анна кивнула. – Ты понимаешь, что там ты останешься без моей поддержки?

– Будем на связи, – Анна показала небольшой кнопочный телефон.

– Уверена, что Лена там?

– Я сейчас вообще ни в чем не уверена, – призналась Анна. – Но я чувствую, что она на острове.

– А если нет?

Взгляд Анны похолодел.

– Я найду способ разнести их сраную обитель на куски.

Они обнялись.

– Я буду держать телефон выключенным и выходить на контакт ежедневно в восемь вечера. Не пропусти!

– Не пропущу, – заверила ее Света. – Как только увидишь что-то подозрительное – сразу дай знать!

* * *

2006 год, 18 октября

Хейнясенмаа

На пароме их было около двадцати – тех, кого кураторы благословили на посещение острова с целью прохождения дальнейшего обучения. Все эти лица примелькались Анне еще во время тренинга – Арсен, Нина, пожилой грузин. Разительные перемены в своих сокурсниках Смолина заметила еще на материке. После прохождения базового курса взгляд людей стал спокойнее, чище. Они уже не были похожи на тех нервных городских, в их глазах не было тревоги.

Паром не спеша плыл по спокойной воде Ладоги, и Анна невольно вспоминала свое прошлое посещение острова, бегство и шторм, в который они попали с Виталиком на обратном пути. Сколько она ни всматривалась в стальные воды Ладоги, щупальца вечного Турсоса никак не появлялись из недр озера.

– Красиво, правда? – сказала Нина, глядя на безбрежную гладь.

– Умиротворенно, – добавил старый грузин.

– Интересно, что ждет нас на острове? – размышлял вслух Арсен. – Как думаешь, Маш?

Анна задумалась и не сразу сообразила, что Арсен обращается к ней.

– Ты мне?

– Ты забыла, как тебя зовут? – улыбнулся Арсен. Анна изобразила на лице улыбку. За нее ответила Нина:

– Уверена, все будет отлично!

Глаза Арсена, как и остальных учеников, горели любопытством и жаждой знаний. Анна с ужасом смотрела на них и думала о том, насколько все это просто – вот так заманить в ловушку рабов, которые добровольно отдают тебе не только деньги, но и свои жизни.

– Интересно, каково это – попасть во внутренний круг? – спросила Нина.

– Об этом узна́ют только избранные, – рядом, словно из ниоткуда, появился Сиджа. Анна подумала, что куратор всегда где-то неподалеку – незаметно контролирует все, о чем говорят его подопечные.

– Как стать избранным? – спросил Арсен, явно привыкший во всем быть первым.

– Это решает только Светорожденный.

– О, как бы я хотела его увидеть! – с нежностью произнесла Нина.

– Увидишь, – улыбнулся Сиджа. – Если будешь преданно служить и молиться.

Нина радостно захлопала в ладоши.

Через час паром остановился на уже знакомом Анне причале среди скалистых берегов, поросших соснами. Впрочем, это помнила Анна Смолина, которой больше не было. Сейчас на дощатый причал ступала Мария Костенко.

В хижине на берегу их вещи проверили. Как сказал Сиджа – на остров нельзя проносить ничего запрещенного, то, что связано с миром лжи и насилия. Анна подумала, что ей в таком случае на Хейнясенмаа точно вход воспрещен. В список «запрещенки» помимо сигарет и алкоголя входили также сотовые телефоны и любые предметы развлечения – даже книги.

Послушник в белом одеянии достал из сумочки Смолиной кнопочный телефон.

– Вообще у нас не приветствуется…

– У меня сестра больная, – Анна сделала смиренное лицо. – Нужно быть на связи…

– Ладно, только не светите им повсюду. А там что? – послушник указал на топорщащийся карман куртки.

Смолина извлекла на свет потрепанного Тима.

– Детство кончилось, сестра. Все, что касается чувственных удовольствий, запрещено на острове.

– Память об отце… Подарок. Я с ним никогда не расстаюсь, – Анна посмотрела ему в глаза. – Пожалуйста!

Послушник внимательно посмотрел на зайца и махнул рукой. Никем не узнанная Анна наконец достигла своей цели и проникла в святая святых «Детей Рассвета» – остров Хейнясенмаа.

* * *

Их разместили в общинном доме – большом двухэтажном строении, поделенном на несколько комнат. Рядом Анна заметила еще с десяток таких домов, каждый из которых вмещал, наверное, человек по сто. Народу было много – как объяснил Сиджа, помимо старых послушников в последние дни к ним потянулось много новых, и сейчас на острове была уже почти тысяча учеников. Среди них могла быть и Лена. Или ее, как рабыню, держат в ангаре?

Им на четверых выделили одну комнату размером с гостиную в квартире Смолиной. Раньше Анна и представить себе не могла, что люди могут жить вот так – по несколько людей в комнате. Но, видимо, это никого не смущало – все улыбались и были очень любезны друг с другом.

Обстановка комнат была более чем скромная – четыре кровати по числу новых послушников, у каждой тумбочка, один шкаф для верхней одежды на всех. Не было даже стола. Как объяснил Сиджа, послушники принимают пищу в столовой, медитируют и молятся в молельном зале, а также трудятся на свежем воздухе.

– В комнатах вы будете находиться разве что для сна, – пояснил он.

– А где мы будем работать? – спросила Анна.

– Все узнаешь завтра, сестра, – улыбнулся тот.

Про себя Смолина подумала, что черта с два она будет ждать завтра. Она все узнает сегодня.

До молитвы у них был час, за который нужно было получить белье и разобрать свои вещи. Ученики заполнили общий зал общинного дома, возбужденно переговариваясь. Сегодня им выдадут белые одеяния и проведут посвящение.

Анна всматривалась в каждое лицо, ища Лену. Она незаметно проверила все комнаты, но дочери нигде не было.

Воспользовавшись всеобщей суетой, Смолина тихо выскользнула в сгустившиеся сумерки. Она порадовалась, что белую одежду еще не выдали, иначе весь ее камуфляж пошел бы коту под хвост – Анна сменила надоевшие каблуки на кроссовки и накинула темную куртку. На фоне темнеющего леса и вечно серых скал ее силуэт почти не был виден. Смолина слилась с Хейнясенмаа, призраком растворившись в сумерках. Она вновь была в привычной для себя роли – роли поисковика.

* * *

Первым делом Анна осмотрела соседние домики, но Лены нигде не было видно. Оставалось куполообразное здание в центре, видимо, предназначенное для молитв, несколько изящных домов на отшибе – явно для учителей, а не для черни, и огромный ангар под самыми скалами. Тот самый, в котором Смолина заметила курящих людей в первый приезд на остров. Если «Дети Рассвета» не курят, то кто же тогда в ангаре? Анна решила осмотреть его первым.

Смолина старалась держаться как можно ближе к скалам. На улице почти никого не было, лишь изредка вдалеке проходил кто-нибудь из кураторов, сверкая белыми одеждами. Света на острове было мало – освещены были здания, да несколько гирлянд с лампами уличного освещения было провешено между домами. Новоприбывшим ученикам было запрещено разгуливать по острову, и Смолина опасалась, что ее заметят. Тогда весь план мог полететь к чертям.

Ангар был огромен – наверное, размером с футбольное поле. Анна подобралась вплотную к его стене, изъеденной ржавчиной. Насколько она могла видеть, внутрь вел всего один вход, у которого в полумраке постоянно мелькали огоньки сигарет. Если здесь всего тысяча человек – наверняка те, кто на входе, знают в лицо каждого, и она точно вызовет подозрения.

Смолина огляделась и заметила, что с дальнего торца на землю падают несколько пятен света. Возможно, там были окна.

Она неслышно пробралась к торцу. Окна действительно были, но на высоте больше человеческого роста. Анна огляделась вокруг в поисках какой-нибудь опоры, когда рядом хрустнула ветка. Смолина замерла.

Ее осветил яркий луч фонаря, и из темноты вышел темный силуэт.

Руна 3

Молвил юный Еукахайнен:

«Ох ты, мать моя родная!

Ведь со мной беда случилась,

Ведь со мной несчастье было,

Не без повода я плачу,

Есть причина для печали!

Век свой слез не осушу я,

Буду жизнь вести в печали:

Ведь сестрицу дорогую,

Дочь твою родную, Айно,

Вяйнямейнену я отдал».

«Калевала»

– Любопытство – не порок, сестра, – послышался голос Сиджи, и наставник вышел из тени. – Наверное, даже наоборот – если бы не было любопытства, сколько хороших открытий не совершил бы человек!

Он подошел ближе к Анне и улыбнулся.

– Что ты ищешь здесь, сестра?

Смолина замерла. Нужно было срочно что-то придумать.

– Я заметила курящих людей, наставник, – смиренно ответила Анна. – Но ведь курение запрещено!

– Ты наблюдательна! – кивнул Сиджа. – Видишь ли, мы осуждаем пороки, это так. В своих мечтах мы видим мир без ядов, которыми человек привык отравлять себя, – заметь, в том числе под ядом я имею в виду негативные мысли. К сожалению, мы не всесильны, и собственных ресурсов не всегда хватает. Нам приходится использовать труд наемных работников, привозимых с материка. Конечно, мы стараемся влиять на них, но в то же время мы за свободу воли – потому что так велит учение Светорожденного. Путь к свету – дело добровольное.

Сиджа взял Анну под локоть и не спеша повел ее ко входу в ангар. Дверной проем приближался, словно распахнутая пасть притаившегося в засаде зверя.

– Сейчас к нам прибыло столько новых послушников, что мы надеемся перестать использовать вольнонаемных рабочих, – он остановился и посмотрел на Анну. – Теперь у нас достаточно сил, чтобы самостоятельно обеспечивать себя всем необходимым. Пойдем, я покажу тебе.

У входа курил молодой парень. Анна внимательно осмотрела его. Он был совершенно спокоен и вежливо поздоровался с ними. Если это и был раб – то рабство его явно не смущало.

– Люди здесь трудятся над благим делом, – словно прочитав ее мысли, сказал Сиджа. – Поэтому они довольны.

Они вошли в ангар. Под огромной выгнутой крышей располагались теплицы с огородами. Всюду сновали люди – кто-то носил воду для полива, кто-то удобрения.

– Здесь мы выращиваем еду. Эти теплицы хорошо обогреваются и способны приносить урожай несколько раз в год. Благодаря этому мы можем прокормить себя самостоятельно, – он внимательно посмотрел на Смолину. – Когда мир будет гореть в огне – мы будем полностью автономны.

* * *

Они еще походили по ангару, и Смолина поняла две вещи: здесь нет ни рабов, ни Лены.

Когда они вышли из ангара и направлялись к центру острова, было уже совсем темно. Над головами раскинулся купол бескрайнего неба, в лесу негромко шептались сосны.

– Сиджа, вы сказали – мир будет гореть в огне? Что это значит?

Сиджа внимательно посмотрел на Анну.

– Что ты знаешь о Светорожденном, сестра?

– Не много. Я знаю, что он ведет людей к свету.

Сиджа удовлетворенно кивнул.

– И ты не читала его пророчества? – Анна пожала плечами. Сиджа остановился. – Почему ты решила прийти к нему?

– Я увидела объявление на остановке. У меня была непростая ситуация в семье… Я решила – это знак.

– Я вижу, что ты не открываешься полностью, – Сиджа проницательно смотрел на Анну. – Что ты скрываешь, сестра Мария?

Смолина потупилась.

– Мне нечего от вас скрывать, наставник.

Сиджа аккуратно дотронулся до ее руки.

– Когда ты откроешься свету полностью, он заполнит тебя и вытеснит всю боль. Чего ты боишься?

Анна промолчала.

– Может, ты боишься потерять себя в этом свете? Но нельзя потерять то, чего нет. Нельзя разрушить то, что не построено. Можно лишь развеять иллюзию того, что кажется реальным.

– Я – это иллюзия?

– Иллюзия – наши представления о собственном я.

Анна смотрела на Сиджу, и ей казалось, что его глаза сияют в вечерней темноте.

– Вся твоя жизнь – это дурной сон, сестра. Пора открыть глаза. Лучше места и время не придумать.

– Этот остров…

– Это остров твоего спокойствия в океане насилия и безумия мира.

– Разве мир безумен?

– А разве нет? Включи телевизор и посмотри новости. Убийства. Грабежи. Насилие. Что движет людьми? Алчность. Похоть. Разврат. Неужели тебе нравилось жить среди них?

Анна молчала.

– Чем ты занималась в миру?

У Смолиной была заготовлена легенда на случай такого вопроса, которую они подготовили еще со Светой. Но против собственной воли она внезапно сказала:

– Я была волонтером-поисковиком. Искала в лесах пропавших людей.

– Тебе не кажется странным искать кого-то прежде, чем ты нашла себя? – Сиджа с улыбкой посмотрел ей в глаза. – Зачем ты занималась этим?

– Когда человек теряется в лесу – ему страшно и одиноко. Он попадает в непривычный мир, в котором он – городской житель – ничего не понимает. У большинства надежда гаснет быстрее, чем прогорает свеча, – Анна говорила и не могла остановиться. Ей хотелось заткнуть рот самой себе, но что-то внутри лопнуло, словно пал какой-то зажим, и теперь поток слов несся вперед, ничем не сдерживаемый. – Я хотела спасать тех, кто уже не верит в спасение. Такой человек обязан быть! Потому что, когда мне было одиноко, рядом никогда не было такого человека.

– Кто выведет тебя из леса, если лес – это ты сама? – мягко сказал Сиджа. – Мы блуждаем в себе, Мария. Блуждаем с единственной целью – найти выход за пределы эго.

– Но наше эго – это основа нашей личности!

– Личность ложна, Мария. К чему привел тебя твой путь эго?

– Мой путь привел меня сюда.

– Но пока ты не уверена, что это то место, где ты должна быть. Я вижу это по твоим глазам, не отрицай. Скажи, ты видела счастливые лица тех, кто неделю назад не видел смысла в жизни. Ты видела огороды, которые дают работу людям из окрестных деревень и пищу нам. Может, ты слышала, что наша организация борется за очистку Ладоги от радиации? А насчет гуманитарных миссий по местам мировых эпидемий? Я вижу в тебе свет, Мария. Ты сама его не видишь, но вижу я. Ты смотришь сквозь призму мрака – ты так привыкла. Но попробуй распахнуть глаза шире – и ты увидишь.

Он поднял руки к небу. Оно было безоблачным, и над островом раскинулись мириады звезд.

– Ты не сможешь помочь многим, выводя из леса по одному заблудшему. Скольких ты сможешь спасти? Одного человека за раз? А здесь ты сможешь помочь тысячам. Миллионам!

Анна недоверчиво посмотрела на послушника.

– Ты можешь помогать нам. Работать на земле, выращивать цветы. Любишь цветы? Они прекрасны!

Анна смотрела в глаза Сиджи, и ей показалось, что в них она видит распустившийся прекрасный цветок. Вот только ее цветок увял. Как оживить его?

– Какие твои любимые цветы, сестра?

– Фиалки.

– Анютины глазки, – улыбнулся Сиджа. – Ты потеряла себя, Мария. Именно поэтому ты здесь. Ты всю жизнь искала пропавших, но на самом деле ты искала себя.

* * *

2006 год, 19 октября

Хейнясенмаа

Утро выдалось светлым. Анна уже забыла, как это – видеть не темные тучи, нависшие над серым городом, а солнце. С соседней кровати ей улыбнулась Нина.

Послушники облачились в белые одежды и проследовали в куполообразное здание в центре острова – зал для медитаций и молитв.

После молитвы Сиджа начал беседовать с учениками. Кого-то спрашивал про бизнес, кого-то – про планы на жизнь. Он всегда обходил Смолину стороной, поэтому, когда он наконец поднял ее и спросил про семью, Анна растерялась.

– У тебя же есть семья, Мария? – тепло, по-приятельски улыбнулся ей Сиджа. – Кто твой отец?

У Марии, в отличие от Анны, семья была. Полноценная, любящая. Эту легенду они подготовили еще со Светой, когда продумывали биографию новой личности Смолиной. Но против своего ожидания Анна выдала совсем другое.

– Я с ним не общаюсь.

Какого черта, Смолина! Нужно быстро исправиться, вернуться в русло легенды!

– Точнее, общаюсь, но…

– У тебя есть дети?

У Марии детей нет. Но есть возможность их родить, в отличие от…

– Я не могу иметь детей.

– Почему? – Сиджа слегка наклонил голову. В зале была абсолютная тишина. Слова Анны пустым эхом отражались от стен.

– Я не знаю. И никто не знает. Ни один доктор.

В зале послышался женский всхлип, но Анна не обращала внимания ни на что. Лицо горело, она стиснула кулаки так, что накладные ногти впились в ладони до крови.

– Ты боишься раскрыться, потому что внутри тебя тьма. Но миру нужен не только свет. Что случилось? Почему у тебя с отцом разладились отношения? – мягко, но в то же время не давая путей к отступлению, спросил Сиджа. В висках застучало, ладони Анны вдруг покрылись потом.

– Я… я не знаю.

– Не знаешь или не хочешь знать?

Какого черта, что за сеанс психотерапии! Нужно срочно ответить что-то, увести разговор в сторону…

– Я не могу вспомнить…

– Заблокированные воспоминания скрывают твою суть, – сказал Сиджа. – Открой чертоги своей памяти! Здесь тебе нечего бояться.

Сиджа протянул руку и провел ладонью по глазам Анны, закрывая их. Так делали мертвецам в фильмах, мелькнуло у Смолиной прежде, чем она почувствовала, как проваливается во тьму. Зал вдруг накренился, ноги Анны подкосились, но ее поймал сидящий рядом Арсен.

– Сестра, я с тобой, не бойся! – услышала она его горячий шепот прямо в ухо.

– Раскройся, Мария! – в своей сухой ладони она почувствовала нежную ладонь Нины.

– Сейчас ты пойдешь в глубины своей памяти, – услышала Смолина голос Сиджи уже над своей головой. То ли он подошел ближе, то ли это был обман восприятия из-за чего-то, так похожего на обморок. Теперь Анна слышала его голос как бы у себя в голове. – Расслабь тело, отпусти мысли… Следуй за моим голосом, Мария…

«Я не Мария», – хотела сказать Анна. Точнее, она не хотела это сказать, но губы как будто сами шевелились в попытках произнести имя.

* * *

Она снова оказалась в комнате родителей – Смолина сразу узнала старый раскладной диван, шкафы с антресолями, желтые шторы на окнах.

У окна, спиной к Ане, стоял отец. Он что-то делал руками на подоконнике, но за его спиной Смолиной было не видно, что именно. Дверь за спиной Анны захлопнулась.

– Красивый цветок, – произнес отец, не оборачиваясь.

Аня застыла посреди комнаты. Отец повернулся к ней. В руках он держал горшочек с фиалками. Тоненький стебелек, едва опушенный прозрачными волосками, на котором покачивалась аккуратная чашечка, увенчанная пятью лепестками. Это был ее цветок. Ее и ничей больше.

– Ты говорила, что я уделяю тебе мало внимания? – отец прошел к дивану и сел, держа цветок в руках. Он похлопал ладонью по месту рядом с собой. – Садись.

Аня завороженно села рядом.

– А что, если мы с цветочком немного поиграем? – лукаво спросил отец. Глядя Ане в глаза, он провел пальцем по тонкому стеблю, туда, где находилось нежное соцветие. – Ты же не против, Аня? Ты не обидишь папу отказом?

Аня не в силах была пошевелиться. Ее мышцы одеревенели. Она смотрела на отца словно мышь на кобру, загипнотизированная его взглядом. Взгляд парализовывал волю. Казалось, он проникал гораздо глубже, чем это было дозволено, раздевал, снимая покровы тайны, грубо прикасаясь к чему-то очень нежно-детскому, проникая внутрь словно острый нож.

– Ты же хочешь быть хорошей девочкой?

Отец пододвинулся к ней вплотную.

– Это останется между нами, верно? – прошептал он.

Она увидела ладонь отца, которая сжалась в кулак. Аня сама сжалась, как цветок. Но отец не собирался ее бить. Он разогнул указательный палец, облизал его и посмотрел на Аню.

– Мы ведь никому об этом не расскажем? – шепнул он. – Ведь я просто уделяю тебе внимание…

Отец улыбался, когда его палец вошел в бутон цветка, прорвав плеву.

Мир перевернулся с ног на голову и только потом встал обратно, но уже не таким, как прежде. Все вокруг затряслось, распадаясь на осколки фарфора с ценником на дне. Лепестки скукожились и опали один за одним, бутон съеживался под уничтожающими лучами пустынного солнца. Жизнь уходила из цветка, словно палец отца был острым носом вампира-комара, вместо крови вытягивающим жизнь досуха.

Аня опустила глаза – по белоснежному платью между ног расплывалось красное пятно.

– Я не хотел, чтобы тебе было больно… Платьишко лучше выкинуть, а то пятно не отстирается.

Когда отец ушел, цветок, вырванный с корнем, валялся на полу.

* * *

Анна очнулась от собственного крика, но это был не короткий вскрик ужаса. Это был долгий пронзительный крик, идущий из самой глубины души, из самой сокровенной боли, так долго и тщательно скрываемой от самой себя. И теперь боль вырвалась наружу.

Смолина лежала на полу в окружении послушников. Люди вокруг нежно сжимали ее руки, дружески касались ступней ног, словно в немом крике поддержки пытаясь отдать как можно бо́льшую часть себя. Глаза всех были мокрые от слез. По лицу Анны струился настоящий водопад, на полу натекла небольшая лужа.

– Ты очень сильная, Мария, – услышала она голос Сиджи. Он сидел на коленях перед ней. – Ты смогла пойти так глубоко, как не ходила никогда до этого. Теперь ты освободилась от боли.

Анне хотелось крикнуть, что она никакая не Мария, что ее зовут Анна, ей стало внезапно стыдно, что она обманывала всех этих людей, но горло было сжато спазмами рыданий.

– Твой цветок увял, сестра, – сказал Сиджа. – Потому что в тебе много ненависти. Он воскреснет вновь. Нужно лишь только поливать его.

– Чем? – задыхаясь от слез, спросила Анна. Сиджа посмотрел ей в глаза, и она увидела в них отражение бездонного неба.

– Любовью.

* * *

– Ань, ты потерялась!

– Мы все потерялись, Света. Оглянись вокруг. Ты знаешь счастливых людей? Этот мир катится к самоуничтожению.

Скалы отливали зеленью, и этот цвет странно было видеть серой осенью. Вечнозеленая хвоя делилась своим цветом с гранитными глыбами, словно вновь даря им жизнь. Здесь, на острове, посреди бескрайней Ладоги, не было шума машин, не было безликой толпы, выхлопных газов и завернутых в полиэтилен мертвых детей. Здесь был только шепот ветра и покой. Единственным неестественным шумом сейчас был голос Светы из телефонной трубки.

– Послушай, тебе промыли мозги! Я говорила, что это опасная затея!

– Свет, я за несколько занятий раскопала больше, чем мы с тобой в психологических сеансах за год!

– Аня, очнись! В травмирующие воспоминания нельзя так нырять! Это опасно для психики! Потому психологическая работа ведется вдолгую! Травма – как луковица, обнажается слой за слоем. Нельзя срывать все покровы сразу!

– Я устала жить с этими покровами, как ты не понимаешь?

– Ань, тебе нужно остановиться. Еще один день – и я тебя уже оттуда не вытащу.

– А меня и не надо ниоткуда вытаскивать, Свет. Я там, где мне нужно быть.

– А как же Лена?

– Если она здесь – значит, она в правильном месте.

Анна повесила трубку.

* * *

– Мир погряз в ненависти. Нет смысла открывать людям глаза, если они не хотят видеть, – сказал Светорожденный.

Он был таким же, каким Анна впервые увидела его по телевизору. Белые просторные одежды, черная борода, обрамляющая чуть вытянутое лицо, спокойные движения рук с тонкими длинными пальцами. Его незрячие глаза были направлены в пустоту, но казалось, он видит каким-то другим, неподвластным обычным смертным взглядом.

Учеников собрали в огромном куполообразном здании – сейчас в нем находилось несколько сотен человек.

Светорожденный вещал с небольшой сцены. Анна слушала и впервые за долгое время чувствовала, что нашла свой дом. Она ощущала невыразимое единство со всеми в этом огромном зале.

– Вы сделали важный выбор в своей жизни, выбрав путь к свету. Вам пришлось многим пожертвовать, от многого отказаться – но вам это зачтется. Каждого из вас, – Светорожденный обвел рукой зал, – ждет высшая награда.

Тысяча пар глаз неотрывно следила за ним, уши внимали каждому слову. Ученики затаили дыхание, понимая, что гуру сейчас скажет что-то важное.

– Эта награда… – Светорожденный выдержал паузу, – спасение.

Тысяча голов склонилась в молитвенном поклоне.

– Древние тексты не лгут, – негромко, но так, чтобы все слышали, сказал гуру. – Я расшифровал тексты Нострадамуса. Мир ждет катастрофа! Мы спасем тех избранных, кто готов.

Руна 4

В Туонеле один был старец,

У него три пальца было;

Из железа плел он сети,

Сети медные готовил:

Сто сетей наплел он, старый,

Сеток тысячу окончил

Той же ночью, теплым летом,

Там, в воде на том же камне.

Был там сын у Маны: пальцы —

Это крючья из железа;

Сто сетей он расставляет

В черном Туонелы проливе,

Поперек и вдоль их ставит,

Ставит наискось те сети…

…Чтоб не выскользнул друг моря

Никогда в теченье жизни

И пока сияет месяц

Из жилищ подземных Туони,

Из селений Маны мрачных.

«Калевала»

Звонок телефона прорезал тишину.

– Алло?

– Мейликки? – раздался вкрадчивый голос. Из трубки пахнуло ледяной стужей.

– Вы ошиблись номером.

Света повесила трубку. Из кухни высунулась взлохмаченная голова Виталика.

– Кто это был?

Света взглянула на него и быстро отвела взгляд.

– Не важно.

Виталик опустил плечи.

– Я думал, может, это Аня…

Света покачала головой.

– Аню мы потеряли, – тихо сказала она.

* * *

– Анна!

Смолина обернулась и только тогда поняла, что допустила смертельную ошибку. Перед ней стоял Сиджа. Над островом неслись низкие тучи, которые нагнало северным ветром, мелкий дождь поливал серый гранит. В мокром камне можно было разглядеть отражение, словно это были надгробные памятники.

– Неужели ты думаешь, что мы не знали, кто ты?

Анна смотрела в глаза Сиджи, которые не излучали ничего, кроме любви и заботы. Так смотрят на любимого, но непослушного ребенка, который разбил вазу с цветами.

– Тебе больше не нужен этот спектакль, Анна, – доверительно сказал Сиджа. – Тебе нечего скрывать от того, кто знает тебя больше, чем ты сама.

Смолина почувствовала, как наворачиваются слезы на глазах.

– Моя дочь…

– Твоя дочь с нами, сестра, – улыбнулся Сиджа. – А значит, и с тобой тоже.

– Но зачем все это?

– Мы позволили тебе разыграть этот спектакль, чтобы ты сама убедилась в лживости своей роли. Ты видела остров. Где рабы? Где убийства? Где секта? – Сиджа подошел ближе и заглянул Анне прямо в душу. – Ты видишь на острове хоть что-то из этого?

Капли дождя на лице Анны смешивались со слезами, и вдруг она почувствовала, как внутри стало поразительно легко. Как будто этот дождь вымыл все лишнее, оставив самую суть.

– Старый мир еще дорог тебе. Я вижу, что ты держишься за него.

– Там у меня были друзья…

– У тебя нет друзей. Ты думаешь, твоя подруга психолог действительно твой друг? А ведь это именно она убедила тебя искать тьму там, где есть только свет. Вспомни: именно она раз за разом все глубже втягивала тебя в это дело.

– Но зачем? – непонимающе спросила Анна.

– Мейликки. Это имя, которое Светлана Казанцева получила после инициации.

– Не может быть! Света была послушницей «Детей Рассвета»?

– Не просто послушницей – куратором. Она помогала нам набирать новых адептов.

– Это невозможно! Она никогда не говорила мне про «Детей Рассвета», я все узнала сама!

– Мейликки хитра – ты представляешь, какой манипулятивной силой обладает психолог, прошедший наше обучение и вставший на путь тьмы? – скорбно ответил Сиджа. – Она манипулировала тобой, умело направляя, чтобы ты сама пришла к нужным ей ответам.

– Но она отговаривала меня ехать сюда!

– Она знала, что ты упряма. Что чем больше тебя отговаривают – тем больше шанс, что ты сделаешь это назло.

Анна непонимающе смотрела на Сиджу.

– Но зачем?

Сиджа грустно улыбнулся

– Она заманила тебя на этот остров, сестра. А вот зачем – спроси ее сама.

Все еще не веря, Анна смотрела на Сиджу. Как же так? Психолог с двумя высшими, координатор волонтеров… идеальная женщина. Они со Светой прошли огонь, воду и медные трубы! Или нет? Или все это проходила Смолина, пока Света тихонько руководила ей из безопасного места?

Сиджа поймал ее взгляд.

– Мейликки не смогла пройти во внутренний круг, а позже и вовсе была изгнана за сомнения в вере и манипуляции послушниками. Но она жаждала власти. И решила отомстить «Детям Рассвета».

* * *

Не разбирая дороги, Анна деревянными шагами шла сквозь лес, пока не оказалась на выступе скалы над озером. Она раскрыла ладонь, в которой все это время сильно, до боли, сжимала телефон. Пальцы сами набрали привычный номер.

– Алло, Аня! – послышался в трубке взволнованный голос Светы. – Господи, как хорошо, что ты вышла на связь!

– Я кое-что узнала, – холодно произнесла Смолина. – Тебя зовут Света или… Мейликки?

В трубке повисла тяжелая тишина.

– Кто тебе сказал?

– Сиджа. Вы ведь знакомы?

– Ань, я все объясню…

– Уж постарайся.

– Я не могла сказать тебе, не могла сказать никому. Никто не станет доверять психологу, который был в секте, пойми!

– Ты врала мне все это время! Зачем?

– Потому что только ты могла вытащить это мертвое дело! Я не понаслышке знаю, как сильны «Дети Рассвета»!

– Ты могла предупредить меня! Могла спасти Лену!

– Я не могла сказать тебе, пойми! – сорвалась на крик Света, и в трубке послышались рыдания.

– Кто на самом деле стоит за всеми этими убийствами?

– Ань… – еле слышно донеслось из трубки. – Я не знаю.

– Будь ты проклята! – Анна в сердцах кинула телефон о скалы, и тот разлетелся на мелкие осколки.

* * *

Солнце угасало за горизонтом. Оно медленно опускалось в пенящиеся от ветра воды Ладоги и плавилось в его водах. Казалось, будто озеро вскипает от его яростного огня или же это Вечный Турсос поднимается из векового сна, чтобы поглотить светило, а вместе с ним и мир. Только теперь Анна точно знала: никакого Турсоса не существует. Все зло в людях. Независимо от того, друг он твой или враг.

– Сестра! – позади Анны послышались мягкие шаги Сиджи. Рука наставника аккуратно, словно перышко, коснулась ее локтя.

– Я хотела бы встретиться с дочерью… – сказала Анна, глядя на диск солнца, тонущий в озере. – Если это возможно.

Сиджа кивнул.

– Увидишься обязательно. Но чуть позже. У меня для тебя кое-что есть.

Анна непонимающе взглянула на наставника.

– Пойдем со мной, – мягко улыбнулся он. – Ты достойна того, чтобы пройти во внутренний круг.

Анна почувствовала, как последние лучи солнца скользнули по лицу, подарив тепло, и улыбнулась. Внутренний круг означал высшее посвящение. Из всех послушников выбрали ее. Она будет ближе к Светорожденному, а это означает причастность к чему-то большему.

Что-то великое рождалось в этот момент, и Анна поняла: она часть этого. Раньше она была просто кем-то – обычным человеком, работающим ради выживания, менеджером типографии Анной Смолиной. Несостоявшейся матерью. Но теперь даже это не имело значения. В сравнении с тем, убогим серым мирком, в котором прошла бо́льшая часть ее жизни, новый мир был подобен радуге. Теперь она не никто – она часть огромного, бескрайнего, могущественного. Она наконец-то будет любима.

Слезы сами собой покатились по щекам, но это были слезы счастья.

– Я не понимала, кто я и что творю. Я не верила в истинное учение. Только здесь я осознала, как заблуждалась, – Анна подняла мокрые от слез глаза. – Я хотела разоблачить Учителя. Считала, что он повинен в смерти людей… но я жестоко ошибалась! Я недостойна быть во внутреннем круге…

Сиджа улыбнулся ей.

– Именно поэтому ты должна быть там, сестра. Ты прошла большой путь от тьмы к свету. Ты готова гораздо больше, чем остальные.

– Готова к чему?

– К новой эпохе, провозглашенной Светорожденным.

– Это высшая честь для меня! – Анна сложила руки в молитвенном жесте, как ее учил Сиджа.

– При посвящении мы даем новые имена. Твое старое имя связывает тебя с твоей старой судьбой. Теперь же все иначе. Ты готова принять посвящение?

– Да, наставник, – Анна склонила голову.

– Теперь тебя зовут Айно.

* * *

– Мы не можем ее там бгосить! – Виталик схватился за волосы и в отчаянии оттянул их, то ли пытаясь привести себя в чувство, то ли наказать за то, что отпустил Смолину одну. Света молча сидела на стуле и смотрела в пустоту. – Света! Почему ты молчишь?

Он тормошил Свету, но та только качала головой, и Виталик с ужасом понял: она смирилась. Мысленно она уже похоронила Анну.

– Я звоню Ломову! – крикнул Виталик и бросился к телефону. Он яростно крутил диск, когда палец Светы, внезапно оказавшейся рядом, нажал на сброс. – Ты что твогишь?

– Нам сейчас нужно быть очень осторожными, – завороженно произнесла Света. – Ты не понимаешь, кто эти люди…

– Да мне плевать! Там Аня!

Виталик скинул ее руку и вновь набрал номер, но гудки прервались. Перерезанный провод скользнул на пол. Света стояла с кухонным ножом в руке и потухшим взглядом.

– Ты так ничего и не понял… – покачала она головой и сделала шаг к парню. – Нельзя никому звонить.

Виталик замер с бесполезной трубкой в руках. Света подняла на него взгляд, и парня пробрал озноб – это был холодный взгляд змеи, готовой к атаке.

– Т‑ты ч‑чего, Свет? – сказал Виталик, заикаясь.

– Я Мейликки, – безжизненно сказала Света и опустила взгляд на нож, словно пытаясь понять, как он оказался в ее руке. Затем она медленно подняла голову. – Тебе лучше уйти.

Виталик судорожно искал ботинки, не спуская глаз с психолога. Она стояла в паре шагов от него, не выпуская нож из рук и глядя в пустоту. Виталик попятился задом к двери.

– Свет…

– Беги, идиот! – вдруг страшным голосом заорала Света, и Виталик пулей выскочил в подъезд. Дверь за ним захлопнулась с сильным грохотом, словно надгробная плита.

* * *

В глубине острова в отдалении от других зданий возвышался добротный деревянный дом. Айно разулась на пороге, и сияющий от восторга Сиджа провел ее внутрь. Стены были увешаны коврами, звуки приглушались, словно Айно оказалась в вакууме. Босые ноги тонули в мягком ворсе. Свет в комнате был очень тусклый, и внутри никого не было, но Айно ощущала присутствие. Она точно знала: Он здесь. Он взирает на нее из полумрака. Он чувствует ее, как и она Его.

Вскоре отворилась дверь, и двое молодых послушников в белом ввели в комнату чернобородого старца. При виде Светорожденного Айно почувствовала, как сердце внутри возликовало, словно ей позволили прикоснуться к величайшей тайне мироздания! Смолина с трепетом упала на колени.

– Встань, сестра, – негромко сказал старец. Его глаза были подернуты белизной, но он все равно видел. – Я рад, что ты теперь с нами.

– Простите меня… – только и смогла прошептать Айно.

Светорожденный с интересом наблюдал за ней и молчал, словно давая ей высказаться.

– Я не верила вам, – по щекам Айно, размывая больше не нужный макияж, текли слезы. – Но теперь я вижу, что та жизнь, которой я жила за пределами острова, – сон. Только здесь я пробудилась!

Айно размазала по лицу нарисованные брови, смазала губы, стерла искусственную родинку – слезы только помогали, орошая лицо, которое с каждым мгновением становилось все более настоящим. Очки без диоптрий упали на мягкий ковер.

– Ты отбросила ложную личность перед лицом света, – молвил старец. – Это похвально!

– Ваше имя опорочено, Учитель! – горячо произнесла Айно. – Кое-кто из «Детей Рассвета» прикрывается вашим учением для совершения преступлений – убийств!

Светорожденный слегка нахмурился.

– Путь к свету не бывает легким, – спокойно ответил он. – Дорога к звездам усеяна терниями. Но мы должны пройти этот путь, несмотря ни на что. Расскажи мне, что ты знаешь?

– Некто, пользуясь средствами «Детей Рассвета», создал дьявольскую игру. Она способна перепрограммировать разум детей и доводить их до суицида. Двое ваших учеников пропали без вести – я уверена, что их похитили и убили с целью породить в общественности сомнения в вашей вере! После этого вышла заказная статья, порочащая ваше имя, но автора статьи убили – теперь я убеждена, что это было сделано для того, чтобы общественность решила, будто вы устранили журналиста. Вместе с ним погибла молодая девушка с годовалым ребенком – а это делает ваш облик в глазах людей сатанинским! Не знаю, как именно, но я уверена: этот же человек или группа людей причастны к странным смертям в Лумивааре – деревне по соседству с «Обителью Рассвета».

Айно смотрела на спокойное лицо Светорожденного. Годы духовных практик не прошли даром – ни один мускул не дрогнул на лице старца во время ее речи.

Светорожденный долго молчал.

– Я могу поверить в то, что ты говоришь, и увидеть здесь злую выгоду. Но зачем кому-то делать эту страшную игру?

– Мне кажется, кто-то не просто хочет вас скомпрометировать – кто-то пытается посеять панику и отчаянно жаждет приблизить конец света. Кто-то, кто находится очень близко к вам.

– Тьма всегда следует за светом, – кивнул Светорожденный. – Мы думаем, что свет быстрый. Но он лишь озаряет тьму. Как бы быстро ни двигался свет – тьма уже поджидает его.

Старец неспешно подошел ближе к Айно и коснулся ее руки.

– На кого ты думаешь, сестра?

– Мейликки и Ловиатар. Я думаю, они действуют сообща.

* * *

Виталик бегом добрался до ближайшего телефонного аппарата. Ворвавшись в кабинку, он нашел в кармане монету и сунул в монетоприемник. Разбираться, что произошло со Светой, он будет позже, сейчас важно спасти Аню!

Долгие гудки прервал недовольный голос депутата.

– Агтуг Эдуагдович, здгавствуйте, вы меня не знаете – я дгуг Ани Смолиной…

– Так… Внимательно слушаю.

– Нужно сгочно поговогить. Аня в большой опасности! У меня есть инфогмация о сегьезной опасности для гогода… возможно, это будет теггакт!

– Молодой человек, потише! Такие слова по телефону лучше не произносить! Давай-ка приходи ко мне в кабинет, все расскажешь. Через сколько сможешь быть?

Через полчаса Виталик вышел из автобуса около трехэтажного здания на проспекте Ленина.

– Войдите! – прокричал попугай в клетке.

– Угомонись ты, – шикнул на него Ломов. – Вот надоедливый! Повторяет за мной, как секретарь.

Он кивнул Виталику на стул.

– Ну что там у тебя? Только давай быстрее – у меня самолет через час.

– Агтуг Эдуагдович, Аня сейчас на остгове…

– Какого черта она там делает? – нахмурился Ломов. – Это частная территория!

– Нет вгемени объяснять! – отчаянно заявил Виталик. – Завтга случится что-то ужасное!

– Что значит – что-то? – нахмурился Ломов.

– Я не знаю! Дата – двадцатое октябгя – в нее пгоизойдет что-то очень плохое!

Ломов посмотрел на отрывной календарь – на нем был лист с датой девятнадцатое.

– «Дети Гассвета» – они что-то задумали! – выпалил Виталик. – Если их не остановить – завтга случится катастгофа!

Ломов внимательно посмотрел на него.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно!

– Сможешь доказать? Не мне, – видя готовность Виталика, Ломов поднял руку. – Если я приведу нужных людей, которые смогут решить вопрос?

– Конечно! – с готовностью откликнулся Виталик.

Ломов кивнул.

– Жди здесь. Мне надо позвонить. Мы решим твою проблему.

Ломов взял сотовый и вышел. Виталик в одиночестве ломал пальцы, чувствуя, как уходит время.

– Revittia kaglanuora! – внезапно услышал он в полной тишине. Виталик вздрогнул и оглядел пустую комнату. Он перевел взгляд на попугая. Птица не мигая смотрела на Виталика.

– Revittia kaglanuora, брат, – повторил попугай.

Холодный пот пробрал Виталика, и он пулей выскочил из кабинета. Виталик не знал, в курсе ли были «Дети Рассвета» про Анну, но теперь они точно узнают, что она на острове. Нужно было ее срочно вытаскивать!

Виталик выскочил на улицу и увидел Свету. Она стояла через дорогу и молча смотрела на него. Виталик замер.

– Света…

Психолог молча протянула к нему руки с той стороны дороги. Между ними, словно река мертвых, разлился мокрый асфальт проспекта Ленина, и Света казалась утопающей, просящей о помощи. А может, сиреной из древнегреческих легенд, зовущей к гибели.

– Света! – закричал Виталик и побежал к ней.

В этот момент появившийся как из ниоткуда черный «жигуль» на полной скорости снес Виталика. Его тело дважды перевернулось в полете, прежде чем тяжело, будто мешок с костями, рухнуть на грязный асфальт.

* * *

Туман опустился на засыпающую Ладогу, укутав пеленой остров Хейнясенмаа. Никто из послушников не видел, как из белого марева вынырнула одинокая лодка и причалила к берегу. Из нее вышел человек в длинном балахоне, лицо которого скрывал низкий капюшон.

Руна 5

Дед слепой страны дремотной

В Маналу меня отправил,

В реку Туонелы столкнул он.

Из воды змею он вынул,

Из волны гадюку поднял

И усталого пронзил он.

«Калевала»

В пещере пахло воском. Свет свечей дрожал от потоков воздуха, когда кто-то из послушников в белых развевающихся одеждах проходил мимо. Ломаные тени скользили по холодным камням, и Айно подумала, что вот так же ее мрачные тени вышли на поверхность из внутреннего леса, чтобы явить себя свету.

Просторная пещера располагалась сразу за домом Светорожденного, скрывая ее от посторонних глаз. Сиджа пояснил, что здесь происходят обряды посвящения во внутренний круг, а это значило – доступ к высшему знанию.

В центре гулкого грота кольцом были установлены чадящие факелы, а внутри стоял странный крест с кругом, подобный которому Айно видела в «Обители Рассвета». Несколько послушников в белых одеждах неподвижно замерли за границей факелов. В центре стояли двое, но их лица были скрыты капюшонами, а один из них держал в руке какой-то длинный предмет. Айно и сама была облачена в белые одежды, хотя не чувствовала себя достойной их. Но Учитель сказал, что она помогла разоблачить заговор и теперь достойна войти во внутренний круг.

Кто-то аккуратно тронул Айно за локоть. Она обернулась и увидела улыбающегося Сиджу.

– Поздравляю, сестра! – торжественно шепнул он. – Ты единственная из новеньких, кто допущен к посвящению!

Айно неуверенно улыбнулась ему. Достойна ли она этой чести?

В центр круга, опираясь на руку послушника, вошел Светорожденный. Айно подумала, что тьма нисколько не мешает ему, ведь он незряч. А слепота не мешает ему вести паству к свету, который видит только он.

Светорожденный безошибочно определил местонахождение Айно и указал на нее рукой. Сиджа легонько подтолкнул Айно вперед.

– Помни, сестра – ты можешь спасти миллионы! – шепнул ей вслед Сиджа. Его глаза сияли.

Айно сделала несколько робких шагов. Светорожденный добродушно улыбнулся ей, и она вошла в круг факелов.

– Добро пожаловать во внутренний круг! – эхо голоса Учителя гулко разнеслось под сводами грота. – Тебе осталось пройти последнее испытание – Пхоа.

Что-то в сознании Айно беспокойством отозвалось на это слово. Словно вода в котле, поставленном на медленный огонь, внутри начало закипать медленное чувство тревоги. На миг перед внутренним взором появилась Лена с перевязанным запястьем, лежащая на больничной кушетке и твердящая сквозь сон: «Пхоа… ты должна совершить Пхоа…»

Но кто она – Айно – такая, чтобы подвергать сомнению слова Учителя?

– Те, кто хотели очернить мое учение, использовали Пхоа для своих целей. Ты же пройдешь ритуал во имя света и любви.

– Что мне нужно сделать? – спросила Айно.

– Пхоа – это очищение кармы, сестра моя, – склонил голову Светорожденный. – Ты много грешила. Тебе нужно очиститься и помочь очиститься мирянам.

Сзади послышался негромкий шепот Сиджи:

– Только Светорожденный может проводить ритуал Пхоа, а также его самые верные ученики.

– Что это за ритуал?

– Тот, кто проводит ритуал, забирает негативную карму выбранного человека с помощью ритуального убийства. Для этого сам проводник ритуала должен быть чист и наделен такой способностью. Твоя душа недостаточно чиста, но этим ритуалом ты искупишь карму.

Светорожденный взмахнул рукой, свет факелов дрогнул, и раненые тени заметались по стенам пещеры. Тревога внутри Айно распирала грудь, словно кипящая вода в котле, плотно накрытом тяжелой крышкой. Горячий пар накапливался внутри, и если ничего не сделать – он разорвет котел.

Один из послушников выдвинулся вперед, и в его руке Айно заметила клеймо на длинной ручке. Он поднес его к факелу.

– Такой послушник отмечается особым знаком, позволяющим проводить ритуал, – спокойно сказал Светорожденный. Айно ощутила, как тело начинает потряхивать мелкая дрожь. Кто-то внутри уже бил в набат, кричал: «Беги!» Она рефлекторно сделала шаг назад, но крепкие руки внезапно схватили ее со всех сторон. Над самым ухом прозвучал горячий шепот Сиджи:

– Сестра, держись, мы с тобой!

Клеймо в руках послушника раскалилось докрасна.

– Твой разум сопротивляется, хочет вновь сбежать во тьму, потому что свет режет глаза, – сказал Светорожденный. Послушник с клеймом двинулся к Айно. – Но теперь твой внутренний свет пробудится!

Айно отчаянно задергалась, но руки были сильнее. Кто-то рванул ее рукав, обнажив плечо, и в следующую секунду раскаленное железо прижгло плоть.

Раздался звук, словно на горячую сковороду швырнули ломоть сырого мяса, и в тяжелом воздухе пахнуло паленой кожей. Боль стрелой пронзила разум, и Айно закричала.

От внезапной боли мир поплыл пятнами, колени подогнулись, и руки послушников мягко опустили ее на каменный пол.

* * *

Мир перевернулся, и город словно тряхнуло. Где-то страшно закричала женщина. Тело лежало на асфальте в расползающейся луже крови, нелепо раскинув переломанные конечности. Над Виталиком тут же образовалась толпа, сквозь которую уже протискивался милиционер.

Губы парня шевелились, и на них выступала кровавая пенка, воздух со свистом вырывался из легких. Надулся и лопнул на губах алый пузырь.

Над Виталиком склонилась молодая женщина.

– Аня… – еле слышно прошептал ей Виталик. – Остгов…

Позади толпы у самого тротуара безмолвно замерла Света. Она не двигалась, уставившись в одну точку словно застывшая статуя. По ее щеке одиноко скатилась слеза, словно чувства давно покинули психолога и эта слеза была тем немногим, что в ней осталось.

Послышался визг тормозов, и рядом со Светой остановилась черная «Волга». Из нее вышли двое мужчин в штатском, взяли психолога под руки и посадили в машину, после чего «Волга» сорвалась с места. Вдали уже завывала сирена скорой помощи.

* * *

Анна пришла в себя на жесткой лавке в просторном, тускло освещенном зале. Рядом стоял длинный дубовый стол, уставленный свежими фруктами, зеленью и овощами. В центре стола стояла лампада, и вокруг нее вился мотылек. Он то подлетал ближе, то бросался в сторону, опалив крылья – но упрямо возвращался к пламени.

За столом сидел Светорожденный, рядом стоял Сиджа и незнакомая Анне женщина. К ее ногам прижимались несколько детей разного возраста. Смолина не знала, что эта послушница сидела за рулем «Жигулей», сбивших Виталика.

Когда мир перестал расплываться цветными пятнами, Анна взглянула на ноющее от боли плечо. На красной, местами почерневшей от ожога коже уродливо размахивала кожаными крыльями угловатая летучая мышь.

– Мы не хотели причинять тебе боль, но таковы правила. Садись за стол, сестра, – приглашающе повел рукой Сиджа. – Тебе нужно подкрепиться перед важным делом. Ты уже знакома с Ловиатар?

Женщина безжизненно смотрела на Смолину.

– Каким делом? – тяжело переспросила Анна. В голове обрывками плавал туман.

Вместо ответа Сиджа подошел к ней и с улыбкой помог дойти до стола. Смолина опустилась за жесткую лавку и вперила взгляд в Светорожденного. Рядом с ним она заметила тарелку с фруктами и нож. Светорожденный спокойно ел.

– Это вы убили всех этих людей?

– Это все газ, – холодно ответила за Светорожденного Ловиатар. – Нервно-паралитический газ под названием «фосген». Знаешь, что означает это слово в переводе? «Фос» – свет, «ген» – рожденный. Светорожденный. В пророчестве нашего Учителя, – здесь Ловиатар молитвенно сложила руки, – говорится, что придет Светорожденный, но эти слова сказаны не про него. Придет газ, уничтожающий все живое. Он действует очень просто: у жертвы начинается сильный кашель, лицо синеет. Отек легких приводит к удушью, мучительному давлению в груди и быстрой смерти. Нацисты использовали его еще в Первую мировую. Идеальное оружие! Он бесцветный и почти не имеет запаха – кроме разве что запаха прелого сена. Обнаружить его можно лишь по изменившемуся вкусу сигарет и кофе – их вкус становится отвратительным.

– Поэтому в ангаре курят? Огороды – прикрытие? Где вы производите газ – в пещерах за теплицами?

– В этих теплицах мы выращиваем еду, которой кормим тысячи людей, сестра, – смиренно напомнил Сиджа.

– И хотите их уничтожить!

– Только тех, кто не с нами, – покачала головой Ловиатар. – Фосген вызывает стремительный отек легких. Никто никогда не догадается, что это был он. Просто тысячи людей вдруг умрут.

– Вы же говорили, что это спасет миллионы! Но это убьет их!

– Это и есть спасение, Айно.

Горячая злость переполняла Смолину. На этих ублюдков – волков в овечьей шкуре, на Свету, заманившую ее в ловушку, а главное – на себя, за то, что позволила собой манипулировать. А ведь она почти поверила!

– Значит, ты все же убийца? – жестко сказала Смолина, глядя в подернутые пеленой глаза Светорожденного.

– Я тот, кто приведет людей к свету, – спокойно ответил тот.

– Но ты ведешь их во тьму!

– Нельзя познать света, не познав тьму, – произнес Светорожденный. – Что такое смерть? Если вода иссякнет, а огонь погаснет – значит ли это, что они умерли?

– Значит, ты убил их всех – Лисинцевых, Листина, Тайми и Никиту, Тойво и Юко?

Светорожденный степенно поднял с блюда яблоко.

– Я никого не убивал. Я лишь обнулял карму.

* * *

– Ловиатар – богиня смерти и болезней в «Калевале», слепая дочь Туони и Туонетара – бога смерти и правительницы загробного мира, – сказала Света, глядя в пустоту. – Она была пропитана ядовитым ветром и родила девять сыновей – девять болезней. В некоторых стихах она также рожает десятого ребенка – девочку. Но о ней ничего не известно.

Геннадий Резнов хмуро смотрел на нее. Черная «Волга» неспешно ехала по Ленинскому проспекту, за окном проносились серые дома.

– Мне нужны не легенды. Мне нужна личность директора фирмы.

– Ловиатар подставное лицо, – покачала головой Света. – Всем руководит Светорожденный.

– Он отдавал приказы на убийства? – спросил Резнов. Света кивнула. – Кто исполнитель?

– Дети Ловиатар олицетворяют девять болезней – язва, рак, туберкулез… Вам нужен старший сын Ловиатар – Рутто, – Света подняла глаза на Резнова. – Он олицетворяет чуму.

* * *

Мотылек продолжал кружить вокруг открытого огня лампады. За единственным окном стояла черная ночь. Если бы не ужасный подтекст разговора, можно было подумать, что люди просто мило беседуют.

– Люди утратили веру. Я предрек конец света, основываясь на трудах Нострадамуса, но ты знаешь – переводы таких древних текстов не всегда верны. Если мои переводчики ошиблись – мой авторитет пошатнется. Этого нельзя допустить, сестра, – Светорожденный незряче заглянул в глаза Айно. Это был ледяной взгляд змеи, готовой к атаке. – Ты приведешь в действие пророчество.

– Зачем тебе это? Неужели у тебя такое раздутое эго?

– Ты ничего не понимаешь в спасении мира, – меланхолично покачал головой Светорожденный. – Нам нужны новые послушники. Разве здесь плохо? Ты сама убедилась, насколько мир за пределами этого острова безумен! Только здесь ты становишься чистой, пройдя очищение светом. Становишься сама собой.

Анна смотрела на его спокойное лицо и думала: к черту ахимсу! Очередной обман! Смолина поняла, зачем она прошла этот путь: она должна убить Светорожденного. Уничтожить, низвергнуть во мрак, туда, где самое место этому безумцу. Пусть ценой своей жизни. Именно сейчас она осознала смысл своего существования.

– Люди должны пройти очищение, – сказал Светорожденный.

Айно лихорадочно прокручивала варианты. Ах, где же верный Тим! Почему она оставила его в комнате! Взгляд упал на нож для фруктов, лежащий перед Светорожденным. Одно стремительное движение – схватить нож и всадить его в сонную артерию безумца. Где сонная артерия? Где-то в районе шеи… таким ножом до сердца она вряд ли достанет, значит – артерия.

До тарелки с фруктами с места было не дотянуться. Нужно резко вскочить, лечь животом на стол, потом так же быстро развернуться, надеясь, что Светорожденный не успеет среагировать.

Что ж, значит, так тому и быть. Что бы ни случилось с ней – Светорожденный должен умереть.

Руки Айно вспотели. Сердце забилось чаще, разгоняя кровь, уже насыщенную адреналином. Тело готовилось к последнему стремительному броску кобры.

Сиджа, стоящий за плечом Светорожденного, заметил быстрый взгляд Айно.

– Сейчас тебе нужно оставаться спокойной, сестра. Помнишь, как я тебя учил? – он обошел стол, приблизился к Анне и положил ей руку на живот. – Глубокий вдох… наблюдай центр живота. Дыши.

– А пока я хочу тебя кое с кем познакомить, – добавил Светорожденный. Он щелкнул пальцами, и в зал вошел послушник в капюшоне.

В комнате пахло разными благовониями, но даже через них Анна ощутила терпкий запах ладана, и ее передернуло. Послушник обнажил голову, и Анна увидела лицо подростка на год младше Лены. Несмотря на юный возраст, он был ростом почти со взрослого мужчину. Но больше всего Анну поразили его глаза – безжизненные и холодные. Она тут же поняла, что они уже не раз встречались. Это он был в квартире Лисинцевой, когда они с Резновым приходили за диском. Это он следил за Смолиной все это время. Это он присылал сообщения ее дочери.

– Знакомься – Рутто, – представил его Светорожденный, и послушник низко поклонился. Когда Рутто распрямился, его рукав задрался, и Анна увидела на его запястье татуировку в виде летучей мыши. – Ты встречалась с ним, хотя вряд ли когда-то видела в лицо. А вот твоя дочь хорошо с ним знакома.

Ноги Анны словно приросли к полу. Лена!

– Ты все правильно поняла, – холодно сказал Рутто.

– Ублюдки! – прошипела Смолина. – Как вы можете использовать детей для ваших дьявольских дел?

– У всех есть дети. Нам нужно много детей, много последователей. Мы поощряем любовные утехи, если их цель деторождение. Посмотри на Ловиатар – у нее девять сыновей.

Дети жались к ногам Ловиатар. Та холодно смотрела на Анну.

– Кто отец?

– Это имеет значение? – развел руками Светорожденный. – В нашей общине дети общие.

– Как и мужья? – усмехнулась Айно.

– Незачем смеяться, сестра. Семья – это анахронизм.

– Чужие дети для вас тоже свои?

– А с чего ты взяла, что они чужие?

– Лена не ваша!

– Ты в этом уверена?

У Айно перехватило дыхание.

– Девять детей Ловиатар родила в общине, – объяснил Светорожденный. – Но еще до прихода сюда у нее был ребенок. Дочь. Тогда наша сестра носила имя Вера. Она отдала ребенка в детский дом. Она допустила ошибку – но кто из нас без греха? Молодуха хотела свободной жизни. Но позже она узрела свет истины и пришла к нам.

Анна слушала речь чернобородого старца и не могла дышать. Что-то в груди обжигало ее изнутри.

– Мы искали дочь Ловиатар. И нашли – благодаря тебе.

Светорожденный сделал приглашающий жест, и Анна помимо своей воли, словно загипнотизированная змеей жертва, приблизилась к нему. Старец кивнул, и Рутто достал из-под балахона фотографию. На ней Смолина увидела Лену, привязанную к кресту.

– Нет! – дико закричала Анна и бросилась на Рутто, но подоспевшие из тени послушники быстро скрутили ее и прижали к полу.

– Мы заботимся обо всех людях, Айно. Мы не можем делить на твое или мое – это все голос эго. Следовать пути Пхоа означает быть готовым пожертвовать всем, что любишь, ради того, чтобы люди пришли к свету. Ловиатар готова пожертвовать Леной. А ты?

– Ублюдки! Чтобы вы все сдохли! – заорала Смолина. – Эта тварь бросила девочку в детском доме! Она давно убила ее! О какой жертве ты говоришь?

– У каждого своя мера вины, Айно, – смиренно произнес Светорожденный. – Ловиатар свою вину искупила. Теперь ее должна искупить ты.

– У меня перед тобой нет никакой вины!

– У тебя есть вина перед миром. Ты грешна, Айно, как и все, живущие за пределами обители. Твоя карма накопила столько греха, что за эту жизнь тебе ее не отмыть. Но ты знаешь, что нужно сделать.

Анна знала. Вырвать сердце проклятому старику – вот что ей нужно было сделать!

– Ты должна исполнить ритуал Пхоа. Очистить не только свою карму, но и карму тысяч грешников.

– Ни за что! – отрезала Смолина.

– Что ты знаешь об этих людях? Ты даже не знакома с ними. Ты не знаешь их имен.

– Это не значит, что их надо убивать!

– Это не убийство. Это очищение.

– Ты безумец!

– Безумцы вы, живущие в каменных гробах, ежедневно потребляющие негатив из ящика с экраном, работающие на ненавидимых вами работах, бездарно проживающие жизнь!

Смолина только беспомощно рычала в пол. Светорожденный встал и не спеша прошелся по комнате.

– Путь к свету или во тьму – выбор каждого. Поэтому я тоже дам тебе выбор. Завтра тебя отвезут в центр Петербурга. Рутто присмотрит за тобой, чтобы ты не отступила у самой черты. С собой у тебя будет то, что несет свет. Все, что тебе нужно будет сделать, – надрез на емкостях. Дальше все произойдет само.

– Что случится потом?

– Бесцветный газ заполнит метро. Они даже не успеют испугаться.

Смолину прошиб ледяной пот. Яд, который нельзя обнаружить в крови. А упырь в белых одеяниях скажет – я же предупреждал! Пророчество сбылось!

– И тысячи людей умрут от отека легких?

– Тысячи людей очистят свою карму, сестра.

Анна какое-то время смотрела в стол, потом тихо спросила:

– Почему я?

– Это должна была сделать дочь Ловиатар – Лена. Но ты вмешалась в наши планы. Мы посчитали, что ты достойна провести этот ритуал. Разве ты не ненавидишь людей? Они же никто! Разве ты не хотела уничтожить этот мир, Айно? Ты использовала своих близких ради собственных целей. Твои друзья… Ты втянула их в это. Они погибли из-за тебя. А, ты не знала про Виталика? Он уже пересек реку мертвых, сестра.

– Это ложь!

– Ложь – это вся твоя жизнь, Айно. Тебе всегда было плевать на людей! Тебя интересовала только твоя цель! Ты помешалась на мне, ты готова была кинуть в огонь своей ненависти весь мир, лишь бы добраться до меня. Разве не так?

– Ты убийца! Тебя необходимо было остановить!

– Из-за тебя твоя дочь вскрыла себе вены, – покачал головой Светорожденный. – Это все из-за тебя. Ты была плохой дочерью, а стала плохой матерью.

Смолина больше не могла говорить – чувства разрывали ее на части, горло сдавило ледяными щупальцами, а из глаз сами собой лились слезы.

– Что тебе еще сотня жизней? А тысяча? Они же просто серые тени!

– Запихни себе это в глотку, тварь! – прошипела Анна. Светорожденный покачал головой.

– Я говорил, что даю выбор – идти к свету или тьме. Ты можешь выбрать Пхоа и помочь прийти к свету тысячам грешников! Или выбрать тьму – но тогда Пхоа подвергнется твоя дочь.

– Ты не сделаешь этого!

– Я все сказал. У тебя нет выхода. Или ты проводишь Пхоа, или твоя дочь умрет, – с этими словами Светорожденный вышел из комнаты, сопровождаемый Сиджей.

В комнате повисла мертвая тишина. Мотылек в последний раз взмахнул крыльями, словно сделав предсмертный глоток свободы, и ринулся на пламя лампады. Короткая вспышка – и его почерневшее тельце, объятое огнем, забилось в конвульсиях, пока пламя полностью не поглотило его.

– Мотыльки летят на огонь из любопытства, – Ловиатар наблюдала за агонией. Потом перевела взгляд на Анну. – Их манит непонятный свет. Возможно, они думают, что смогут совладать с ним. Но они не знают, что огонь смертельно опасен.

* * *

– Я тебе больше не нужен?

Тим смотрел на Анну печальными глазами-пуговками.

– Что ты такое говоришь, Тимми! Мы с тобой с детства неразлучны!

– Я больше тебе не нужен, – грустно повторил плюшевый заяц. – Ты больше не ребенок. Ты теперь взрослая.

Анна почувствовала, как на ресницах гроздьями нависают слезы, готовые сорваться и покатиться по щекам.

– Теперь тебе придется меня убить.

– Что? – Анна в ужасе закрыла рот руками. – Нет… Как ты можешь такое говорить?

– Раньше ты не особо переживала, когда резала меня, – Тим указал на многочисленные раны на плюшевом теле.

– Я всегда переживала, Тим. Я была маленькая…

– А это? – Тим ткнул лапой за спину. Анна перевернула его и увидела большой свежий шов на всю спину игрушки.

– О боже…

– Этот свежий.

– Прости меня, Тим, – слезы упали с глаз и заструились солеными ручейками по щекам.

– Тебе придется это сделать.

– Что сделать?

– Убить меня.

– Я не хочу!

– Придется. Или умрешь ты.

Анна с ужасом смотрела на Тима.

– Тим, я…

– Ты – кто? Ты ведь так и не поняла, кто ты. Но ответ есть. Он во мне.

– В тебе?

Тим кивнул.

– Внутри меня. Ты должна меня вскрыть. Достать мои внутренности и развесить на самую большую ель в лесу.

Анна испуганно замотала головой и сделала шаг назад, но Тим неумолимо смотрел ей в глаза.

– Вскрой меня. Достань то, что внутри.

– Что у тебя внутри? – с ужасом спросила Анна.

Тим грустно посмотрел на нее.

– Боль.

20102006

Там надтреснутый утес был,

Он блестел в далеком море,

И к нему плывет девица,

До скалы доплыть стремится.

Но едва туда ступила,

Отдохнуть присесть хотела

На растрескавшемся камне,

На скале, блестевшей в море,

Как упал вдруг в воду камень,

Та скала на дно морское,

А с тем камнем и девица,

С той огромной глыбой Айно.

Так та курочка упала,

Так погибла та бедняжка.

«Калевала»

20102006

Хейнясенмаа – Санкт-Петербург

Хмурый рассвет нехотя занимался над Карелией, словно пытаясь оттянуть то, что должно было случиться так или иначе. Над Ладогой стелился низкий туман, белесым языком слизывая последние осенние краски, маревом клубясь над Хейнясенмаа, словно пытаясь скрыть то, что на нем происходит. Но Анна знала: теперь уже ничего скрыть не получится. Страшная правда, словно Вечный Турсос, поднялась из мрачных глубин, чтобы утащить с собой во мрак весь мир.

Шишки хрустели под их сапогами. Древний мох с тела Левиафана был содран, все покровы вскрыты. А Смолина ощущала, что это с нее сдирают кожу вместе с остатками воспоминаний.

«Всего лишь сделай надрез на емкостях…» Всего лишь. Зная, что это приведет к смерти тысяч людей. Тысяч незнакомых ей людей, жизни которых для Смолиной ничего не значат. На другой чаше весов была лишь одна жизнь, но она была для Анны ценнее всего мира. Сутулые плечи, потухший взгляд, непробиваемая броня отстраненной холодности. Ленка. Маленькая, беззащитная Ленка. Как Смолина может причинить ей вред? Но готова ли она стать убийцей ни в чем неповинных людей? Эти мысли разрывали Анну на части, свиваясь вокруг нее в тугой клубок ядовитых змей, расплести который было уже невозможно. Клубок все сжимался, душа Смолину, превращаясь в сингулярность, из которой когда-то родилась Вселенная. Только вот когда происходит такое мощное сжатие, результат будет один – взрыв. И сейчас новой вселенной не будет – будет просто конец. Эти мысли сводили с ума. Анна поняла, что, чтобы не взорваться изнутри, нужно кричать или хотя бы говорить – не важно что.

Она обернулась назад – позади нее в белом мареве шли Ловиатар и Рутто. Они направлялись к причалу, на котором их уже ждала лодка. В тумане облаченные в белые одежды мать и сын казались призраками. Вот только они были реальны. «Зло никогда не похоже на зло», – вспомнила Анна слова Светы. Психолог, помогающий потерявшимся в лесу и в себе. И эти – под мнимой белизной скрывались самые черные замыслы.

– Ты готов умереть ради своей веры? – спросила Анна Рутто.

– Когда ты сделаешь надрез, у нас будет пара минут, чтобы покинуть метро, – сказал Рутто. – Но если мы задержимся – нам конец.

– Значит, вы карательный отряд – убийцы секты? Летучие мыши? Это вы убили всех этих людей? – с презрением спросила Анна.

– Это не было убийство, – спокойно ответила Ловиатар. – Это было Пхоа.

– Какое очищение кармы могло быть у годовалого ребенка?

– Это была случайность. Она не нужна была нам. Мы искали Листина.

– Он нашел информацию о пропавших Тойво и Юко?

– Они никуда не пропали, – холодно ответила Ловиатар. – Тойво был слабым. Во время медитации в темноте у него случился сердечный приступ. Мы не могли позволить этой информации просочиться наружу.

– Конечно, тогда никто не пошел бы в вашу секту!

– В нашу святую обитель, – поправила ее Ловиатар. – Поэтому нам пришлось зарыть тело Тойво в лесу. Но его другу, Юко, это не понравилось. Он грозился предать огласке. Этим он загрязнил свою карму.

– И последовал за Тойво, верно? – усмехнулась Анна.

– Плохая карма должна быть очищена.

– А потом родственники пропавших обратились к журналисту Листину, и он написал статью…

– Он скомпрометировал всю общину. Годы трудов тысяч людей могли пойти прахом! Ты хоть понимаешь, что это значит для мира? «Дети Рассвета» очищали Ладогу от радиации, помогали заблудшим душам…

– Убивая их?

– Смерть не конец. Они смогут начать жизнь в новом теле с чистой кармой благодаря нашему Учителю.

– Машенька Лисинцева толком не успела начать жить! Вы сожгли ее тело и бросили в лесу в полиэтиленовом пакете!

– Такова цена сохранения общины. Никто не хотел ее смерти и смерти ее матери. Мы искали Листина, а они подвернулись случайно.

– А молодые ребята из Лумиваары – Тайми и Никита? Свидетелями чего они были?

– Они пали жертвами испытаний газа – во благо всех живых существ.

– В убийстве не может быть блага.

– Ты не постигла мудрость Светорожденного, – покачала головой Ловиатар. – Как и все, кто остался на материке. Учитель предупреждал, но его никто не слушал! Над ним смеялись. Пхоа, которое ты совершишь, будет самым массовым. После него слова Учителя начнут воспринимать всерьез.

– Вы делаете это потому, что над вашим Учителем смеялись? – ужаснулась Анна.

Ловиатар спокойно посмотрела на нее.

– Мы делаем это, чтобы спасти человечество.

Они подошли к причалу. Туман поглощал звуки шагов, и казалось, будто они уже пересекли Туонеллу и это уже не тела из плоти и крови, а их души заплутали где-то среди мрачных миров острова смерти.

Лодка уже ждала их в белом мареве. Анна внезапно поняла, что сейчас она сядет в нее – и все. Выбор будет сделан. Хотя, если подумать – он был сделан давным-давно. Наверное, еще до того, как она три года назад вошла в тот ночной лес в поисках Лисинцевых. Просто внутри Смолиной всегда было чувство, будто она выйдет живой из любой передряги. И только сейчас Анна поняла, что она сама влезла в этот капкан.

Рутто первым шагнул в лодку, в которой уже сидел лодочник в капюшоне. Анна замерла, словно это могло отсрочить катастрофу. Рутто потянул ее за балахон, и из-под него в лодку выпал Тим. Рутто презрительно скривился при виде игрушки.

– Ты так и не избавилась от чувственных удовольствий и зависимостей! Удивительно, что Учитель выбрал тебя для этой миссии. Плюшевый заяц не поможет тебе.

Анна молча шагнула в лодку, подобрала Тима и спрятала за пазухой.

Ловиатар осталась на берегу. Она отвязала канат от причальной тумбы и посмотрела на Анну.

– Иллюзия неуязвимости очень опасна, – словно в ответ на ее мысли сказала Ловиатар. – Думаешь, смерть – это то, что случается с другими? Считаешь, что ты умнее, удачливее, что с тобой этого не произойдет. Но это не так, Айно. Ты такая же, как все.

С этими словами Ловиатар оттолкнула лодку от причала. Лодочник завел мотор, и Хейнясенмаа исчез в тумане – теперь уже навсегда.

* * *

Сквозь толпу горожан, спешащих с работы домой, пробирались двое. Анна и Рутто сменили белые балахоны на городскую одежду и теперь ничем не отличались от тысяч других жителей Петербурга. Разве только тем, что в их сумках была смерть.

Питерские высотки были похожи на лысые ели, острия которых копьями протыкали серое брюхо неба. Это тоже лес, все тот же чертов лес, подумала Анна. Она так и не нашла из него выход.

Ей хотелось кричать. Туман, поглотивший Петербург, был словно бельмо на глазу. Где-то глубоко внутри Анна осознавала: люди сами не хотят видеть. Они бы предпочли вечно спать и не знать, что рядом убивают людей, похищают детей и изготавливают смертельную заразу. Люди хотели бы, чтобы это было где угодно, только не здесь. Как можно дальше от них, чтобы не тревожить их сон. Но механизм был уже запущен, и остановить его не было возможности. И сработает он именно здесь.

Полтора часа назад лодочник высадил Смолину и Рутто на берегу, где их уже ждала машина. Пока они неслись по дороге, Анна обдумывала возможные варианты – но не находила их. Рутто заранее показал ей рацию. С ее помощью он находился в непрерывной связи с матерью – Ловиатар, которая… которая в этот момент держала у горла Лены остро отточенный ритуальный нож. Анна знала – сектанты не запугивают ее. Они перережут горло ее дочери, если хоть что-то пойдет не так. Для них это – что для Лембо принести в жертву курицу.

Анна смотрела на невозмутимый профиль Рутто и чувствовала, как ненависть скапливалась внутри в тяжелый шар. От него все так же пахло ладаном – благовонием, которое сектанты использовали для Пхоа. Но теперь этим запахом была пропитана и одежда Смолиной. Теперь она тоже вестник смерти – Летучая Мышь.

– Это ты привез Лену на остров?

– Я соблазнил твою дочь, – жестко ответил Рутто. – Начал встречаться с ней, чтобы заманить в секту. Посвятил в истинное учение Светорожденного. Но она оказалась слаба – отринула свет ради тьмы. Она отказалась ехать на остров – выбрала тебя вместо пути «Детей Рассвета». Тогда я забрал ее силой.

Анна молча смотрела на убийцу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Лена, ее маленькая девочка, она выбрала Смолину, хотела остаться с ней! А этот ублюдок забрал ее. Если бы можно было убить взглядом – Рутто был бы уже мертв.

* * *

В тумане вокруг острова Хейнясенмаа еле слышно скользили десятки лодок. На них в полном молчании с оружием на изготовку затаились люди в камуфляже. Чуть позади других лодок на большом моторном катере стоял Геннадий Резнов. Он хмуро всматривался в туман, затем поднес рацию ко рту.

– Десять минут до штурма.

* * *

В городском шуме Анне слышался глухой ритмичный звук. Она вглядывалась в лица прохожих, недоумевая, почему никто не слышит этот шум? Пока не сообразила: она слышит его одна. Словно замедленная бомба, это пульсировало сердце Турсоса. Город стал его лесом, жилищем древнего языческого божества.

Вход в метро «Черная речка» был словно погружением в воды Туонелы. Вот он, последний шаг. Сейчас ты сделаешь его, Смолина, и все закончится. Ты станешь убийцей тысяч невинных людей или собственной дочери. Выбирай. Что тебе дороже?

Тоннели метро были венами города, и в них Смолина должна была впрыснуть смертельный яд. Он убьет тысячи людей – тысячи незнакомых ей мужчин, женщин и детей. Они все равно умрут, говорил Светорожденный. Все равно умрут…

Лес так и не отпустил Анну. И теперь ее лес, превратившийся для нее в ловушку, должен был стать братской могилой. «Вы верите в истинное зло?» – вспомнились ей слова Хельви. И сейчас Смолина осознала как никогда ярко, что никакого истинного зла не существует. Как не существует духов, древних богов и проклятий. Существует она – Анна – и ее внутренний лес.

Она, Айно, и есть тот самый Вечный Турсос, поднявшийся из мрака глубин, чтобы погубить мир.

– Проклятые ублюдки, – прошипела Смолина. – Специально подгадали время в час пик?

– Это не должно волновать тебя, – Рутто холодно посмотрел на нее. – Помни о своей дочери.

Медленный эскалатор все ниже опускал их в недра города. Мимо плыли плафоны ламп, светящиеся рекламные щиты и люди – сотни, тысячи людей. Они все куда-то ехали, о чем-то думали, что-то переживали, еще не зная, что им отмерено не больше пары минут.

Вот мужчина в костюме стоит на ступеньку ниже Анны – она видит его начинающую лысеть голову. Еще не стар, видно, сказываются стрессы на работе. Зачем он столько работает? Наверняка дома ждет семья – ради нее. Анна поискала глазами и увидела кольцо на безымянном пальце. Куда он едет? С работы домой, где ждут любящие жена и дочка? А может, дома все надоело и он едет в бар или к любовнице? А может, он не любит ни жену, ни дочь, бьет их? Кто из них всех в чем-то виноват, кто прав, кто любит, а кто ненавидит? И вправе ли Анна судить? Вот тебе и треугольник Карпмана. Кто она в нем? Спаситель Лены? Жертва секты? Или агрессор, уничтожающий мир?

Последняя ступенька эскалатора скользнула под подъемный механизм. Смолина одеревенела. Ее тело никак не могло сделать шаг с эскалатора. Сзади напирали люди, и Рутто толкнул ее вперед.

Вестибюль метро был наполнен людьми. После тихого Петрозаводска шум оглушал. А может, Анна просто не хотела слышать и видеть – ей хотелось ослепнуть, оглохнуть, раствориться в воздухе, который пока еще не смертельно ядовит, исчезнуть навсегда.

На бегущей строке над въездом в тоннель появилась сегодняшняя дата – 20.10.2006. Заминированная бомба пророчества была взведена. И привести в действие должна она – Анна.

Смолина вновь безвольно замерла посреди вестибюля. Ладонь, сжимающая сумку со смертью, вспотела.

– Они все грешны, Айно, – негромко сказал Рутто. – Думаешь, их души чисты? Они лгут, воруют, едят мясо мертвых животных. Все, о чем они мечтают, – как бы урвать кусок побольше. Им не интересна духовная жизнь, внутренний мир; никто из них никогда не будет очищать берега Ладоги или помогать бездомным. Пойми: ты никого не убиваешь. Потому что внутри они все уже давно мертвы.

– Они живые… – прошептала Анна побелевшими губами. – Они тоже любят, страдают, испытывают боль…

– Они страдают ради себя. Страдать есть смысл ради великого, вечного – и сейчас ты предоставишь им эту возможность.

Тысячи лиц мелькали мимо, чтобы тут же раствориться в потоке. Кто они? Анна не знала. Она их больше никогда не увидит. Что они значат для нее?

– Пойми, сестра: стаду нужен пастух. Направь заблудших овец на истинный путь! Это не убийство. Это помощь.

Во мраке тоннеля уже ревел приближающийся поезд. Сейчас двери распахнутся, и из них на и без того заполненную платформу выплеснется еще несколько сотен людей – навстречу своей смерти. Казалось, сам город на стороне сектантов – подвозит им новые жертвы.

* * *

Лодки беззвучно причалили к берегу, и сотни пар ног в военных ботинках ступили на гранитные скалы Хейнясенмаа. Охрана на пристани была обезврежена без единого выстрела. Спецназ незаметно оцепил остров, снайперы заняли позиции на скалах над амфитеатром.

– Ловец, прием, это Орел‑3, – зашипела рация Резнова. – Вижу в прицел девочку, привязанную к кресту. Рядом человек в белом балахоне с ножом и рацией в руках. Мои действия?

* * *

Рутто поднес рацию ко рту.

– Стоит мне сказать одно слово – и твоя дочь умрет. Если я не выйду на связь через минуту – твоя дочь умрет. У тебя нет выбора, Айно.

Они стояли друг напротив друга – непримиримые враги. Сквозь них текла людская река. Тысячи жизней, которые оборвутся через минуту.

– Им плевать на тебя. Все, кто были тебе дороги, уже мертвы. Осталась только Лена. Вы сможете быть вместе, когда все это закончится.

Анна смотрела в глаза Рутто. Анна смотрела внутрь себя.

– Десять секунд до штурма! – произнес в рацию Резнов. – Начинаю отсчет…

– Я даю тебе десять секунд, Айно, – произнес Рутто. – Потом твоя дочь умрет.

Сознание Анны помутилось. Толпа вокруг слилась в единый поток, лица стерлись. Город вновь стал безликим.

– Десять…

Рутто вложил в ослабевшие руки Анны канцелярский нож.

– Девять…

Спецназовцы взвели курки.

– Восемь… – прошептал Резнов в рацию.

– Эти люди умрут в любом случае, – мрачно сказал Рутто. – Даже если этого не сделаешь ты – это сделаю я. Вопрос только в том – будет ли твоя дочь жить?

– Семь…

Снайпер поймал в прицел голову Ловиатар.

– Шесть…

«Эти люди все равно умрут… Кто они для меня?»

– Пять…

Подошедший поезд остановился на станции. Взгляд Рутто стал ледяным.

– Четыре…

Анна поднесла нож к сумке.

– Три…

Спецназовцы приготовились к рывку.

– Два…

Рутто открыл рот, чтобы дать команду к убийству Лены.

– Один.

Мгновения жизни неумолимо неслись во тьму тоннеля метро. Рутто сузил глаза.

– Время Пхоа, Айно.

– Штурм! – рявкнул Резнов в рацию.

Смолина последний раз окинула взглядом толпу незнакомых людей. По щекам обильно бежали слезы.

– Прости меня, дорогая, – прошептала Анна. – Я люблю тебя больше жизни. Но я не могу позволить этим ублюдкам сделать это.

Затем она перевела взгляд на Рутто и сказала твердо:

– Меня зовут Анна.

Мир прекратил свой безумный бег, замедлившись до почти полной остановки. Анне казалось, что все происходит крайне медленно, словно вместо воздуха была тягучая резина. Вот Рутто распахнул рот, чтобы отдать приказ Ловиатар. Медленно, словно во сне, распахнулись двери прибывшего поезда.

Одним движением Смолина отбросила сумку с ядом и достала из-под распахнутой куртки Тима. Смолина последний раз посмотрела в глаза зайцу, перевернула спиной и резким движением ножа вспорола Тима – прямо по свежему шву, который она сделала совсем недавно. На мгновение внутри себя она увидела ободряющую улыбку Резнова, и эхом пронеслись слова старого поисковика: «Держи это там, где никто не найдет».

Рутто замер с рацией в руке, непонимающе глядя на Анну. Смолина засунула руку внутрь Тима и рывком достала оттуда пистолет Резнова. От резкого движения пух из плюшевого зайца разлетелся под порывами ветра от прибывающего поезда. Безжизненное, уничтоженное тельце Тима медленно упало на грязный пол метро. Анна направила пистолет на Рутто. В его глазах она увидела удивление, после чего грохнул выстрел, и сектант упал.

Анна стояла с дымящимся пистолетом в руке напротив мертвого тела Рутто. Вокруг кричали люди, в воздухе, словно снег, парил пух – то, что осталось от Тима и от жизни Анны. Этим выстрелом она убила не только Рутто, но и Лену. Последняя слеза скатилась по щеке Смолиной. Она приставила пистолет к своей голове и выстрелила.

Мама

– «Дети Рассвета» не просто так ездили по местам эпидемий, – сказал Геннадий Резнов. – Под прикрытием благотворительных акций они собирали споры Эболы. Но их ученые так и не смогли вывести споры. А они им были ой как нужны! После того, как предсказания 1999 года не сбылись и Светорожденный провалился на выборах, ему было необходимо реабилитироваться. И он решил устроить показательный апокалипсис.

– А зачем была нужна игра? – спросила Света. Она потирала запястья, временно освобожденные от наручников.

– Игру они распространяли с целью посеять панику среди населения и подготовить их к приходу рукотворного апокалипсиса. Нет большего страха, чем страх за жизнь детей. Кстати, Анна упоминала про кодовую фразу из даркнета – R26. Это фраза риска фосгена. Подсказки были с самого начала, но понять, куда они ведут, было невозможно. Но Аня все равно распутала этот клубок.

– А я всегда говорила, что ты лучший поисковик! – вставила Света.

– А главное – везучий! – добавил Резнов. – То, что пуля не задела мозг, – это большая удача.

«Ну конечно, Смолина самое удачливое существо на свете», – саркастически подумала Анна. Она не ответила бы, даже если б могла. Раздробленная челюсть, в которую угодила пуля, хоть и была собрана по кускам, но хирург предупредил, что говорить она не сможет еще очень долго. Впрочем, Анна и не хотела. Она хотела тишины и покоя. По крайней мере, на ближайшие лет сто.

Да и что было сказать Свете? Психолог обманывала Смолину, манипулировала ей. Но если бы она этого не делала – произошел бы настоящий апокалипсис с тысячью жертв.

– Ань, ты знаешь – я всегда считала себя твоей подругой, – сказала Света и отвела глаза.

Смолина тяжело смотрела на нее.

– Казанцева не знала о готовящемся теракте, – подтвердил Геннадий Резнов. – Ее информация помогла вовремя среагировать.

– А откуда у «Детей Рассвета» газ? – спросила Света.

– Технологию изготовления фосгена им продал Ломов. А заодно помог достать вертолет для его распыления. Ядреная штука! Именно от фосгена пали коровы в Лумивааре, но жители приняли это за божий промысел. Все было гораздо прозаичнее.

Мы взяли Ломова в аэропорту – он как раз собирался покинуть Россию, чувствуя, что припекает. А вот откуда он узнал про фосген – это уже следующий вопрос. Будем искать связи, но, скорее всего, нити тянутся слишком высоко.

– Значит, ничего не кончится? – спросила Света.

Резнов только хмыкнул.

– А как же Светорожденный? Вы его взяли?

При упоминании этого имени Анна скосила глаза на Резнова. Она ждала ответ, но уже знала его.

– Светорожденный сбежал. Его пилоты успели поднять вертолет в воздух и эвакуировать своего гуру.

Значит, сбежал. Ее самый большой кошмар. Ее самый ненавистный враг. Смолина ожидала, что сейчас в ней опять проснется страх вперемешку со жгучей ненавистью, но внезапно ничего не произошло. «Катись ты к дьяволу!» – подумала Анна. Сейчас, когда она прикована к кровати с раздробленной челюстью, она все равно ничего не может. Пусть им теперь занимается Резнов. Ну или когда-нибудь она встанет с больничной кровати и вспомнит, что когда-то была лучшим поисковиком. По сути, она ничего в этой жизни не умеет, кроме как искать людей.

– Нам пора, – Резнов кивнул Свете, и та тяжело вздохнула. – Твои показания помогут тебе не сильно светиться в этом деле, и, возможно, я тебя отмажу – если и дальше будешь сотрудничать. Инкогнито, конечно. Ты же еще хочешь помогать людям, товарищ психолог? – подмигнул ей Резнов. – Сможешь после такого?

Света последний раз виновато взглянула на Анну, и они с Резновым вышли. Но тут же Геннадий снова открыл дверь, пропуская кого-то внутрь.

Стуча костылями, в палату вошел Виталик. Видно было, что ему с болью дается каждое движение, но измученное и обескровленное лицо тем не менее немного расцвело при виде Анны. При этом он еще умудрился непонятным образом притащить с собой какой-то пакет. «Во дурак, – подумала Смолина, – фрукты, что ли, тащит? Чем их есть-то? Ему самому сейчас витамины нужны».

Виталик с трудом доковылял до постели Анны и уселся рядом.

– Ты как, Мотылек?

Анна хотела ответить, что никакой она, к хренам, не мотылек, что у нее имя есть, но не смогла. Она хмуро посмотрела на Виталика и вдруг поняла, что он практически единственный, кто у нее остался. Ей захотелось прижать к себе этого картавого парня на костылях, Виталика Рытикова, готового рискнуть ради нее – депрессивной милфы. Да уж, отличная была бы пара!

Она хотела сказать «спасибо», но челюсть, скрепленная металлическими пластинами, не двигалась. Анна протянула руку и дотронулась до руки Виталика. Ее глаза сказали все.

Виталик молча достал из пакета небольшой горшочек, в котором Анна увидела нежный цветок. Тоненький стебелек, едва опушенный прозрачными волосками, на котором покачивалась аккуратная чашечка, увенчанная пятью лепестками. Смолина подумала – откуда узнал о фиалках, не мог знать, но потом поняла – да ниоткуда. Просто у нее гетерохромия и глаза такие же, как лепестки фиалки, – темно-зеленые, светлеющие книзу. Анютины глазки.

За окном медленно плыли снежинки. Это был первый снег. Он был легкий, почти невесомый, и, наверное, поэтому казалось, будто снежинки падают вверх.

Внезапно дверь в палату распахнулась настежь. Вместе со свежим морозным воздухом ворвалась заплаканная Ленка и с ходу кинулась в объятия Анны. Смолина прижала ее к себе, чувствуя, как дрожит тело девочки, и услышала сквозь рыдания:

– Мама! Мама!

Сентябрь 2023 – май 2024

Послесловие

В этой книге практически нет выдуманных историй – за каждым событием стоит реальная ситуация. Абсолютно все имена в этой книге изменены, более того – большинство персонажей вымышленные, однако имеют реальные прототипы. В AnnaSearch легко узнать замечательную волонтерскую организацию LizaAlert. История с перевоплощением Анны для внедрения в секту вдохновлена трагичной историей журналистки Елены Костюченко. Большинство ключевых событий же, к сожалению, произошли в действительности.

Многим известна история «Синего Кита» – групп смерти, прогремевших в 2016 году. Тогда, по разным данным, под влиянием этих групп самоубийством покончили около 15 детей. Также у компьютерной игры есть свой прототип. Игра описана в книге достаточно близко к оригиналу, за исключением того, что она японская. Известны случаи детского суицида после того, как ребенок в нее играл. Несмотря на это, игра до сих пор продается официально.

История про трагедию Анны и отца тоже, к сожалению, имеет реальный прототип (точнее, собирательный образ, впрочем, как и остальные истории – например с селфхармом). Более того, аналогию с цветком я взял после того, как подруга-психолог рассказала о ситуации, когда маленькую девочку приучили называть половой орган «цветочек». И когда в детском садике она говорила «папа трогал мой цветочек», никто не придавал этому значения.

Теперь обратимся к центральной истории, на которой основана книга.

События произошли в Японии в конце прошлого века, но я решил перенести их в Россию, а точнее – в Карелию (надеюсь, карельцев это не обидит) – по причине того, что это будет ближе читателю.

Секо Асахара родился в японской деревне и с детства был практически полностью слепым из-за глаукомы. В юношестве он приезжает в Токио в надежде поступить в престижный университет и разбогатеть, но проваливается на экзаменах. Первые большие деньги делает на изготовлении поддельных лекарств, за что был в свое время осужден.

В поисках новых способов обогатиться Асахара создает религиозную организацию. Но Асахаре нужен духовный опыт, и с этой целью он отправляется в Гималаи, после чего посещает Индию для встречи с далай-ламой. Впоследствии Асахара использует общее фото с далай-ламой и утверждает, что тот дал ему священное задание нести свет в мир. Естественно, далай-лама был очень удивлен, когда узнал об этом.

По возвращении из своего путешествия Асахара утверждает, что обрел просветление и сверхспособности. Он создает религиозную организацию «Аум Синрике» – «Учение абсолютной истины». Асахара начинает говорить о том, что хочет привести мир к просветлению, рассказывать о ядерной войне, в которой выживут только избранные.

То было время религиозного бума. После экономического взлета молодые японцы, уже рожденные в сытости и достатке, чувствовали себя потерянными. К тому же не за горами был 1999 год, которого большинство суеверно боялось из-за огромного количества предсказаний о конце света.

Асахара был отличным бизнесменом, и знал толк в пиаре и успешно привлекал молодых последователей.

Верование Асахары смешало все: буддизм, идеи о конце света, йогу, оккультизм, фантастику и аниме. «Слушать его – все равно что стоять на краю пропасти и смотреть вниз», – цитата одного из послушников. Учение Асахары давало людям ощущение принадлежности к чему-то великому, чувство избранности, а также некую долю адреналина от близости смертельной опасности.

Асахара продает свои волосы, которые впоследствии заваривали в чай – это называется «инициация священных волос», освящает воду из-под крана. Также присутствует инициация кровью – утверждается, что кровь гуру обладает магическими свойствами. Говорилось, что это подтверждали биохимические исследования, и в итоге стакан крови гуру стоил несколько тысяч долларов.

У буддистов Асахара берет такое направление, как Ваджраяна – оно означает, что слова гуру истина в последней инстанции, даже если он прикажет убить. Также у буддистов был взят и извращен ритуал Пхоа – медитация подготовки к смерти. Ритуал, призванный облегчить страдания человека перед смертью, был извращен до убийства в личных целях под прикрытием святых идеалов. Асахара утверждает, что ритуальное убийство позволяет очистить карму, что помогает и жертве, и всему миру. В проповедях гуру начинают звучать мотивы убийства.

«Аум Синрике» становится безумно популярной по всему миру. Секта владеет многими бизнесами в разных сферах, занимается выпуском компьютерных игр, манги и кино. Асахара вхож в высшие слои общества. В России у него больше всего последователей – около 15 000. Были построены духовные центры, открыто несколько центров в крупных городах, Асахару постоянно показывают по центральным ТВ. Кстати, последним прибежищем сектантов в РФ на момент разоблачения секты была деревня Ельцы Владимирской области. Он здоровается за руку с такими людьми, как, например, тогдашний мэр Москвы Юрий Лужков.

Но внезапно события начинают приобретать угрожающий оборот для Асахары. Во время медитации в темной комнате одному из послушников становится плохо – он кричит и просит о помощи. По приказу Асахары послушники вытаскивают ученика из комнаты и несколько раз окунают в воду, в результате чего тот умирает от сердечного приступа. Асахара в ужасе. Недавно он подал заявку на «официальную регистрацию» его религии, и этот случай поставил бы крест на «официальной регистрации», поэтому Асахара приказывает сжечь тело.

Друг убитого после увиденного решает покинуть секту, о чем рассказывает другим послушникам, проявляя недовольство Асахарой. Этого нельзя допустить, поэтому Асахара дает приказ совершить Пхоа. Послушника убивают и сжигают тело.

Родители пропавших бьют тревогу и обращаются к известному адвокату. Тот выступает по ТВ, и это становится опасным для Асахары. Гуру заявляет, что адвокат накопил слишком много плохой кармы, и отдает приказ к проведению Пхоа. Адвоката решают убить, но под руку подворачиваются жена с ребенком. Несмотря на то, что даже по их вере годовалый ребенок еще не накопил карму, всю семью убивают. Асахара объясняет это тем, что у ребенка накопилась плохая карма в прошлых жизнях. Зубы всем выбивают, тела развозят по разным местам и сжигают – чтобы сложнее было опознать.

Асахара принимает участие в выборах и обещает всем просветление и уход от армагеддона, но с крахом проигрывает. Он в ярости. Никто не поверил в армагеддон, поэтому Асахара решает устроить его сам. Чтобы все выглядело естественно, Асахара отправляет во Францию свою послушницу – переводчицу с идеальным знанием французского – для подстрочного перевода оригинала Нострадамуса.

Асахара увлекается чтением Библии, и его поражает жертвенность Христа. Он находит схожесть со своей судьбой – отвергнутый Сын Бога, распятый на кресте, но спасающий весь мир. Больше всего его взволновала последняя глава – Откровение Иоанна Богослова, более известное как «Апокалипсис».

Асахара понимает, что у него нет других вариантов, кроме как самому устроить апокалипсис. В 1989 году Асахара издает книгу «День конца света». После провала на выборах он увозит всех учеников на остров, а в это время в метро Токио избранные сектанты должны провести теракт.

Рассматривались разные сценарии апокалипсиса. Сектанты путешествовали по местам мировых эпидемий якобы с благотворительными миссиями, но на самом деле они пытались заполучить споры Эболы. У «Аум Синрике» был специальный штат ученых для этой задачи. В итоге все испытания потерпели неудачу, пока сектанты не заполучили газ «зарин».

До этого они пробовали изготавливать фосген – страшное оружие времен Первой мировой. Не имеет цвета и запаха, вызывает отек легких, анализы его не выявляют. Во времена Первой мировой солдаты в окопах идентифицировали газовую атаку таким образом: при курении сигареты или папиросы в облаке фосгена ее вкус сразу же становился отвратительным. Любой солдат в окопе, державший во рту зажженную сигарету или папиросу и заметивший внезапное изменение ее вкуса, немедленно объявлял газовую тревогу.

Сектанты испытали газ в соседней деревне, отчего у крестьян пал скот – что породило дополнительные слухи о спустившемся с неба облаке смерти и грядущем апокалипсисе. К которому теперь все было готово.

Откуда у «Аум Синрике» биологическое оружие Первой мировой?

По некоторым сведениям, в период с 1991-го по 1995 год с «Аум Синрике» активно сотрудничал первый заместитель председателя Совета министров РСФСР Олег Иванович Лобов. По свидетельству одного из сектантов Икуо Хаяси, документация по производству зарина была куплена в 1993 году при помощи Лобова за 79 000 долларов. Его показания подтвердил еще один сектант высшего ранга Есихиро Иноуэ. Лобов отказался комментировать данные показания членов секты. Кроме Лобова в сотрудничестве с сектой публично обвинялись Александр Руцкой, Руслан Хасбулатов и Юрий Лужков. Также в России был приобретен транспортный вертолет Ми‑8.

На этом поиски Асахары не заканчивались. Он интересуется возможностью закупки оружия, танков и даже ракет, а также производством ядерного оружия. В поисках урана он летит в Австралию, где в 1993 году покупает участок земли для испытаний. В 1993 году секта заполучает споры сибирской язвы, которые распыляют с крыши здания в Токио – это была одна из нескольких попыток террористических актов, которые являлись подготовкой к апокалипсису. Все это происходит при полном попустительстве полиции, а в это время Асахара улыбается всем с экранов телевизоров. Также секта причастна еще к нескольким убийствам с помощью газа – устраняли неугодных секте людей.

Наконец полиция заинтересовалась сектой, и на 22 марта был назначен штурм острова и всех офисов. Асахара узнает об этом и решает форсировать события – провести апокалипсис раньше. 20 марта 1995 года в метро Токио его послушники распыляют смертельный газ – сектанты протыкают острыми зонтиками пакеты с зарином. По разным данным, погибло от 10 до 27 человек, более 5000 получили отравления различной степени тяжести. Сотни, если не тысячи людей спасло то, что ученые Асахары не успели приготовить достаточно чистый зарин в больших количествах из-за запланированного штурма – иначе жертв было бы несравненно больше.

Главной целью секты было распыление с вертолета над Токио 70 тонн зарина, что действительно было бы похоже на апокалипсис.

В отличие от книги, 6 июля 2018 года Секо Асахара был казнен вместе с еще 12 членами секты после того, как они провели 23 года в ожидании приговора.

Несмотря на то что «Аум Синрике» были запрещены во многих странах мира, в Японии секта не была распущена. Организация взяла другое название и продолжает свою деятельность до сих пор.

Примечания

1

Здравствуйте, мадам, меня зовут Шарль! Куда пожелаете? – Отвезите меня в центр. – Прилетели во Францию развлечься? – Я здесь по делам.

2

Edith Piaf, Non Je Ne Regrette Rien

3

Это очень красиво!

Content

Алексей Зорин
Поиск Анны

Аркан 1 Мотылек

Руна 1

Руна 2

Руна 3

Руна 4

Руна 5

Руна 6

Руна 7

Руна 8

Руна 9

Руна 10

Руна 11

Руна 12

Руна 13

Аркан 2 Светорожденный

Руна 1

Руна 2

Руна 3

Руна 4

Руна 5

Руна 6

Руна 7

Руна 8

Руна 9

Аркан 3 Дети Рассвета

Руна 1

Руна 2

Руна 3

Руна 4

Руна 5

Руна 6

Руна 7

Руна 8

Руна 9

Руна 10

Руна 11

Руна 12

Аркан 4 Число Данбара

Руна 1

Руна 2

Руна 3

Руна 4

Руна 5

20102006

Мама

Послесловие

Примечания